Александр Махлаюк

Римские войны. Под знаком Марса

Сыну Федору

Введение

Вооруженные конфликты с незапамятных времен, еще с каменного века, сопутствуют человечеству. С появлением металлического оружия и возникновением первых цивилизаций большие и малые войны стали во многом определять содержание и ход всемирной истории. В военных столкновениях и битвах нередко решалась судьба целых народов и государств. Чтобы выжить в жестоком противоборстве, получить доступ к торговым путям, месторождениям металлов, землям, чтобы отстоять свою независимость или утвердить свою власть, древние люди создавали армии, изобретали новые виды вооружения и приемы боя, совершенствовали искусство полководцев и выучку войск. Во многих древних обществах война считалась важнейшим и наиболее почетным занятием. Весь уклад жизни таких обществ, их государственный строй и хозяйственный уклад, нравственные идеалы и национальный характер определялись военными задачами. В этом отношении среди все народов древности особо выделяются древние римляне.

С момента возникновения города Рима в середине VIII в. до н. э. и до крушения Римской империи в V в. н. э. римляне воевали практически непрерывно. Лишь на несколько лет за все эти долгие столетия в Риме, по древнему обычаю, в знак мира, добытого победами, запирался храм одного из главных римских богов, двуликого Януса, божества концов и начал. В истории Рима достоверно известно всего лишь пять таких случаев, и только в одном из них храм простоял закрытым достаточно долго – при втором римском царе Нуме храм Януса не видели отворенным 43 года подряд.

Монета с изображением бога Януса

В результате бесчисленных войн римляне создали и в течение длительного времени успешно сохраняли самую обширную державу древнего мира. Ее владения простирались от Британии до Евфрата и Аравии, от Рейна и Дуная до североафриканского побережья и долины Нила. Ни одно государство древности не может соперничать с Римом обширностью и успешностью завоеваний. Никто, кроме римлян, не побеждал столь многочисленных и столь разных противников. Неодолимую мощь римского оружия испытали на себе соседние этруски и родственные римлянам италийские племена, коварные карфагеняне и неукротимые испанцы, прославленная македонская фаланга и дикие орды германцев, воинственные галлы и свободолюбивые даки, неистовые мятежники Иудеи и Британии. Своими победами римляне обязаны прежде всего той военной организации, которая создавалась и совершенствовалась в постоянных войнах. Она по праву считается лучшей из всех, какие существовали до изобретения огнестрельного оружия. Многие ее элементы служили образцом для подражания в последующие эпохи.

Но не только завоевательными походами, отражением вражеских нашествий и подавлением внутренних волнений прославилась римская армия. Не раз ввергалось римское государство в братоубийственные гражданские войны. И тогда армия превращалась в решающую политическую силу, которая диктовала свою волю правительству и полководцам, боровшимся за власть. Чрезвычайно важную роль играла армия и в относительно мирные времена, когда римские правители предпочитали удерживать уже завоеванные страны и не стремились к новым приобретениям. Во вновь присоединенных землях, еще не знакомых с античной цивилизацией, римские солдаты утверждали римский образ жизни, приобщали местных жителей к римским порядкам и латинскому языку. Руками солдат строились дороги, водопроводы, храмы и другие сооружения. На месте военных лагерей в приграничных провинциях нередко возникали города римского типа, становившиеся центрами распространения античной культуры.

Таким образом, в насыщенной военной истории Древнего Рима были самые разные страницы – величественные и трагические, славные и позорные. Они и составят содержание этой книги.

Глава I

Война и римский характер

Прежде чем вести речь о конкретных событиях и героях римской военной истории, важно понять, почему для древних римлян военное дело изначально стало главной сферой жизнедеятельности, каким образом войны повлияли на особенности их государственного и общественного строя, как отразились они на характере и мировоззрении римского народа?

Не секрет, что исторические судьбы любого народа в значительной степени определяются географическим положением и природой той страны, где он живет. Многое зависит также от того, с какими племенами и государствами он соседствует и общается. Римский народ сформировался на земле Италии. Так уже в древности называли страну, расположенную на Апеннинском полуострове, который глубоко вдается в Средиземное море в его центральной части и своими очертаниями напоминает длинный сапог на высоком каблуке. С севера Италию прикрывают Альпы – труднопроходимые горы с заснеженными вершинами. Сравнительно невысокие Апеннинские горы, давшие название полуострову, тянутся через всю Италию с севера на юг и заключают в себе много долин и плоскогорий, соединенных довольно удобными проходами. Восточные берега Италии омываются Адриатическим морем, отделяющим ее от Балканского полуострова. «Носок» италийского «сапога» упирается в остров Сицилию, от которого рукой подать до берегов Северной Африки, где еще до возникновения Рима основали свои города (в том числе и главный из них – Карфаген) выходцы из Финикии, пуны, как называли их римляне.

Карта «Италия в древности»

Мягкий климат, просторные пастбища на склонах гор и орошаемые реками равнины с плодородными почвами благоприятствовали земледелию и скотоводству. В отличие от Греции, Италия в древние времена вполне обеспечивала себя хлебом, и ее население долго оставалось преимущественно крестьянским. Именно многочисленное свободное крестьянство Рима и Италии давало римским войскам отличных воинов. У италийских крестьян не было такой тяги к морю и такой готовности сняться с насиженных мест в поисках лучшей доли, какая была у греков, побуждаемых к мореплаванию и морским промыслам скудостью земель Эллады. Укорененные в родной почве, эти земледельцы готовы были сражаться за нее до последнего вздоха и охотно отправлялись в боевые походы, если они сулили приобретение новых земель, скота и рабов. Да и само побережье Италии с немногочисленными удобными бухтами и островами не способствовало развитию морского дела, как берега и острова, омываемые Эгейским морем, которые стали колыбелью греческой цивилизации.

Легкие на подъем греки в VIII – VI вв. до н. э. активно переселялись в Южную Италию и на Сицилию, основывая на их берегах свои города-колонии. Примерно в этот же период в западной части Апеннин складывается самобытная и высокоразвитая цивилизация этрусков – загадочного народа, который, вероятно, возник в результате смешения переселенцев из Малой Азии с древнейшим населением Италии и острова Сардинии. Как и италийские греки, этруски были хорошими купцами и мореходами и составляли серьезную конкуренцию пунам, которые также пытались проникнуть на берега Италии и прилегающих островов. Этрусский народ был непосредственным соседом римлян и оказал большое влияние на их культуру.

Среди других народов, живших по соседству с Римом, надо выделить племена галлов (или кельтов),которые в середине I тыс. до н. э. обосновались в северной части Италии, в долине полноводной реки Пада, переселившись сюда из района верхнего Дуная.

Этрусский воин и женщина

Однако основным населением Апеннинского полуострова с начала II тыс. до н. э. были индоевропейские племена италиков: сабиняне, самниты, оски, умбры и другие, прибывшие в Италию из придунайских областей. Одно из италийских племен – латины, осевшие в Лации, – имеет самое непосредственное отношение к происхождению римского народа. Латины дали и название языку, на котором говорили римляне, а после римского завоевания Италии стали говорить и все италийцы. К середине I тыс. до н. э. Италия в целом отличалась исключительной племенной пестротой. Населявшие ее племена и народности находились на разных уровнях развития. Такая ситуация неизбежно порождала конфликты и войны между ними.

Сердцевиной италийской земли были расположенные на западных берегах полуострова области Этрурия, Лаций и Кампания. Здесь были самые плодородные почвы Италии и текли полноводные реки, в том числе Тибр, отделявший область латинов от Этрурии. В его нижнем течении, приблизительно в 20 км от впадения в море, и возник Рим. Здесь еще в X-IX вв. до н. э. на холмах, возвышающихся над болотистыми низинами с нездоровым воздухом, появились поселения латинов и сабинян, слившиеся со временем в единый город. Традиционной датой основания Рима считается 753 г. до н. э.

Происхождение своего народа и города сами римляне связывали с троянским героем Энеем. Согласно преданиям, он с немногими спутниками вырвался из захваченной греками Трои и отправился за море на поиски новой отчизны. После долгих странствий троянцы прибыли в Лаций, где были радушно приняты местным царем Латином, и слились с его подданными в единый народ, править которым, после смерти Латина, стал Эней, женившийся на его дочери. Потомки Энея царствовали в городе Альба-Лонге. Через много поколений альбанский царь Нумитор был коварно свергнут с престола своим младшим братом Амулием. Чтобы лишить Нумитора законных наследников, царь-узурпатор истребил его мужское потомство, а дочь сделал жрицей богини Весты (служительницы этой богини не имели права выходить замуж). Однако, как рассказывает предание, царевна стала женой самого бога войны Марса, и у нее родились близнецы – Ромул и Рем. Разгневанный Амулий приказал слуге бросить новорожденных младенцев в Тибр. Но они чудесным образом спаслись: волны прибили корзину с детьми к отмели, их накормила своим молоком волчица, а потом подобрал и взял на воспитание один из местных пастухов. Возмужавшие братья, выделявшиеся среди сверстников силой и красотой, стали предводителями шайки молодых пастухов. Они участвовали в многочисленных стычках из-за дележа пастбищ и угонов скота. В одной из таких стычек Рема схватили слуги Нумитора. Когда же стали расследовать дело, происхождение близнецов раскрылось. И они, объединившись с людьми своего деда, свергли преступного Амулия. Власть в Альбе была возвращена Нумитору, а братья со своей дружиной решили основать новый город в том самом месте, где их когда-то вскормила волчица. Но договориться о том, кому из них быть царем в новом городе, они не смогли. В вспыхнувшей ссоре Ромул убил Рема и стал первым царем города, дав ему свое имя (по-латински Рим звучит как Рома).

Капитолийская волчица

Исторические предания о происхождении Рима и правлении первых царей содержат немало сказочных эпизодов и фантастических деталей, многое приукрашивают, искажая реальную действительность. Вместе с тем, в этих легендах отразились воспоминания о достоверных исторических событиях. Современная наука, в частности, подтверждает датировку возникновения города, связь римских поселенцев с Альба-Лонгой, факт включения в состав римских жителей сабинян (согласно преданию, первопоселенцы Рима похитили сабинских девушек, чтобы сделать их своими женами). Установлено также, что шесть царей, к которым переходила власть после Ромула, были не легендарными лицами, но действительно правили Римом. Не подлежит никакому сомнению и сам факт многочисленных войн, которые римляне вели со своими соседями на протяжении почти всего царского периода, продолжавшегося без малого 250 лет.

Первые победы римлян и возникновение ряда военных обычаев предание связывает с воинственным Ромулом. Ему, например, приписывается учреждение первого триумфа – высшей почести, оказываемой победоносному полководцу. В одной из войн Ромул одолел и сразил в поединке вражеского царя, разгромил войско неприятеля и взял его город. Затем, чтобы угодить богу Юпитеру, которому он перед боем пообещал посвятить доспехи побежденного врага, Ромул срубил у себя в лагере огромный дуб, обтесал его, приладил и повесил в строгом порядке все части оружия поверженного противника, а сам нарядно оделся и украсил распущенные волосы лавровым венком. Взвалив на правое плечо украшенное доспехами дерево и поддерживая его в прямом положении, он запел победную песнь и двинулся впереди войска, в полном вооружении следовавшего за ним, а граждане встречали их, ликуя и восхищаясь. Это шествие и стало началом и образцом позднейших триумфов.

Победный трофей

Военные успехи Ромула были столь велики, что второй римский царь, благочестивый Нума Помпилий, смог процарствовать в мире более сорока лет и заняться строительством храмов, учреждением новых религиозных культов и жреческих коллегий («товариществ» жрецов), стремясь, как пишет древний историк, сделать римский народ из жестокого и воинственного кротким и справедливым. Усилия Нумы, надо сказать, не пропали даром: римляне впоследствии неизменно гордились своей справедливостью к побежденным противникам и почтительным отношением к богам. Но римляне, даже если бы и захотели, не могли сделаться миролюбивым народом – и не только потому, что основатель Рима был потомком Марса. Без воинского духа и постоянной готовности к борьбе римская община не смогла бы ни выжить, ни развиваться. И все следующие пять царей вели активные военные действия.

Дело в том, что с самого начала город на семи холмах приобрел огромное военное значение, потому что располагался на границе между Лацием, населенным латинами и другими италийскими племенами, и этрусскими городами-государствами, стоявшими на гораздо более высокой ступени развития. Именно продолжительные войны с этрусками в первые десятилетия существования Рима сильно повлияли на развитие в нем военизированного общества.

При первых царях римская община жила еще родоплеменным строем. Основой общества были сначала 100, а потом 300 родов. Старшие главы семей, «отцы», как их называли, представляли роды в сенате (совете старейшин), созданном еще Ромулом, и назывались сенаторами. Их потомки именовались патриции, т. е. «имеющие отцов». Члены родов первоначально были равны между собой и составляли собственно римский народ – коллектив граждан. Интересно, что латинское слово populus, «народ», происходит от глагола popolare, что значит «опустошать». В древних молитвах этот народ именовался pilumnus populus, т. е. «вооруженный копьем народ». В честь Марса, который носил также имя Квирин, римский народ принял название квириты. Это слово сначала тоже означало «воины», «копьеносцы», но со временем квиритами стали называть римских граждан, занятых выполнением своих мирных гражданских обязанностей в народном собрании, чьим покровителем как раз и считался Марс-Квирин. Таким образом, понятия «народ» и «вооруженное ополчение граждан», по существу, совпадали. Занятие войной было важнейшей обязанностью и исключительным правом граждан. Неграждане, не принятые ни в какой род, не имели права носить оружие, а значит, не могли участвовать в решении общинных дел и пользоваться той землей, которая приобреталась «по праву копья», т. е. завоевывалась силой оружия.

Участниками народного собрания могли быть только мужчины-воины, которые объединялись в особые союзы, называвшиеся куриями (что, вероятно, и означает «союзы мужчин»). По куриям формировалось войско: каждая курия, включавшая в себя 10 родов, выставляла 100 пехотинцев и 10 всадников. Всего было 30 курий. Собиравшееся по куриям народное собрание имело в общине высшую власть: выбирало царя, принимало или отвергало законы, могло даровать помилование осужденному на смерть. Деление на курии дополнялось объединением римских граждан в три трибы, «племени», которые восходят к латинам, сабинским и этрусским переселенцам, слившимся в Риме в единую общину.

Верховное управление общиной принадлежало царю. В отличие от древневосточных царей, у римлян царь не считался богом, хотя и являлся главным жрецом города. Верховная власть царя называлась империем и включала полномочия главного военного вождя и судьи, а также право распоряжаться общинной казной. Особое положение царя подчеркивалось роскошным пурпурным одеянием и красными сапогами, а также тем, что его постоянно сопровождал отряд ликторов – вестников и телохранителей, носивших розги и топоры, чтобы по царскому приказу выпороть или казнить провинившегося гражданина. Еще одним знаком царской власти было особое кресло, отделанное слоновой костью. Оно называлось курульным и было, как и другие символы власти, заимствовано римлянами у этрусков. От царя зависело назначение сенаторов. Из их числа царь отбирал своих помощников для командования войском и разбора судебных дел. Царская власть, оставаясь выборной, по существу, была близка к власти племенного вождя. В одно и то же время она была и неограниченной и связанной законами. Всякое царское повеление должно было безусловно исполняться гражданами. Но если повеление противоречило обычаям и законам, оно не имело силы. Хранителем же обычаев и законов являлся сенат. Без его одобрения никакое решение, принятое народом по предложению царя, не считалось законным. Без согласия сената нельзя было ни объявить войну, ни заключить мир. Поэтому царь, перед тем как внести какое-нибудь предложение или принять важное решение, обязательно спрашивал мнение сенаторов. Звание сенатора было пожизненным и очень авторитетным. Его значение подчеркивалось особыми знаками отличия: красной обувью, золотым кольцом на пальце, тогой с пурпурной каймой и туникой[1] с красными продольными полосами.

Изображение ликторов

Постепенно вошло в обычай избирать сенаторов всегда из одной и той же семьи рода. Из таких наиболее влиятельных семей стала складываться родовая знать – патриции в противоположность зависимым людям из обедневших родов, так называемым клиентам, и простому народу, который называли плебсом, или плебеями. Судя по тому, что это название происходит от глагола plere, «наполнять», плебеи происходили из новых поселенцев, которые или добровольно прибывали в Рим, или насильственно переселялись из завоеванных латинских городов. В отличие от коренных жителей, плебеи не входили в состав родов, курий и триб, а значит, не могли занимать общественные должности и участвовать в народном собрании. Не входили они и в состав войска, которое формировалось по куриям. Бесправие плебеев долгое время сохранялось, несмотря на то, что среди них было немало достаточно зажиточных людей, способных приобретать полный набор вооружения. Однако в ходе длительных войн с этрусками возникла острая нужда в более многочисленном войске. Привлечь плебеев в его ряды можно было только через изменение политического строя и всей военной организации. Для этого требовалось провести глубокую реформу. Ее осуществление древние историки дружно приписывают царю-народолюбцу Сервию Туллию, правившему в 578-535 гг. до н. э.

Что же сделал этот мудрый правитель? Во-первых, он разделил всю римскую территорию на 21 округ – 4 городских и 17 сельских. Они назывались трибами, но, в отличие от трех древних племенных триб, в них входили все свободные жители Рима, как патриции, так и плебеи, по месту своего проживания. По этим округам проводилась перепись населения. Во-вторых, Сервий разделил все мужское население Рима на пять разрядов, или классов, в зависимости от размеров имущества. Главы всех семей – и патрицианских, и плебейских – должны были раз в пять лет пройти процедуру оценки их имущественного состояния, которая называлась ценз. Они под присягой сообщали царю о том, каким имуществом владеют и какие получают доходы. В соответствии с уровнем достатка люди призывались в войско. Самые богатые граждане, составлявшие первый класс, служили в коннице и тяжелой пехоте, снабженной полным комплектом защитного и наступательного вооружения. Члены каждого следующего разряда, соответственно своему имущественному положению, должны были приобретать для военной службы более легкое вооружение – вплоть до того, что воины пятого класса вооружались только пращами и метательными камнями. Самые бедные слои населения оказались вне имущественных разрядов. Не имея другого достояния, они предъявляли для оценки-ценза только свое потомство и поэтому от латинского слова proles, «потомство», получили наименование пролетарии. Пролетарии были освобождены от военной службы и налогов.

Рельеф со сценой проведения ценза

Все войско делилось на центурии, т. е. отряды, состоявшие в идеале из ста человек (centum по-латыни «сто»). Каждый класс выставлял определенное количество центурий. Первый класс – 80 центурий тяжеловооруженных пехотинцев и 18 центурий всадников, второй, третий и четвертый – по 20 центурий пехотинцев с более легким оружием, а пятый класс – 30 центурий пеших воинов. Самыми малоимущими выставлялось еще 5 центурий вспомогательного характера, включавших ремесленников и трубачей. Разумеется, в центуриях первого класса было гораздо меньше ста воинов, а в центуриях младших классов – намного больше ста. Таким образом, теперь основную часть армии составляли плебеи. Самые богатые из них вошли даже в первый класс вместе с патрициями. Получив же доступ в войско, плебеи должны были приобрести и право голоса в решении общинных дел. В городе-государстве изначально действовал принцип: «Только тот гражданин, который защищает город, имеет право решать его судьбу!»

Чтобы обеспечить плебеям это право, Сервий Туллий ввел новый вид народного собрания – центуриатное, которое представляло собой, по сути, голосующее войско. Примечательно, что созывалось это собрание военной трубой и проводилось на Марсовом поле, которое издавна было у римлян местом военных упражнений и находилось за чертой города, так как по древнему обычаю вооруженное войско не могло находиться в стенах Рима. Каждая центурия имела в собрании один голос. Однако число центурий первого класса превышало число центурий остальных разрядов, вместе взятых, – 98 против 95. Понятно, что исход голосования всегда оказывался в пользу самых богатых людей, хотя и не обязательно знатных. Чаще всего центурии низших разрядов даже не успевали подать голос. Лишь в том случае, когда богатые не приходили к согласию между собой, голосовал средний класс. Такое положение дел может показаться несправедливым. Но римляне смотрели на это иначе. Они считали вполне правильным соизмерять ценность голоса с соответствующим участием в государственных расходах и военных предприятиях. Тот, кто нес бóльшие расходы, приобретая боевого коня или полный доспех пехотинца, кто брал на себя бóльшую ответственность, занимая командные должности или составляя главную ударную силу войска, – тот мог, по убеждению римлян, рассчитывать и на бóльшие политические права.

После преобразований, проведенных царем Сервием, плебеи приобрели немалую силу в государстве. Центуриатное собрание практически вытеснило собрание по куриям. Теперь важнейшие вопросы – принятие законов, выборы должностных лиц и военных командиров – решались голосованием центурий. Центуриатная организация намного пережила своего создателя. В течение веков она оставалась основой и римской государственной власти, и римской армии. Новое общественное устройство серьезно ослабляло прежние родовые порядки, прежде всего тем, что богатство, а не принадлежность к роду, стало основой влияния в государстве. Сервий Туллий стремился увеличить не только численность и мощь римской армии, но и свою собственную власть. Этого он добился за счет ослабления позиций родовой знати. Но вместе с тем он сделал первый шаг к созданию единого гражданского коллектива.

До полного уравнения в правах плебеев и патрициев было, однако, еще очень далеко. Сенаторское звание, жреческие обязанности, высшие должности в войске еще долго оставались в руках знатных патрициев. Борьба плебеев за равноправие стала главным содержанием нового периода в истории Рима – эпохи Ранней республики, который наступил после свержения в 509 г. до н. э. последнего, седьмого по счету, римского царя.

Звали его Тарквиний Гордый. Он был этруском по происхождению, сыном предшественника Сервия Туллия, царя Тарквиния Древнего. Сервий выдал за него замуж свою дочь. Но жестокий и честолюбивый Тарквиний решил насильно завладеть престолом. Он привлек к заговору патрициев, недовольных реформами царя Сервия, предательски убил его и начал царствовать – без избрания народом и без утверждения сенатом. Однако его тираническое, беззаконное правление привело к народному восстанию, которое возглавил царский племянник по имени Луций Юний Брут. Решением центуриатного собрания Тарквиний был лишен царской власти и изгнан из Рима. По призыву Брута римляне поклялись никогда больше не терпеть над собой царей. Так завершилась в Риме царская эпоха.

Это было еще «детство» римского народа. Впереди у римлян была героическая «юность», когда им предстояло закалиться и возмужать в суровых испытаниях. Но многие самобытные черты римского характера, особенности общественного и государственного строя сложились в эпоху царей, на протяжении которой Рим из маленького поселения на берегах Тибра превратился в сильнейший город Лация. После свержения царской власти в римском государстве было немало изменений и новшеств, но все они осуществлялись таким образом, что в своем непрерывном развитии Рим в значительной степени сохранял основные черты прежних государственных установлений и традиционных порядков. В этом нетрудно убедиться, внимательно посмотрев на устройство Римской республики.

Брут

В латинском языке слово республика означает «общее дело». С установлением республиканского образа правления во главе государства оказались патриции, которые были решающей силой в борьбе с Тарквинием Гордым. Теперь вместо царя из числа патрициев ежегодно в центуриатном собрании избирались два высших должностных лица (магистрата). Их называли консулами («советчиками», «товарищами»), так как они обладали одинаковой властью и, принимая решения, должны были советоваться друг с другом. Хотя само слово «царь» стало ненавистным и равносильным слову «деспот», консулы получили в руки такую же полноту и силу власти, какую имели цари. Эта власть по-прежнему называлась империем и включала в себя прежде всего высшее военное командование. Правда, консулы либо командовали половиной войска каждый, либо по очереди осуществляли общее командование всей армией. В военных делах консул-полководец был так же неограничен, как и царь. Велика была консульская власть и в дни мира. Они обладали полномочиями судей, имели право созывать заседание сената и народное собрание и председательствовали в них. Консулат считался самой важной и почетной должностью (магистратурой). Если один из консулов умирал, сразу же назначались выборы нового. Именами обоих консулов римляне обозначали год и так вели свое летоисчисление. Значительность консульской власти и ее преемственность с властью царей подчеркивались внешними знаками: курульным креслом, тогой, обшитой пурпуром, свитой из 12 ликторов, которые несли фасции – пучки прутьев с вонзенными в них топорами – символ карательной власти консулов. Правда, внутри городской стены ликторы убирали топоры и склоняли фасции перед народным собранием. Такой обычай показывает, что правом сечь и казнить консулы могли пользоваться только за пределами города, где действовали военные законы. В самом же городе приговоренный к смерти гражданин мог потребовать суда народного собрания. Сходствуя с царской властью в отношении символов, твердости и полномочий, власть консулов была надежно ограничена от вырождения в произвол тремя условиями. Как мы видим, это была, во-первых, власть коллегиальная, т. е. совместная, а во-вторых, она длилась не пожизненно, но всего лишь год, по истечении которого консула можно было привлечь к суду за всякое допущенное им за время пребывания в должности злоупотребление. Наконец, каждый из консулов имел право отменить любое распоряжение другого.

Фасции

Правда, во время войны такое равноправие консулов могло оказаться неудобным и даже опасным, если между ними возникали разногласия. Поэтому для особо критических ситуаций была изобретена должность диктатора – магистрата с чрезвычайными полномочиями. Диктатор назначался одним из консулов по предложению сената для устранения наивысшей опасности для государства, но только на срок, не превышавший шести месяцев. В течение всего времени пребывания в должности он обладал неограниченными законодательными, судебными и исполнительными полномочиями. Все прочие магистраты подчинялись диктатору, и его приговор нельзя было обжаловать в народном собрании, в отличие от приговора, выносимого консулом. Первоначально должность диктатора имела почти исключительно военное значение. На это указывает и наименование самой должности («диктатор» – «тот, кто приказывает», «повелитель»), и название его помощника – «начальник конницы», а также 6-месячный срок диктатуры – это как раз то время, которое обычно занимала ежегодная военная кампания.

Так римляне, используя должности консулов и диктатора, сохранили сущность царской власти и смогли при этом эту власть эффективно ограничить.

Со временем в Риме появились и другие магистраты, к которым перешла часть консульских полномочий. Перепись граждан и оценка их имущества (ценз) были поручены цензорам, которые следили также за нравственностью граждан и составом сената. Руководство судами было возложено на преторов. Позже преторов (их избиралось шестеро) стали назначать полководцами и наместниками в завоеванных странах, так как преторы, подобно консулам, обладали империем, включавшим военную власть; только этот империй назывался меньшим.

Все перечисленные магистраты считались высшими. Избирались также низшие должностные лица: квесторы, которые заведовали финансовыми делами и при необходимости помогали консулам в командовании армией; эдилы, заботившиеся о благоустройстве города и порядке в торговых делах. Особая роль принадлежала плебейским (народным) трибунам. Сама эта должность (занимать ее могли только плебеи) была введена для защиты плебса от произвола патрицианских магистратов и сената. Главным правом трибунов было применение «вето», т. е. запрета, который они могли наложить на любое решение или действие других должностных лиц, а также на сенатское постановление. Но эта запретительная власть плебейских трибунов не действовала за пределами города Рима, а стало быть, ее нельзя было применить в войске против приказа военачальника. В военных делах у римлян на первом месте всегда стояла дисциплина.

Любая государственная должность считалась в Риме честью, которую граждане оказывали кандидату, отдавая за него свои голоса на выборах. Все должности, и высшие, и низшие, назывались «почестями», и их исполнение никак не оплачивалось. Поэтому даже после того, как в IV в. до н. э. плебеи добились равноправия с патрициями и получили возможность избираться на высшие посты в государстве, выходцы из простого народа очень редко становились магистратами. Главные должности обычно занимали представители знати, в состав которой, наряду с патрициями, вошли теперь наиболее богатые и влиятельные плебеи.

В римском государстве постепенно сложился строго определенный порядок прохождения почетных должностей от низших к высшим. В частности, было установлено, что между двумя разными ступенями на «пути почестей», как называли римляне государственную карьеру, должно было пройти не менее двух лет, а чтобы повторно избраться на одну и ту же магистратскую должность – не меньше десяти. Высшую магистратуру нельзя было получить, «перепрыгнув» через низшие должности. Государственная служба начиналась с должности квестора, но выставить свою кандидатуру на выборах имел право только тот, кто участвовал не менее, чем в десяти военных походах. Избрание квестором открывало римскому гражданину доступ в сенат. Цензоры, которым было поручено пополнять сенат новыми членами, могли выбрать и тех граждан, которые на войне отличились личной храбростью. Те сенаторы, которые занимали в прошлом высшие должности, пользовались бóльшим почетом: они носили окаймленную пурпуром тогу и башмаки красного цвета, а при обсуждении вопросов в сенате высказывали свое мнение вслух. Прочие сенаторы, носившие светлые тоги и черные башмаки, подавали свой голос молча. Звание сенатора было пожизненным, но цензор имел право исключить из сената того человека, который запятнал себя каким-нибудь недостойным поступком.

С установлением в Риме республики сенат фактически захватил в свои руки всю правительственную власть. С царской эпохи за сенатом сохранилось право давать советы должностным лицам, но теперь эти советы стали равносильны приказам. От сената зависело объявление войны и заключение мирных договоров. Сенат предварительно обсуждал проекты новых законов и затем утверждал их после одобрения в народном собрании. Он объявлял набор войска, определял количество денег на ведение войны и другие нужды, ежегодно составлял инструкции для должностных лиц, устанавливая, кто из магистратов какими делами будет заниматься в самом Риме, на войне или в провинциях. Авторитет сената, состоявшего из наиболее способных, опытных и влиятельных государственных деятелей, перевешивал влияние всех других органов власти. Не случайно одному греку, побывавшему в качестве посла в Риме, сенат показался собранием царей.

Сенат, безусловно, являлся органом знати, но знати особого рода – должностной. Сенаторское звание доставалось не по праву рождения или богатства, а в сущности по выбору граждан, которые избирали магистратов. В условиях непрестанных войн и неразрывной связи высших магистратур с военным командованием подъем по лестнице государственных должностей определялся успехами и подвигами в военных походах. В глазах римских избирателей, большинство из которых сами были солдатами, военные заслуги кандидата на должность, несомненно, имели решающее значение. Такое положение сохранялось и в конце республиканского периода, судя по следующим словам, с которыми знаменитый римский оратор Цицерон обращался в речи к одному из своих противников:

«Неужели тебе кажется слабой помощью и поддержкой при выборах в консулы приязнь солдат, имеющая значение и сама по себе как следствие их многочисленности, так и ввиду их влияния на близких, – тем более, что при провозглашении консула голоса солдат оказывают огромное влияние на весь римский народ. Ведь во время консульских комиций[2] избирают полководцев, а не истолкователей снов. Поэтому большой вес имеют такие заявления: «Я был ранен, а он спас мне жизнь»; «Со мной он поделился добычей»; «Под его начальством мы взяли лагерь, вступили в бой»; «Он никогда не заставлял солдат переносить больше трудностей, чем терпел сам»; «Он столь же храбр, сколь и удачлив».

В республиканском Риме знатным считалось то семейство, в котором имелись предки, занимавшие высшие магистратские должности и прославившиеся своими деяниями. Именно подвиги предков делали данный род «знатным», т. е. знаменитым. Славу для себя и своего семейства можно было заслужить прежде всего проявлением воинской доблести и военными победами. Стремясь к славе, многие римляне добровольно выходили на единоборство с врагом; немало было и таких, которые шли в бою на явную смерть ради спасения прочих воинов, или в мирное время ради безопасности отечества. По словам римского историка Саллюстия, эти подвиги «считали они богатством, добрым именем и великой знатностью». Военная слава открывала путь для должностной карьеры, успехи в которой делались источником еще большей славы. Сам политический строй Римской республики побуждал римских аристократов состязаться друг с другом доблестью и славой, чтобы снискать народное одобрение на выборах. Слава знаменитых предков имела не меньшее побудительное значение: потомки обязаны были не только сохранить ее, но и постараться превзойти. В римской истории есть немало примеров, показывающих, что ревнивое славолюбие и честь рода непосредственно определяли поведение римлян на войне и в гражданской жизни.

Так, в IV в. до н. э. прославились своим героизмом и самоотверженностью отец и сын Деции. Отец, Публий Деций Мус, отличился еще во время первой войны с народом самнитов (343–340 гг. до н. э.), когда он, командуя небольшим отрядом, выручил попавшее в окружение консульское войско. Благодаря славе этого подвига, Деций Мус, плебей по происхождению, был первым из своего рода избран консулом. Возглавив вместе с другим консулом поход против латинов, Деций совершил свой главный подвиг. Как гласит легенда, во время этого похода обоим консулам приснился одинаковый сон: величественный муж объявил, что победа достанется тому войску, чей полководец отдаст себя в жертву подземным богам. Консулы посчитали этот сон указанием на волю богов и решили пожертвовать собой ради победы. Чтобы во время боя добровольная смерть полководца не устрашила воинов, открыто объявили войску о божественном указании. После этого консулы условились между собой, что обречет себя в жертву тот из них, на чьем крыле римское войско начнет отступать. Когда на левом фланге, которым командовал Деций, враг стал теснить римлян, он совершил положенный ритуал, произнес заклинание, подсказанное жрецом, вскочил на коня и бросился в самую гущу врагов. «И нельзя было не заметить, – пишет римский историк, – что, куда бы ни направил Деций своего коня, везде враги столбенели от ужаса, словно пораженные смертоносной кометой; когда же он пал под градом стрел, уже нескрываемо перетрусившие отряды латинов пустились наутек, и широкий прорыв открылся перед римлянами». Эта героическая жертва воодушевила римское воинство, и победа была на его стороне.

Сын Деция, которого тоже звали Публием, исполнял должность консула четыре раза и стал героем многих войн. В 295 г. до н. э. в одном из сражений римляне не выдержали страшного натиска неприятеля и побежали. Деций-сын пытался их сдержать, но безуспешно. Тогда он обратился с мольбой к своему погибшему отцу и, подобно ему, обрек себя на жертву, бросившись на копья врагов. Своей жертвенной гибелью он вселил храбрость в своих бойцов и заставил оцепенеть неприятелей. После боя тело героя едва отыскали под грудой погибших врагов. Так сын приумножил славу отца.

В дополнение к этому примеру можно привести текст надписи II в. до н. э. из гробницы рода Сципионов, давшего Риму многих выдающихся полководцев и государственных деятелей. Один из членов этого рода распорядился высечь на своем надгробии такие стихотворные строки:

Доблести предков своим я образом жизни дополнил, Род я продолжил, отцу в славных делах подражал, Предков славы достиг. Им радостно будет сознанье, Что породили меня: честь – украшенье семьи.

Огромное честолюбие и ревностное желание отличиться на военной и государственной службе воспитывались в римских аристократах многими обычаями. Победоносные полководцы удостаивались различных почестей: им назначали триумф, ставили статуи и почетные надписи; солдаты могли даровать успешному военачальнику особо почетное звание императора, т. е.повелителя, признавая тем самым его решающую роль в достижении победы. Но среди всех этих средств воспитания любви к славе древнегреческий историк Полибий (II в. до н. э.), пристально наблюдавший римские обычаи, особенно выделяет обряд торжественных похорон, которого удостаивались знатные римлянине. Описание, сделанное Полибием, стоит привести целиком.

Римлянин с масками предков

«Когда умирает кто-нибудь из знатных римлян, прах его вместе со знаками отличия относят в погребальном шествии на площадь к так называемым рострам[3]. Здесь, перед лицом всего народа, стоящего кругом, всходит на ростры или взрослый сын, или же, если сына нет, кто-либо другой из родственников и произносит речь о заслугах усопшего и о совершенных им при жизни подвигах. Благодаря этому в памяти народа живо встают деяния прошлого,и слушатели проникаются сочувствием к покойному до такой степени, что личная скорбь родственников обращается во всенародную печаль. Затем после погребения римляне выставляют изображение покойного, заключая его в небольшой деревянный шкафчик, помещенный в его доме на самом видном месте. Изображение представляет собой маску, точно воспроизводящую цвет кожи и черты лица умершего. Шкафчик открывают во время общенародных жертвоприношений, маски старательно украшаются цветами.

Если умирает какой-нибудь знатный родственник, маски эти выставляют в погребальном шествии, надевая их на людей, похожих на умерших ростом и телосложением. Люди одеваются в одежды с пурпурной каймой, если умерший был консулом или претором, в пурпурные – если цензором, наконец, в шитые золотом – если умерший был триумфатором[4]. Они едут на колесницах, а впереди них несут пучки прутьев, секиры и прочие знаки отличия в зависимости от должности, которую умерший занимал в государстве при жизни. Подойдя к рострам, все они садятся по порядку на кресла из слоновой кости. Трудно представить себе зрелище более внушительное для юноши честолюбивого и благородного. Неужели он может равнодушно взирать на это собрание своих предков, прославленных за доблесть и как бы оживших вновь? Оратор говорит не только о том покойнике, которого хоронят, но по окончании речи о нем он переходит к повествованию о подвигах всех присутствующих здесь предков, начиная от старейшего из них. Таким образом непрестанно обновляется память о заслугах доблестных мужей; имена благодетелей отечества становятся известными народу и передаются в потомство».

Из слов греческого историка видно, что превыше всех достоинств римляне ценили доблесть. И это была доблесть, проявленная прежде всего на войне. Именно с воинской доблестью римляне связывали величие и славу своего государства. По словам Цицерона, «воинская доблесть, бесспорно, превосходит все остальные, Это она возвысила имя римского народа; это она овеяла наш город вечной славой; это она весь мир подчинила нашей державе. все городские дела, все наши прославленные занятия... находятся под опекой и защитой воинской доблести». Но само понятие «доблести» (virtus) имело у римлян более широкий смысл, чем у других народов. Оно означало не только необходимую для воина храбрость (virtus происходит от слова vir, «мужчина», и дословно переводится «мужество», «то, как полагается вести себя мужчине»). С древнейших времен словом «доблесть» римляне называли и добродетели вообще: стойкость, достоинство, верность, трудолюбие и другие качества, которые ценились и в мирной жизни. На это обратил внимание греческий историк Плутарх в рассказе об одном из прославленных героев Ранней республики: «Среди всех проявлений нравственного величия выше всего римляне ставили тогда воинские подвиги, о чем свидетельствует то, что понятия нравственного величия и храбрости выражаются у них одним и тем же словом». Таким образом, к воинским качествам восходит вся римская нравственность, ключевым понятием которой всегда была и оставалась доблесть. Как писал римский поэт Плавт во II в. до н. э.:

Ведь доблесть всех лучше наград,

Ведь доблесть превыше всего, что есть;

Имущество, жизнь, и семью, и свободу,

И благо отчизны хранит и спасает.

Да, в доблести все, и высокого блага,

Кто доблестен, может достичь.

Другой источник римского характера и нравственности обнаруживается в крестьянском образе жизни. Со времен Ромула в римском народе сложилось убеждение, что никакое другое занятие так не способствует воинскому мужеству, как земледельческий труд. По преданию, еще Ромул запретил свободным гражданам заниматься доходными профессиями (т. е. торговлей, ростовщичеством и т.п.) и отдал предпочтение только земледелию и военному делу, указав, что каждое из этих занятий нуждается в другом, ибо земледельческий труд сохраняет воинскую доблесть, необходимую для защиты своего добра, но совершенно искореняет воинственность, служащую несправедливости и корысти. Таким воином-крестьянином был сам Ромул, легко менявший плуг на меч; и его потомки, закаленные мирным трудом, легко переносили, когда требовалось, нелегкую воинскую службу. Из земледельцев, считали римляне, выходят самые добропорядочные граждане и самые стойкие солдаты. В отличие от греков, римляне не только не увлекались гимнастикой и атлетическими состязаниями, но они полагали даже, что эти занятия явились причиной изнеженности и порабощения эллинов, так как греческие юноши, стремясь к победам на спортивных аренах, незаметно стали утрачивать навыки воина и воинской славе предпочитать славу искусного атлета. По мнению римлян, для будущего воина полезнее, если он, как и всякий крестьянский сын, научится управлять лошадьми и владеть охотничьим копьем, приобретет выносливость и крепость тела, неприхотливость и упорство, занимаясь тяжелым крестьянским трудом. Работа на земле отцов, а не стадион, по убеждению римлян, воспитывает привязанность к старинным обычаям, верность родине и уважение к старшим.

Алтарь из Остии с изображением легенды о Ромуле и Реме

Почтение, каким в Риме пользовался земледельческий труд, неудивительно, если иметь в виду, что в Ранней республике даже многие патриции вели простой образ жизни и оставались, по существу, крестьянами, которые владели небольшими участками земли и сами их обрабатывали, нисколько не стыдясь своей честной бедности. Напротив, древних героев Рима всегда прославляли за их бедность и трудолюбие. Идеал доблестного воина и скромного земледельца воплощал, например, Луций Квинкций Цинциннат. Происходя из знатного патрицианского рода, он был консулом в 460 г. до н. э. и дважды после этого назначался диктатором, но владел всего лишь четырьмя югерами (около 1 гектара) земли и жил в жалкой хижине. Рассказывают, что когда его в первый раз назначили диктатором, чтобы спасти Рим от угрозы со стороны сабинян, прибывшие посланники застали Цинцинната за обработкой земли – он то ли копал канаву, то ли пахал свое маленькое поле. Другой прославленный полководец, трижды консул Маний Курий Дентат заслужил восхищение современников и потомков тем, что, расширив границы римских владений, он довольствовался крохотным земельным участком и сам обрабатывал его, как любой рядовой гражданин. А однажды к нему пришли посланцы разбитых им самнитов и предложили в подарок золото. Выслушав их, Дентат показал им на репу, которую сам варил себе на обед в горшке, и заявил, что пока он сыт таким обедом, ему не надо золота: он предпочитает иметь власть над имеющими золото. Говоря о доблестях и честности, часто вместе с Денататом римляне упоминали Гая Фабриция, который после того, как был консулом и цензором и дважды справлял триумф, умер в такой бедности, что сенату пришлось обеспечить его дочь приданым из государственной казны.

Крестьянские добродетели – неподкупная честность, трудолюбие, привязанность к родной земле, строгость нравов – не случайно получили в Риме значение всеобщего нравственного идеала. И так же не случайно, что римляне, в отличие от греков, никогда не поклонялись исключительным умственным способностям, никогда высоко не ставили независимую творческую личность и талант художника. Основой римского республиканского строя было включение крестьян в городскую общину как полноправных граждан. Победы, достигнутые плебсом в его борьбе за политические и экономические права, сделали Рим общиной крестьян. По крайней мере, таким он был в пору своей героической юности в IV-нaчaлe II вв. до н. э. Поэтому те нравственные качества, которые ценились простыми гражданами, признавала и аристократия, а с другой стороны, главные ценности римской знати – воинская доблесть, почет и слава – имели общенародное признание. Сравнивая ход своей истории с историей Греции, римляне подчеркивали, что величие Рима на протяжении столетий творили не отдельные герои, жаждавшие личной славы и восхвалений, но весь народ с его царями, магистратами, сенатом. Каждый гражданин вносил свой вклад в это величие и за самые большие подвиги не требовал иной награды, кроме заслуженной благодарности сограждан – почета, который был признанием доблести.

Сцены крестьянского труда

Могучая жизнестойкость римлян, их способность выстоять после любой катастрофы основывалась, помимо всего прочего, на единстве главных интересов знати и рядовых граждан. Эти интересы совпадали прежде всего в отношении к войнам. Конечно, господствовавшая в Риме аристократия получала на войне не только славу и почести, но и прямые выгоды в виде новых земель, рабов, военной добычи. Военный успех считался наиболее достойным источником нового богатства. При этом, однако, в Римской республике знать делилась выгодами завоеваний с народной массой – и делилась гораздо полнее, чем в каком бы то ни было другом государстве. Почетные награды за доблесть, доля в добыче и, главное, наделение землей на завоеванной территории – все это оправдывало в глазах простых римлян тяжелую и опасную военную службу, которой они посвящали лучшие годы своей жизни. Без такой заинтересованности всех сограждан римское общество не могло бы выдерживать того огромного военного напряжения, когда на протяжении долгих десятилетий примерно каждый пятый римлянин ежегодно призывался в войско.

Крестьянской основой римского государства объясняется также и особая прочность, отличающая завоевания римлян от завоеваний других народов. Те территории, которые римляне приобретали в качестве солдат копьем и мечом, они вторично завоевывали и закрепляли за собой в качестве крестьян-собственников плугом. Колонии, выводившиеся римлянами на вновь приобретенных землях, не превращались, как это было у греков, в независимые общины с собственными законами и гражданством, но оставались маленькой копией и частицей Рима. Римские колонисты жили по римским законам и обычаям и, привязываясь к новой земле, при защите своей собственности рассчитывали на мощь всего римского государства и сами преданно служили ему. Кроме того, значительную часть земель римляне отбирали у покоренных общин и делали ее «общественным полем», т. е. собственностью римского государства. Бóльшую часть этого «общественного поля» занимали, конечно, богачи, у которых были рабы, скот, инвентарь, необходимые для обработки обширных владений. Но и малоимущие граждане имели право получить участок на государственной земле и рассматривали ее как общее достояние республики, а себя – как ее владельцев, если не в настоящем, то в будущем. Об этом своем праве римские крестьяне часто заявляли в полный голос, и – именно потому, что они составляли основу римской армии – им удавалось добиваться у правящей знати более справедливого распределения завоеванных земель. В конце республиканского периода, когда в армии получили возможность служить неимущие пролетарии, земельный надел, выделенный из «общественного поля», а то и отобранный у крупного собственника, сделался главной наградой за военную службу.

Прочность римской власти в завоеванных областях – сначала в Италии, а потом и в других странах Средиземноморья и Западной Европы – обеспечивали также те города, которые вступали в союз с Римом и в награду за верную службу получали такие же права, какими пользовались римские граждане. Такие города, становившиеся как бы частью самого Рима, назывались муниципиями (от латинского слова munus – «служба», «обязанность»). Они давали римскому государству отличных солдат и служили привлекательным примером для других римских союзников, которые понимали, что выгоднее получить от римлян гражданские права, чем пытаться избавиться от римской власти. Способность римлян поделиться правами и землей с теми, кто им верно служил, и единство граждан-землевладельцев, сплоченных общими интересами, были важнейшими основами величия Рима.

В Древнем Риме, как и в других городах-государствах античного мира, свободным полноправным собственником мог быть только гражданин. И только государство могло обеспечить ему свободу и права, защиту закона и достойное признание его способностей и заслуг. Взамен государство требовало от граждан неукоснительного исполнения обязанностей и долга (прежде всего воинского), принесения личных интересов в жертву общим. Для римлян, особенно во времена Ранней республики, государство и «общая польза» стояли на первом месте. В своей жизни римляне стремились руководствоваться правилом, которое выражено в словах поэта Луцилия (II в. до н. э.): «Сосредоточивать мысль всегда на пользе отчизны. После – на пользе родных, а потом уж на собственной пользе». Сама свобода для римских граждан заключалась в уважении к законам и установлениям предков, к сенату и магистратам, к воинской дисциплине. Отдельный гражданин как бы сливался с общиной и даже поглощался ею. Он боготворил отечество и не мыслил своего существования вне его. Показательно, что изгнание из отечества всегда считалось в Риме тягчайшим наказанием, сравнимым со смертной казнью. Такое единство гражданина и государства питало гордый римский патриотизм. Каждый из граждан могущество и славу государства считал своим личным достоянием, которое переходило к его потомкам.

В свою очередь, гордость и любовь к родине были источником своеобразного мужества и сурового благородства римлян. Они сражались с неукротимой отвагой и твердостью потому, что были убеждены в своем превосходстве и считали, что проявить слабость – постыдно и недостойно величия Рима, что унижение хуже гибели, что поражение в открытом и честном бою предпочтительнее победы, добытой хитростью и коварством. В качестве примера можно еще раз вспомнить Гая Фабриция. Среди многих славных эпизодов его жизни античные авторы рассказывают и такую примечательную историю. Во время трудной войны с царем Пирром консулу Фабрицию доставили письмо от царского врача. Лекарь предлагал отравить своего хозяина ядом и тем самым избавить римлян от войны. Возмущенный таким вероломством, Фабриций сам написал Пирру и посоветовал ему остерегаться козней врача, заявив при этом: «Мы же предупреждаем тебя не из расположения к тебе, но чтобы твоя гибель не навлекла на нас клевету, будто мы победили в войне хитростью, а не доблестью».

Кстати сказать, в силу этой же своей гордости римляне с презрением смотрели и на своих собственных солдат, попавших в плен. Даже после сокрушительного разгрома, который Ганнибал учинил римской армии в битве при Каннах, римские власти предпочли выкупить не пленных, хотя это и обошлось бы дешевле, но рабов, которых освободили, призвали в войско и вооружили на государственный счет.

Справедливости ради надо сказать также о том, что следствием гордого высокомерия римлян было их враждебно-настороженное и даже презрительное отношение к чужому. И это отношение сохранялось даже во II в.н. э., когда один римский поэт прямо заявлял: «Презирай чужие нравы, много в них зазорного. Лучший в мире образ жизни – гражданина римского». Действительно, в Риме долгое время считалось неприличным для настоящего римлянина изучать греческую философию и увлекаться греческой литературой. Слова «грек» и «ученый» некоторыми римлянами употреблялись как ругательства. Конечно, со временем греческий язык и высокая греческая культура все больше проникали в жизнь римлян, в первую очередь знатных. Но в Ранней республике большинство граждан оставались невежами, которые, однако, умели сражаться и готовы были принять смерть без жалоб. Настоящему римлянину никогда было не понять, как греки могут ценить победу на Олимпийских играх выше, чем триумф полководца, а театральные представления предпочитать гладиаторским боям. Признавая культурное превосходство эллинов и многому у них научившись, римляне видели свое историческое призвание в том, чтобы властвовать. Эту идею, вдохновлявшую многие поколения римлян, лучше всех выразил великий римский поэт Вергилий (I в. до н. э.):

Смогут другие создать изваянья живые из бронзы,

Или обличье мужей повторить во мраморе лучше,

Тяжбы лучше вести и движенья неба искусней

Вычислят иль назовут восходящие звезды, – не спорю:

Римлянин! Ты научись народами править державно —

В этом искусство твое! – налагать условия мира,

Милость покорным являть и смирять войною надменных!

Гордый патриотизм, твердость духа и мужество воспитывались в крестьянском труде и боевых походах, в народном собрании и сенате. Но основы того железного характера, который сделал римлян властелинами мира, закладывались в семье.

Римская семья коренным образом отличалась от греческой, прежде всего тем, что власть отца семейства над женой и детьми была полной и неограниченной. Сами римляне признавали, что едва ли еще есть какие-нибудь люди, которые имели бы над детьми своими такую же власть, как они. Глава семейства был вправе признать родившегося ребенка или отказаться от него. Пока жив был отец, даже взрослый сын и его дети не могли самостоятельно владеть и распоряжаться имуществом. Но, главное, глава семейства имел право подвергать своих домашних телесным наказаниям, продавать в рабство и даже казнить в случае серьезных преступлений. Сыну освободиться от отцовской власти было труднее, чем рабу получить свободу. Поэтому повиновение детей отцовской власти было непререкаемым. Но когда глава семейства умирал, сыновья получали такие же права, какие имел над ними отец. Так римские семейные порядки научали римлян двум важнейшим качествам, столь необходимым на войне, – умению беспрекословно подчиняться и твердо властвовать. Не приходится удивляться, что власть римского полководца над солдатами была столь же неограниченной, как и власть отца над детьми.

В истории Рима бывали случаи, когда власть магистрата и власть отца сливались воедино. Еще первый консул Римской республики, Юний Брут, после того как его сыновей уличили в заговоре с целью вернуть к власти свергнутого царя Тарквиния, приказал казнить их, а остальных заговорщиков передал на суд второго консула. Но более всего врезался в память римлян поступок консула 340 г. до н. э. Тита Манлия. Приняв командование римской армией во время войны с латинами, он прежде всего крутыми мерами принялся укреплять дисциплину и строжайше запретил вступать с врагом в отдельные стычки и поединки. Однажды один из конных отрядов, которым командовал сын Манлия, наткнулся во время разведки на вражеский дозор. Знатный латинянин, командовавший этим дозором, узнал сына римского консула. Видя, что римляне избегают боя, он вызвал младшего Манлия на поединок и начал издеваться над ним, упрекая в трусости. Тот не смог вынести насмешек и, вопреки запрету консула, схватился за оружие. Всадники ринулись друг на друга, римлянин сумел вонзить свое копье между ушами коня противника. Взвившийся на дыбы конь сбросил всадника, и в тот самый момент, когда тот хотел подняться, Манлий пронзил его копьем с такой силой, что пригвоздил к земле. Сняв с поверженного врага доспехи, он поспешил в свой лагерь, окруженный радостным ликованием своих соратников.

Узнав, что произошло, консул собрал все войско на сходку и сказал: «Раз уж ты, Тит Манлий, не почитая ни консульской власти, ни отчей, вопреки запрету, без приказа сразился с врагом и тем подорвал в войске послушание, на котором основывалось доныне римское государство, то этим поступком ты поставил меня перед выбором – или пренебречь интересами государства, или забыть о себе и своих близких. Но пусть лучше мы поплатимся за совершенное преступление, а не государство. Послужим же войску суровым, но поучительным примером на будущее. Правда, ты дорог мне как родной мой сын, дорога и проявленная тобой доблесть. Но надо либо смертью твоей скрепить священную власть консулов, либо подорвать ее навсегда, оставив тебя безнаказанным. Поэтому если в тебе есть хоть капля моей крови, ты сам не откажешься понести кару и восстановить дисциплину, нарушенную по твоей вине». С этими словами консул приказал ликторам привязать юношу к столбу и обезглавить. За этот поступок Манлий получил прозвище Империоз, т. е. Властный. «Манлиев правеж» на века стал для римлян образцом суровой власти отца и полководца, ставящей дисциплину выше любви к детям.

В римском обществе только власть обычаев и традиций была сильнее власти отцов и магистратов. Строгие нравы и установления предков всегда служили для римлян главным ориентиром, с которым они сверяли свои действия и в частной, и в государственной жизни. «Нравами предков сильна и могуча республика римлян», – писал римский поэт Энний, и с этими словами мог согласиться любой римлянин.

При этом римляне верили, что издревле установившийся строй их государства и общества охраняется богами. По мнению римлян, тех, кто пытался отступить от древних обычаев и ввести что-то новое, боги беспощадно карали. И этой кары римляне страшились больше, чем суровости отцов и полководцев. На это обратил внимание еще греческий историк Полибий: «То самое, что осуждается у других народов, именно богобоязнь, у римлян составляет основу государства. Оно у них облекается в столь грозные формы, и в такой мере проникает в частную и государственную жизнь, что невозможно идти дальше в этом отношении». Не менее глубоко религия пронизывала и военные порядки и традиции римлян. Пожалуй, нигде связи войны и религии не были столь сильны, как в Риме. В этом убеждают очень многие важные факты. Их мы рассмотрим в следующей главе. А пока выделим самое главное из того, о чем шла речь на предыдущих страницах.

С самого начала своей истории Рим вынужден был воевать, чтобы выжить в окружении сильных соседей и обеспечить свое растущее население землей. Земледелие и война были основными занятиями римлян. Быть гражданином-землевладельцем значило быть и воином. В соответствии с военными задачами строили римляне свое государство и добивались его внутреннего единства, подчиняя частные интересы общим. В этом государстве власть должностных лиц была столь же велика, как и власть отца-домовладыки в семье. Но чтобы получить эту власть, подняться по ступеням государственной карьеры, надо было уметь подчиняться и превзойти других действительными заслугами. Качества, необходимые хорошему земледельцу и храброму воину ценились в первую очередь и составляли основу римского духа, как и привязанность к обычаям и традициям предков. При этом римляне, оставаясь верными старине, умели изменяться и находить выход в тех сложных ситуациях, которые часто возникали в их истории. Достигнутые победы вселяли в римлян гордый патриотизм и убеждали их в превосходстве над другими народами. А те трудности и поражения, которые приходилось преодолевать на пути к победам, закаляли римский характер и укрепляли волю к власти. Все наиболее ценные качества человека римляне определяли одним емким словом «доблесть». И если мы попытаемся одним словом определить сущность римского характера, то наиболее подходящим словом будет «суровость». Она включала в себя и строгую простоту нравов, и врожденное чувство дисциплины, и мужественное достоинство перед смертельной опасностью, и готовность, не рассуждая, пожертвовать всем ради отечества.

Глава II

Война и религия в Древнем Риме

Тот, кто внимательно прочитал предыдущую главу, очевидно, понял, что отношение римлян к войне изначально определяли два главных обстоятельства. Это, во-первых, крестьянская тяга к земле, а во-вторых, стремление аристократии к славе. Война рассматривалась римлянами как своеобразное продолжение крестьянского труда (и требовала, как мы видели, типично крестьянских качеств). С другой стороны, она была делом, в котором наиболее полно может проявиться истинная доблесть тех, кто хочет прославиться и занять высокое место в римском государстве. Вместе с тем, в римском отношении к войне очень многое останется непонятным, если не разобраться в самобытных религиозных верованиях и обычаях римлян.

Из всех государств древности, пожалуй, только в Древнем Риме война и завоевания не просто сделались важнейшей целью общества, но и считались делом, одобряемым и поддерживаемым богами. Уже в ранние времена Республики цензоры, обращаясь с молитвой к богам, призывали их способствовать не только процветанию, но и расширению римского государства. Сами римляне могущество и военные успехи своего государства объясняли тем особым расположением богов, которое римский народ заслужил своей исключительной набожностью. Это убеждение высказал в одной из своих речей Цицерон: «Мы не превзошли ни испанцев своей численностью, ни галлов силой, ни пунийцев хитростью, ни греков искусствами; ни, наконец, даже италийцев и латинов внутренним и врожденным чувством любви к родине, свойственным нашему племени и стране; но благочестием, почитанием богов и мудрой уверенностью в том, что всем руководит и управляет воля богов, мы превзошли все племена и народы».

В чем же заключалось своеобразие римской религии? Какую роль религиозные представления и обряды играли на войне?

В отличие от греков, первоначально римляне не представляли своих богов в виде живых человекоподобных образов и не создали ярких мифов, рассказывающих об их происхождении и приключениях, о возникновении космоса и человека. Своеобразной мифологией римлянам служила их собственная героическая история, наполненная выдающимися деяниями во славу отечества. Долгое время в Риме образы божеств были неопределенны и их внешний облик был неизвестен, так что римляне обходились даже без статуй и других изображений своих богов. Зато божеств у римлян было неисчислимое количество. Обожествлялись не только великие силы природы, но даже такие действия и состояния, как пахота, ограждение границ, первый крик ребенка, страх, стыд, бледность и т.д. Римские боги были одухотворением всевозможных земных явлений, и обитали они повсюду: в деревьях, камнях, в источниках и рощах, в домашнем очаге и амбаре. Особыми божествами считались и умершие предки. Кроме того, у каждого человека и каждой местности, селения, реки или источника имелся свой дух-покровитель – гений. Но при этом в римской религии, в отличие от многих религий Востока, не было ничего таинственного и сверхъестественного. Она не возбуждала в людях священного трепета. От богов римляне ждали не каких-то чудес, а помощи в конкретных делах. Чтобы получить эту помощь, нужно было только тщательно выполнить все установленные обряды и принести угодные богам жертвы. Если богослужение было совершено подобающим образом, то боги, по мнению римлян, просто обязаны были помочь. Отношения между ними и верующими имели чисто деловой, договорной характер. Совершая богослужение и жертвоприношение, римлянин как бы говорил божеству: «Я даю тебе, чтобы ты дал мне».

Однако правильное обращение к божеству оказывалось отнюдь не простым делом, так как и число самих богов, и количество ситуаций, когда требовалось их участие, было очень велико. И важно было правильно выбрать, к какому богу или богине, с какими словами и обрядами и в какой момент обратиться. Даже малая ошибка могла навлечь гнев богов, нарушить то, что римляне называли «мир с богами». Поэтому в жизни римского общества огромную роль играли сведущие в этих вопросах люди – жрецы, выступавшие хранителями божественных знаний и традиций. Жрецы объединялись в «товарищества» – коллегии, заведовавшие почитанием того или иного божества либо каким-то определенным видом священнодействий.

Среди жреческих коллегий наиболее важными были коллегии понтификов, авгуров и гаруспиков, а также те, что служили высшим богам Рима – Юпитеру и Марсу. Понтифики[5] осуществляли высший надзор за богослужениями в Риме, составляли государственный календарь, определяли надлежащие дни для обращения к богам и проведения народных собраний. Авгуры – птицегадатели – выясняли и толковали волю богов по определенным знакам, или знамениям, которыми служили атмосферные явления, полет и поведение птиц или других животных. Гаруспики предсказывали будущее по внутренностям жертвенных животных (преимущественно по печени). «Наука» предсказаний, в основном заимствованная римлянами у этрусков, имела в Риме исключительно важное значение. Любое политическое, правительственное или военное решение предварялось проведением гаданий, результаты которых толковались авгурами и гаруспиками. Эти специалисты обязательно находились в свите полководца при войске. В каждом военном лагере римлян рядом с палаткой полководца выделялось специальное место для проведения птицегаданий – авгурал. Только при благополучном исходе гаданий считалось возможным вступить в битву, провести выборы на государственные должности или проголосовать закон в народном собрании.

Понтифик

Вера в знамения потому была так сильна в римском народе, что они рассматривались как язык, которым боги общаются с людьми, предупреждая о грядущих бедствиях или одобряя принятое решение. Не случайно римские историки добросовестно перечисляют в своих трудах всевозможные знамения и предсказания, говоря о них наравне с крупными событиями в государственной жизни. Правда, некоторые знамения, упомянутые в древних преданиях, уже античным писателям казались проявлением нелепых суеверий. Современному человеку тем более трудно понять, какая воля и каким образом могла быть выражена, например, в том факте, что мыши изгрызли золото в храме Юпитера, или в том, что в Сицилии бык заговорил человеческим голосом.

Авгур с курицей

Конечно, и среди римских магистратов находились люди, открыто пренебрегавшие знаками божественной воли. Но в исторических рассказах о таких – очень немногочисленных – случаях всегда назидательно подчеркивается, что всякое нарушение указаний богов неизбежно оборачивается гибельными последствиями. Приведем несколько характерных примеров. Многие древние авторы рассказывают о консуле Клавдии Пульхре, который командовал римским флотом во время первой войны с Карфагеном. Когда накануне решающего сражения священные куры отказались клевать зерно, предвещая поражение, консул приказал выбросить их за борт, прибавив: «Не хотят есть – пускай напьются!», и дал сигнал к бою. И в этом сражении римляне потерпели сокрушительное поражение.

Другой пример относится ко Второй Пунической войне. Консул Гай Фламиний, как положено, совершал птицегадания со священными курами. Жрец, кормивший кур, видя, что у них нет аппетита, советовал перенести бой на другой день. Тогда Фламиний спросил его, а что он должен будет делать, если куры и тогда не станут клевать? Тот ответил: «Не трогаться с места». «Славное же это гадание, – заметил нетерпеливый консул, – если оно обрекает нас на бездействие и толкает в бой в зависимости от того, голодны или сыты куры». Затем Фламиний приказывает построиться в боевой порядок и следовать за ним. И тут оказалось, что знаменосец никак не может сдвинуть с места свое знамя, несмотря на то, что ему пришли на помощь многие. Фламиний, однако, пренебрег и этим. Стоит ли удивляться, что через три часа и войско его было разбито, и сам он погиб.

А вот о каком случае рассказывает древнегреческий писатель Плутарх. Когда в 223 г. до н. э. консулы Фламиний и Фурий двинулись с большим войском на галльское племя инсурбов, одна из рек в Италии потекла кровью, а в небе показалось три луны. Жрецы, наблюдавшие во время консульских выборов за полетом птиц, заявили, что провозглашение новых консулов было неправильным и сопровождалось зловещими предзнаменованиями. Поэтому сенат немедленно отправил в лагерь письмо, призывающее консулов как можно скорее вернуться и сложить с себя власть, не предпринимая никаких действий против неприятеля. Однако Фламиний, получив это письмо, распечатал его лишь после того, как вступил в сражение и разбил врага. Когда же он с богатой добычей возвратился в Рим, народ не вышел ему навстречу и за то, что консул не подчинился посланию сената, едва не отказал ему в триумфе. Но сразу после триумфа оба консула были отрешены от власти. «Вот до какой степени, – заключает Плутарх, – представляли римляне всякое дело на рассмотрение богов и даже при самых больших удачах не допускали ни малейшего пренебрежения к прорицаниям и другим обычаям, считая более полезным и важным для государства, чтобы их полководцы чтили религию, нежели побеждали врага».

Такого рода рассказы, безусловно, укрепляли веру римлян в предзнаменования. И она, несмотря ни на что, всегда оставалось серьезной и сильной. Римляне всегда твердо верили, что успех на войне обеспечивается расположением и помощью богов. Поэтому-то и нужно было безукоризненно совершать все положенные ритуалы и гадания. Но их прилежное исполнение в соответствии с древними традициями имело и чисто практическое значение, так как возбуждало воинский дух, давало солдатам веру в то, что на их стороне сражаются божественные силы.

Чтобы привлечь богов на свою сторону, римские полководцы перед выступлением в поход, а то и в разгар боя часто давали обеты, то есть обещания посвятить тому или иному божеству дары или построить в случае победы храм. Введение этого обычая, как и многих других, приписывается Ромулу. В одном ожесточенном сражении римляне дрогнули под натиском врага и обратились в бегство. Ромул, раненный камнем в голову, старался задержать бегущих и вернуть их в строй. Но вокруг него кипел настоящий водоворот бегства. И тогда римский царь простер руки к небу и взмолился Юпитеру: «Отец богов и людей, отрази врагов, освободи римлян от страха, останови постыдное бегство! А я обещаю тебе построить здесь храм». Не успел он закончить молитву, как его войско, словно услышав повеление с небес, остановилось. Отвага вновь вернулась к бегущим, и враг был оттеснен. По окончании войны Ромул, как и обещал, воздвиг на этом самом месте святилище Юпитера-Статора, т. е. «Останавливающего».

Обет Ромула повторяли потом и другие полководцы. Интересно, что победоносные римские военачальники в благодарность за помощь воздвигали храмы божествам, которые непосредственно «ведали» войнами и битвами, как, например, Марс, тот же Юпитер, Беллона (само имя этой богини, возможно, происходит от слова bellum, «война») или Фортуна – богиня удачи и судьбы, которой, как считали римляне, подвластны все дела человеческие, а дела войны всего более. Храмы посвящались также богам и богиням, казалось бы, очень далеким от военных дел, например, богине любви и красоты Венере. И чем успешнее воевали римляне, тем больше становилось в городе Риме храмов. До Второй Пунической войны (218-201 гг. до н. э.) по обетам полководцев их было выстроено около 40. И обычай этот долго сохранялся впоследствии.

Однако зависимость человека от божественных предначертаний и поддержки небожителей не исключала необходимости самому человеку проявлять свои усилия и волю. Весьма показательно, что в надписях, сделанных в честь полководцев-победителей, часто указывалось, что победа была одержана при ауспициях военачальника, его власти, его водительстве и его счастье. Ауспиции в данном случае означают право и обязанность магистрата, командовавшего войском, выяснять и исполнять божественную волю, выраженную через знамения. С точки зрения древних римлян, военачальник был всего лишь посредником между войском и богами, чью волю ему надлежало неукоснительно выполнять. Но при этом считалось, что победа одерживается под непосредственным командованием полководца, т. е. на основе его личной энергии, опыта и знаний. Вместе с тем, таланты и доблесть полководца были неразрывно связаны с его счастьем, которое представлялось римлянам особым даром. Наградить же этим даром могли только боги.

Право проведения ауспиций и других религиозных обрядов было необходимой и очень важной частью тех полномочий, которыми наделялись высшие магистраты. Жрецы, по существу, только помогали должностным лицам совершать жертвоприношения и прочие обряды. Сами жреческие должности в Риме, подобно магистратским, были выборными, хотя и занимались, как правило, пожизненно. И те, и другие должности часто совмещались, чтобы, как писал Цицерон, «одни и те же лица руководили как служением бессмертным богам, так и важнейшими государственными делами, дабы виднейшие и прославленные граждане, хорошо управляя государством, оберегали религию, а мудро истолковывая требования религии, оберегали благополучие государства».

Связь государственной политики, войны и религии наглядно проявлялась в деятельности особой коллегии жрецов фециалов. Она появилась еще при четвертом римском царе Анке Марции. Рассказывают, что едва только он взошел на престол, как соседние латины расхрабрились и сделали набег на римские земли. Когда же римляне потребовали возместить причиненный ущерб, латины дали высокомерный ответ. Они рассчитывали, что Анк Марций, подобно своему деду Нуме Помпилию, будет проводить царствование среди молитв и жертвоприношений. Но враги просчитались. Анк оказался схож нравом не только с Нумой, но и с Ромулом и решил достойно ответить на вызов соседей. Однако, чтобы установить и для войны законный порядок, Анк ввел специальные церемонии, сопровождавшие объявление войны, и поручил их исполнение жрецам-фециалам. Вот как описывает эти церемонии римский историк Тит Ливий: «Посол, придя к границам тех, от кого требуют удовлетворения, покрывает голову шерстяным покрывалом и говорит: «Внемли, Юпитер, внемлите рубежи племени такого-то (тут он называет имя); да слышит меня Вышний Закон. Я вестник всего римского народа, по праву и чести прихожу я послом, и словам моим да будет вера!» Далее он исчисляет все требуемое. Затем берет в свидетели Юпитера: «Если неправо и нечестиво требую я, чтобы эти люди и эти вещи были выданы мне, да лишишь ты меня навсегда принадлежности к моему отечеству». Если он не получает того, что требует, то по прошествии 33 дней он объявляет войну так: «Внемли, Юпитер, и ты, Янус Квирин, и все боги небесные, и вы, земные, и вы, подземные, – внемлите! Вас я беру в свидетели тому, что этот народ (тут он называет, какой именно) нарушил право и не желает его восстановить».

Произнеся эти слова, посол возвращался в Рим для совещания. Царь (а позже высший магистрат) запрашивал мнение сенаторов. Если сенат большинством голосов высказывался за войну и это решение утверждалось народом, фециалы проводили обряд объявления войны. По обычаю, глава фециалов приносил к границам противника копье с железным наконечником и в присутствии не менее чем трех взрослых свидетелей объявлял войну, а затем бросал копье на территорию врага. Такой обряд должен был подчеркнуть справедливость войны со стороны римлян, и они неизменно его соблюдали. Правда, со временем, в результате завоеваний Рима расстояние до вражеской земли увеличилось. Быстро добраться до границ очередного противника стало очень трудно. Поэтому римляне придумали такой выход. Одному из пленных врагов они приказали купить клочок земли в Риме около храма Беллоны. Эта земля стала теперь символизировать вражескую территорию, и именно на нее главный жрец-фециал бросал свое копье, проводя обряд объявления войны.

Фециалы ведали также заключением мирных договоров, которое сопровождалось проведением соответствующих обрядов. Обряды эти, по-видимому, были очень древнего происхождения. На это указывает тот факт, что приносимого в жертву поросенка фециалы закалывали кремневым ножом. Кремень считался символом Юпитера, и обряд призван был показать, как этот бог поразит римлян, если они нарушат условия договора. При этом фециалы действовали не только как жрецы, но и как дипломаты: вели переговоры, ставили свои подписи под договорами и хранили их в своем архиве, а также следили за безопасностью иноземных послов в Риме. В своих действиях фециалы подчинялись сенату и высшим магистратам. Такого рода жрецов не было у других народов, кроме родственных римлянам латинов.

Не существовало у других народов и особых сезонных военных праздников, какие были у римлян. Большинство таких празднеств посвящались Марсу, самому древнему и самому почитаемому из италийских богов. По словам поэта Овидия, «выше всех прочих богов почитали в древности Марса: Этим воинственный люд склонность к войне показал». Марсу был посвящен первый день и первый месяц года – по старинному римскому календарю год начинался 1-го марта. Сам этот месяц получил название от имени бога. Марса римляне представляли мечущим копья охранителем стад и бойцом за граждан. Именно в марте справлялись главные военные праздники: 14-го числа – день ковки щитов; 19-го – день военной пляски на площади народных собраний, а 23-го – день освящения военных труб, который знаменовал окончательную готовность римской общины к началу войны. После этого дня римское войско выступало в очередной поход, открывая сезон войны, продолжавшийся до осени. Осенью же, 19-го октября, в честь Марса проводился еще один военный праздник – день очищения оружия. Он знаменовал завершение военных действий принесением в жертву Марсу коня.

Марс

Одним из священных животных Марса был также волк, считавшийся своего рода гербом римского государства. Главным же символом бога служило копье, хранившееся в царском дворце вместе с двенадцатью священными щитами. По преданию, один из этих щитов упал с неба и являлся залогом непобедимости римлян. Чтобы враги не могли распознать и украсть этот щит, царь Нума Помпилий приказал искусному кузнецу Маммурию изготовить одиннадцать точных копий. По традиции, полководец, отправляясь на войну, призывал Марса словами «Марс, бди!», а затем приводил в движение эти щиты и копье. Марсу служили две древнейшие жреческие коллегии. «Марсовы возжигатели» совершали обряд сжигания жертвы, а 12 салиев («прыгунов») хранили святыни Марса и, надев боевые доспехи, исполняли в его честь военные пляски и песни на весеннем празднестве. Шествие салиев должно было показать готовность римского войска к ежегодному походу.

Марс был прежде всего богом войны. Поэтому наиболее древний его храм располагался на Марсовом поле вне городских стен, так как вооруженное войско, по обычаю, не могло входить на территорию города. Дело не только в том, что в Городе действовали гражданские законы, а за его пределами – неограниченная военная власть полководца. По римским представлениям, выступая в поход, граждане превращались в воинов, которые отрекались от мирной жизни и должны были убивать, оскверняя себя жестокостью и кровопролитием. Римляне считали, что от этого осквернения нужно избавиться с помощью особых очистительных ритуалов.

Жертвоприношение быка, овцы, свиньи

Поэтому в культе Марса, как и в римской религии вообще, очень большое значение придавалось обрядам очищения. Собираясь на Марсовом поле, вооруженные граждане обращались к Марсу при обряде очищения города. Марсу посвящались также церемонии очищения коней, оружия и военных труб во время упомянутых празднеств, которыми начинался и завершался сезон военных походов. Обряд очищения сопровождал также проведение переписи населения и оценки имущества граждан. По этому случаю еще царь Сервий Туллий принес за все войско, выстроенное по центуриям, особо торжественную жертву – кабана, овцу и быка. Такая очистительная жертва называлась по-латински lustrum, и этим же словом римляне называли пятилетний срок между проведением очередного ценза.

С обрядами очищения войска связан также еще один очень интересный римский праздник, справлявшийся 1-го октября по случаю окончания летних военных действий. Он включал в себя своеобразный ритуал: вся возвращающаяся из похода армия проходила под деревянным брусом, который был перекинут через улицу и назывался «сестрин брус». О происхождении этого обряда повествует известная легенда о единоборстве трех римских братьев-близнецов Горациев и трех близнецов Куриациев из города Альба-Лонги. Согласно легенде, третий римский царь Тулл Гостилий, который воинственностью превосходил даже Ромула, начал войну с родственным народом альбанцев. Сойдясь для решающего сражения, противники, чтобы избежать общего кровопролития, договорились решить исход войны поединком лучших воинов. Римляне выставили со своей стороны братьев Горациев, а альбанское войско – Куриациев, равных им возрастом и силой. Перед боем жрецы-фециалы, проведя все положенные ритуалы, заключили договор на таких условиях: чьи бойцы победят в единоборстве, тот народ будет мирно властвовать над другим. По условному знаку на глазах у двух армий юноши сошлись в ожесточенной схватке. После упорного боя трое альбанцев были ранены, но могли еще держаться на ногах, а двое римлян погибли. Куриации, приветствуемые радостными криками сограждан, обступили последнего из Горациев. Тот, видя, что ему не справиться сразу с тремя противниками, обратился в притворное бегство. Он рассчитал, что, преследуя его, братья Куриации отстанут друг от друга, и он сможет одолеть их поодиночке. Так оно и вышло. Целый и невредимый Гораций по очереди пронзает троих противников.

Гордое победой римское войско вернулось в Рим. Первым шел герой Гораций, неся доспехи, снятые с поверженных врагов. Перед городскими воротами его встретила родная сестра, которая была невестой одного из Куриациев. Узнав среди трофеев брата плащ, вытканный ею самой для жениха, она поняла, что его нет в живых. Распустив волосы, девушка стала оплакивать своего любимого жениха. Вопли сестры так возмутили сурового брата, что он выхватил меч, на котором еще не высохла кровь побежденных неприятелей, и заколол девушку. При этом он воскликнул: «Отправляйся к жениху, презренная! Ты забыла о братьях – о мертвых и о живом, – забыла и об отечестве. Пусть так погибнет всякая римлянка, которая станет оплакивать неприятеля!»

По закону за это убийство суд должен был вынести юноше смертный приговор. Но после обращения к народу самого Горация и его отца герой был оправдан. Гораций-отец заявил, что считает свою дочь убитой по праву, а случись по-иному, он сам наказал бы сына отцовской властью. Чтобы убийство было все же искуплено, отцу повелели провести очищение сына. Совершив особые очистительные жертвоприношения, отец перекинул через улицу брус и, прикрыв юноше голову, велел ему пройти под брусом, который образовал как бы арку. Этот брус и получил название «сестрин», а прохождение под аркой стало в Риме ритуалом очищения для всего войска. Возможно, что эта простейшая арка стала прообразом тех триумфальных арок, которые впоследствии воздвигались в Риме в честь победоносных полководцев и их войск. Участвующие в триумфе солдаты, проходя под аркой, подобно Горацию, очищали себя от следов убийств и жестокостей, совершенных на войне, чтобы снова стать нормальными мирными гражданами.

Кстати сказать, и сам римский триумф (о котором мы еще будем говорить) представлял по своей сути религиозное мероприятие. Он посвящался верховному богу римской общины – Юпитеру Капитолийскому. Отправляясь на войну, римский полководец давал обеты на Капитолийском холме, где располагался главный храм Рима, посвященный Юпитеру. Возвращаясь победителем, полководец за свои успехи приносил богам благодарность от имени римского народа, наградившего его триумфом. Триумфатор въезжал в Город на колеснице, запряженной четверкой белых коней, подобных коням Юпитера и Солнца (которое тоже представлялось богом). Сам полководец был одет в пурпурную тогу с вытканными на ней золотыми звездами. Это одеяние специально для триумфа выдавалось из храмовой сокровищницы. В одной руке он держал жезл из слоновой кости, а в другой – пальмовую ветвь. Голову его украшал лавровый венок, а лицо было окрашено красной краской. Такой облик уподоблял полководца-триумфатора самому Юпитеру. За спиной триумфатора стоял раб, который держал над его головой золотой венец, также взятый из храма Юпитера. Чтобы в момент своего наивысшего торжества полководец не зазнавался, раб восклицал, обращаясь к нему: «Помни, что ты человек!», и призывал его: «Оглянись назад!». В конце триумфальной церемонии полководец возлагал золотой венец и пальмовую ветвь к статуе Юпитера, возвращал одеяние в храмовую сокровищницу и устраивал на Капитолии обрядовый пир в честь богов.

Рядовые воины перед началом триумфального шествия совершали очистительные обряды перед алтарем одного из богов, посвящали богам изображения и приносили в дар захваченное у врага вооружение. После этого воины вместе с другими участниками триумфальной церемонии совершали благодарственное жертвоприношение Юпитеру на Капитолии в присутствии сената. В честь верховного божества закалывали белых быков с вызолоченными рогами.

Юпитеру посвящались также торжественные праздничные моления в Капитолийском храме по случаю наиболее выдающихся побед римского оружия. И чем славнее была достигнутая победа, тем большее количество дней продолжалось это богослужение. Его участники надевали венки, несли в руках ветки лавра; женщины распускали волосы и ложились на землю перед изображениями богов.

Как главный бог римской мощи, побед и славы Юпитер почитался под наименованием Всеблагого Величайшего. Во все периоды истории Древнего Рима Юпитер Всеблагой Величайший выступал покровителем Римского государства. После того как на смену республиканскому строю пришла Империя, Юпитер стал покровителем правящего императора. Вполне естественно, что солдаты и ветераны императорской армии выделяли Юпитера среди прочих богов. Справляя день рождения своей воинской части, солдаты главную жертву приносили именно Юпитеру. Ежегодно 3-го января воины, по установившемуся обычаю, приносили присягу на верность императору. В этот день на плацу[6] торжественно устанавливали новый алтарь в честь Юпитера, а старый зарывали в землю. Очевидно, это делалось для того, чтобы упрочить силу присяги, освятив ее именем самого могущественного божества.

С Юпитером была связана и главная святыня каждого римского легиона – легионный орел. Орел вообще считался птицей Юпитера и на многих монетах изображался как символ римского государства. О том, как орел стал легионным знаменем, рассказывает следующее предание. Однажды титаны, необузданные мощные божества, выступили против младшего поколения богов, возглавляемого Юпитером. Перед выступлением на битву с титанами Юпитер совершал птицегадания – ведь и боги, по мнению древних римлян и греков, были подвластны всесильной судьбе, – и именно орел явился ему в качестве знамения, став провозвестником победы. Поэтому Юпитер принял орла под свое покровительство и сделал главным знаком легиона.

Легионные орлы изображались с расправленными крыльями и изготавливались из бронзы и покрывались либо позолотой, либо серебром. Позже их стали делать из чистого золота. Потерять орла в бою считалось ни с чем не сравнимым позором. Легион, допустивший это бесчестие, распускался и прекращал свое существование. Как особые святыни почитались также значки отдельных подразделений, входивших в состав легиона. Римские солдаты верили, что военные знаки, включая легионных орлов, обладают божественной сверхъестественной сущностью, и относились к ним с огромным трепетом и любовью, окружая их таким же поклонением, как и богов. В военном лагере орел и другие знаки помещались в специальное святилище, куда ставили также статуи богов и императоров. В честь знамен совершали жертвоприношения и посвящения. В праздничные дни орла и знамена смазывали маслом и особым образом украшали, используя для этого розы. Клятва, приносимая перед военными знаменами, была равносильна клятве перед богами. День рождения легиона или воинского подразделения почитался как день рождения орла или знамен. На военные знаки крепились эмблемы воинской части и изображения тех боевых наград, которые она заслужила в сражениях и походах.

Как и в современных армиях, знамена были для римлян символами воинской чести и славы. Но их почитание в римской армии основывалось прежде всего на религиозных чувствах и представлениях. Солдатская любовь к своим знаменам и религия были неотделимы друг от друга. Священный запрет покидать знамена составлял первое требование воинского долга в Риме. В этом убеждают многие эпизоды римской военной истории. Ради сохранения своих знамен римские воины готовы были беззаветно жертвовать жизнью. Поэтому в критические моменты боя римскими командирами нередко использовался такой характерный прием: знаменосец или сам военачальник бросал знамя в гущу неприятелей или в вражеский лагерь либо же сам устремлялся вперед со знаменем в руках. И чтобы не опозориться, потеряв знамя, воины вынуждены были сражаться с отчаянной самоотверженностью. Рассказывают, что впервые такой прием использовал Сервий Туллий, сражаясь под началом царя Тарквиния против сабинян.

В Римском государстве всегда придавалось огромное значение возвращению потерянных на войне знамен. Это событие отмечалось как общегосударственное торжество. В его честь выпускались памятные монеты. А когда в 16 г.н. э. удалось отбить у германцев захваченные ими римские знамена, включая орла, в Риме была воздвигнута специальная памятная арка в честь этого события.

Очень важным событием в жизни всего войска и каждого отдельного солдата было принесение военной присяги. Она считалась священной клятвой. Давая ее, воины посвящали себя богам, прежде всего Марсу и Юпитеру, и получали с их стороны покровительство своим действиям. Торжественная клятва связывала войско с командующим страхом кары со стороны богов в случае нарушения воинского долга. Воин, нарушивший присягу, считался преступником против богов. В начале III в. до н. э., во время тяжелой войны с самнитами, был даже принят закон, по которому, если юноша не являлся на призыв полководца или дезертировал, нарушив присягу, его голова посвящалась Юпитеру. Очевидно, римляне полагали, что солдат, отказавший в повиновении командиру, оскорблял бога римской боевой славы.

Присягу, вступая в ряды войска, приносил каждый солдат. Командиры собирали новобранцев по легионам, выбирали из их числа пригоднейшего и требовали от него клятвы в том, что он будет беспрекословно повиноваться командующему и по мере сил исполнять приказания начальников. Все прочие воины, выступая вперед один за другим, клялись, что они будут во всем поступать так, как обязался первый.

В период Империи (I – IV вв. н. э.) в армии, как и во всем Римском государстве, получает широкое распространение императорский культ. Правителям Рима стали оказывать божественные почести. Императорам, обладавшим огромной властью и недосягаемым величием, поклонялись как настоящим богам. Статуи и другие изображения императоров считались священными, как легионные орлы и прочие воинские знаки. Сначала обожествлялись только умершие правители. Позже некоторых императоров стали признавать богами уже при жизни. Божественным почитанием окружались также члены императорской семьи, в том числе женщины. Непосредственным объектом поклонения были гений и добродетели императора. Как особые праздники отмечались дни рождения обожествленных и здравствующих правителей, дни восшествия на престол и дни наиболее славных побед, одержанных под водительством императора. Со временем таких праздников стало очень много. Поэтому часть из них потихоньку отменили. Но все равно их оставалось немало.

Если же учесть, что в частях римской армии справляли все государственные празднества, связанные с традиционными богами Рима, то праздничных дней получалось очень много. В среднем один раз в две недели (если, конечно, не было боевых действий) солдаты императорской армии получали возможность отдохнуть от тягот и однообразия повседневной службы. В такие дни вместо обычного незатейливого солдатского пайка они могли отведать обильное угощение с мясом, фруктами и вином. Но значение празднеств, разумеется, этим не ограничивалось. Праздничные мероприятия должны были внушать солдатам мысль, что императоры наделены сверхъестественной силой, что Римскому государству помогают боги, что знамена воинских подразделений священны. Главная же задача армейской религии – и в первую очередь императорского культа – заключалась в том, чтобы обеспечить преданность солдат Риму и его правителям.

Вместе с тем, религия должна была показать, что значит быть хорошим солдатом, какими качествами должен он обладать. С давних пор в Риме как божества почитались такие качества и понятия, как Доблесть, Честь, Благочестие, Верность. Для них строились отдельные храмы и алтари. Во II в. н. э. в качестве божества военные стали почитать Дисциплину. Очень популярной была в войсках богиня победы – Виктория. Обычно ее изображали (в том числе и на знаменах) в виде прекрасной женщины с венком в руках. Большой популярностью среди солдат пользовался Геркулес, сын Юпитера, непобедимый воин, могучий защитник простых людей.

Религиозная жизнь армии не ограничивалась только традиционными божествами и императорским культом, исполнение которого предписывалось и контролировалось начальством. Простому солдату и офицеру важно было чувствовать поддержку таких божественных покровителей, которые всегда были рядом. Поэтому очень большое распространение в армии получил культ разного рода гениев. Этих духов-покровителей изображали в виде юношей, державших в руках чашу с вином и рог изобилия. Особенно широко солдаты почитали гениев центурии и легиона. Свои гении были также у тех местностей, где располагалась воинская часть, у военных лагерей, казарм, госпиталей, строевого плаца, коллегий, объединявших офицеров и солдат старших рангов. Даже военная присяга и знамена имели своих особых гениев, окруженных культовым почитанием.

Юпитер Долихен

Во времена Империи римские войска несли службу в разных уголках обширной державы, совершали далекие походы и поэтому имели возможность, общаясь с местными жителями, знакомиться с их верованиями. Со временем в ряды армии стали призывать не только римлян, но и представителей других народов – греков, фракийцев, сирийцев, галлов. Все это способствовало проникновению в армию иноземных культов. Так среди солдат распространилась вера в восточных богов, например, бога Ваала из сирийского города Долихена. Его почитали под именем Юпитера Долихенского. После войны с парфянами[7] в конце I в.н. э. многие римские военные стали поклонниками персидского солнечного бога Митры, который олицетворял силу и мужество. Солдаты неримского происхождения, поступая на службу в армию, конечно, поклонялись, как того требовало командование, римским богам, но вместе с тем они сохраняли веру в своих старых племенных богов и иногда даже приобщали к ней своих сослуживцев из числа римлян.

Таким образом, религиозные верования римских солдат не оставались неизменными. Однако именно в армии древние римские культы и обряды сохранялись гораздо дольше и прочнее, чем среди гражданского населения. Завоевывая многочисленные племена и народы, римляне никогда не стремились навязать им свою веру. Но они всегда были убеждены, что никакой военный успех недостижим без поддержки отечественных божеств, без того особого римского воинского духа, который во многом воспитывался религиозными традициями Рима.

Глава III

Римская армия в эпоху Республики

Когда в начале V в. н. э. римское государство под ударами воинственных варварских племен уже клонилось к окончательному упадку, один римский писатель решил написать книгу о военном деле римлян, чтобы напомнить своим современникам, какой была римская армия в славном прошлом. Звали этого писателя Флавий Вегеций Ренат. Сам он не был военным человеком, но очень внимательно изучил большое количество древних сочинений и отобрал для своего «Краткого изложения военного дела» все самое ценное из опыта прежних поколений. Автор надеялся, что его книга поможет возродить былую мощь римской армии.

Этой надежде, однако, не суждено было сбыться. Но Вегеций сумел прекрасно разобраться, в чем заключалась действительная сила римского военного устройства. В самом начале своего труда, оглядываясь на великое прошлое Рима, он писал:

«Мы видим, что римский народ подчинил себе всю вселенную только благодаря военным упражнениям, благодаря искусству хорошо устраивать лагерь и своей военной выучке. В чем другом могла проявить свою силу горсть римлян против массы галлов? На что другое могли опереться низкорослые римляне в своей смелой борьбе против рослых германцев? Совершенно очевидно, что испанцы превосходили наших не только численностью, но и телесной силой. Мы никогда не были равны африканцам ни хитростью, ни богатствами. Никто не станет оспаривать, что в военном искусстве и теоретическом знании мы уступали грекам. Зато мы всегда выигрывали тем, что умели искусно выбирать новобранцев, учить их, так сказать, законам оружия, закалять ежедневными упражнениями, предварительно предвидеть во время упражнений все то, что может случиться в строю и во время сражения, и, наконец, сурово наказывать бездельников».

В своей книге Вегеций рассказывает в основном о римской армии первых веков нашей эры, и к его сведениям мы еще обратимся, когда подойдем к этому периоду военной истории Рима. Не следует, однако, упускать из виду, что многие военные порядки, традиции, приемы сражения и обучения возникли гораздо раньше, еще во времена Республики. И хотя римское военное искусство и сама армия постоянно развивались, их главные основы сохранялись на протяжении многих веков.

Еще задолго до Вегеция военная организация римлян вызывала восхищение у тех, кто мог наблюдать ее в деле или на себе испытать ее несокрушимую силу. Одним из таких людей был великий греческий историк Полибий, живший во II в. до н. э. Оказавшись на долгие годы в Риме, он внимательно наблюдал и изучал его государственное и военное устройство. Многое узнал он из общения со знаменитыми римскими военачальниками и государственными деятелями. Полибий и сам глубоко разбирался в военном деле и даже посвятил ему несколько своих сочинений. Итог своих размышлений о причинах стремительного возвышения Рима он подвел в главном своем труде – «Всеобщей истории». В ней Полибий подробно описал великие римские завоевания III – II вв. до н. э. Самое пристальное внимание при этом он уделил римской военной организации, которая как раз в его времена, после ряда столетий непрерывных войн, в полной мере сложилась и раскрыла свои наиболее сильные стороны. Именно у Полибия мы находим наиболее подробные и достоверные сведения о римской армии республиканского времени. На них мы и будем в основном опираться в этой главе.

В чем же греческий историк видит главные причины непобедимости римской армии, ее непревзойденные достоинства?

На первое место он ставит единство народа и войска. Сравнивая Рим с его наиболее сильным противником Карфагеном, Полибий указывает:

«..предпочтение должно быть отдано римскому государственному устройству перед карфагенским, ибо государство карфагенян каждый раз возлагает надежды свои на сохранение свободы, на мужество наемников, а римское на доблести собственных граждан и на помощь союзников. Поэтому, если иногда римляне и терпят крушение вначале, зато в последующих битвах восстанавливают свои силы вполне, а карфагеняне наоборот... Отстаивая родину и детей, римляне никогда не могут охладеть к борьбе и ведут войну с неослабным рвением до конца, пока не одолеют врага».

Действительно, основным принципом римской военной организации была всеобщая воинская повинность граждан. Все граждане делились на два разряда: «младшие», в возрасте от 17 до 46 лет, призывались в войско и участвовали в походах, а «старшие» граждане до 60 лет обязаны были нести службу по охране городских стен. До 46-летнего возраста каждый римлянин должен был совершить не менее 10 походов в коннице и не менее 20 в пехоте. Тот, кто уклонялся от призыва в ополчение, считался предателем свободы и продавался в рабство.

Главное соединение римского войска называлось легион (от слова legere – «собирать», «набирать»). В обычных условиях набирались четыре легиона. Согласно Полибию, набор осуществлялся следующим образом. Избранные консулы назначали 24 военных трибуна – старших командиров. Они распределялись по шесть в каждый легион. Затем в народном собрании консулы объявляли день, в который должны явиться в Рим все граждане, достигшие положенного возраста. Собравшихся в назначенный день на Капитолии или на Марсовом поле граждан разделяли согласно их имущественному состоянию. Самые богатые направлялись в конницу. Каждому легиону придавалось 300 всадников. Наиболее бедных граждан отправляли служить во флот. Остальные шли в пехоту. В каждый легион набиралось 4200 пехотных воинов – легионеров. Набор завершался принесением присяги всеми призванными в войско. После этого солдат распускали по домам, назначив день и место сбора для каждого легиона.

Одновременно с легионами по приказу консулов в италийских городах, находившихся в союзе с Римом, местные власти набирали требовавшееся от них количество войск и приводили новобранцев к присяге. В назначенный срок эти союзные отряды присоединялись к римскому войску.

Когда все войско собиралось в указанном месте, новобранцев делили на группы в соответствии с возрастом. Самых юных зачисляли в легковооруженные. Их было обычно 1200 человек. Назывались они велитами и вооружались мечом, дротиком и легким круглым щитом. На голове они носили гладкие шапки, а иногда надевали волчью шкуру или что-то в этом роде. По этому головному убору командиры могли отличать храбрых в сражении от нерадивых.

Воины постарше в количестве 1200 человек формировали первую линию легионной пехоты. Их называли гастаты (от слова hasta – «копье»). Люди, находившиеся в расцвете сил, определялись во вторую линию и назывались принципами. Их также было 1200 человек. Самых старших и опытных бойцов-ветеранов назначали в триарии, которые составляли третью линию боевого порядка. Если численность воинов в первых разрядах могла в случае необходимости увеличиваться, то триариев всегда насчитывалось 600 человек.

Все три линии легиона представляли собой тяжеловооруженную пехоту. Их вооружение было тяжелым в самом прямом смысле слова. В его состав входил прежде всего большой изогнутый щит шириной около 75 см и высотой около 120 см. Он имел прямоугольную или овальную форму и изготавливался из склеенных вместе досок, которые обтягивали снаружи грубой тканью или телячьей кожей. По краям сверху и снизу щит обивали железными полосами, которые защищали его от ударов меча и позволяли воину ставить его наземь. В центре щита крепилась железная выпуклость, охраняющая его от ударов копий и метательных снарядов. Такой щит весил около 10 кг. При атаке легионер держал его на выпрямленной руке, опирая на левое плечо. Сходясь с противником, он обрушивал на него вместе со щитом вес всего тела и пытался опрокинуть его. Затем он ставил щит на землю и, пригнувшись, сражался из-за него. О прочности и надежности подобого щита красноречиво свидетельствуют факты, сообщаемые древними историками: щит одного из воинов Цезаря выдержал в бою попадание 120 стрел, а в другом сражении в щит самого Цезаря попало 200 вражеских копий.

Вооружение римского легионера: щит, шлем, меч

Защитное вооружение легионера включало также поножи, закрывавшие левую ногу, которая в бою выставлялась вперед, и нагрудник из небольшой металлической пластины, который, вероятно, надевался на панцирь из кожи или льна. Более богатые воины вместо нагрудника носили кольчугу из железных пластин. Она, конечно, лучше защищала тело, но была очень тяжелой – примерно 15 кг. Голову защищал бронзовый или железный шлем, украшенный тремя перьями почти в 45 см высотой. Благодаря этим перьям, воин казался вдвое выше и имел внушительный вид.

Защищенный такими достаточно надежными доспехами, римские легионеры обладали и весьма грозным оружием для атаки. Гастаты и принципы имели по два метательных копья – пилума. Пилум считают римским изобретением. В длину это копье имело около 1,5 м и весило до 4 кг. Его можно было метнуть на 10-20 шагов. Древко пилума делалось из прочного тяжелого дерева. В отличие от обыкновенного копья, пилум имел чрезвычайно длинную железную часть с тонким, нередко зазубренным острием. Длина этого наконечника доходила до 1 м. Попадая в щит, пилум часто пронзал его насквозь и ранил прикрывающегося им вражеского воина. Но даже если пилум просто застревал в щите, противнику все равно причинялся серьезный ущерб. Пилум, вонзившийся в щит, невозможно было перерубить ударом меча, так как длинный наконечник не позволял противнику достать своим мечом до древка. Зазубренное острие не давало возможности выдернуть пилум из щита. Поэтому щит приходилось бросать. Кроме того, длинное тонкое острие пилума от удара сгибалось, и его нельзя было метнуть обратно. Подобных копий не было в войсках других народов.

Римские пилумы

Находившиеся в третьей линии боевого построения триарии вместо метательных пилумов были вооружены обычным длинным копьем для рукопашного боя. Исход сражения все же, как правило, решался рукопашной схваткой, в которой легионеры пускали в ход мечи. В III в. до н. э. римляне приняли на вооружение так называемые испанские мечи с крепким сужающимся клинком длиной около 60 сантиметров. Таким мечом одинаково успешно можно было и колоть противника, пробивая его доспехи, и наносить тяжелые рубящие удары, способные снести человеку голову. Короткий меч был наиболее удобным для тесно сомкнутого пешего строя.

Римский всадник

Последовательное употребление в дело и метательного копья-пилума, и меча было для своего времени очень важным шагом вперед в военном искусстве – таким же, как введение в XVIII в. ружей со штыками. Подобно тому как залп ружей служил подготовкой к атаке в штыки, так и дружный залп пилумов в начале сражения расчищал место для рукопашного боя на мечах.

Всадники, входившие в легионы, вооружены были по греческому образцу – круглым щитом и прочным копьем. Доспехом им служила кольчуга, такая же как у пехотинцев, но только снабженная разрезом на бедрах, который позволял сидеть на лошади. Конница в сражениях обычно размещалась на флангах и часто употреблялась для преследования уже опрокинутого противника. Однако сами римляне не были искусными наездниками и со временем стали отдавать предпочтение конным отрядам, набираемым среди подвластных или союзных племен.

Италийские союзники Рима образовывали отряды численностью в 4-5 тысяч пехотинцев и 900 всадников. Каждый такой отряд приписывался к легиону и имел похожую организацию и вооружение. В сражении союзные отряды чаще всего ставили на флангах – справа и слева от стоящих в центре легионов. Таким образом, одна половина армии состояла из римских легионов, а вторая из союзнических отрядов. Без помощи союзников римлянам едва ли удавалось бы на протяжении длительных войн выдерживать огромное напряжение всех сил.

Начиная с IV в. до н. э., когда войны стали особенно длительными, легионерам начали выплачивать жалованье из казны. Они снабжались также продовольствием, одеждой, оружием и снаряжением. Но за все это из солдатского жалованья вычиталась определенная плата. Союзникам жалованья не платили, и они все необходимое получали бесплатно. В победоносных походах все солдаты могли рассчитывать на долю в добыче.

Ко времени Полибия римляне существенно усовершенствовали организацию и боевое построение своего войска. В этом отношении они сделали большой шаг вперед по сравнению с греками, у которых очень многому научились в области военного искусства. Превзошли они даже македонян, совершивших под предводительством царя Александра самое грандиозное завоевание в истории древнего мира. (Александр Македонский, как вы, наверное, помните, покорил в 334-323 гг. до н. э. огромную Персидскую державу и дошел до Индии).

Греки первыми придумали особый тесно сплоченный строй тяжеловооруженных пехотинцев-гоплитов. Строй воинов, стоявших в несколько рядов, прикрывался сплошной стеной больших щитов и ощетинивался выставленными вперед копьями. Он был почти неуязвим для ударов противника с фронта. Восемь шеренг этого строя, который растягивался в ширину до одного километра, создавали сокрушительный натиск при непосредственном столкновении с врагом. Напор атаки многократно увеличивался потому, что на стоявших в передних рядах бойцов всей массой своих тел давили стоявшие сзади. Такой строй у греков назывался фалангой.

Еще более грозной была македонская фаланга. Она имела в два-три раза более глубокое построение, чем греческая. Общее количество рядов в ней доходило до двадцати четырех. Стоявшие в передних шеренгах воины вооружались очень длинными копьями – сариссами. Такие копья достигали шестиметровой длины, и их приходилось держать наперевес обеими руками. Все копья первых шести рядов выступали вперед из строя. Каждый воин первого ряда имел перед собой пять сарисс. Задние шеренги держали копья вверх, обеспечивая тем самым защиту от стрел и дротиков. Многие противники содрогались при одном виде ужасающего зрелища из двигающейся массы торчащих копий. Ничто не могло устоять против македонской фаланги. Но только в том случае, если она действовала на подходящей равнине. Любой холм, лесная поросль, ров или даже небольшие канавы могли привести фалангу в беспорядок, особенно при наступлении широким фронтом, лишить ее главнейших преимуществ.

Римляне пошли другим путем. Они отказались от сплошной, нерасчлененной на отдельные части фаланги. Легион, как сказано выше, делился на три возрастных разряда – гастатов, принципов и триариев. Каждый такой разряд подразделялся на десять отрядов, которые назывались манипулами. Манипулы гастатов и принципов имели по 120 человек, а триариев – по 60. Один манипул состоял, в свою очередь, из двух подразделений, называвшихся центуриями. Каждая центурия имела своего командира – центуриона и одного знаменосца. Каждому из тридцати манипулов легиона придавалось по сорок легковооруженных воинов. С IV в. до н. э. манипул стал основой боевого построения римлян. Поэтому этот строй называют манипулярным.

Попробуем представить, как он действовал в сражении.

Перед боем легион выстраивается в три линии по десять манипулов в каждой. Первыми становятся молодые бойцы гастаты, затем, на некотором расстоянии, принципы, воины среднего возраста, а позади них – самые старшие, триарии. Центурии каждого манипула плотно стоят одна за другой, построенные по шесть человек в глубину и десять в ширину. Все манипулы располагаются в шахматном порядке. Между манипулами каждой линии имеются промежутки. Напротив промежутков первой линии построены манипулы второй. Промежутки второй линии прикрываются сзади манипулами третьей.

Организация римской армии в III в. до н. э.

По сигналу к битве через эти промежутки выбегают легковооруженные бойцы. Они – застрельщики боя. Их цель – осыпая противника дротиками, нарушить его строй или отбросить вражеские легковооруженные отряды. Главные силы противников тем временем сближаются. Трубит сигнал, и легковооруженные через те же пропуски в строю легиона отступают в тыл за ряд триариев или отправляются на фланги, к коннице.

Задние центурии гастатов выдвигаются вперед, чтобы закрыть промежутки в первой линии. Теперь передовые ряды сомкнуты наподобие фаланги, и по сигналу к атаке молодые отважные гастаты под ободряющие крики остального войска бросаются на вражеский строй. Приведя врага в замешательство градом своих пилумов, они вынимают мечи и сходятся врукопашную. Если противник стойко выдерживает этот натиск и, в свою очередь, начинает теснить римлян, то задние центурии гастатов по сигналу отходят от врага и открывают промежутки, чтобы пропустить через них принципов. Теперь эти лучшие воины армии, сомкнув ряды, идут в наступление. Неприятель, уже потрепанный гастатами, встречает свежих бойцов и обычно не выдерживает их мощного напора. Ряды врага расстраиваются, и он обращается в бегство. Конница и легковооруженные преследуют отступающего противника.

Так чаще всего и бывало. Но случалось, что и принципам не удавалось остановить и опрокинуть врага. Тогда принципам подавался сигнал к отступлению, и они вслед за гастатами шаг за шагом отходили в промежутки между триариями. Триарии до этого стояли на правом колене, выставив вперед левую ногу и уперев плечо в щит, а копья втыкали в землю. Теперь, приняв принципов и гастатов в промежутки между своими манипулами, гастаты поднимались, быстро смыкали строй и встречали врага единой сплошной стеною, не имея уже за спиной никакой поддержки. «Это, – пишет один римский историк, – оказывалось для врагов самым страшным, ведь, думая, что преследуют уже побежденных, они вдруг видели, как внезапно вырастает новый строй, еще более многочисленный».

Третья линия редко принимала участие в битве. Поэтому когда говорили «дело дошло до триариев», это означало, что римлянам действительно пришлось туго.

Итак, мы видим, что манипулярный строй означал расчленение фаланги. Причем она расчленялась одновременно и вдоль, и поперек. Нетрудно понять, какие преимущества это давало. Разделив армию на три линии, римляне, по сути дела, впервые ввели постоянное применение резерва: отряд самых опытных бойцов приберегался для решительного натиска в самый критический момент боя. Манипулярный строй позволял легко смыкать разрывы, возникающие при столкновении с противником. Их можно было прикрывать, выдвигая отряды из второй или третьей линии. Кроме того, построение с промежутками облегчало передвижение на неблагоприятной местности. Римский строй мог очень гибко менять свою форму: делиться, поворачивать в одну или другую сторону, быть непроницаемым и одновременно рассыпаться своими мелкими группами в разных направлениях.

Манипулярный боевой порядок

В отличие от македонской фаланги, римский боевой порядок давал возможность воинам сражаться как отдельными отрядами, так и один на один. На это особо обратил внимание наблюдательный Полибий. «...Каждый римлянин, – писал он, – раз он идет в битву вполне вооруженный, приготовлен в одинаковой мере для всякого места, времени, для всякой неожиданности... Он с одинаковой охотой готов идти в сражение, ведется ли оно всей массой войска разом, или одною его частью, манипулом или даже отдельными воинами».

Выгоды манипулярного строя, казалось бы, вполне очевидны. Однако, чтобы на деле с успехом использовать все эти преимущества, нужны были определенные условия: тщательная выучка войск и каждого бойца, строжайшая военная дисциплина и в высшей степени твердое командование. И только римлянам удалось добиться сочетания всех этих условий. На каждом из них стоит остановиться подробно.

В прежней фаланге боевая выучка отдельного бойца не имела решающего значения. Фаланга действовала как единое целое. Давлением общей массы в строю удерживались и плохо обученные и недостаточно храбрые воины. Манипулярный же строй требовал гораздо большего, чем то, чего достигли в боевой подготовке солдат греки и македоняне. Римский легионер должен был одинаково искусно владеть и копьем и мечом, держать строй, четко и быстро совершать перестроения. Конечно, абсолютное большинство солдат в римской армии имело за плечами не один поход. Но и они нуждались в постоянных тренировках и переподготовке.

Новобранцам же необходимо было пройти и самое первоначальное обучение. Оно включало в себя прежде всего строевую подготовку. По словам Вегеция, «больше всего следует заботиться и во время похода и в боевом строю о том, чтобы все воины сохраняли правильные ряды при движении. А этого возможно достигнуть только в том случае, если благодаря постоянному упражнению они будут учиться двигаться быстро и ровно». В «тренировочную программу» входили бег, прыжки и плавание, а главное – упражнения с оружием. Всем этим римские юноши еще до призыва в войско занимались на Марсовом поле, рядом с которым протекал Тибр. Для обучения фехтованию использовали деревянные чучела. При этом новобранцам давали деревянные дубины, весившие вдвое больше настоящих мечей, и утяжеленные щиты, сплетенные из прутьев. Это делалось для того, чтобы новобранец, получив настоящее, более легкое оружие, как бы избавившись от более тяжелого груза, сражался спокойнее и бодрее. Особое внимание в этих упражнениях обращали на то, чтобы, действуя мечом, сам новобранец не открывал ни одной части своего тела и наносил главным образом колющие удары, более опасные для врага. При упражнениях в метании использовали учебные копья, также более тяжелого веса, чем настоящие. Приучали новобранцев носить тяжести, идя военным шагом, а также сооружать укрепленный лагерь.

Тренировки и учения проводились не только до выступления в поход. Даже на войне, в перерывах между военными действиями, римские военачальники упражняли свои войска. Вот, например, какие упражнения устроил для своих воинов знаменитый полководец Сципион во время Второй Пунической войны. В первый день солдаты пробегали шесть километров в полном вооружении. На другой день они чистили и чинили свое оружие и выставляли его перед палатками для осмотра командирами. На третий день они отдыхали, а на четвертый должны были сражаться друг с другом деревянными мечами, обернутыми в кожу, и метать копья, снабженные для безопасности кожаными шариками на концах. С пятого дня и дальше все названные упражнения повторялись в той же последовательности.

Как бы хорошо ни были обучены отдельные воины, спаять их воедино могла только огромная сила настоящей военной дисциплины. Только тогда никакое душевное волнение или угроза смерти не способны были разъединить их в бою. Ни в одной армии древнего мира дисциплина не была столь строгой, а повиновение начальникам столь беспрекословным, как в римских войсках. Полибий признавал, что греки никогда не могли научиться истинному повиновению. Лишь римляне действительно вполне постигли принципы дисциплины и сумели применить их на деле. Сами римляне по праву считали дисциплину основой всех своих военных успехов и называли ее главной гордостью, оплотом и вернейшим стражем своей державы.

Римская дисциплина основывалась прежде всего на огромной власти военачальника и беспощадной суровости наказаний. В строю и на войне полководец неограниченно распоряжался жизнью и смертью солдат. Телесным наказаниям и смертной казни могли быть подвергнуты по решению полководца даже высшие командиры самого знатного происхождения. От консулов, осуществлявших верховное командование, такая же непререкаемая власть распространялась и на нижестоящих командиров.

Самым распространенным наказанием за серьезные проступки был так называемый фустуарий – избиение палками или камнями. Его описание оставил Полибий: «Трибун берет палку и ею как бы только касается осужденного; вслед за этим все легионеры бьют его палками и камнями. Наказуемых забивают большею частью до смерти тут же, в самом лагере, а если кто-нибудь и выходит еще живым, то не на радость себе. Да и какая ему радость, если возврат на родину ему не дозволен, и никто из родственников не осмелится принять такого человека к себе в дом. Поэтому раз постигло кого подобное наказание, он погиб бесповоротно».

Избиением палками наказывали прежде всего тех, кто засыпал на посту или покидал его. Такое же наказание налагалось за воровство в лагере, за попытку улизнуть от обязанностей путем намеренного нанесения себе ран, за ложные свидетельства. К фустуарию приговаривали и в том случае, если кто-то ради получения награды ложно приписывал себе доблестный подвиг; если кто-то по трусости покидал место в строю или бросал какое-либо оружие в пылу битвы. «Вот почему, – замечает по этому поводу Полибий, – иные солдаты, стоя на посту, обрекают себя на верную смерть и в виду гораздо более многочисленного неприятеля не решаются покидать свои посты из страха наказания, которое ждет их по возвращении с поля битвы. Другие, потеряв в сражении щит или меч, или какое-нибудь иное оружие, кидаются как безумные в ряды неприятелей или в надежде обрести потерянное, или в сознании, что только смерть может избавить их от неизбежного позора и обид от своих же товарищей». Смертью каралось также неповиновение командиру и дезертирство. Смертный приговор всегда приводился в исполнение на глазах у всего войска в назидание остальным.

Если неповиновение командующему или трусость в сражении проявлял целый отряд, то проводилась так называемая децимация. В провинившемся отряде (а иногда это мог быть и целый легион) по жребию отбирали каждого десятого. Тех, на кого выпал жребий, перед строем всего войска забивали на смерть камнями или палками. Остальные солдаты наказанного отряда вместо пшеницы получали ячмень и должны были ставить палатки вне лагеря.

За менее серьезные преступления трибуны могли назначить штраф, потребовать поручителей или высечь провинившихся розгами. Часто применялись в римской армии и разного рода позорящие наказания. Цель их заключалась в том, чтобы, выставив провинившихся в смешном или унизительном положении, пробудить в них чувство стыда. Солдатам, проявившим трусость, военачальник мог, например, приказать стоять босиком, без пояса или в одной нижней рубахе в центре лагеря, иногда с куском дерна или жердью в руках, копать ненужные канавы или носить взад и вперед кирпичи. Рассказывают, что когда один из легионов отказался идти в тяжелый поход, консул приказал мятежным солдатам выйти без оружия и поясов, окружил их четырьмя вооруженными легионами и велел рубить солому на виду у всего войска.

При сражении манипулярным строем очень многое зависит от твердой уверенности каждого бойца в своих товарищах, в том, что его подразделение будет действовать сплоченно. Чтобы обеспечить эту взаимную уверенность друг в друге, римские воины в собравшемся уже войске приносили особую клятву. В своих центуриях они добровольно клялись друг перед другом, что страх не заставит их ни уйти, ни бежать, что они не покинут строй, разве только чтобы взять или поискать оружие, чтобы поразить врага или спасти согражданина.

Надо сказать и о том, что настоящий военный порядок невозможен был без штабной «бумажной» работы. В римских войсках с очень ранних времен тщательно вели записи жалованья, распределения нарядов, командировок и отпусков. Существовали особые журналы, куда командиры заносили сведения о нравах и поведении отдельных солдат. В каждой центурии имелись писцы, ведавшие всей этой документацией.

Дисциплина и мужество поддерживались среди римских солдат не только страхом жестоких неотвратимых наказаний. Не менее важную роль в обеспечении сознательной дисциплины играла продуманная система поощрений и наград. Здесь мы можем вновь предоставить слово Полибию, который специально обратил внимание и на этот момент. Вот что он пишет:

«Прекрасно также умеют римляне возбуждать отвагу в солдатах. Так, если было какое дело и некоторые солдаты отличились в нем храбростью, консул созывает в собрание все войско и ставит подле себя тех солдат, которым молва приписывает выдающиеся подвиги. Сначала он произносит похвальное слово о заслугах каждого воина отдельно и обо всем, что было в его жизни достойного доброй памяти, затем дарит солдату, ранившему неприятеля копье, солдату, убившему врага и снявшему с него доспехи, дарит чашу, если он пеший, или конскую сбрую, если конный... Однако награды даются не тогда, когда воин ранил нескольких врагов или снял с них доспехи в правильной битве или при взятии города, но тогда только, когда враги ранены или убиты в легкой стычке и вообще при таких обстоятельствах, которые нисколько не обязывали отдельных воинов отваживаться на опасность и в которых солдаты по доброй воле и собственному побуждению шли в дело. Золотым венком консул награждает солдат, которые при взятии города первые взошли на стену. Он отмечает наградами и тех из римлян или союзников, которые в битве прикрыли кого-либо щитом и тем спасли его. Спасенные также награждают своих спасителей... Да и во всю жизнь спасенный чтит своего спасителя как отца и обязан угождать ему во всем как родителю. Такого рода поощрения возбуждают к соревнованию в военной доблести не только свидетелей и очевидцев, но и остающихся дома граждан. Ибо солдаты, удостоенные подобных наград, помимо того, что слава о них идет в лагере и теперь же достигает родины, участвуют в торжественных процессиях со знаками отличия: носить подобные украшения может лишьтот, кого консул наградил ими за доблесть; в домах своих они кладут снятые с неприятелей доспехи на самых видных местах, как памятники и свидетельства своей доблести. При столь внимательном и заботливом отношении к военным наградам не удивительно, если военные предприятия римлян увенчиваются блестящими успехами».

Наградные венки: 1) гражданский венок; 2) осадный венок; 3) крепостной венок; 4) морской венок; 5) венок за взятие вражеского вала

К сказанному Полибием следует добавить, что самыми почетными знаками отличия у римлян считались венки, и в особенности два из них: за спасение товарища в бою и за вызволение из осады своего отряда или войска. Первый делали из дубовых листьев и называли «гражданским». Второй сплетали из простой травы, сорванной на месте осады, и называли «осадным». Он был самой редкой наградой. Известно, что до середины I в. н. э. им были награждены только восемь человек. Кроме перечисленных Полибием наград, в качестве знаков отличия в римской армии использовались особые флажки, ожерелья и браслеты, а также фалеры – особые металлические бляхи с разного рода изображениями. Всадники могли также награждаться серебряными рожками, которые крепились на шлеме.

Римский панцирь с наградными бляхами-фалерами

В Риме всегда было немало отважных воинов, чьи подвиги отмечены были большим количеством боевых наград. Но среди всех этих героев на все времена непревзойденным остался Луций Сикций Дентат, которого за исключительную храбрость прозвали римским Ахиллом. По преданию, он жил в середине V в. до н. э. и за свою жизнь участвовал в ста двадцати сражениях, восемь раз выходил победителем в единоборствах, имел сорок пять шрамов на груди и ни одного на спине, был награжден восемнадцатью копьями, двадцатью пятью фалерами, восмьюдесятью тремя ожерельями, более чем ста шестьюдесятью браслетами, четырнадцатью гражданскими венками, восемью золотыми, тремя венками за то, что первым взошел на стену, и одним осадным венком. Дентат участвовал в девяти триумфах, которых удостаивались полководцы, под чьим командованием он сражался.

Для римских полководцев наивысшей наградой являлся триумф – торжественная процессия в честь выдающейся победы, посвящаемая, как мы говорили в предыдущей главе, богам римского государства. Получить триумф было заветной мечтой каждого римского военачальника. Некоторые из них даже специально ввязывались в войны и сражения, чтобы удостоиться этого высшего отличия. По римским обычаям, триумф мог быть дарован только в случае достойной победы. Это значит, что в ходе сражения должно было быть уничтожено не менее пяти тысяч врагов. Необходимым условием получения триумфа было также то, что просить о нем полководец мог только после полного завершения военных действий. При этом в результате войны должны были быть расширены пределы римского государства. Наградить триумфом мог только сенат. Лишь в исключительных случаях, когда сенат по какой-либо причине отказывал в этой почести, полководец-победитель просил о назначении триумфа народное собрание.

Наградные ожерелья и браслеты

Если римское войско одерживало крупную победу, достойную триумфа, воины провозглашали своего полководца императором. Во времена Республики этот титул не давал никакой дополнительной власти и был только почетным наименованием полководца-победителя. Получив от войска этот титул, военачальник украшал лавровыми венками свои фасции – знаки должностной власти – и отсылал их с послом в сенат с просьбой наградить его триумфом. Если сенат признавал победу действительно значительной, он утверждал за полководцем звание императора, выслушивал его отчет и назначал триумф. Полководец и его войско дожидались сенатского решения за городской чертой Рима: находится в священных границах города вооруженному войску категорически запрещалось.

Если полководец проявил храбрость, оказал на войне важные услуги государству, но при этом одержал победу, не имевшую решающего значения, по постановлению сената его награждали малым триумфом – овацией. Овацию назначали также в тех случаях, когда победа была одержана в необъявленной или междоусобной войне, либо когда война не была еще полностью закончена или вообще прошла без кровопролития. Название «овация» появилось, вероятно, потому, что во время нее приносили в жертву овцу (по-латыни ovis), а не быка, как в большом триумфе. Отличалась овация также тем, что получивший ее победитель въезжал в Рим на коне или входил пешком. Его голову украшал венок из мирта, а не из золота. Одет он был не в особую триумфальную тогу, но в магистратскую тогу, окаймленную пурпуром. Кроме того, полководец шествовал без скипетра и за ним следовало не войско, а сенат. За победы, одержанные на море, командующий флотом, удостаивался морского триумфа, который справлялся так же, как и большой.

Смысл триумфа заключался не только в том, чтобы торжественным шествием, жертвоприношениями и дарами воздать благодарность за победу Юпитеру и другим богам. Триумфальная процессия включала в себя такие элементы, которые наглядно показывали, над каким противником одержана победа, какой добычей обогатилось римское государство, какими подвигами прославились войска и их император. В древности не было ни кино, ни телевидения, но римлянам не меньше, чем современным людям, хотелось воочию представить себе великие события и деяния.

Рисунок с серебряного кубка из Боскореале с изображением триумфа

Как же достигалась эта цель? На этот вопрос можно ответить, прочитав многочисленные описания триумфов, сделанные античными историками. Приведем одно из таких описаний из рассказа греческого историка Аппиана о триумфе по случаю победы римлян над Карфагеном в 201 г. до н. э.

«Все выступают увенчанные венками, впереди идут трубачи и движутся повозки с добычей, проносят башни и изображения взятых городов, картины, изображающие военные события, затем золото исеребро... и другие подобные же ценности и все венки, которыми наградили полководца за доблесть или города, или союзники, или подчиненные ему войска. Затем шли белые быки, а за быками слоны и все вожди и самих карфагенян и их союзников, которые были взяты в плен. Впереди самого полководца шли ликторы, одетые в пурпурные туники, и оркестр кифаристов[8]и флейтистов... Подобным образом выступают другие в строю с пением и приплясыванием... Один из них, в пурпурной до пят одежде, в золотых ожерельях и браслетах, делает различные жесты, вызывая смех, как бы насмехаясь над неприятелем. За ним множество носителей благовоний, а за благовониями – сам полководец на колеснице, пестро расписанной, в венке из золота и драгоценных камней, одетый, по отеческому обычаю, в пурпурную тогу с вотканными в нее золотыми звездами, несет скипетр из слоновой кости и лавровую ветвь, которую римляне всегда считают символом победы. С ним всходят на колесницу мальчики и девушки, а на конях с обеих сторон едут юноши, его родственники. За ним следуют все те, которые во время войны были у него писцами, служителями, оруженосцами. И после них войско, все увенчанное и несущее лавровые ветви; лучшие же воины несут и знаки отличия. Из начальников одних они восхваляют, других осмеивают, а иных порицают; ибо триумф не знает запрета, и все вправе говорить, что только хотят».

Чем богаче были завоеванные Римом страны, тем пышнее справлялись триумфы. Иногда шествие растягивалось на несколько дней – так велика была добыча, которую надо было продемонстрировать согражданам. Триумф Эмилия Павла, полученный за победу над македонским царем Персеем в 167 г. до н. э., продолжался три дня. В первый день, с утра дотемна, на двухстах пятидесяти колесницах везли захваченные у врага статуи, картины, гигантские изваяния. На следующий день по городу проехало множество повозок с самым красивым и дорогим македонским оружием. За повозками с оружием шли три тысячи человек и несли серебряную монету в семистах пятидесяти сосудах, каждый из которых требовал четырех носильщиков. На третий день по улицам двинулись трубачи, играя боевой напев, которым римляне подбадривают себя на поле битвы. За ними вели сто двадцать откормленных быков с вызолоченными рогами. Далее несли сто семьдесят семь сосудов с золотой монетой, драгоценные вазы и прочую золотую утварь. Затем следовала колесница самого побежденного царя с его оружием и царским венцом. За ней вели царских детей в окружении толпы воспитателей и слуг, а позади них шел и сам плененный царь. Далее несли четыреста золотых венков, которые города вручили римскому полководцу по случаю его победы. И только после всего этого выезжал на колеснице сам триумфатор. После одной этой победы в казну внесено было столько денег, что все римские граждане были освобождены от податей.

Из полученной добычи триумфатор, по обычаю, щедро одаривал своих воинов и сограждан, устраивал для народа игры и зрелища. Пленных царей и полководцев, проведя в триумфе, обычно казнили. В ранние времена их умерщвление имело символическое значение – их как бы приносили в жертву богам.

Триумф, таким образом, имел в Риме общегосударственное значение. В центре этого величественного действия был победоносный военачальник. Получить триумф значило навсегда вписать свое имя в историю римского государства. В Риме имена всех полководцев-триумфаторов заносились в особые списки, которые велись на протяжении столетий. Традиция отмечать великие победы триумфальным шествием существовала в Риме более тысячи лет – от Ромула и до 403 г. н. э., когда был отмечен последний триумф. Учитывая все это, понятно, почему римляне никак не могли понять греков, превыше всего ценивших победы на Олимпийских играх.

Военное искусство и доблесть выдающихся полководцев – один из главных источников великих побед Рима. Но не единственный. Ни замыслы полководца, ни оружие, ни боевые построения сами по себе не могут обеспечить успеха на войне. Для этого нужны люди, которые владеют оружием и приемами боя и способны осуществлять замыслы военачальников или даже побеждать, несмотря на их ошибки. Главная задача полководца – правильно выбрать время и место сражения, умело расположить и построить войска, воодушевить их перед боем своей речью. Но в ходе самой битвы от главнокомандующего уже мало что зависело. Не имея ни радиосвязи, ни оптических приборов, он не мог по ходу дела отдавать приказы и непосредственно руководить своими подразделениями. В шуме сражения команда, подаваемая голосом, слышна только на очень небольшом расстоянии. А в манипулярном построении очень важно, чтобы подразделения из заднего ряда выдвинулись вперед в тот самый момент, когда в переднем ряду откроется брешь. Бойцы передних шеренг при этом должны быть абсолютно уверенны, что это выдвижение будет сделано не раньше и не позже, чем необходимо. Отход манипулов передней линии в промежутки между подразделениями второй и третьей линий тоже требовал согласованности, тем более если противник наседал очень активно. Иначе могла возникнуть давка и паника.

Кто же принимал решение и отдавал команду на выдвижение вперед или отход во вторую линию? Ответственность за это, очевидно, лежала на центурионах. Именно они непосредственно в боевых порядках руководили действиями манипулов и центурий. Центурионы римской армии – особая категория командиров. Роль их невозможно переоценить.

Тридцать центурионов – по десять в каждый возрастной разряд – назначались трибунами. Эти назначенные центурионы считались старшими и назывались «передовыми». Они командовали первой центурией в каждом манипуле и манипулом в целом. Старшие центурионы, в свою очередь, избирали младших, которые стояли во главе второй центурии каждого манипула и назывались «замыкающими». Каждый центурион назначал себе помощника, а также выбирал из числа самых лучших воинов знаменосца. Все центурионы легиона различались между собой по рангам. Ранг зависел от возрастного разряда и порядкового номера манипула, а также от места центуриона в манипуле. Соответственно, командир второй центурии в десятом манипуле гастатов считался низшим. Старшим центурионом всего легиона был командир первой центурии первого манипула триариев. Его называли примипилом. Он имел право участвовать в военном совете вместе с старшими офицерами. Со временем сложился порядок последовательного прохождения всех центурионских чинов – от самого младшего до примипила.

Римский центурион

Центурионы считались младшими командирами и получали жалование в два раза выше, чем у простых солдат. Но по возложенным на них обязанностям центурионы соответствовали современным командирам рот или взводов. Они должны были непосредственно в подразделениях поддерживать строгую дисциплину. Символом их дисциплинарной власти был жезл из виноградной лозы. Центурионы нередко пускали его в ход, обрушивая чувствительные удары на нерадивых солдат. В обязанности центурионов входило распределение различных поручений и нарядов, а также обучение новобранцев.

От опытности, выдержки и мужества центурионов очень многое зависело во время боя. Важно было, чтобы они пользовались непререкаемым авторитетом среди рядовых солдат. Поэтому выбору центурионов римляне всегда уделяли самое пристальное внимание. Как пишет Полибий, «от центурионов римляне требуют не столько смелости и отваги, сколько умения командовать, а также стойкости и душевной твердости, дабы они не кидались без нужды на врага и не начинали сражения, но умели бы выдерживать натиск одолевающего противника и оставаться на месте до последнего издыхания». Еще более подробно говорит о качествах, необходимых центуриону, Вегеций: «...в центурионы должен выбираться человек большой физической силы, высокого роста, умеющий ловко и сильно бросать копья и дротики, постигший искусство сражаться мечом или действовать щитом... бдительный, выдержанный, подвижный, более готовый исполнять, что ему прикажут, чем разговаривать об этом, умеющий держать в дисциплине своих товарищей по палатке, побуждать их к военным упражнениям, заботящийся о том, чтобы они были хорошо одеты и обуты, чтобы оружие у них всегда было хорошо вычищено и блестело». Такие же требования предъявлялись и к декурионам – командирам конных подразделений.

Центурионы набирались из людей простого происхождения и назначением на командную должность обязаны были только своим личным качествам. К сожалению, в сочинениях древних историков основное внимание почти всегда уделяется полководцам и очень немногое рассказывается об отдельных центурионах. Крайне редко упоминаются даже их имена. Но эти немногочисленные свидетельства тем более ценны, потому что позволяют представить живой образ людей, составлявших основу римской армии. Чрезвычайно интересное с этой точки зрения свидетельство имеется в «Истории Рима», написанной знаменитым римским историком Титом Ливием.

Как и другие античные историки, Ливий очень часто вводит в свое повествование речи исторических персонажей. Все эти речи, разумеется, сочинялись самим автором и отделывались по всем правилам ораторского искусства. Речи нужны были прежде всего для того, чтобы ярко изобразить характеры деятелей прошлого, оживить рассказ о событиях, предложить читателю различные точки зрения на них. Одну из таких вымышленных речей произносит в «Истории» Ливия старый заслуженный центурион по имени Спурий Лигустин. Поводом для его выступления стали действия военных трибунов, проводивших в 171 г. до н. э. набор легионов для войны против Персея, царя Македонии. Трибуны обидели многих центурионов-ветеранов тем, что назначили их на должности ниже тех, какие они занимали в прежних походах. Возник спор, который был передан на рассмотрение народного собрания. От лица центурионов к народу обратился Спурий Лигустин и сказал: «Я, граждане, Спурий Лигустин, родом сабинянин. Отец оставил мне югер[9] земли и маленькую хижину, где я родился, вырос и живу доныне. Едва я вошел в года, отец женил меня на дочери своего брата, которая не принесла с собой никакого приданого, кроме прямоты, целомудрия и плодовитости, вполне достаточной даже для богатого дома. У нас шесть сыновей и две дочери, обе уже замужем. Четыре сына носят тоги взрослых, двое носят еще детские одеяния. На военную службу я был призван впервые в консульство Публия Сульпиция и Гая Аврелия [200 г. до н. э.]. В войске, направленном в Македонию, два года воевал я простым солдатом против царя Филиппа. На третий год [командующий] Тит Фламинин назначил меня за доблесть центурионом десятого манипула гастатов. После победы над Филиппом и македонянами нас привезли в Италию и распустили по домам, но я тотчас как доброволец отправился с консулом Марком Порцием в Испанию [195 г. до н. э.]. Из всех нынешних полководцев лучше всех умел он заметить и оценить доблесть... Этот победоносный военачальник оценил меня по достоинству и назначил центурионом в первую центурию первого манипула гастатов. В третий раз я вступил, снова добровольцем, в войско, посланное против этолийцев и царя Антиоха [191 г. до н. э.]. Маний Ацилий поставил меня командовать первой центурией принципов. Прогнали мы Антиоха, покорили этолийцев и возвратились в Италию; после этого дважды служил я в легионах, воевавших по одному году. Затем дважды сражался в Испании – один раз при Квинте Фульвии Флакке, другой раз – при преторе Тиберии Гракхе [181 и 180 гг. до н. э.]. Флакк привез меня в Рим в числе тех, кого за доблесть взял с собой из провинции для празднования триумфа. Тиберий Гракх сам позвал меня в свое войско. За несколько лет я четыре раза был центурионом-примипилом, получил от полководцев тридцать четыре награды за храбрость и шесть венков за спасение сограждан. Двадцать два года нес я военную службу и мне больше пятидесяти лет. И если бы даже не отслужил я положенного срока, если бы не полагался мне отдых по возрасту, и тогда следовало бы освободить меня от службы потому, что вместо себя я могу дать вам четырех солдат. Пусть сказанное мною оправдает меня в ваших глазах; что до меня, то сам я никогда не откажусь служить, если военачальник сочтет меня подходящим воином. И пусть военные трибуны своею властью определят, какого звания я достоин; я же постараюсь, чтобы никто в войске не превзошел меня доблестью; так я поступал всегда, свидетели тому – мои полководцы и товарищи по службе».

Как мы видим, речь эта является своеобразной «автобиографией» заслуженного воина, прошедшего все ступени службы. Трудно сказать, какие факты в ней достоверны, а какие придуманы историком. Но Ливию, вне всякого сомнения, удалось замечательно передать образ мыслей типичного римского центуриона, одного из тех, на ком держалась римская армия и на кого всегда могли положиться военачальники. Мужество, чувство долга, честолюбие, преданность государству и полководцу – вот отличительные черты этих людей. Военная служба давала им возможность прокормить семью, вырастить детей и в то же время приобрести почет и уважение в обществе.

Однако, как бы ни важна была роль центурионов и высших начальников, в конечном счете римская армия выигрывала сражения потому что римский легионер был лучшим солдатом. Благодаря дисциплине и выучке он в полной мере обладал главной солдатской доблестью – умением твердо держать свое место в строю перед лицом любой смертельной опасности и повиноваться приказам. В этом римский солдат не уступал прославленным спартанцам. Но самое важное его качество заключалось все же в другом – римскому легионеру не было равных в способности трудиться, выполнять тяжелую, но очень нужную солдатскую работу.

В походе римский воин, по словам одного древнего историка, мало чем отличался от навьюченного мула. С конца II в. до н. э. в Риме даже вошло в поговорку выражение «мул Мария» – так называли выносливого и трудолюбивого человека. Выражение произошло от имени полководца Гая Мария, который заставлял своих солдат совершать длинные переходы и нести на себе всю свою поклажу. Каждый легионер во время походного марша нес на себе около сорока килограммов груза. Обычный же дневной переход равнялся приблизительно 30 км, но мог достигать 50 км и более. Помимо вооружения, переносимая солдатом кладь включала личные вещи, уложенные в кожаный мешок, заступ, топор, веревки, ремни, цепи, корзину, серп, котелок для варки пищи, а также колья для укрепления лагеря. Кроме того, в этот набор входил запас пищи на несколько дней (немолотое зерно и вяленое мясо). У каждого солдата была также фляга с специальным напитком, который назывался поска – смесь воды и уксуса, хорошо утолявшая жажду. Поклажу переносили на деревянном шесте. Такая нагрузка римского пехотинца особенно бросалась в глаза грекам, которые считали едва возможным нести в походе даже свое тяжелое вооружение и часто использовали для его переноски оруженосцев. Выносливость и закалка солдат позволяли римскому войску обходиться без громоздких обозов и быстро передвигаться в походном строю.

Способ переноски поклажи легионером

В походе римляне неукоснительно соблюдали еще один обычай. Каждый вечер, несмотря на усталость, независимо от погоды и удаленности врага, римское войско устраивало укрепленный лагерь. Греки, чтобы избежать лишних трудов, обычно выискивали для лагеря места, защищенные самой природой. Римляне же всегда действовали по строгому порядку. Для устройства лагеря им было достаточно участка открытой местности примерно 800 на 800 метров, желательно на возвышенности и с выходом к источнику воды. В конце дневного перехода один из трибунов и несколько центурионов отправлялись вперед, чтобы выбрать и разметить место для лагеря. В центре будущего лагеря, там, где должна быть расположена палатка командующего, ставили белый флажок. По отношению к этой точке с помощью цветных флагов помечали все остальные части лагеря: пересекавшие его улицы, лагерную площадь, ворота, места для палаток командиров, подразделений легионов и союзников, загоны для скота, линии вала и рва. К моменту прибытия основной массы войска местность уже была размечена.

План римского военного лагеря

Лагерь имел четырехугольную, чаще всего продолговатую форму. В обычных условиях лагерь окружали рвом глубиной около метра. Землю, вынутую из рва, насыпали в виде вала и обкладывали дерном. Вал укреплялся палисадом из скрепленных между собой кольев. Если противник был недалеко, укрепления могли быть и более мощные. Каждый манипул под наблюдением центуриона трудился на своем участке работ. Часть войска во время разбивки лагеря несла боевое охранение. Соорудив защитные укрепления, ставили палатки, сделанные из кожи или полотна. Они всегда размещались внутри лагеря одинаково. Поэтому каждый боец знал заранее, где ему размещаться и в каком порядке покидать лагерь. В солдатской палатке размещались восемь человек, которые и в строю становились вместе. Между первыми рядами палаток и валом оставляли свободное пространство в 50-60 метров шириной для того, чтобы палатки при обстреле были недосягаемы для вражеских метательных снарядов. Всего на устройство лагеря уходило от трех до пяти часов. Все необходимые инструменты и снаряжение всегда были под рукой – в поклаже каждого легионера и в обозных повозках. Так что разбитый на любом месте лагерь превращался в подобие укрепленного города.

Жизнь лагеря подчинялась строгому порядку. Все находившиеся в лагере, включая рабов, давали клятву трибунам ничего не красть и приносить все, что будет найдено, командиру. Не вызывает поэтому удивления рассказ о том, что однажды с яблони, оказавшейся внутри лагеря, за время стоянки не было сорвано ни одного яблока. Дежурные манипулы следили за чистотой на лагерных улицах и площади, доставляли продовольствие, дрова, воду. Прием пищи, отбой и подъем, все построения совершались по сигналу трубы. С особенной строгостью обеспечивалось несение караулов. За охрану вала, ворот, складов и командирских палаток отвечали легковооруженные. В каждом манипуле назначалось четверо караульных – по одному на каждую смену ночного караула. Посты сменялись по сигналу трубы. Дежурный трибун назначал пароль, указывал порядок обхода ночных постов и каждое утро проверял, как несли службу ночные караулы.

По столь же строгому раз и навсегда установленному порядку производилось и снятие с лагеря. По описанию историка I в. н. э. Иосифа Флавия это происходило так. «Когда наступает время сворачивать лагерь, звучит труба и никто не остается вбездействии: солдаты мгновенно снимают палатки и делают все необходимые приготовления для выступления. Снова трубы подают сигнал к сбору, и воины, навьючив мулов и нагрузив повозки поклажей, немедленно занимают свои места, подобно бегунам, готовым броситься вперед. Теперь они поджигают лагерь, чтобы он не мог быть использован врагом, тогда как сами они могут в случае необходимости легко построить новый. В третий раз трубят тот же сигнал к отправлению, чтобы поторопить тех, кто по какой-то причине запаздывает, так что благодаря этому никто не может потеряться из строя. Затем стоящий справа от главнокомандующего глашатай вопрошает их, готовы ли они к бою, а они, едва дождавшись вопроса, трижды с воодушевлением громко восклицают «готовы» и, зажигаясь воинственным духом, вместе с ответом выбрасывают вверх правую руку. Затем они выступают, двигаясь в тишине и порядке и, как и в боевом строю, строго придерживаясь своего места».

Античные писатели часто сравнивали римский военный лагерь с городом. По словам того же Иосифа Флавия, прямые улицы, центральное расположение палаток военачальников, площадь, предназначенная для торговли и собраний, кварталы ремесленников[10], места для судейских кресел, где начальники разбирают споры и провинности, – все это уподобляет лагерь настоящему городу. А вот какую хвалу воздает военному лагерю римский полководец Эмилий Павел в речи, которая содержится в «Истории» Тита Ливия: «Предки наши считали укрепленный лагерь гаванью при всех превратностях военной судьбы: можно и выйти оттуда на битву, и там укрыться от бранных бурь... Лагерь победителю – кров, побежденному – убежище. Сколько раз бывало, что войско, не добившись удачи на поле и загнанное в лагерь, улучало время и порой, и очень скоро, мощной вылазкой обращало победоносного врага в бегство. Вторая наша отчизна, где вместо стен вал, а вместо очага и дома палатка, – вот что такое лагерь!»

Обычай устраивать лагерь, действительно, позволял римлянам соединять выгоды оборонительной войны с преимуществами наступательной. Сражаясь подле лагерного вала, как под стенами крепости, они всегда имели укрытие на случай неудачи. В зависимости от обстоятельств они могли принимать бой или избегать его, навязывая свою волю неприятелю. Поэтому уже в древности возникла поговорка, что римляне побеждают подсиживанием.

Известны также слова римского полководца Домиция Корбулона: «врага надлежит побеждать лопатой». Он имел в виду не только строительство лагерей, но и те земляные работы, которые требовались на поле боя или при осаде вражеских городов и крепостей. Десятки километров окопов, рвов и валов, осадные насыпи в сотни тысяч кубометров земли, многометровые подкопы под крепостные стены требовали от римского легионера упорного труда с лопатой в руках. И этот изнурительный труд был таким же важным источником римских побед, как доблесть, дисциплина и оружие. Случалось, что римские военачальники даже награждали своих солдат за усердие, проявленное при возведении военно-инженерных сооружений.

Тяжелый солдатский труд всегда был в почете у римлян. Нередко его разделяли со своими подчиненными римские военачальники. Для простых легионеров не было зрелища приятнее, чем полководец, который вместе с ними копает ров или ставит частокол. В римской армии трудно даже представить случай, подобный тому, что произошел однажды в афинском войске. Афинский командующий решил укрепить одну очень выгодную позицию, но ему не удалось убедить в необходимости этого ни военачальников, ни воинов. И только долгое бездействие, вызванное непогодой, побудило афинян взяться за работу.

Какой же главный вывод должны мы сделать, рассмотрев военное устройство Древнего Рима? Вывод этот прост. В римской военной организации неразрывно взаимосвязаны все ее стороны и элементы: набор и обучение новобранцев, вооружение и тактика, дисциплина и лагерное устройство, почетные награды и суровые наказания, патриотизм граждан и авторитет полководцев, доблесть и трудолюбие, лопата и меч, твердость государственной власти и вера в богов. Ядром и основой римской армии был легион, который, как отмечал Вегеций, представляет собой как бы настоящий вооруженный город: все нужное для сражения он имеет всегда и всюду с собой и не боится вназапного появления врагов. Даже среди поля он может без замедления оградить себя рвом. В его составе находятся воины всякого рода и всякого оружия.

Каким же образом действовала эта военная машина – самая совершенная из известных в древности? Об этом мы узнаем на следующих страницах.

Глава IV

Борьба за Италию

Расширение территории Рима началось еще при царях. Первоначально совершалось оно за счет ближайших соседей – латинов. В числе прочих латинских городов римляне завоевали и Альба-Лонгу – древнейший центр Лация. К Риму перешли права Альбы на первенство в союзе латинских городов. Общий язык и обычаи способствовали единству этого союза. Но главенствовали в нем римляне. Им принадлежало командование союзной армией, по их усмотрению делились земли и имущества, добытые в совместных войнах.

Ко времени изгнания царей территория римского государства не превышала тысячи квадратных километров. Римской республике понадобилось около двухсот пятидесяти лет, чтобы установить свою власть над всей Италией. Путь к господству был очень трудным и болезненным. Победы давались нелегко и нередко чередовались с тяжелейшими поражениями. Положение Рима осложнялось внутренним противоборством патрициев и плебеев.

Уже в самые первые годы после установления республики римлянам пришлось выдержать серьезные испытания. О них повествуют героические легенды и предания, прославляющие стойкость и благородство римлян.

Царь Тарквиний Гордый, изгнанный из Рима, не желал примириться с потерей власти. После того как его попытка устроить заговор не удалась, он обратился за помощью к этрусским городам. Этруски опасались, что римляне, освободившись от правителей этрусского происхождения, закроют им брод через Тибр. Поэтому на обращение Тарквиния охотно откликнулся царь города Клузия – Порсенна, уже давно искавший повод нанести удар Риму. Он собрал большое войско и предпринял быстрый поход на Рим. Ему удалось с ходу захватить холм Яникул, на котором римляне выстроили укрепление, чтобы держать под контролем подходы к свайному мосту через Тибр.

Увидев вражеские полчища, небольшой отряд римлян, охранявший мост, обратился в бегство. Только один из воинов, Гораций Коклес, не дрогнул. Он встал на пути бегущих и приказал им разрушить мост, заявив, что примет на себя натиск врагов и в одиночку будет держаться, сколько сумеет. Гораций и еще два бойца, которых удержало рядом с ним чувство стыда, отразили первую атаку этрусков. Когда от моста оставалась уже малая часть, Гораций отослал своих спутников в безопасное место, а сам с тем же упорством удерживал наседавших врагов, пока мост не обрушился за его спиной. В полном вооружении он бросился в реку и под градом стрел невредимым переплыл к своим.

Этот героический поступок не позволил этрускам сразу взять город. Порсенна перешел к длительной осаде. В осажденном городе начались болезни и голод. Тогда знатный юноша по имени Гай Муций решил спасти отечество отчаянно смелым поступком. Спрятав под плащом кинжал, он пробрался в неприятельский лагерь, чтобы убить Порсенну. Там как раз выдавали жалованье войскам, и все обращались с вопросами к писцу, сидевшему рядом с царем. Боясь спросить, который из двух Порсенна, чтобы не выдать себя незнанием царя, Муций бросился с кинжалом на писца и убил его. Царские телохранители тут же схватили юношу и приволокли к царю. Муций бесстрашно заявил Порсенне: «Я римский гражданин, зовут меня Гай Муций. Я вышел на тебя как враг на врага, и готов умереть, как готов был убить. Мы, триста римских юношей, объявили тебе войну и поклялись уничтожить тебя. Не бойся войска, не бойся битвы, будешь ты с каждым из нас один на один. То, что не удалось одному, удастся кому-нибудь из остальных». Горя гневом, Порсенна потребовал, чтобы римлянин назвал остальных заговорщиков, и велел развести вокруг костры, суля ему пытку. «Знай же, как мало ценит тело тот, кто жаждет великой славы!» – сказал Муций и неспешно положил правую руку в огонь. И он жег ее, будто ничего не чувствуя, покуда царь не вскочил со своего места и не приказал оттащить юношу. «Ступай отсюда безнаказанно, – вскричал пораженный царь, – ты поступил с собой более жестоко, чем со мной. Желал бы я, чтобы и за меня сражались такие же бесстрашные люди!»

Статуэтка этрусского воина

За этот подвиг благодарные сограждане нарекли отважного Муция почетным прозвищем «Сцевола», т. е. левша. Как гласит предание, Порсенна, опасаясь за свою жизнь, сам предложил римлянам условия мира. Но скорее всего, римляне все же вынуждены были капитулировать и уступить этрускам все свои владения на правом берегу Тибра, а также выдать большое количество заложников.

Этот факт подтверждается легендой о героическом поступке римской девушки по имени Клелия. Она была дочерью консула Валерия Попликолы и оказалась в числе заложниц, отправленных в Клузий. В плену она подговорила своих подруг к бегству. Обманув стражу, девушки бежали, переплыли Тибр и благополучно достигли Рима. Порсенна потребовал выдать беглянок. Чтобы избежать новой войны, римляне вынуждены были согласиться. Но этрусский царь, изумленный храбростью Клелии и ее подруг, даровал свободу всем заложницам. Впоследствии в честь Клелии в Риме была воздвигнута конная статуя.

В последующие сто лет римлянам пришлось сражаться за свое существование с соседними племенами вольсков и эквов, пришедшими с востока, а также продолжать борьбу с этрусками. В начале V в. до н. э. своими подвигами прославился молодой патриций Гай Марций. Еще юношей он отличался замечательной храбростью и стремлением к славе. Ни разу не возвращался он из похода без венка или какой-либо почетной награды. За доблесть, проявленную при захвате Вольского города Кориолы, он получил прозвище Кориолан. Со временем он стал лучшим полководцем Рима.

Марций обладал благородной душой, отличался умеренностью, трудолюбием и в особенности нежной привязанностью к матери, которая воспитала его после смерти отца. Однако, несмотря на большой авторитет среди патрициев и в войске, римский народ отверг его кандидатуру на консульских выборах. Плебеи хорошо знали, как несдержан он в гневе и как презирает простой народ. Надменный Кориолан призывал упразднить должность плебейских трибунов, считая ее источником смут и раздоров в республике. Когда трибуны вызвали его на суд, Кориолан продолжал вести себя дерзко и вызывающе. После бурного разбирательства его осудили на вечное изгнание из Рима. В обиде на сограждан Марций изменил отечеству, перейдя на сторону недавних врагов своего родного города – вольсков. Желая отомстить римлянам, не оценившим его по достоинству, он решил вовлечь их в тяжелую войну с вольсками. И это ему удалось.

Под предводительством Кориолана вольски стали одерживать над римлянами победу за победой. Военный талант Кориолана раскрылся в полном блеске. Вскоре войска вольсков подступили к самому Риму и осадили его. В городе царила растерянность. Народ подозревал патрициев в тайных связях с Кориоланом. Посольство сената, отправленное к нему, ничего не добилось, кроме непродолжительной отсрочки. Тогда римские женщины обратились к матери и жене Кориолана с просьбой отправиться к нему в лагерь и умолить снять осаду с города.

И вот в расположение вражеских войск вступила печальная процессия знатных римлянок во главе с Волумнией, матерью Кориолана, и его женой Вергилией, которая несла на руках двух его малолетних сыновей. Узнав мать, Кориолан решил остаться непреклонным. Но в нем все же заговорило сыновье чувство. Он бросился навстречу матери, обнял ее, потом жену и детей и долго плакал в их объятиях. Волумния умоляла сына снять осаду. «Если ты не хочешь внять моим мольбам и превратить вражду и бедствия в дружбу, – говорила она, – знай, что ты вступишь в родной город, только перешагнув через труп своей матери. Я не должна дождаться дня, когда увижу сына, побежденного согражданами или торжествующего победу над своей же родиной».

Мольбы матери сломили непреклонного полководца, и он воскликнул: «Я снимаю осаду. Ты победила, но эта победа принесет счастье отечеству, а меня – погубит!» Вольски не простили Кориолану эту измену и через некоторое время убили его. Таков был конец Гая Марция Кориолана, римского полководца, ставшего изменником родины. А в память о посольстве женщин, которое спасло Рим, римляне воздвигли храм Женской Удаче.

Исключительно долгой и упорной оказалась война римлян с этрусским городом Вейи – она продолжалась около ста лет, до начала IV в. до н. э. Этот город, располагавшийся за Тибром, недалеко от римской границы, считался одним из самых богатых и сильных в Этрурии. В начале V в. до н. э. вейяне постоянно совершали грабительские набеги на римские земли. Дело доходило даже до того, что они грозили осадой самому Риму. Положение осложнялось нападениями эквов, а также волнениями плебеев в Риме, ослаблявшими дисциплину в римском войске. Из-за этих раздоров между сословиями дело дошло до того, что в одном из сражений с эквами все римское войско, оставив знамена, покинув полководца на поле боя, самовольно вернулось в лагерь. Однако в решающие моменты римляне, несмотря ни на что, умели сплотиться и, забыв о внутренних неурядицах, дать отпор врагу. Так было в консульство Марка Фабия и Гнея Манлия в 480 г. до н. э.

Воины, несущие раненого товарища

Вейяне, к которым присоединились отряды со всей Этрурии, решили воспользоваться ослаблением римского государства и в очередной раз напали на римлян. Римские консулы, не полагаясь на своих воинов, предпочитали отсиживаться в лагере. Видя это, этруски стали приближаться к римскому лагерю и осыпать римлян всевозможными оскорблениями и бранью, чтобы выманить на бой. До того нестерпимо и нагло издевались этруски, что в душах римских воинов ненависть к врагу победила нежелание подчиняться сенаторам и консулам. Воины толпой собираются к палатке консулов и сами требуют дать знак к сражению. Однако Фабий и Манлий не торопились, чтобы промедлением прибавить пыла возбужденным воинам. И вот, когда римляне уже не в силах были дольше терпеть вражеских оскорблений и готовы были поднять открытый мятеж, Фабий, призвав стоявших вокруг солдат к тишине, обратился к своему коллеге: «Я знаю, Манлий, что победить они могут, но не знаю, хотят ли. Поэтому твердо решено не давать знака к выступлению, покуда не поклянутся они, что вернутся из этого боя победителями. Римского консула воины один раз обманули уже в битве, но богов никогда не обманут». Стоявший в первых рядах центурион Марк Флаволей в ответ на эти слова воскликнул: «Победителем я из боя вернусь, Марк Фабий! А если солгу, то пусть обрушится на меня гнев отца-Юпитера, Марса и других богов!» Такую же клятву, каждый за себя, дали и остальные воины.

После клятвы дан был сигнал к выступлению. Грозно, как ни в какой прежде войне, начали битву римляне – так разъярили их враги насмешками, а консулы промедлением. Враги не успели даже прицельно метнуть дротики, как дело уже дошло до неистовой рукопашной схватки. Особенно отличились в этой битве представители рода Фабиев – Квинт и Цезон Фабии, консулы предыдущих лет, братья Марка Фабия: они первыми устремились на врага. Первый из них погиб в бою, как и Гней Манлий. Но победа была одержана, и, как пишет Тит Ливий, «в этот день все, и плебеи и патриции, выказали редкую доблесть и самой блистательной стала слава Фабиев». По возвращении в Рим Марк Фабий, чтобы восстановить доверие плебеев, распределил раненых воинов по патрицианским домам для лечения. И самый лучший уход раненые нашли в домах Фабиев.

Очень скоро Фабии еще раз доказали свое благородство и преданность отечеству. Потерпев поражение, вейяне не успокоились и продолжали совершать разбойничьи набеги на римские земли, пользуясь тем, что римлян постоянно отвлекали нападения эквов и вольсков. Тогда представители рода Фабиев явились в сенат и просили поручить им охрану римских границ от этрусков. Получив дозволение, триста шесть благородных патрициев в сопровождении нескольких тысяч клиентов и друзей выступили в поход при всеобщем восхищении сограждан. Они построили укрепленный лагерь на реке Кремере и около года успешно несли пограничную службу. Несколько раз сходились Фабии в открытом бою с вейянами и одерживали победу. Но однажды этруски заманили римлян в засаду. В неравной битве были изрублены все триста шесть Фабиев. Только один, оставшийся в Риме, не дал угаснуть этому славному роду. Улица, по которой Фабии выступили из Рима, была названа Несчастливой.

С Вейями было заключено перемирие на 400 месяцев. Но после истечения этого срока распри и войны возобновились с еще бóльшим ожесточением. Особенно упорной была последняя война, растянувшаяся на целых десять лет (406-396 гг. до н. э.). В этой войне многое было впервые. Это была первая по-настоящему внешняя война, в которой римляне воевали за пределами латинских земель. В первый раз римляне отказались от обыкновения воевать только летом. Осаждая Вейи, римское войско на протяжении нескольких лет кряду оставалось в походе и зимой. Впервые римские воины, надолго оторванные от родных очагов, стали получать жалованье – стипендий – из государственной казны. Наконец, именно в этой войне у римлян появился первый действительно великий полководец.

Это был доблестный патриций Марк Фурий Камилл, пять раз избиравшийся диктатором и четыре раза справлявший триумф. Еще юношей он стяжал громкую славу в битве с эквами и вольсками. Когда он скакал на коне впереди боевой линии, вражеский дротик попал ему в бедро. Но Камилл не оставил поля сражения, а, вырвав торчащий из раны дротик, вступил в схватку с врагами и обратил их в бегство. Прославился он и как мудрый и твердый государственный деятель. Занимая должность цензора, он заставил неженатых мужчин взять замуж вдов, которых, вследствие непрерывных войн, было очень много, а также обложил налогом сирот, прежде не плативших никаких податей. Эти меры показывают, каких жертв и напряжения требовали военные действия против старинного противника.

На десятый год войны с Вейями сенат назначил Камилла диктатором. Разбив сначала союзников вейян, Марк Фурий приступил к осаде неприятельского города. Видя, что взять его приступом невозможно, диктатор запретил стычки с осажденными и бросил все силы на подкоп городской стены. Когда подкоп был готов, сам Камилл ударил снаружи, заставив врагов подняться на стены. Тем временем небольшой отряд римских солдат прошел через подземный ход и незаметно для неприятелей оказался внутри крепости, прямо под храмом богини Юноны. Тут, если верить преданию, произошел удивительный эпизод. В тот самый момент, когда римляне собирались выйти из подкопа, царь Вейев приготовился принести жертву и прорицатель воскликнул, что победу одержит тот, кто завершит это священнодействие. Услышав это, римские воины немедленно взломали пол, выскочили наружу, схватили внутренности жертвенного животного и отнесли их Камиллу. Город был взят и подвергнут разграблению. Величина захваченных богатств так поразила римского полководца, что он стал молиться Юпитеру, чтобы не слишком дорого заплатил Рим за нынешнюю удачу.

В память об этой победе римляне долгое время сохраняли один любопытный обычай. В завершение праздничных игр разыгрывали шуточную сценку «продажи вейян». Самого уродливого старого калеку, какого только можно было отыскать, наряжали в пурпурную мантию и золотые украшения, а потом продавали как «царя вейян».

В следующем году Камилл добился успеха при осаде еще одного этрусского города – Фалерий. Надо сказать, что успех этот был достигнут не воинским искусством, но исключительным благородством римского полководца. Ведя осаду, римляне не препятствовали детям знатных фалерийцев выходить за городские стены для прогулки и гимнастических упражнений под присмотром учителя. И вот однажды воспитатель решил передать своих учеников в руки римлян, чтобы те, используя их как заложников, добились капитуляции города. Однако благородный римлянин в ответ на это подлое предложение сказал, что великому полководцу подобает действовать в расчете на собственное мужество, а не на чужую подлость. По приказу Камилла с учителя сорвали одежды, связали ему за спиной руки и отправили обратно в Фалерии, а детям раздали розги, чтобы они стегали изменника по дороге в город. Потрясенные справедливостью римского военачальника, граждане Фалерий направили к нему послов с извещением о сдаче.

Достигнутый без кровопролития мир вызвал, однако, недовольство воинов – их расчеты на богатую добычу не оправдались. Плебеи были недовольны также и тем, как Камилл распределил огромную добычу из Вейев, и укоряли его за неслыханную пышность, с какой он справил свой триумф. Не дожидаясь, пока его обвинят в суде, Камилл удалился в изгнание. Но спустя всего пять лет согражданам пришлось горько пожалеть о его уходе.

В 390 г. до н. э. Рим оказался на грани катастрофы. Пока римляне воевали с Вейями, на севере Этрурии утвердились воинственные племена, проникшие на Апеннинский полуостров из-за Альпийских гор. Это были кельты, которых римляне называли галлами – по украшавшим их головы петушиным перьям (по латыни петух – gallus). Своим видом и обычаями пришельцы наводили ужас на жителей Италии. Высокорослые, с косматыми белокурыми волосами, они вместо бород носили длинные усы; в бой шли без доспехов, полуобнаженными, распаляя свою безумную отвагу дикими песнями. Вооружены они были пиками, длинными мечами и громадными щитами. В сражении кельты поднимали мечи над головой, вращали ими в воздухе, а затем со страшной силой обрушивали на врага так, будто рубили дрова. Вожди имели еще и шлемы. Галлы всегда готовы были сдвинуться с места и предпринять грабительский поход. Земледелию они предпочитали разведение свиней и другого скота. Благодаря такому образу жизни кельты расселились по всей Западной Европе, а позже дошли даже до Малой Азии. При всей своей храбрости и силе, они не отличались дисциплиной и стойкостью при неудачах, часто действовали под влиянием сиюминутных побуждений. Однако римляне не сразу узнали слабые стороны кельтов, а при первой встрече с этим народом повели себя очень необдуманно.

Кельтские воины (изображение на бронзовом котле)

После того как в 390 г. до н. э. галлы осадили этрусский город Клузий, его жители обратились в Рим за помощью. Римляне отправили к галлам в качестве послов трех молодых братьев Фабиев. Когда послы спросили, по какому это праву галлы напали на друзей римского народа и требуют у них земли, то услышали высокомерный ответ: «Наше право – в оружии, а для храбрых мужей не существует запретов». Галлы продолжили военные действия. Римские же послы, нарушив международные правила, вступили в сражение на стороне этрусков, а один из римлян даже сшиб галльского предводителя с коня.

Галлы потребовали выдать нарушителей международного права. Оскорбленные полученным отказом, галлы стремительно двинулись на Рим. Наспех собранное римское войско встретило неприятеля недалеко от Рима, там, где в Тибр впадает речка Аллия. Воображая, что имеют дело с дикарями, римские военачальники (а в их числе были и те самые Фабии, из-за дерзости которых началась война) не позаботились ни об укреплении лагеря, ни о путях отхода. Пренебрегли они даже птицегаданиями и жертвоприношениями. В начавшейся битве римский строй не выдержал и первого натиска галлов, бешено бросившихся в атаку с обнаженными мечами. Римляне обратились в паническое бегство. Бóльшая часть их, вместо того чтобы бежать прямым путем в Рим, устремилась в Вейи. Другие погибли в страшной резне на берегу реки или нашли гибель в ее водах. Лишь немногие добрались до Рима и, даже не заперев городских ворот, укрылись в крепости на Капитолийском холме. Такого разгрома с римлянами еще не случалось. День 18 июня навсегда вошел в римский календарь как день траура.

Галлы сами опешили от столь молниеносной победы. Поэтому, опасаясь засады, они не сразу вошли в город. Если бы они не промедлили несколько дней, то римское государство, скорее всего, погибло бы. Римляне за это время успели увезти или спрятать государственные святыни, наскоро собрать в крепости оружие и съестные припасы и разместить там отборных воинов, сенаторов и магистратов. Остальные горожане разбежались кто куда. Только знатные старики-патриции не захотели пережить гибели города. Бывшие триумфаторы и консулы облачились в свои торжественные одежды и уселись на курульные кресла в своих домах. Величественный вид этих старцев изумил вошедших в опустевший город галлов. Какой-то галл вздумал даже погладить одного старика по бороде, чтобы убедиться, что это живой человек, а не изваяние. Но, получив от старика сильный удар жезлом, галл пришел в ярость и убил римлянина. Другие старцы также погибли. Город был разграблен и сожжен на глазах у засевшего в капитолийской крепости гарнизона.

Капитолийский холм

Семь месяцев простояли кельты у подножия Капитолия, надеясь измором принудить его защитников сдаться. Однажды, под покровом ночи взобравшись по скалистым склонам, они чуть было не овладели крепостью. «Они, – рассказывает Ливий, – пробирались на вершину так тихо, что не только обманули бдительность граждан, но даже не разбудили собак... Но их приближение не укрылось от гусей, которых, несмотря на острейшую нехватку продовольствия, до сих пор не съели, поскольку они были посвящены Юноне. Это обстоятельство и оказалось спасительным. От их гогота и хлопанья крыльев проснулся Марк Манлий, знаменитый воин, бывший консулом три года назад. Схватившись за оружие и одновременно призывая к оружию остальных, он среди всеобщего смятения кинулся вперед и ударом щита сбил вниз галла, уже стоявшего на вершине». Подоспевшие соратники помогли Манлию опрокинуть галлов в пропасть.

Так гуси вошли в поговорку как спасители Рима. В память об их подвиге в определенный день по улицам Рима торжественно носили богато украшенного гуся и распятую на кресте собаку. Манлий, прозванный Капитолийским, был удостоен великой по тем временам награды. По единодушному решению всех воинов, каждый принес ему по полфунта муки и по кварте вина. Часового же, заснувшего на посту, сбросили со скалы к неприятелям.

Тем временем остатки римской армии, укрывшиеся в Вейях, воспрянули духом. К ним отовсюду стекались беглецы из захваченного Рима и добровольцы из городов Лация. Собравшимся в Вейях римлянам не хватало только смелого полководца. Тогда-то и вспомнили о Марке Фурии Камилле, который жил изгнанником в городе Ардее. Решено было его вызвать и избрать командующим. Но римляне не были бы римлянами, если бы даже на краю гибели не соблюдали законов и чинопочитания. Для законного назначения Камилла диктатором нужно было сперва запросить сенат, находившийся в то время в осажденной крепости. Нашелся отважный юноша, который, завернувшись в древесную кору, проплыл по Тибру до Рима, вскарабкался по отвесной скале на Капитолий и доложил сенату. Сенатским распоряжением Камилл был освобожден от ссылки и провозглашен диктатором.

Однако пока Камилл готовился к битве, защитники Капитолия, совсем обессилевшие от голода, согласились на переговоры с галлами, которые также страдали от голода и болезней. Галлы согласились уйти за выкуп в 2000 фунтов золота. Когда его стали взвешивать, римляне заметили, что принесенные галлами гири фальшивые. Римляне возмутились, но галльский предводитель Бренн положил на весы свой тяжелый меч и воскликнул: «Горе побежденным!». Унося полученное золото, галлы покинули Рим.

Римским историкам, жившим несколько столетий спустя, трудно было примириться с фактом такого унижения. Поэтому, чтобы удовлетворить патриотическое чувство римлян, они украсили свой рассказ откровенным вымыслом. По их словам, во время спора между римлянами и галлами в воротах города появилось войско Камилла. Диктатор приказал снять золото с весов и, объявив заключенный договор недействительным, гордо заявил варварам, что римляне привыкли спасать отечество железом, а не золотом. На развалинах Рима произошла кровопролитная схватка, а на следующий день уже под городом галлы были полностью разбиты, так что из их числа не осталось никого, кто мог бы сообщить о разгроме. Благодарные сограждане назвали Камилла «вторым Ромулом», новым основателем Рима.

Возвращение Камиллом золота и разгром галлов относятся, скорее всего, к области фантазии. Но достоверно известно, что в последующие годы Марк Фурий Камилл еще неоднократно одерживал победы над вольсками, эквами и этрусками. Избранный диктатором в пятый раз, он в 367 г. до н. э. отразил еще одно нашествие галлов. Очевидно также, что в скором времени после освобождения от галлов Рим был заново отстроен, быстро оправился от опустошения и снова занял господствующее положение в Лации и расширил свои владения в прилегающих областях.

Во второй половине IV в. до н. э. Рим начинает борьбу за подчинение всей Средней Италии. Римляне устремили свои взоры на богатую Кампанию. Ее плодородное побережье и зажиточные города, в первую очередь крупнейший из них Капуя, привлекали также самнитов – самый храбрый и самый воинственный после римлян народ Италии. Самниты обитали в области Самний, расположенной в горных районах центральной части Апеннинского полуострова. Занимались они преимущественно скотоводством, жили в небольших городках и объединялись в племенной союз, который, однако, не имел такого единого крупного центра, каким был Рим в Лации. На протяжении V-IV вв. до н. э. самниты овладели почти всей Южной Италией, а также заняли Апулию на ее восточном побережье.

Столкнувшись в Кампании, римляне и самниты повели длительную упорную борьбу. Это противоборство продолжалось с перерывами более пятидесяти лет. В него оказались втянутыми и другие племена Средней и Северной Италии – этруски, эквы, галлы и другие. Особенно долгой и ожесточенной была Вторая Самнитская война 326-304 гг. до н. э. Поводом к ней стало стремление римлян завладеть греческим городом Неаполем, важным центром на кампанском побережье.

Самнитский воин

Война началась с блестящих успехов римлян, предпринявших ряд походов в Самний и Апулию. Во время одного из этих походов, в самом начале войны, произошел один очень примечательный конфликт между диктатором Луцием Папирием Курсором и его заместителем, начальником конницы Квинтом Фабием Руллианом. Диктатор Папирий должен был отправиться в Рим для проведения повторных птицегаданий, так как, по мнению жрецов, перед походом они были проведены неправильно. Уезжая, Папирий приказал начальнику конницы в его отсутствие не вступать в схватку с врагом. Но молодой Квинт Фабий, узнав через лазутчиков, что в неприятельском войске после отъезда римского командующего воцарилось беспечное настроение, завязал бой с самнитами. Сражение было блестяще выиграно: 20 тысяч вражеских воинов остались лежать на поле боя. Не желая делить славу этой победы с диктатором, Фабий отправил донесение о битве не диктатору, а сенату. Кроме того, он сжег все захваченные у врагов доспехи и оружие, чтобы Папирий не мог провезти эту добычу в триумфе.

Оскорбленный диктатор в страшном гневе помчался в лагерь. Прибыв на место, он приказал трубить общий сбор, вызвал к трибуналу[11] начальника конницы Квинта Фабия и обрушился на него с гневной речью: «Как ты посмел, поправ мою власть, при недостоверных гаданиях, при неясности в знамениях, сразиться с врагом?! Как мог ты вступить в бой, вопреки долгу ратному, завещанному нам от предков, вопреки воле богов?!» Не слушая оправданий Фабия, диктатор приказал ликторам сорвать с него одежды и приготовить розги и топоры. Вырвавшись, Фабий скрылся в задних рядах построенного на сходку войска. Но ни мольбы, ни уговоры, с которыми обратились к диктатору солдаты и командиры, прося помиловать отважного юношу, не подействовали на Папирия. Даже угроза бунта не обуздала его гнева. Воспользовавшись возникшим беспорядком, Фабий тайком бежал в Рим и обратился к защите трибунов и народа. Прибывший следом диктатор непреклонно стоял на своем, требуя казнить нарушителя дисциплины. И лишь настойчивые мольбы сограждан, самого Фабия и его старого отца, в прошлом трижды консула и диктатора, заставили Папирия сменить гнев на милость. «Будь по вашему, сограждане, – сказал он. – За воинским долгом, за достоинством власти осталась победа. Не снята вина с Квинта Фабия за то, что он вел войну вопреки запрету полководца, но я уступаю его, осужденного за это, римскому народу и трибунской власти. Так что мольбами, а не по закону вам удалось оказать ему помощь. Живи, Квинт Фабий, дерзнувший на дело, какого и отец бы тебе не простил, будь он на месте Луция Папирия. Мою благосклонность ты вернешь, если захочешь, а римский народ, которому ты обязан жизнью, лучше всего отблагодаришь, если нынешний день научит тебя впредь и на войне и в мирное время подчиняться законам власти».

В эпизоде с Квинтом Фабием дело до казни не дошло, как в случае с сыном консула Тита Манлия, о котором мы говорили в I главе. Но действия и слова Папирия Курсора являются еще одним подтверждением того, какое высокое значение придавали римляне непререкаемой власти полководца.

И Папирий и Квинт Фабий еще не раз отличились в битвах Самнитской войны.

После нескольких поражений самниты дважды просили мира и даже выдали римлянам своего самого храброго военачальника. Но римляне отказывались заключать мир на иных условиях, кроме безусловного признания самнитами римского господства. Тогда в 321 г. до н. э. самниты собрали большие силы и решили биться до конца. Во главе самнитского войска встал талантливый полководец Гай Понтий. В строжайшей тайне Понтий выступил в поход и разбил лагерь у самнитского города Кавдий, рядом с которым пролегало ущелье, называемое Кавдинским. Через своих лазутчиков, переодетых пастухами, он распространил слух, будто самниты всем войском осадили Луцерию, город, который был верным союзником Рима и по своему местоположению являлся ключом к обладанию Апулией. Римские консулы Спурий Постумий и Тит Ветурий поверили этим известиям. Чтобы успеть на помощь жителям Луцерии, из двух дорог они выбрали ту, что была покороче и проходила через Кавдинское ущелье. Оно представляло собой две глубоких теснины, окруженные непрерывными горными кряжами и заросшие лесом. Между теснинами лежали довольно широкая болотистая поляна. Здесь-то и устроили самниты обманутым римским консулам хорошо подготовленную засаду. Римское войско, миновав первую половину ущелья, у входа во вторую наткнулось на завалы из деревьев и огромных камней. Римляне повернули было обратно, но вход в ущелье оказался запертым таким же образом, а на высотах показались самнитские отряды.

Самнитские воины

Римские легионы попали в абсолютно безнадежное положение: помощи ждать было неоткуда, а всякая попытка прорваться означала бы неминуемую гибель всей армии. Только привычка к дисциплине заставила римских солдат возвести укрепленный лагерь, несмотря на злорадные насмешки врагов. Впрочем, и самниты растерялись от своей невероятной удачи. Чтобы принять решение, они даже доставили на телеге в свой лагерь Геренния Понтия, престарелого отца своего предводителя, славившегося умом и проницательностью. Он предложил на выбор военного совета два прямо противоположных решения: или как можно скорее отпустить римскую армию, не причиняя ей никакого вреда, или перебить римлян всех до единого. Как объяснил мудрый старец, великое благодеяние обеспечит мир и дружбу с могущественнейшим народом, а смысл второго совета – в том, чтобы избавить от войны многие поколения, ибо после потери целой армии римское государство не скоро вновь соберется с силами.

Однако самнитские вожди, опьяненные успехом, решили иначе. Они предложили довольно умеренные мирные условия, но потребовали от ненавистных врагов ради сохранения жизни выполнить унизительный обряд. Раздетые и безоружные должны были они пройти «под игом». Так называлось сооружение из двух копий, воткнутых в землю и покрытых третьим, в виде буквы П[12]. Дружный вопль отчаяния раздался, когда римляне услышали от своих послов об условии врага. Но не оставалось у них другого выхода, кроме как ценой бесчестия спасти отечество, которое предки их выкупили у галлов золотом.

Первыми прогнали под ярмом консулов, сорвав с них их облачение, и всех военачальников в порядке старшинства. Потом по одному прошли легионеры, униженно сгибаясь под брань и насмешки вооруженных врагов. Если кто не выражал своим видом должной униженности, то победители наносили им удары и убивали.

При известии об этой позорной капитуляции все жители Рима облачились в траур. Вернувшиеся из Кавдинского ущелья воины вошли в город ночью и, запершись по домам, не показывались на улицах. Этот тяжелейший позор римляне и столетия спустя вспоминали с содроганием. Но тогда римский сенат проявил исключительную твердость. Заключенный консулами мирный договор не был утвержден. Один из консулов, Спурий Постумий, всю вину за нарушение клятвы, которой скрепил договор, взял на себя и сам предложил, чтобы жрецы-фециалы выдали его и других военачальников самнитам. Самниты, однако, не приняли никого из римлян и даже не казнили заложников, взятых при заключении договора.

Кавдинская победа, таким образом, принесла самнитам вместо мира еще более ожесточенную войну. Военные действия были перенесены в земли самнитов и Апулию. Римляне, учтя горький урок Кавдинского позора, со временем научились успешно воевать в горной местности. Под влиянием стыда и ожесточения они напрягли все силы. Во главе римской армии стал испытанный в боях Луций Папирий Курсор. Его армия двумя частями подошла к Луцерии, где в плену томились взятые в заложники 600 римских всадников, и осадила город. Чтобы снять осаду с Луцерии, самниты вступили в сражение, но были разбиты. Гарнизон Луцерии капитулировал. Папирий восстановил честь римского оружия: семь тысяч самнитских воинов, в одних туниках и без оружия, прогнал он под ярмом. Невредимыми были возвращены и все римские пленники. Папирий же по праву удостоился триумфа.

По словам Тита Ливия, этот вождь даже в те времена, на редкость богатые доблестными полководцами, считался человеком по силе духа и воинским дарованиям способным противостоять самому Александру Македонскому. «Его отличали не только воля и мужество, – пишет Ливий, – но и телесная сила; на редкость быстроногий (откуда его прозвище[13]), он, благодаря силе ног, а может быть, благодаря упражнению, говорят, побеждал в беге всех своих сверстников... и для пешего и для конного военная служба под его началом была тяжелейшей, ибо сам он не знал усталости. Так, однажды всадники набрались смелости просить в награду за успехи освободить их от некоторых обязанностей, и он отвечал им на это: «Чтоб вы не сказали, будто я не дал вам никаких послаблений, так и быть, не растирайте себе зады, спешившись с коней». И была в этом муже громадная властная сила, которой равно покорялись и союзники и сограждане».

После взятия Луцерии в войне произошел перелом, и после упорного сопротивления самниты оставили Кампанию и Апулию. Цепь римских крепостей и военных дорог все теснее охватывала Самний. Не смогли помочь самнитам ни вступившие с ними в союз этруски, ни греки из города Тарента, ни другие союзники. В конечном итоге, в 304 г. до н. э. римляне взяли приступом самнитскую столицу город Бовиан и только тогда согласились заключить мир. По мирному договору самниты должны были уступить римлянам Кампанию и некоторые другие земли, но сохранили самостоятельность в своих исконных областях.

Однако самниты не смирились с поражением, и через шесть лет вспыхнула Третья Самнитская война (298-290 гг. до н. э.). Надежда самнитов на успех подогревалась тем, что на сей раз им удалось составить против Рима сильный союз. К нему примкнули многие народы средней Италии, этруски и даже галлы. Риму пришлось действовать на два фронта: против самнитов и их союзников на юге, против этрусков и галлов – на севере от римских владений. В 295 г. до н. э. самнитская армия сумела, пройдя на север, соединиться с галльскими полчищами около города Сентина в Умбрии. Здесь и разыгралась крупнейшая битва III Самнитской войны. Во главе римского войска стояли оба консула – опытный военачальник Квинт Фабий Руллиан (тот самый начальник конницы, которого чуть было не казнил диктатор Папирий) и Публий Деций Мус. Именно в этой битве Деций, сражаясь против галльской конницы, повторил знаменитый подвиг своего отца: бросившись в гущу неприятелей, он принес самого себя и вражескую армию в жертву подземным богам. Благодаря самопожертвованию отважного Деция и выдержке Квинта Фабия битва закончилась полной победой римлян. Двадцать пять тысяч неприятелей были перебиты, 8 тысяч попали в плен. Правда, и римляне потеряли 9 тысяч бойцов.

После этой битвы союз самнитов с галлами и этрусками распался. И после нескольких лет отчаянного сопротивления измученный многолетней войной Самний заключил мир с римской республикой. Разгром гордого свободолюбивого народа был завершен. Во время Самнитских войн были покорены также малые племена сабинян, вольсков, эквов и другие. Рим оказался господином всей Средней Италии. В землях покоренных народов римляне строили города-колонии, заселяли их своими гражданами. Опираясь на эти колонии, Рим охранял свое господство. Вчерашние враги включались в римско-италийский союз. Они обязывались уступать Риму часть своих земель и поставлять вспомогательные войска.

После Самнитских войн римляне оказались в непосредственном соседстве с греческими городами, расположенными в Южной Италии. Многие из них в это время переживали глубокий упадок и были не в силах противостоять нападениям местных племен. Когда греческий город Фурии в очередной раз подвергся набегам луканцев, его жители, доведенные до крайности, обратились за помощью к Риму.

Посланная на помощь фурийцам римская армия разбила луканцев в большом сражении и вызволила город из осады. После этого целый ряд греческих городов последовал примеру фурийцев и добровольно отдался под покровительство Рима. Однако укрепление римского влияния на южных берегах Италии вызвало крайнее раздражение у Тарента – самого крупного из расположенных здесь греческих городов. Тарентинцы стали искать повода к войне. И однажды, когда десять римских кораблей зашли в гавань Тарента, считавшегося дружественным городом, его жители неожиданно напали на римлян, захватили пять кораблей, их матросов казнили или продали в рабство. Командующий римским флотом погиб во время сражения. Затем тарентинцы захватили Фурии, заставили капитулировать стоявший там римский гарнизон и жестоко наказали фурийцев за их переход на сторону римлян. После этого Рим объявил войну Таренту.

Граждане Тарента были хорошими купцами, но сами воевать не любили и не умели. В первом же сражении в 281 г. до н. э. римляне наголову разбили войско тарентинцев. Однако, не желая уступать Риму, Тарент призвал в Италию Пирра – царя горной страны Эпир, расположенной в северо-западной части Балканского полуострова.

Царь Пирр

Молодой эпирский царь был в высшей степени незаурядной личностью. По матери он приходился родственником самому Александру Македонскому и с юности мечтал сравняться с ним славой. В юные годы Пирр участвовал в походах под началом Антигона, одного из соратников великого завоевателя. Своей отвагой и природным военным дарованием он так восхитил Антигона, что тот на вопрос, кого он считает лучшим полководцем своего времени, ответил: «Пирра, когда наступит его зрелый возраст». Эпироты считали, что Пирр и внешностью своей, и быстротой движений, силой и натиском в бою напоминает Александра. Они прозвали его Орлом и очень любили за честность и прямоту. Одно время Пирр даже занимал престол царя Македонии. Он был не только храбрым воином, но и высокообразованным писателем, автором ученых трудов о военном искусстве. Но в первую очередь был он искателем славы и приключений. Поэтому-то он с такой готовностью откликнулся на приглашение Тарента, обещавшего к тому же предоставить под его командование крупные силы наемников и оплатить расходы на войну. Ему было тесно в его маленьком царстве. Пирр мечтал о грандиозных завоеваниях и о создании на Западе великой державы, подобной той, что создал Александр Македонский на Востоке.

Боевые слоны с башнями

В начале 280 г. до н. э. Пирр высадился в Таренте во главе мощной, но разношерстной армии. Она состояла частью из его собственных войск, частью из македонян и греческих наемников. Всего силы царя насчитывали двадцать тысяч пехотинцев, три тысячи всадников, две с половиной тысячи лучников и пращников, а также двадцать слонов, которых никогда прежде не видели в Италии. Призвал он в войско и многих тарентинцев.

Первое большое сражение произошло у города Гераклеи. Здесь римляне расположили свои главные силы – четыре легиона под командой консула Публия Валерия Левина. Накануне битвы Пирр сам отправился верхом на разведку. Осмотрев опытным глазом охрану, расположение и все устройство римского лагеря, увидев царивший повсюду порядок, он с удивлением сказал одному из своих спутников: «Порядок в войсках у этих варваров совсем не варварский. А каковы они в деле – посмотрим». В начавшемся сражении семь раз сталкивались римские манипулы с фалангой Пирра. Сам царь бился с оружием в руках, делом доказывая, что его слава вполне соответствует доблести. При этом он не терял хладнокровия и командовал войсками так, словно следил за битвой издали. Исход сражения, впрочем, решили слоны: своим видом они испугали лошадей римских всадников и заставили обратиться их в бегство. Вслед за всадниками дрогнула и римская пехота. Если бы один храбрый римский солдат – его звали Гай Минуций – не ранил одного из слонов и тем не привел в замешательство противников, то римская армия была бы совершенно истреблена. Преследуя бегущих, Пирр овладел римским лагерем. Древние историки называют разные цифры потерь. Римляне потеряли убитыми и ранеными 7 или 15 тысяч, а еще 2 тысячи попали в плен. Но и потери Пирра были велики – 4 тысячи самых сильных и храбрых его воинов полегли на поле сражения (а по другим данным – 13 тысяч).

После поражения римлян на сторону эпирского царя перешли многие племена Италии, старые противники Рима, и почти все южные греческие города. Перед Пирром открылся путь для дальнейшего наступления в глубь страны. Он продвинулся до города Пренесте, находящегося в непосредственной близости от Рима. Но римляне не дрогнули. С исключительной энергией они готовились к новым битвам. Старые латинские города и римские колонии сохранили верность Риму и закрыли ворота перед завоевателем. Пробыв в Лации несколько дней, Пирр отвел свои войска на зиму в Тарент. Храбрость римских легионов в сражении произвела на Пирра сильное впечатление. Но еще больше поразила его твердость римлян после поражения. Когда он предложил пленникам, захваченным при Гераклее, поступить к нему на службу, ни один человек на это не согласился.

Эпирский царь решил заключить с римлянами почетный мир и отправил для переговоров искусного оратора и дипломата Кинея. Явившись в Рим, Киней встретился с самыми знатными римлянами, поднес их женам и сыновьям подарки от имени царя. Но этих даров никто не принял. Посланник выступил с долгой льстивой речью в сенате. Его красноречие подействовало на сенаторов, и они заколебались и стали склоняться к заключению мира. Но в этот самый момент в здание сената на носилках внесли Аппия Клавдия, бывшего консула и цензора, который, ослепнув от старости, уже оставил государственную деятельность, но пользовался всеобщим уважением. Приподнявшись с носилок, он обратился к сенаторам с гневной речью: «До сих пор, римляне, я роптал на судьбу, лишившую меня зрения, но теперь, слыша ваши совещания, я жалею, что только слеп, а не глух. Не думайте, что, вступив в дружбу с Пирром, вы от него избавитесь. Вы только откроете дорогу тем, кто будет презирать нас в уверенности, что любому нетрудно нас покорить, раз уж Пирр ушел, не поплатившись за свою дерзость». Эта речь устыдила колеблющихся сенаторов. Сенат передал царю такой ответ: пусть Пирр уходит из Италии и тогда, если хочет, ведет переговоры о дружбе, а пока он остается с войсками в Италии, римляне будут воевать с ним, даже если он обратит в бегство еще тысячу консулов. Римляне и в этой трудной ситуации не изменили своему правилу: мириться с врагом можно только после победы, а не после поражения.

Вернувшись, Киней сказал Пирру, что боится, как бы не пришлось сражаться с неким подобием гидры[14]: ведь римское войско уже вдвое больше, чем было раньше, а в Риме остается еще во много раз больше людей, способных носить оружие. Надеясь все же склонить римлян к миру, Пирр решил проявить милосердие. Он позволил римским пленным отправиться без охраны в Рим на праздник Сатурналий с тем условием, что если римский сенат согласится на мир, они останутся дома. Если же он этого не примет, они должны будут вернуться. Сенат приказал пленникам, отпраздновав, вернуться к Пирру в назначенный день.

Весной 279 г. до н. э. Пирр начал наступление в Апулию, куда навстречу ему выдвинулась 70-тысячная римская армия. Под знаменами эпирского царя было 70 тысяч пехотинцев, более восьми тысяч всадников и 19 слонов. Для отражения слонов римляне соорудили особые колесницы, снабженные жаровнями, длинными копьями и другими приспособлениями. Но они мало помогли в битве, которая произошла близ города Аскула. В первый день после боя победа, скорее, осталась за римлянами. Они вынудили Пирра принять сражение на крутых и болотистых берегах реки, где он не мог ни развернуть строй, ни употребить в дело свою конницу и слонов. Но на второй день царю удалось перенести военные действия на равнину, где он смог полностью развернуть свою мощную фалангу. Римские воины упорно бились мечами против сарисс, не обращая внимания на раны, и держали боевую линию до тех пор, пока в атаку не пошли слоны. Многочисленный легковооруженный отряд, прикрывавший слонов, градом стрел и камней прогнал римских солдат, сражавшихся на колесницах, и открыл путь для огромных животных. Против их натиска воинская доблесть была бессильна. Римляне бежали в свой лагерь, потеряв убитыми до 6 тысяч человек. Правда, и враги лишились трех с половиной тысяч бойцов; в их числе было много военачальников и близких друзей Пирра. Сам царь был ранен дротиком. Когда его поздравляли с победой, он с горечью воскликнул: «Еще одна такая победа – и мы окончательно погибнем!» Такова была знаменитая «Пиррова победа», равнозначная поражению.

Эпирский царь видел, что после всех поражений и потерь римляне отнюдь не пали духом и вновь пополняют свои легионы. Поскольку война грозила затянуться, союзники Пирра стали уклоняться от военных действий. Недовольны были Пирром и в Таренте. Поэтому, когда от греческих городов Сицилии к Пирру прибыло посольство просить о помощи против карфагенян, он воспользовался этим и покинул Италию. Римляне же заключили военный союз с Карфагеном против общего врага, рассчитывая на помощь карфагенского флота. Карфагенянам, однако, нелегко пришлось в Сицилии, когда там появился Пирр, и серьезной поддержки Риму они оказать не могли. Пока Пирр воевал на острове, римляне последовательно покоряли тех италийских союзников царя, которые, храня ему верность, продолжали сопротивление.

В Сицилии Пирр очень энергично взялся за дело и загнал карфагенян на юго-западную оконечность острова. Казалось, еще немного – и он сможет переправиться в Африку для окончательного разгрома противника. Но Пирр был по своему характеру солдатом и повелителем, а не дипломатом. Добившись весомых успехов, он в отношении сицилийских греков повел себя как настоящий надменный самодержец. Его взаимоотношения с греческими городами настолько испортились, что некоторые из них даже подняли мятеж против царя, а другие перешли на сторону карфагенян. Встретив поддержку греков, карфагенская армия перешла в контрнаступление. В этих условиях Пирр счел за лучшее вернуться в Италию, куда его настойчиво призывали самниты и тарентинцы, теснимые римлянами.

У него еще были значительные военные силы, хотя при переправе в Италию карфагеняне удачно атаковали его корабли и немалую часть их потопили. Решающая битва с римлянами произошла в 275 г. до н. э. у самнитского города Беневента. Римское войско под командованием консула Мания Курия Дентата стояло здесь лагерем, ожидая подхода второй консульской армии. Пирр решил напасть на римлян прежде, чем подойдет эта армии. Один из своих отрядов, усилив слонами, он отправил ночью к римскому лагерю. Но при ночном переходе через густой лес этот отряд заблудился и в решительную минуту остался в бездействии. В начавшемся поутру сражении римский полководец, выйдя из лагеря, успешно атаковал передние ряды наступавших врагов и обратил их в бегство. Но когда бой разгорелся уже на равнине, одно крыло римлян было отброшено фалангой и слонами назад, до самого лагеря. Находившиеся в лагерном охранении стрелки не растерялись: они осыпали слонов градом огненных стрел и, выйдя из-за укреплений, забросали их копьями. Разъяренные ранами животные повернули назад, топча наступавших под их прикрытием воинов. Пирр потерпел сокрушительное поражение и с остатками войск скрылся в Таренте. Римляне захватили вражеский лагерь, взяли большое количество пленных и богатейшую добычу. В руки римлян попали и четыре слона, которых Маний Курий провел потом в своем триумфе.

Все планы Пирра рухнули. Вскоре он покинул Италию. В Греции он включился в борьбу за македонский престол, но погиб во время уличного боя в городе Аргосе, получив в голову удар черепицей. Ее метнула с крыши старая женщина, когда увидела, что Пирр готов сразить в бою ее сына. Так погиб этот талантливый полководец, который мог стать действительно великим, если бы обладал в дополнение к храбрости еще и политической мудростью.

Главная причина неудачи Пирра заключалась все же в ином. В борьбе с римлянами гений полководца мог обеспечить сильному противнику ряд блестящих побед, но этого было недостаточно, чтобы выиграть у Рима целую войну. Против той упорной, мужественной энергии, с какой римляне продолжали бороться после понесенных поражений, ничего не могли поделать даже самые выдающиеся полководцы. И численное превосходство врагов, и безумная храбрость, и коварство, и военные хитрости оказывались в конечном счете бессильны против железной дисциплины легионов и твердых устоев римского государства. Как сказал римский поэт Луцилий, «Часто римляне в сраженьях были побеждаемы, Но ни разу – в целых войнах; ну, а это главное». В правоте этих слов мы еще не раз сможем убедиться.

Глава V

Рим и Карфаген

В войне с царем Пирром римляне доказали, что их легионы способны успешно противостоять лучшим армиям и лучшим полководцам античного мира. Теперь, когда почти вся Италия была подчинена римской власти, взоры римлян обратились в сторону Сицилии. Плодороднейшие земли, удобные гавани и богатые города этого острова еще раньше привлекли внимание Карфагена – самой крупной морской державы того времени. Столкновение двух гигантов стало неизбежным. Начавшаяся из-за Сицилии схватка вылилась в великое противоборство, продолжавшееся почти 120 лет (264-146 гг. до и. э.). Эта борьба велась не на жизнь, а на смерть, и ее исход на столетия вперед предопределил судьбы Европы и всего Средиземноморья.

Войны с Карфагеном стали для Рима самым тяжелым испытанием из всех, которые когда-либо выпадали на его долю. По своему размаху, упорству и длительности, они не имели себе равных в истории древности. «Ведь никогда еще, – писал Тит Ливий, – более мощные государства и народы не поднимали оружие друг против друга, и сами они никогда еще не достигали такой силы и могущества... И до того изменчиво было счастье войны и непостоянен исход сражений, что гибель была наиболее близка именно к тем, которые вышли победителями».

Три войны между Римом и Карфагеном вошли в историю как Пунические войны, потому что римляне называли карфагенян пунами (или пунийцами). Так по-латински произносилось греческое название народа, обитавшего в «стране пурпура» – Финикии, которая расположена на восточном побережье Средиземного моря. Именно финикийцы из города Тира, продвигаясь в своих торговых экспедициях вдоль североафриканских берегов, в 814 г. до и. э. основали Карфаген. Само название города в переводе с финикийского означает «Новый город».

Город Карфаген

Карфаген располагался на узком полуострове с очень плодородной землей, орошаемой рекой Баград. Он имел самую обширную и удобную гавань во всей Северной Африке. Благодаря преимуществам своего географического положения и предприимчивости жителей Карфаген быстро развивался. Из небольшой колонии он в скором времени превратился в могущественную державу. Имея большой флот, карфагеняне вели очень выгодную посредническую торговлю между Восточным и Западным Средиземноморьем. Из центральной Африки караваны доставляли в Карфаген золото, слоновую кость, рабов и шкуры животных. Рудники Испании давали железо, олово и серебро; остров Сардиния – хлеб и медь; Сицилия – оливковое масло и греческие художественные изделия. Торговые операции пунийцев нередко сочетались с морским разбоем, который обеспечивал большое количество рабов. Отважные карфагенские мореходы выходили в Атлантический океан и плавали вдоль западных берегов Африки и северного побережья Европы. Широко развивали карфагеняне и сельское хозяйство. Обширные поместья богатых землевладельцев обрабатывались многочисленными рабами или зависимым местным населением из числа ливийцев[15]. Ливийцы жестоко угнетались карфагенянами. Они уплачивали непомерно высокие налоги и должны были поставлять рекрутов в карфагенскую армию.

В зависимости от карфагенян оказались почти все финикийские города на североафриканском побережье. Они платили Карфагену дань и поставляли вспомогательные войска. Такие же повинности лежали и на многих кочевых племенах, подчиненных пунийцами. К III в. до н. э. карфагеняне утвердились в южной Испании, на Балеарских островах, в Сардинии и Корсике, а также в западной части Сицилии, создав в этих странах свои торговые поселения и опорные пункты.

У власти в Карфагене стояла аристократия. Богатые землевладельцы и купцы пополняли Совет, которому принадлежала высшая власть. Внутри этого большого Совета (или сената, как его еще называют) имелся малый Совет из 30 человек. Он вел текущие дела. Контроль за должностными лицами и судебные полномочия находились в руках особой коллегии, состоявшей из ста членов. Места в этих органах власти открыто покупались. Исполнительную власть в городе осуществляли два ежегодно переизбираемых магистрата, называвшихся суффеты. Для ведения войны назначались специальные военачальники. Народное собрание в Карфагене существовало, но его созывали только в том случае, если высшие власти были несогласны между собой в тех или иных важных вопросах. Простые, небогатые граждане доступа на государственные должности не имели.

Сам Карфаген был огромным и сказочно богатым городом. Взоры редких чужеземцев, посещавших его, поражали шестиэтажные дома, роскошные дворцы знати, утопавшие в садах, великолепные храмы, сверкавшие золотом и слоновой костью. Исполинский город с населением в 700 тысяч жителей был окружен тройной защитной стеной с мощными четырехэтажными башнями. Внутри стен размещались конюшни для четырех тысяч коней, загоны для 300 боевых слонов, арсеналы и казармы. В центре города находился холм с главной крепостью – Бирса. Здесь же располагались сокровищница и храм, посвященный богу Эшмуну.

Финикийский бог Бес

Религия пунийцев отличалась мрачным и жестоким характером. Наиболее почитаемый в Карфагене бог Баал требовал человеческих жертвоприношений. В его честь убивали самых красивых военнопленных и даже приносили в жертву детей. Ежегодно сто детей, выбранных из наиболее знатных семей, под звуки труб сжигались в особым образом устроенной статуе Баала. Матери должны были присутствовать при этом ужасном обряде с веселыми лицами и в нарядной одежде, чтобы угодить могущественному божеству.

Такого рода религия и свойственная торговым городам роскошь не могли не сказаться на нравах и характере пунийцев. Греческие и римские писатели подчеркивали в карфагенянах прежде всего изворотливость и хитрость, считали их обжорами, пьяницами, людьми распущенными и вероломными, которые превыше всего ставят прибыль. «Мрачные и злобные, – писал Плутарх, – они покорны своим правителям, невыносимы для своих подданных, бесчестнейшие в страхе, дичайшие в гневе, они упорно отстаиваютсвои решения; грубые, они не восприимчивы к шуткам и тонкостям». Выражение «пунийская верность» стало у римлян обозначением самого бесстыдного вероломства и коварства.

В отличие от римлян, у которых армия представляла собой ополчение граждан, карфагеняне всегда предпочитали воевать руками наемников. Войны для них были, скорее, большими коммерческими предприятиями, а не делом чести и доблести, как у римлян. Колоссальные богатства и доходы позволяли карфагенскому правительству создавать и содержать сильные армии из наемных солдат – греков, иберов, ливийцев, жителей Балеарских островов, – вооружать их, оснащать осадными и метательными машинами. Нумидийцы – кочевой народ, живший в Северной Африке, – обеспечивали Карфагену прекрасную кавалерию. Правда, наемное войско, если ему вовремя не заплатить, могло оказаться опаснее врагов. Сами карфагеняне служили только в отборной пешей дружине – «священном отряде». В нем проходили подготовку пунийские аристократы, занимавшие командные должности в армии. Но главную силу Карфагена составлял военный флот, считавшийся лучшим в мире. Он состоял из больших пятидесятивесельных судов, гребцами на которых были прикованные к своим местам рабы. Им командовали опытные капитаны и адмиралы. Полагаясь на такой флот, карфагеняне грозили, что без их позволения ни один римлянин не посмеет даже вымыть руки в море.

Римляне хорошо знали, как могуч Карфаген. Но вместе с тем они понимали, что если оставаться в бездействии, римское государство в Италии может в скором времени постигнуть судьба Сицилии, бóльшая часть которой покорилась пунийцам.

Непосредственным поводом к Первой Пунической войне стали события в Мессане – ближайшем к Италии городе на сицилийском берегу. Этот город был захвачен шайкой кампанских наемников, служивших прежде правителю Сиракуз. Они называли себя мамертинами, т. е. «людьми Марса». Изгнав из Мессаны греческих жителей, мамертины жили набегами на окрестные греческие города. Царь Сиракуз Гиерон II решил положить этому конец и осадил Мессану. Тогда вожди мамертинов обратились за помощью в Рим, обещая в обмен на поддержку предоставить римлянам контроль над Мессаной. Римский сенат колебался с ответом на это предложение, хорошо понимая, что в этом случае придется столкнуться с Карфагеном, к которому мамертины готовы были обратиться в случае отказа римлян. Понимали сенаторы и трудности ведения войны за пределами Италии. Вопрос был передан в народное собрание, и римский народ высказался за войну. Никто не мог и предположить тогда, что война эта затянется на двадцать три года.

Пока римляне готовились переправить свое войско в Мессану, карфагеняне уладили конфликт между мамертинами и Гиероном и ввели в город свой гарнизон. Несмотря на это, в 264 г. до н. э. римляне все же высадились и овладели Мессаной. Раздосадованные карфагенские власти, приказали распять на кресте своего адмирала, сдавшего город римлянам, и объявили Риму войну. Так началась война, которая, как отметил Полибий, была продолжительнее, упорнее и важнее всех войн, какие известны в прошлом.

В Сицилии римляне успешно вели сухопутные операции. Осадив Сиракузы, они принудили Гиерона, выступившего сначала на стороне Карфагена, заключить мир и союз. Сиракузский правитель оказался верным союзником и исправно обеспечивал римские войска продовольствием. После победы римлян под стенами Агригента карфагеняне были загнаны в несколько крепостей и почти весь остров оказался под римским контролем. Лишь немногие приморские города и крепости из страха перед карфагенским флотом оставались на стороне пунийцев. Пунийский флот не только господствовал на море, но даже угрожал побережью Италии. Стало ясно, что победить пунийцев без собственного флота римлянам не под силу.

Прежде у римлян были только торговые и небольшие военные суда, которые не шли ни в какое сравнением с карфагенскими пентерами – пятипалубными боевыми кораблями. Нужно было срочно строить настоящий боеспособный флот и обучать моряков. С величайшей энергией римляне взялись за эту новую для себя задачу и решили ее всего за один год. Они построили 100 пятипалубных кораблей по образцу захваченной у врага пентеры, а также еще 20 трехпалубных. В качестве морских офицеров, матросов и гребцов римляне привлекли греков из союзных городов. Но бóльшую часть из необходимых 30 тысяч гребцов набрали из совершенно необученных италийских крестьян и городской бедноты. Одновременно с постройкой судов их обучали на суше: посадив их на скамьи, учили по команде согласованно поднимать и опускать весла.

Карта «Первая Пуническая война. Общий ход. Сражение у мыса Экном в 258 г. до н. э.»

Созданный в кратчайшие сроки флот все равно уступал карфагенскому в быстроходности и разворотливости кораблей, в выучке экипажей и опыте капитанов. Зная об этом, римляне решили внести в способы морского боя такое новшество, которое позволило бы им использовать свой главный козырь – легионную пехоту. Обычный способ борьбы на море заключался в том, чтобы нагнать и потопить вражеский корабль, протаранив его борта тяжелым железным носом своего судна. Римляне изобрели невиданное прежде приспособление, которое на солдатском языке получило название ворон. В передней части кораблей были устроены перекидные мостки, которые можно было опускать во все стороны. При сближении с неприятельским кораблем, мостик перекидывался на палубу противника, намертво зацеплялся за нее железными шипами. И по этому мостику легионеры, которых на корабле было до 120 человек, устремлялись в атаку. А в рукопашной схватке на мечах с ними мало кто мог сравниться.

В 260 г. до н. э. после нескольких мелких столкновений римский флот под командованием консула Гая Дуилия с честью выдержал первое серьезное испытание около мыса Милы у северного берега Сицилии. Описание этого знаменитого боя дано у Полибия:

«При виде этого [отплытия римского флота] карфагеняне, преисполненные презрения к неопытности римлян, с радостью и поспешностью спустили на море сто тридцать кораблей, которые все носами вперед пошли навстречу неприятелю; карфагеняне не находили даже нужными соблюдать боевой порядок и шли как бы на верную добычу... По мере приближения карфагеняне замечали на передних частях всех кораблей поднятые вороны; сначала они недоумевали и удивлялись никогда невиданным орудиям. Наконец, движимые пренебрежением к врагу, первые корабли смело открыли сражение. Во время схватки суда каждый раз сцеплялись с помощью описанных орудий, причем люди немедленно переправлялись по самому ворону, и бой происходил на палубах. Часть карфагенян была истреблена, другие в ужасе сдавались неприятелю сами, ибо морская битва обратилась в подобие сухопутной... Рассчитывая на быстроту своих кораблей, карфагеняне надеялись оградить себя от ударов, если будут заходить сбоку и с кормы неприятельских кораблей. Но орудия поворачивались во все стороны и направлялись на них отовсюду, так что приближающиеся корабли непременно сцеплялись с римскими, пока наконец карфагеняне, устрашенные необычайным способом битвы, не бежали, потеряв пятьдесят кораблей».

Римский боевой корабль с «вороном»

В честь этой великолепной победы в Риме была воздвигнута мраморная колонна, украшенная носами захваченных карфагенских кораблей. Гая Дуилия сенат удостоил неслыханной почести: в общественных местах его должны были сопровождать два флейтиста и факелоносец, чтобы все граждане видели, что идет человек, впервые сокрушивший пунийский флот.

Ростральная колонна

Успех при Милах окрылил римлян. Они осуществили морские походы на Сардинию и Корсику. Однако в Сицилии никак не удавалось выбить противника из нескольких захваченных ими крепостей. Тогда в Риме родился смелый план – атаковать врага на его территории в Африке.

Летом 256 г. до н. э. 330 римских кораблей, приняв на борт десантную армию из четырех легионов, отплыли из Мессаны. Но на пути в Африку у юго-западного побережья Сицилии их встретил неприятельский флот, насчитывавший 350 судов. Здесь у мыса Экном разыгралось одно из самых грандиозных морских сражений древности. С обеих сторон в нем приняло участие около 300 тысяч человек. Римляне построили свои боевые корабли плотным клином, поместив транспортные суда у его основания. Римский флот легко прорвал растянутую линию карфагенских кораблей. Но на флангах римлянам пришлось очень нелегко: их начали теснить и окружать карфагеняне. Бой распался на отдельные схватки, и здесь использование «воронов» принесло римлянам успех. Тридцать вражеских кораблей были потоплены, а 64 захвачены целыми. Римляне потеряли 24 судна. Потрепанная карфагенская эскадра отступила к берегам Африки и не смогла помешать высадке римлян.

Римская армия принялась опустошать страну и один за другим захватывать вражеские города, продвигаясь к Карфагену. Туземные племена, пользуясь случаем, взбунтовались против пунийской власти. Эти блестящие успехи внушили римскому сенату уверенность в неизбежности скорой победы, и он направил консулам приказ отослать назад в Италию бóльшую часть флота и половину армии. Возможно, на такое решение сената повлияло раздражение в рядах римских легионеров. Они ведь были в основном простыми крестьянами и впервые участвовали в большом заморском походе. Судьба оставленных в Италии пашен беспокоила их в первую очередь. Даже командовавший армией консул Атилий Регул обратился в сенат с просьбой освободить его от командования на второй год. В письме сенату он сообщал, что раб, управлявший его маленьким имением, умер, а наемный работник, воспользовавшись этим, ушел, захватив с собой хозяйственный инвентарь. Сенаторы отклонили просьбу Регула и приказали обработать его землю за государственный счет.

Итак, Регул остался в Африке с 15 тысячами пехоты, 500 всадниками и 40 кораблями. С этими силами он разбил карфагенскую армию, принявшую бой на неудобной позиции, где невозможно было применить слонов и конницу. Неподалеку от Карфагена Регул устроил зимний лагерь. Он торопился закончить войну, чтобы не оставить честь окончательной победы новому консулу, который должен был явиться ему на смену из Рима. Поэтому он предложил карфагенскому правительству вступить в мирные переговоры. Карфагеняне, упавшие духом после поражения, с радостью согласились. Но опьяненный своими успехами римский консул предложил мир, ничем не отличавшийся в глазах карфагенян от рабства. Унизительные условия были категорически отвергнуты. И пока римский военачальник бездействовал, ожидая капитуляции, карфагенские власти предприняли отчаянные усилия, чтобы продолжить борьбу. Не поскупившись на расходы, они отовсюду навербовали многочисленных наемников, набрали среди нумидийцев отличную конницу и поставили во главе этого войска талантливого спартанского командира по имени Ксантипп.

Благодаря военным знаниям и опыту спартанца к весне 255 г. до н. э. была готова боеспособная армия. Она вступила в сражение с римлянами. Четыре тысячи всадников и сотня слонов обеспечили ей решительный перевес. Римляне, не ожидавшие ничего подобного от, казалось бы, поверженного врага, были наголову разбиты. Остатки римского войска укрылись на недоступном мысе. Среди немногих попавших в плен оказался и римский консул. Его ожидала страшная судьба. Спустя несколько лет он принял мученическую смерть в Карфагене, сполна расплатившись за свою опрометчивость и ошибки.

Римские предания сделали Регула героем, образцом римской непреклонности. Когда некоторое время спустя пунийцы отправили в Рим посольство, они отпустили вместе с ним и пленного консула, чтобы он добился для них перемирия или же вернулся обратно. Однако, тайно встретившись с сенаторами, Регул убедил их вести войну до конца. А потом, храня верность слову, вернулся в Карфаген, несмотря на мольбы близких.

Жены стыдливой он поцелуй отверг

И малых деток, ибо лишился прав;

И мужественно взор суровый

В землю вперил, укрепить желая

Душой нетвердых, членов сената: сам

Им дал совет, не данный дотоль нигде,

Затем – изгнанник беспримерный —

Быстро прошел меж друзей печальных.

А что готовил варвар-палач ему

Он знал, конечно.

Так в I в. до н. э. писал в одном из своих стихотворений великий римский поэт Гораций. Пунийцы казнили Регула мучительной казнью, посадив его в клетку с торчащими отовсюду гвоздями.

После разгрома армии Регула римляне не решились продолжить войну в Африке, хотя к походу у них был готов огромный флот в 350 судов. Флоту поручили только эвакуировать остатки разбитой армии. Но на обратном пути из Африки флот был застигнут ужасной бурей. Только 80 кораблей вернулись к родным берегам. Эта катастрофа унесла жизни 70 тысяч гребцов и 25 тысяч солдат.

Спустя два года стихия еще раз опрокинула расчеты римлян. Новая буря уничтожила 150 кораблей. Море оказалось более грозным противником, чем пунийцы. Немалая доля вины за эти потери лежит, правда, и на римских полководцах, которые в обоих случаях не прислушались к предостережениям опытных капитанов. Упорство римлян в достижении своих целей подчас граничило с упрямством, на что обратил внимание и Полибий. Он писал: «Раз какая-нибудь цель поставлена, римляне считают для себя обязательным достигнуть ее, и раз принято какое-нибудь решение, для них не существует ничего невозможного. Часто, благодаря такой стремительности, они осуществляют свои замыслы, но подчас терпят и тяжелые неудачи, особенно на море. Действительно, на суше, где они имеют дело с людьми и человеческими средствами борьбы, римляне большей частью успевают, потому что равные силы они одолевают натиском... Напротив, большие бедствия постигают их всякий раз, когда они вступают в борьбу с морем и с небом и действуют с тем же упорством».

Борьба снова была перенесена в Сицилию. В течение нескольких лет ни одной из сторон не удавалось добиться решительного перевеса. Римляне одержали блистательную победу под стенами Панорма, захватив 120 неприятельских слонов. Карфагеняне ответили большой морской победой – первой и единственной за всю войну. В 249 г. до н. э. римлян постигла еще одна тяжелейшая неудача на море. Сто двадцать военных судов, сопровождавших грузовые корабли, попали в шторм и почти все погибли. Римляне опять остались без флота. Однако и у пунийцев не было сил для активных действий. Видимо, именно в это время карфагеняне, изнуренные долгой войной, и направили в Рим посольство с Регулом. Лишь назначение главнокомандующим карфагенскими силами Гамилькара заметно оживило их действия. Гамилькар, прозванный Барка (по-пунийски «Молния»), был незаурядным военачальником, расчетливым и смелым в опасностях. Он никогда никого не посвящал в свои замыслы, чтобы противник не узнал о них, а собственные воины не были напуганы размышлениями о предстоящих опасностях. Гамилькар подверг опустошительным набегам южное побережье Италии и занял своими отрядами несколько важных пунктов в Сицилии. В течение трех лет он давал римлянам сражения на суше, ведя изнурительную повседневную войну. Но решающей битвы не происходило. Обе стороны пускали в ход всю изворотливость, испытывали все виды обороны и нападения.

Наиболее проницательным римлянам стало ясно, что решить исход войны можно только решительной победой на море. Но в римской государственной казне после многолетней войны не было денег. Тогда несколько богатых патриотически настроенных граждан решились на поступок, на который никогда не решились бы карфагенские богачи: по собственному почину они внесли свои средства на постройку нового флота. Государство обязывалось возместить эти расходы только после победы. В 241 г. до н. э. 200 боевых кораблей с экипажем в 60 тысяч человек вышли в море под командой консула Лутация Катула. Гамилькар оказался отрезанным от Карфагена. Посланная ему на помощь пунийская эскадра была разгромлена у Эгатских островов. Эта победа решила исход войны.

Устройство пентеры

Римляне победили, несмотря на все ошибки и неудачи, которых было немало в этой долгой войне. Они многому научили римлян: сражаться на море, осаждать приморские крепости, планировать и осуществлять военные операции на дальних расстояниях. Мир был заключен на достаточно мягких условиях, потому что силы римлян тоже были почти исчерпаны. Карфаген обязался очистить Сицилию. Она стала первой римской провинцией, т. е. покоренной внеиталийской страной. Пунийцы выплатили Риму огромную сумму денег, но получили возможность вывезти с острова свою армию, выкупив каждого солдата.

Лутаций Катул

Несмотря на поражение Карфаген сохранил свое положение великой державы. За ним остались все его прежние владения, кроме Сицилии (правда, вскоре римляне, вопреки условиям договора, заняли острова Корсику и Сардинию). Выплата дани отнюдь не подорвала экономического могущества Карфагена. Новое столкновение в борьбе за господство над Средиземноморьем было неизбежно.

Понесенное поражение породило в душах многих пунийцев желание отомстить Риму. Мысль о реванше в особенности не давала покоя Гамилькару Барке. Он ведь не уступил римлянам ни в одном крупном сражении и покинул Сицилию только по приказу бездарного карфагенского правительства. Вернувшись на родину, он еще раз подтвердил славу отличного полководца при подавлении мощного восстания наемников и рабов, которое поставило карфагенское государство на край гибели. Гамилькар считал, что будущая война с Римом действительно станет схваткой не на жизнь, а на смерть, и требует поэтому самой тщательной заблаговременной подготовки. Готовиться к новому этапу борьбы он начал с покорения Испании. Ее богатства должны были возместить Карфагену потерю Сицилии, а ее территория стать плацдармом для нападения на Рим.

С небольшим войском Гамилькар Барка отплыл в Испанию. На юго-восточных берегах Пиренейского полуострова уже давно располагались несколько финикийских городов. Но их окружала враждебная страна, населенная свободолюбивыми полудикими племенами иберов (по их имени Испанию в древности называли также Иберией). Несмотря на упорное сопротивление туземцев, Гамилькар в течение девяти лет завоевал половину Испании до реки Ибер (современная Эбро). Воюя с одними племенами, пунийцы привлекали другие в качестве наемников. В испанцах карфагеняне нашли отличных солдат, храбрых и выносливых. Постепенно накапливая силы, Гамилькар был уже близок к осуществлению своей мечты – началу похода на Рим. Его успехи встревожили римлян. Однако римскому посольству он ответил, что воюет лишь для того, чтобы достать денег для расплаты с Римом. Не доведя свои замыслы до конца, Гамилькар погиб зимой 229 г. до н. э. в одном из сражений с иберами.

Дело Барки продолжил его зять и помощник Гасдрубал. Он действовал чаще умом, чем силой, привлекал на свою сторону новые племена и довел численность своей армии до 50 тысяч пехоты и 6 тысяч конницы. Гасдрубал основал на восточном берегу Испании город Новый Карфаген, ставший главным опорным пунктом пунийцев в Испании. Римляне были обеспокоены продолжающимся усилением карфагенян. Но в это время им грозила большая война с галлами на севере Италии. Поэтому римские власти потребовали от Гасдрубала только обещания не переходить через реку Ибер, и стороны заключили соответствующий договор.

Однако спустя несколько лет Гасдрубал погиб от руки одного раба-туземца, желавшего отомстить за казнь своего господина. Вопрос о преемнике Гасдрубала быстро и без всяких сомнений решили сами воины – они провозгласили главнокомандующим 25-летнего Ганнибала, одного из трех сыновей Барки[16]. Карфагенский сенат утвердил этот выбор.

Сыновья Гамилькара Барки были достойны своего отца. Они унаследовали и его полководческий талант, и жгучую ненависть к Риму. По выражению одного историка, Гамилькар «воспитывал их, как львят, натравливая на римлян». Но Ганнибал во всех отношениях выделялся среди братьев и даже внешне походил на отца. Всю жизнь ревностно хранил он верность той клятве, которую принес еще девятилетним мальчиком. Когда Гамилькар перед отплытием из Карфагена в Испанию приносил жертвы богам, Ганнибал попросил отца, чтобы тот взял его с собой. Гамилькар согласился, но прежде подвел сына к алтарю и, удалив всех людей, приказал ему коснуться жертвенника и поклясться, что он всегда будет непримиримым врагом римского народа.

Ганнибал и его братья провели детство в военном лагере, среди походов, далеко от родины. Все они были прирожденными воинами. Ганнибал впоследствии признавался, что не помнит обычаев Карфагена. Яркую, но вместе с тем очень пристрастную характеристику дает Ганнибалу Тит Ливий:

Ганнибал

«Никогда еще душа одного и того же человека не была так равномерно приспособлена к двум столь разнородным обязанностям – повелению и повиновению. И поэтому трудно было различать, кто им больше дорожил – полководец или войско. Никого Гасдрубал не назначал охотнее начальником отряда, которому поручалось дело, требующее отваги и стойкости; но и воины ни под чьим начальством не были более уверены в себе и более храбры. Насколько он был смел, бросаясь в опасность, настолько же бывал осмотрителен в самой опасности. Не было такого труда, от которого бы он уставал телом или падал духом. И зной, и мороз он переносил с равным терпением; ел и пил ровно столько, сколько требовала природа, а не ради удовольствия. Выбирал время для бодрствования и сна, не обращая внимания на день и ночь. Покою уделял лишь те часы, которые у него оставались свободными от трудов. При этом он не пользовался мягкой постелью и не требовал тишины, чтобы легче заснуть; часто видели, как он, завернувшись в военный плащ, спит на голой землесреди караульных или часовых. Одеждой он ничуть не отличался от ровесников – только по вооружению и по коню его можно было узнать. Как в коннице, так и в пехоте он превосходил всех прочих; первым устремлялся в бой, последним оставлял поле сражения. Но в одинаковой мере с этими высокими достоинствами обладал он и ужасными пороками. Его жестокость доходила до бесчеловечности, его вероломство превосходило даже прославленное пунийское коварство. Он не знал ни правды, ни добродетели, не боялся богов, не соблюдал клятвы, не уважал святынь».

О жестокости Ганнибала ходили ужасные слухи. Рассказывали, что он заваливал рвы телами пленных, чтобы по этому живому мосту могли пройти его воины; закапывал людей в землю по пояс и вокруг разводил огонь. Говорили даже, что он и его сподвижники ели человеческое мясо. Известно, однако, что Ганнибал был широко образованным человеком, несмотря на то, что провел детство и юность в лагере. Он владел несколькими языками, в том числе греческим и латинским. Что касается его вероломства, то действия Ганнибала всегда отличались неожиданностью. Он постоянно стремился ввести противника в заблуждение, был неистощим на всевозможные военные хитрости, которых и придумать не могли римские военачальники, привыкшие больше полагаться на открытый честный бой. Надо сказать и о том, что Ганнибалу приписывалось также исключительное корыстолюбие. Этот порок подчеркивали в нем даже его соотечественники. Но все – и друзья, и враги – признавали его выдающийся талант полководца, его неукротимую энергию, железную волю и упорство в достижении поставленной цели. Эти качества отмечает в Ганнибале Полибий: «Разве можно не удивляться полководческому дарованию Ганнибала, его храбрости и умению жить лагерной жизнью, если внимательно остановишься на всех больших и малых битвах, на трудностях, выпадавших на его долю, если, наконец, примешь во внимание всю огромность его предприятия?»

В другом месте греческий историк даже признался: «единственным виновником, душой всего, что претерпели и испытали обе стороны, римляне и карфагеняне, я почитаю Ганнибала... Столь велика и изумительна сила одного человека, одного ума».

Как только Ганнибал пришел к власти, он начал непосредственно готовиться к войне с Римом. Он хорошо знал и разделял планы своего отца, который после первой войны с римлянами пришел к твердому убеждению, что войну необходимо перенести в Италию. Там карфагенская армия могла рассчитывать на помощь от старинных врагов Рима – галлов, этрусков, самнитов и других. Но морской путь на Апеннинский полуостров был закрыт, так как римский флот после первой войны обладал на море бесспорным преимуществом. Попасть в Италию можно было только по суше. Главные условия для осуществления такого похода были уже подготовлены. В распоряжении Ганнибала имелась сильная армия, прошедшая отличную школу войны в Испании. За два десятилетия после поражения Карфаген накопил достаточные средства для ведения новой войны.

Оставалось только найти повод к войне и сделать так, чтобы карфагенское правительство решилось ее объявить. Для этого Ганнибал задумал напасть на город Сагунт, расположенный на южном берегу Пиренейского полуострова к западу от устья Ибера. Этот богатый торговый город был одной из древних греческих колоний и находился в союзе с Римом. Сагунтяне видели усиление пунийцев и догадывались о коварных планах Ганнибала. Направив своих послов в Рим, они просили оказать помощь против заклятого врага. Пока римский сенат обсуждал просьбу союзников и положение дел в Испании, Ганнибал осадил город. Когда известия об этом достигли Рима, мнения сенаторов разделились. Одни настаивали на том, чтобы немедленно начать войну на суше и на море. Другие предлагали отправить посольство в Испанию и потребовать у Ганнибала отвести свои войска от города, а если он откажется, обратиться к властям Карфагена с требованием выдать его как нарушителя договора. Второе мнение возобладало. Но Ганнибал отказался даже принять римских послов, и тем ничего не оставалось делать, как отправиться в Карфаген. Однако и там римляне ничего не добились, так как члены карфагенского сената были заранее настроены сторонниками Ганнибала против любых уступок Риму.

Между тем осада Сагунта продолжалась. Лишь отчаяние и ненависть к врагу поддерживали истощенные силы его защитников. Даже когда солдаты Ганнибала ворвались в город, сагунтяне не сложили оружие. Они запирались в домах, поджигали их и сгорали заживо вместе с женами и детьми, либо бросались на врага и бились до последнего дыхания. Город был взят и сметен с лица земли. Жители его были почти поголовно перебиты.

Путь на север в Италию открылся перед Ганнибалом. Огромная добыча, присланная в Карфаген из завоеванного Сагунта, окончательно склонила карфагенское правительство к разрыву с Римом. В самом Риме весть о страшной участи Сагунта вызвала великую скорбь и стыд за проявленную нерасторопность, но вместе с тем и гнев против вероломных пунийцев. Граждане в Народном собрании единодушно высказались за войну с Карфагеном. Чтобы объявить ее по всей справедливости, в Африку отправили еще одно посольство. Послам поручили спросить только одно: не по решению ли карфагенских властей Ганнибал осаждал Сагунт. Глава посольства Квинт Фабий, задав этот вопрос, не стал ничего возражать на уклончивые ответы пунийцев. Он подобрал полу своей тоги так, что в ней образовалась глубокая складка, и резко сказал: «Здесь я принес вам войну и мир; выбирайте, что вам больше подходит!» – «Выбирай сам!» – последовал ответ. Распустив тогу, Фабий воскликнул: «Я даю вам войну!» – «Принимаем!» – закричали в один голос пунийские старейшины.

Так в 218 г. до н. э. началась Вторая Пуническая война, называемая также Ганнибаловой.

Глава VI

Ганнибал против Рима

После взятия Сагунта Ганнибал отправился на зимние квартиры в Новый Карфаген, чтобы завершить подготовку к походу в Италию. Он предоставил длительный отпуск испанцам, служившим в его войске. Отдых в родных местах, среди близких, полагал Ганнибал, укрепит их силы, а надежды на новую добычу воодушевят их перед трудным походом. Позаботился Ганнибал и об обеспечении своего тыла. Для этого он направил в Африку 15 тысяч воинов-испанцев, а в самой Испании оставил под командованием своего брата Гасдрубала 12-тысячное войско из солдат африканского происхождения. По замыслу Ганнибала, карфагеняне и испанцы как бы взаимно обменялись заложниками, скрепив таким образом верность друг другу. К тому же, иноземными наемниками всегда надежнее при необходимости подавлять восстания местных жителей.

Тем временем в Южной Галлии и в самой Италии действовали многочисленные карфагенские агенты и лазутчики. Они разведывали дороги, выясняли настроения галльских вождей и от имени Ганнибала обещали или уплачивали вперед золото за проход через их территории. В Италии шпионы выведывали планы римского правительства, собирали сведения об отношениях римлян с их союзниками и с теми племенами, которые недавно были подчинены Римом в долине реки По. Среди римских союзников, особенно на юге Апеннин, было немало таких, которые тяготились господством Рима и готовы были отпасть от него при первом удобном случае. Цизальпийские галлы прямо обещали Ганнибалу восстать против Рима и оказать всемерную поддержку карфагенянам. Полученная информация внушала пунийскому полководцу твердую уверенность в успехе его гениально смелого плана – неожиданно для римлян вторгнуться в Италию с севера, пройдя через Альпы.

И все же среди военачальников и солдат Ганнибалова войска далекий поход и предстоящие испытания вызывали страх. Один из приближенных Ганнибала, говоря о величайших трудностях прокормления войска на пути в Италию, даже заявил: есть только один способ добраться туда – научить воинов есть человеческое мясо. Говорят, Ганнибал признал пригодность такого смелого предложения, но ни сам не мог последовать совету, ни друзей склонить к этому.

Позаботился Ганнибал и о том, чтобы убедить своих солдат и врагов, что сами боги находятся на его стороне. Он посетил древнюю финикийскую колонию Гадес, где находился знаменитый храм Мелькарта – финикийского Геркулеса, который некогда первый перешел через Альпийские горы. Здесь Ганнибал выслушал прорицателей, принес жертвы и обеты могущественному богу. В храме Мелькарта посетил пунийца и вещий сон. Снилось ему, что бог приказывает ему идти на Италию и дает в провожатые таинственного проводника, но просит двигаться вперед, не оборачиваясь. Терзаемый любопытством Ганнибал все же обернулся и увидел, что у него за спиной ползет исполинское чудовище, обвитое змеями, и все сокрушает на своем пути, а следом двигается туча, оглашая воздух раскатами грома. «Что это?» – спросил в ужасе Ганнибал. «Опустошение Италии!» – последовал ответ.

Слух о чудесном сновидении быстро распространился в войсках Ганнибала. Эта разноплеменная армия, и без того боготворившая своего полководца, еще более уверовала в него. К походу были готовы примерно 90 тысяч пехотинцев, 12 тысяч всадников и 37 слонов. Ядром пехотного войска были африканцы, т. е. пунийцы и ливийцы. Бóльшую часть пехоты составляли кельтиберы – племена смешанного кельтско-испанского происхождения. Среди них были мечники и метатели дротиков, а также знаменитые пращники с Балеарских островов. Испанцы составляли также половину конницы. Вторая ее половина была из нумидийцев. Эти кочевники почти всю жизнь проводили на коне. Они не использовали ни седел, ни удил, ни поводьев. Вооруженные дротиками и небольшим круглым щитом они представляли лучшую легкую кавалерию того времени, особенно незаменимую для преследования противника.

С этой армией весной 218 г. до н. э. Ганнибал выступил из Нового Карфагена и перешел Ибер. Преодолев сильное сопротивление местных племен, он подошел к Пиренеям – горам, отделяющим Испанию от южной Галлии. Здесь Ганнибал встретился с неожиданным осложнением. Трехтысячный отряд испанского племени карпетан отказался идти дальше, испугавшись длительного перехода через неприступные Альпы. Пунийский вождь сумел, однако, даже извлечь выгоду из этой неприятной ситуации. Он сделал вид, будто по собственной воле отпускает карпетан, и заодно отправил на родину еще 7000 испанских воинов, которые, как он узнал, также тяготились службой в его армии. Теперь у Ганнибала осталось только 50 тысяч пехоты и 9 тысяч всадников. Зато это были отборные и надежные войска. С ними он вступил в Галлию и двинулся к реке Родану (современное название Рона). Местные галлы встретили Ганнибала с недоверием и готовы были взяться за оружие. Но, воздействовав на одни племена угрозами, на другие богатыми дарами, он беспрепятственно подошел к Родану.

Только теперь римляне стали догадываться о намерениях Ганнибала. Еще до объявления войны римский сенат разработал план военных действий. Он предполагал одновременно нанести упреждающие удары по Испании и Африке. Один из консулов 218 г. до н. э. Публий Корнелий Сципион собирался отплыть в Испанию. Второму консулу Тиберию Семпронию Лонгу было приказано готовить бóльшую часть армии и флота к переправе из Сицилии в Африку. Сципион еще только готовился посадить свои легионы на корабли, как в долине реки Пада (По) вспыхнуло восстание галлов. Поэтому часть войск пришлось спешно перебросить на его подавление. Когда же Сципион на пути в Испанию высадился в Массилии, союзном Риму греческом городе, он с изумлением узнал, что неприятель уже готовится к переправе через Родан. Римское войско отделяло от карфагенского полководца четыре дня пути.

Ганнибалу надо было переправиться через полноводную быструю реку до подхода римлян. Задача осложнялась тем, что на левом берегу собралось множество недружелюбно настроенных галлов, готовых оказать сопротивление. Ганнибал приказал собирать у местных жителей все лодки, изготовлять из срубленного тут же леса плоты и челноки. Тем временем он посылает вверх по течению сильный отряд испанцев, чтобы, переправившись незаметно для галлов, они атаковали их с тыла. Когда этот отряд дымом костров дал знать о своем прибытии к неприятельскому лагерю, Ганнибал начал переправу главных сил. Галлы высыпали на берег, чтобы встретить врага, но в это время у них за спиной запылал их собственный лагерь, атакованный испанским отрядом. Приведенные в замешательство галлы разбежались, и переправа была закончена без помех.

Правда, карфагенянам пришлось повозиться со слонами. Для их транспортировки было построено множество прочных плотов. Плоты соединили в два ряда и привязали канатами к расположенным на берегу деревьям. Настил плотов прикрыли землей и дерном, чтобы слонам образовавшийся мост казался продолжением суши. Пустив вперед самок, погонщики заманили на плоты и остальных слонов. Как только животные достигли передних плотов, канаты, удерживавшие их, отрубили и на буксире из множества лодок потащили тяжелые плоты к противоположному берегу. В испуге слоны заметались в разные стороны, несколько животных свалились в воду на самой середине реки, утопив погонщиков. Но основная часть животных была благополучно переправлена. Упавшие в воду слоны выбрались сами, пройдя по дну реки с поднятыми хоботами, через которые они набирали воздух.

Карфагенская монета с изображением слона

Пока шла переправа, разведка карфагенян столкнулась с конным отрядом Сципиона и, потерпев поражение в жестокой схватке, отступила к пунийскому лагерю. Но когда к месту переправы подошел с главными силами Сципион, неприятельский лагерь был пуст. Ганнибал быстрым маршем уходил вдоль Родана на север.

Римский военачальник, вернувшись к морю, с большей частью армии сел на корабли и спешно отплыл в Италию. Другую часть войска под начальством своего брата Гнея он все-таки послал в Испанию, следуя указаниям сената. Второй консул был немедленно отозван из Сицилии со всеми своими легионами. Стало ясно, что Ганнибала придется встретить на земле Италии.

Но прежде чем вступить в бой с римскими легионами, пунийской армии предстояло померяться силами с альпийскими кручами, снегами и холодом. Ганнибал, конечно, хорошо знал об этих препятствиях. Но ему было известно и о том, что галлы не раз переходили из долины Родана в Северную Италию через альпийские проходы. Так что его предприятие не было безумием. Однако вряд ли он мог предвидеть, что 15-дневный переход через Альпы будет стоить ему почти половины его армии.

Уже при переходе через первую горную цепь, которую можно было пройти лишь по одной узкой тропе, предприятие Ганнибала едва не потерпело крах. Растянувшуюся походную колонну карфагенян неожиданно атаковали жившие в этих местах горцы, которых соблазнил большой обоз пунийского войска. На запруженной до отказа тропе под ударами горцев вспыхнула паника. Напуганные и раненые кони приходили в совершенное неистовство. Они сбрасывали навьюченную на них поклажу, сталкивали с тропы погонщиков, сами срывались в пропасть, увлекая за собой людей. Лишь с великим трудом удалось преодолеть замешательство и отбить нападение. В дальнейшем засады и атаки горцев, использовавших все преимущества родных гор, продолжались. Движение карфагенского войска сильно замедляли слоны, с трудом продвигавшиеся по узкой тропе над обрывами. Правда, вид огромных животных внушал страх горцам, никогда прежде их не видевшим.

На вершине альпийского хребта солдат Ганнибала ожидало новое испытание – снегопад. Спуск оказался еще более трудным, чем подъем. Люди и животные скользили на заледенелом снегу, валились друг на друга, сшибая идущих рядом. Все, кто делал неверный шаг, срывались и летели в пропасть. Так карфагеняне добрели до места, где недавно прошедший обвал снес участок тропы. Образовалась почти отвесная расселина шириной в 300 метров. Попробовали пройти в обход, но это оказалось совершенно невозможным. Пришлось разбивать лагерь тут же, на перевале, и, немного передохнув, заняться восстановлением дороги. Ее буквально прорубили в скалах. Огромными кострами раскаляли скальные глыбы, лили на них уксус, а затем кирками долбили разрыхлившуюся массу. Четыре дня потребовалось на то, чтобы сделать тропу годной для лошадей и, главное, слонов, которые уже падали от голода. Эта дорога существовала и через 300 лет и называлась Ганнибалов проход. Дальше стало значительно легче. И спустя три дня изможденные, оборванные остатки армии спустились в долину Пада.

Из 50 тысяч пехотинцев и 9 тысяч всадников, выступивших пять месяцев назад из Испании, в распоряжении Ганнибала осталось 20 тысяч человек пехоты и не более 6 тысяч конницы. Без длительного отдыха это обессиленное воинство не могло двигаться дальше. Однако на берегах Пада Ганнибал не только дал своим измученным солдатам отдохнуть. Он смог существенно пополнить свою армию за счет местных галлов. Одни племена, как и обещали, добровольно встали под его знамена, мечтая избавиться от римской власти. Другие примкнули к союзу под воздействием угроз и силы.

Консул Сципион, прибывший морем из Массилии, был почти уверен, что Ганнибал неминуемо погибнет при переходе через Альпы. Теперь же нужно было во что бы то ни стало задержать врага. Приняв командование над двумя легионами, находившимися в долине Пада, Сципион не стал дожидаться подхода второго консула Семпрония Лонга, но решил дать сражение.

Ганнибал также стремился к битве, понимая, что только быстрая победа привлечет к нему новых союзников и укрепит дух его армии. Чтобы ободрить своих солдат, Ганнибал собрал войска на сходку и поставил перед ними молодых пленников, захваченных среди горцев. Этих пленников уже несколько дней морили голодом, жестоко избивали, держали в тяжелых оковах. Теперь Ганнибал велел положить перед ними великолепное вооружение, нарядные плащи и поставить рядом прекрасных коней. Затем он спросил у пленных юношей, кто из них желает вступить в единоборство с товарищем по несчастью, и посулил победителю в награду все выставленные предметы и свободу. Побежденному же, сказал карфагенянин, наградой будет избавление от непереносимых мучений. Все, как один, выступили вперед. По распоряжению Ганнибала бросили жребий. Вытянувшие его двое счастливцев ликовали, а их товарищи плакали от зависти к ним. А когда один из бойцов пал в поединке, все – и пленники, и зрители – прославляли побежденного едва ли не больше, чем победителя.

Ганнибал объяснил воинам, с какой целью устроено это зрелище. «Нам, – сказал он, – предстоит подобное же состязание, но наградой за победу будут не лошади и плащи, а все богатства римлян. Если же вы падете в битве, то уйдете из жизни, как подобает храбрым бойцам, без всяких страданий. У вас нет надежды возвратиться на родину бегством. Кто предпочтет сохранить себе жизнь, на долю того выпадут всякие беды и страдания. Здесь, воины, ждет вас победа или смерть!»

Противники сошлись для битвы у реки Тицин, притока Пада. Ганнибал выдвинул вперед тяжелую кавалерию из испанцев, а на флангах разместил нумидийских всадников. Они-то и решили, главным образом, исход сражения: обойдя сражающихся с флангов, нумидийцы появились в тылу римской армии и посеяли в ее рядах панику. Сам Сципион был тяжело ранен и едва не попал в плен. Спас консула его сын, тогда еще 17-летний юноша, тоже носивший имя Публий Корнелий Сципион.

Несмотря на поражение и рану, мужество не покинуло римского командующего. Ловким маневром он вывел из боя главные силы своей армии и занял выгодную позицию около укрепленной римской колонии Плаценции. Ганнибал не решился атаковать римский лагерь, а вызвать Сципиона на новое сражение ему не удавалось. Сципион таким образом выиграл время и дождался подхода войск второго консула. Легионы Семпрония прошли через всю Италию всего за 40 дней, ежедневно проходя более чем по 40 километров. Семпроний принял на себя главное командование объединенной армией. Воодушевленный успехом в одной довольно значительной стычке с карфагенянами, Семпроний рвался в бой. Он хотел сам, без участия коллеги и еще до выборов новых консулов, одержать решительную победу. Ганнибал, который умышленно уступил в этой стычке, убедился, что имеет дело с самоуверенным и легкомысленным военачальником. Как никто другой, умел пунийский вождь понимать людей и использовать их слабости, заманивая в свои сети.

Битва при Требии

Лагери противников разделяла небольшая река Требия, правый приток Пада. Недалеко от реки, там, где ручьи прорыли овраги в склонах холмов, Ганнибал устроил засаду. Ночью он отправил туда отборный отряд под командой своего брата Магона. На рассвете холодного декабрьского дня нумидийские всадники по приказу Ганнибала перешли Требию, подскакали к римскому лагерю и стали вызывать римлян на бой. Остальные карфагеняне тем временем завтракали, грелись у костров и готовили оружие к бою.

Едва только нумидийцы приблизились к римскому лагерю, Семпроний спешно двинул против них свою конницу, а потом и остальных солдат. Нумидийские конники повернули назад, и римляне бросились в погоню. Все получилось так, как и задумал Ганнибал. Римляне приняли бой неподготовленными: воины не успели ни позавтракать, ни потеплее одеться, кони остались некормлены. Когда под сильным ветром и снегом, по грудь в ледяной воде, спотыкаясь о камни, легионеры перешли через Требию, оружие буквально падало из их окоченевших рук. Насквозь промокшие и дрожащие от холода римляне вступили в бой с полным сил противником, который уже поджидал их, построившись в боевой порядок. Конница римлян была смята слонами и превосходящей по численности вражеской кавалерией. Но легионы дрались с большим упорством. Внезапно в тыл римского строя ударил из засады отряд Магона. Оказавшись в окружении, римские воины мужественно сопротивлялись и прорвали боевую линию карфагенян в центре, но оказались отрезанными от союзников, сражавшихся на флангах. Сомкнув ряды, 10 тысяч римских пехотинцев с трудом вырвались из окружения и отступили. Им помогла начавшаяся сильная гроза. Карфагеняне прекратили преследование и вернулись в свой лагерь праздновать победу. В битве при Требии римляне потеряли убитыми и пленными около 20 тысяч человек. Но и карфагеняне победили на этот раз со значительно большими потерями. Из боевых слонов уцелел у них только один.

Победа привлекала на сторону пунийцев всю Галлию, лежащую по эту сторону Альп. Путь в Центральную Италию, казалось, был открыт. Зимой 217 г. до н. э. противники готовились к новой схватке. Карфагенский вождь, стремясь внести раскол в союз римлян и италийцев, заковал в цепи всех римских граждан, а всех пленников из союзных общин отпустил без выкупа по домам. Римские консулы 217 г. до н. э. Гней Сервилий и Гай Фламиний набрали новые войска и расположили их на двух главных дорогах, которые вели через Апеннинские горы в центральную часть Италии. Исходя из опыта кельтских вторжений, римляне знали, что путь врагу лучше всего перекрыть у города Арреция в Этрурии и города Аримин на выходе из долины Пада.

Положение Ганнибала было очень непростым. Его союзники галлы считали, что война слишком долго идет в их собственной стране, и были ненадежны. Ганнибалу приходилось опасаться измены и даже покушения на свою жизнь. Из предосторожности он постоянно менял свое обличье, используя разные парики и одежды, так что даже близкие друзья не могли его узнать. Чтобы сплотить свою разнородную армию, Ганнибалу надо было скорее перенести войну в глубь Италии и одержать новые, еще более убедительные, победы. И он вновь нашел решение, явившееся полной неожиданностью для римлян.

Ганнибал выступил в Этрурию дорогой, которой никто никогда не пользовался, тем более весной, когда разливались реки. Это был путь вдоль западного побережья Италии через заболоченную долину реки Арно, и оказался он немногим легче, чем переход через заснеженные Альпы. Четыре дня и три ночи карфагенское войско, почти не останавливаясь, продвигалось вперед, увязая в болотной грязи и дыша ядовитыми испарениями. Большая часть вьючных животных пала, и только взобравшись на кучу их трупов, солдаты могли хотя бы немного передохнуть. Сам Ганнибал ехал во главе колонны на единственном уцелевшем слоне. Во время этого перехода он лишился одного глаза, который воспалился от бессонницы и болотных испарений.

Несмотря на понесенные потери, пуниец оказался в выигрыше. Он обошел консула Фламиния, ожидавшего его у Арреция, вышел к Тразименскому озеру и находился теперь ближе к Риму, чем римские войска, призванные защищать столицу. Это был один из самых удачных и, пожалуй, первый в военной истории сознательный обходной маневр. Узнав о продвижении Ганнибала, Фламиний не стал дожидаться подхода второй консульской армии и немедленно бросился вслед за противником. Он не озаботился тщательной разведкой местности, зато захватил с собой целый обоз с цепями и кандалами в расчете на многочисленных пленных.

Битва при Тразименском озере

Карфагеняне находились в узкой и длинной долине между северным берегом Тразименского озера и горами. Оставив в самой долине небольшую часть войска, Ганнибал остальные свои отряды скрытно разместил в складках холмов у входа в долину, а на крутом холме у выхода из нее устроил засаду из легковооруженных пехотинцев.

На рассвете римское войско постепенно втянулось в долину. С озера поднялся густой туман, скрывший холмы и разместившихся там карфагенян. По сигналу полководца его солдаты одновременно с разных сторон атаковали римскую колонну. В узкой долине римляне не могли развернуть своих боевых порядков. Они даже не могли понять, что происходит, и метались в окружении, мешая друг другу сражаться. Фламиний безуспешно пытался навести порядок в легионах, ободряя солдат, но был смертельно ранен. Почти три часа держались римляне. Многие пытались спастись вплавь, но либо тонули в водах озера под тяжестью доспехов, либо гибли под ударами всадников Ганнибала. Это был настоящий ад. В пылу ожесточеннейшей битвы сражающиеся даже не заметили страшного землетрясения, случившегося в тот день. Почти вся армия Фламиния погибла в этой битве. Только 6 тысяч римлян смогли вырваться, но были настигнуты пунийской конницей, захвачены в плен и закованы в те самые цепи, которые Фламиний самонадеянно предназначал врагам. Ганнибал потерял около полутора тысяч человек. Такого разгрома римляне еще не знали. Но это было еще не все. Большой отряд конницы, посланный на помощь Фламинию вторым консулом, был застигнут врасплох и частью уничтожен, частью взят в плен.

Дорога на Рим лежала перед Ганнибалом свободной. Однако римляне не отправили послов к Ганнибалу просить мира. Они стали спешно готовиться к осаде, чинили городские укрепления, разрушили мосты через Тибр. Чтобы пресечь панику, сенатом было объявлено чрезвычайное положение и принято решение избрать диктатора. В отсутствие консулов его выбрали в Народном собрании. Диктатором стал 60-летний Квинт Фабий Максим, человек очень опытный, разумный и осторожный. Он воевал с пунийцами еще в первую войну, дважды избирался консулом, удостаивался триумфа. Он понимал, что в первую очередь необходимо восстановить боевой дух римлян. Поэтому, едва вступив в должность, Фабий заявил в сенате, что разгром при Тразименском озере – результат не столько безрассудства Фламиния, сколько проявленного им пренебрежения к религии. Чтобы обеспечить римскому государству поддержку богов, под руководством диктатора были тщательным образом исполнены обеты Марсу, Юпитеру посвятили великие игры, а Венере и Разуму – храмы. Богам совершили торжественные молебствия и принесли первые плоды урожая.

Из опыта трех проигранных сражений Фабий понял, что у римлян пока мало шансов одолеть главные силы противника в открытом бою. Поэтому диктатор избрал другую тактику, за которую его впоследствии прозвали Кунктатором, т. е. «Медлителем». В той тяжелейшей ситуации, в какой оказался Рим после разгрома у Тразименского озера, эта тактика была наиболее оправданной. Проведя набор новых легионов, Фабий принял командование армией консула Сервилия. Но, имея достаточно крупные силы, он уклонялся от генерального сражения, осторожно следовал за продвижением Ганнибала, стараясь постепенно измотать его армию мелкими стычками и затруднить ее снабжение. Он не поддавался ни на какие ухищрения Ганнибала, пытавшегося вызвать его на открытое сражение. Властью диктатора Фабий предписал римским крестьянам уничтожать на пути неприятельского войска все продовольственные припасы. Побеждая в отдельных небольших столкновениях противника, римские солдаты вновь обретали уверенность в своих силах. Ганнибалу стало ясно, что он имеет дело с полководцем, равным ему по искусству и твердости характера. Видя по-прежнему многочисленные римские легионы, пуниец как-то сказал: «Когда-нибудь эта туча прольется дождем и градом!»

Возможно, теперь Ганнибал сожалел, что сразу после победы над Фламинием не пошел на Рим, а решил дать отдых своим войскам. Но и тогда, и теперь он понимал, что без надежного тыла вести длительную осаду Рима невозможно. Поэтому пунийский вождь сделал ставку на то, чтобы привлечь на свою сторону италийских союзников и подданных Рима. Правда, в Средней Италии эти расчеты не оправдались: ни один город добровольно не вступил в союз с карфагенянами. Но на юге полуострова, где еще помнили о событиях времен Пирра и Самнитских войн, Ганнибал мог надеяться на успех своих политических планов и богатую добычу. Туда он и направился, понимая, что без союзников, без новых успехов и грабежа его армия могла растерять свои замечательные боевые качества.

Однако на своем пути Ганнибал однажды едва не оказался в западне. Проводник неправильно понял или не захотел понять указания Ганнибала и повел его не в ту сторону. Когда это выяснилось и надо было поворачивать назад, обратная дорога через перевал была уже перекрыта римлянами. Фабий, неотступно следовавший по пятам противника, выслал вперед четырехтысячный отряд, который занял господствующую над дорогой высоту. Сам диктатор с остальным войском укрепился на вершине другого холма. Вернуться назад в уже разоренную область и зимовать там Ганнибал не мог. Надо было прорываться, спасаясь от окружения. И Ганнибал нашел хитроумный выход. Он приказал собрать как можно больше хвороста и привязать изготовленные из него факелы к рогам двух тысяч быков из числа тех, что вела за собой армия. В середине ночи полководец велел поджечь факелы и гнать испуганных быков к высоте, занятой передовым римским отрядом. Следом тихо выступило пунийское войско. Разъяренные видом пламени и страшной болью быки разбежались по всей округе. Римляне, думая, что они уже окружены врагами, бежали, покинув позицию на перевале. Фабий, не понимая, что собственно происходит, не стал ввязываться в ночное сражение. Так Ганнибал прошел перевал, не потеряв ни людей, ни добычи.

Выбравшись из окружения, Ганнибал устроился на зимние квартиры в одном из захваченных городков, мечтая о новом победоносном сражении. Но пока Фабий Медлитель твердо придерживался своей стратегии, положение Ганнибала могло только ухудшаться. Его армия постепенно теряла людей, италийские города хранили верность Риму или выжидали. Карфагенское правительство не спешило прислать своему полководцу деньги и подкрепления.

Тем временем в Риме действия Фабия Максима вызывали непонимание и раздражение. Роптали крестьяне, чьи поля опустошались воюющими армиями. Многим стало казаться, что диктатору просто не хватает решительности и мужества, чтобы сразиться с врагом. Некоторые даже подозревали, что он нарочно затягивает войну, выполняя какое-то секретное соглашение с Ганнибалом. Как иначе, – думали противники Фабия, – объяснить, что Ганнибал, грабя страну, велел не трогать поместье, принадлежащее диктатору? Недовольство тактикой Фабия особенно усилилось после того, как в его отсутствие начальник конницы Гай Минуций сумел нанести незначительное поражение войскам Ганнибала. Вопреки всем обычаям, Минуцию даже предоставили равные с диктатором полномочия и половину армии. Правда, следующее сражение, в которое Минуций неосмотрительно вступил, поддавшись на хитрость Ганнибала, едва не закончилось разгромом. Только своевременная помощь, оказанная Фабием, спасла его коллегу от полного уничтожения. Спасенный Минуций признал над собой авторитет многоопытного Фабия Максима.

Впрочем, после этого случая отношение большинства римских граждан к Фабию не изменилось. Срок его диктатуры истек, и на выборах консулов следующего 216 года в острой борьбе были избраны Гай Теренций Варрон и Луций Эмилий Павел. С их именами связана самая черная страница в военной истории Рима – битва при Каннах.

Варрон, сын разбогатевшего торговца мясом, еще раньше обратил на себя внимание, выступая в защиту простонародья, против знати. Римский плебс, состоявший в основном из мелких крестьян, острее всего ощущал на себе бедствия войны. Он требовал решительных действий и поэтому отдал свои голоса за самонадеянного Варрона. Тот обещал разбить врага в тот же день, когда его встретит, и заявлял, что войну в Италию привела знать и злонамеренно ее затягивает, а под начальством таких трусов, как Фабий, войне вообще не будет конца. Эмилий Павел, напротив, целиком разделял стратегию Медлителя и был известен как честный и благородный человек.

Консулам было поручено пополнить армию новым набором, и ее численность достигла 80 тысяч пехотинцев и 6 тысяч всадников. Никогда еще Рим не выставлял такой могучей армии. Ганнибал имел всего 40 тысяч пеших воинов – вдвое меньше! Зато его конница и по численности (14 тысяч человек) и, главное, по боеспособности превосходила римскую.

Положение Ганнибала продолжало между тем ухудшаться. В разграбленной и опустошенной стране все труднее становилось добывать продовольствие. Подкреплений и союзников не было. Воины требовали жалованья и роптали на голод. Испанцы готовились перейти на сторону римлян. Даже сам Ганнибал, говорят, иногда подумывал бросить пехоту и с конницей бежать в Галлию. Но когда ему стало известно о разногласиях между консулами и о стремлении Варрона как можно скорее дать сражение, Ганнибал понял – у него есть шанс изменить ситуацию.

Вопреки здравому смыслу, хотя и в полном соответствии с римским обычаем, консулы поделили командование по дням – день одному, день другому. В начале лета римские силы отправились в Апулию навстречу Ганнибалу, который занял крепость в Каннах – небольшом городке, где у римлян находился склад продовольствия. Свои войска карфагенский полководец расположил лагерем около широкой равнины, прилегающей к Каннам с западной стороны и отделенной от них рекой Ауфидом. Римляне устроили неподалеку два лагеря. Ганнибал делал все, чтобы вызвать противника на бой. В одной из стычек с карфагенскими солдатами, которые вышли из лагеря в поисках фуража и хлеба, римляне одержали верх, уничтожив около 1700 неприятелей при собственных потерях в 100 человек. Однако командовавший в тот день Эмилий Павел остановил преследование отступающего противника, опасаясь засады. Варрон рвал на себе волосы, крича, что враг выпущен из рук.

Воспользовавшись очередным днем своего командования, Варрон провел на военном совете решение дать генеральное сражение. Он вывел войска в поле и построил в боевой порядок. На правом фланге, который примыкал к Ауфиду, были расположены всадники из римских граждан, на левом – конница союзников. В центре плотным глубоким строем расположилась вся римская пехота. Чтобы задавить противника численностью, Варрон удвоил глубину каждого манипула. Десять тысяч римлян остались охранять свой лагерь и получили приказ во время сражения атаковать лагерь карфагенян.

Увидев строящихся римлян, карфагеняне также перешли реку и построились под прикрытием своих легковооруженных отрядов. Численному превосходству римлян Ганнибал противопоставил свое гениальное военное искусство. Он расположил свои войска в форме огромного полумесяца, обращенного своей выпуклой стороной к противнику. В центре, которым командовал сам Ганнибал, встали галльские пехотинцы, являвшиеся наименее ценной частью карфагенского войска. К ним были добавлены испанцы. По обеим сторонам центра, немного позади выстроилась ударная сила пунийской армии – тяжеловооруженная пехота из африканских копейщиков. Концы полумесяца замыкала конница. На левом крыле Ганнибал разместил испанских и галльских всадников, а на правом – нумидийцев. Карфагеняне стояли спиной к ветру, который дул, неся песок и пыль в лицо римлянам. Кроме того, солнечные лучи слепили глаза римских воинов, стоявших лицом на юг. Все это знал и предвидел Ганнибал. Глядя на плотную массу римского войска, выстроенного Варроном, он сказал: «Мне было бы еще удобнее, если бы он передал мне их связанными».

Первыми бросились в бой легковооруженные. За ними двинулась тяжелая пехота. На правый фланг римлян у реки обрушилась галльско-иберийская конница. Римские всадники дрались отчаянно, стаскивая своих противников с коней и продолжая сражение на земле. Но в конце концов они обратились в бегство под натиском превосходящих сил. Тем временем в бой вступили легионы. Противостоящие им в центре галлы и испанцы не выдержали мощного давления. Оказывая упорное сопротивление, они начали медленно отступать, увлекая за собой римлян. Римский строй все глубже вгрызался в расположение карфагенского войска. Выдвинутая вперед линия карфагенского центра сначала выпрямилась, а потом стала прогибаться вовнутрь. Между тем, наступавшая слева нумидийская конница встретила упорное сопротивление. Видя это, Ганнибал подал условленный знак отряду всадников, которым еще до начала сражения было приказано, помимо своих длинных мечей, спрятать под платьем короткие клинки. Получив сигнал от Ганнибала, они оставили свои ряды, явились в расположение римлян и, положив свое оружие, объявили, что сдаются в плен. Обрадованный этим фактом, римский военачальник отправил их в тыл. Но спустя некоторое время эти 500 перебежчиков вынули спрятанные мечи и ударили в тыл римлянам, которых с фронта атаковали нумидийцы.

Сражение при Каннах

Воодушевляемые самим Ганнибалом, галлы отступали с тяжелыми потерями. Но при этом они сохраняли строй и держались до тех пор, пока римские легионеры не продвинулись в центре так далеко, что оказались в промежутке между африканцами, размещенными на обоих флангах. Римская пехота была зажата в «клещи». Смыкая «клещи», на нее ударили с флангов отборные пунийские воины. В то же время с тыла ее атаковала карфагенская конница. Задуманное Ганнибалом окружение было завершено. Началась беспощадная резня. Лишь ничтожная часть римлян могла пустить в ход оружие, отбиваясь от наседавших со всех сторон неприятелей. Напротив, ни один удар противника не пропадал даром. Избиение продолжалось много часов подряд. Из 80-тысячной римской армии на поле сражения остались убитыми около 50 тысяч человек, 18 тысяч (в том числе и 10 тысяч воинов, охранявших лагерь) были взяты в плен. Остальным удалось вырваться и спастись бегством. Среди спасшихся был и Гай Теренций Варрон. Эмилий Павел, раненный в сражении, отказался искать спасения в позорном бегстве и погиб. Среди убитых было 80 римских сенаторов и 29 военных трибунов. Нагляднее всего представить размеры римских потерь позволяет один факт, сообщаемый древними историками. После победы при Каннах среди прочей добычи Ганнибал отослал на родину три амфоры объемом более 150 литров, наполненных золотыми кольцами, снятыми его солдатами с убитых римлян. А в Риме носить золотые кольца могли только представители высших сословий – сенаторы и всадники. Подобного разгрома римляне никогда не знали.

Потери карфагенян составили всего 6 тысяч человек. Такова была эта самая знаменитая победа Ганнибала, ставшая на все времена образцом полководческого искусства. Смелый замысел – окружить и уничтожить превосходящие силы противника – был блестяще осуществлен благодаря искусному построению войск, использованию неожиданных военных хитростей и твердому руководству полководца в ходе сражения.

Но противником карфагенян были римляне. И поэтому даже такая блистательная победа не означала окончания войны, как думали пунийские военачальники, советуя Ганнибалу дать отдых себе и усталым воинам. Один только Магарбал, командовавший карфагенской конницей, предлагал, не медля ни минуты, двинуться на Рим. «Через четыре дня, – говорил он Ганнибалу, – ты будешь победителем пировать на Капитолии, если мы немедленно выступим в поход. Я поскачу со своими всадниками вперед, пусть римляне узнают, что ты пришел раньше, чем услышат, что ты идешь». Ганнибалу эта мысль показалась чересчур заманчивой, чтобы сразу принять решение. Он сказал, что на обдумывание этого совета нужно время. Тогда Магарбал воскликнул: «Вот уж поистине не все разом боги дают одному человеку! Побеждать, Ганнибал, ты умеешь, но пользоваться победой не умеешь!»

Это промедление Ганнибала спасло и Рим, и римское государство. После разгрома при Каннах римляне оказались в отчаянном положении. Почти все города Южной Италии перешли на сторону Ганнибала. В Кампании к карфагенянам переметнулась Капуя – вторая столица Италии, в Сицилии – Сиракузы. Союз и военную помощь обещал Ганнибалу македонский царь Филипп V. Карфагенское правительство впервые за всю войну готово было направить Ганнибалу подкрепления.

В самом Риме в первые дни после известия о катастрофе царили замешательство, ужас и растерянность. Со дня на день ожидали, что под стенами города появится Ганнибал. Улицы Рима оглашались криками и стонами женщин, которые оплакивали павших в битве. Сенаторы, собравшись на заседание, не знали, что предпринять. Присутствие духа сохранял только Фабий Максим. Он советовал прежде всего выяснить в точности, что произошло, позаботиться о порядке в городе. Сенаторы взяли себя в руки и постановили сражаться до конца, отвергая все предложения о мире. Траур по погибшим ограничили тридцатью днями, чтобы не были заброшены празднества и священнодействия в честь богов. Женщинам приказали сидеть по домам. По определению жрецов были исполнены особые обряды, чтобы умилостивить богов, отвернувшихся от Рима. Прибегли даже к давно забытым человеческим жертвоприношениям: галла и его соплеменницу, грека и гречанку живыми закопали в землю.

Римский легионер (бронзовая статуэтка)

Но главные усилия были направлены на организацию новой боеспособной армии. Из тех, кому удалось спастись с поля битвы и собраться в городе Канузии, были заново сформированы два легиона. Правда, в наказание за поражение и трусость их осудили на бесплатную службу, запретили воевать в Италии и отправили позже в Сицилию. Для набора новых легионов был назначен диктатор. К оружию были призваны семнадцати– и даже шестнадцатилетние юноши. Сенат принял решение сформировать два легиона из числа рабов. Их выкупили за государственный счет у хозяев и обещали за службу свободу и гражданские права. Из выпущенных из тюрем преступников и должников набрали еще 6 тысяч воинов. Для вооружения всех этих солдат использовали трофейное оружие, хранившееся в храмах в качестве посвящений богам. Чтобы внушить и гражданам и союзникам мысль о том, что спасение только в победе, сенат отверг предложение Ганнибала о выкупе пленных. Карфагенским послам было заявлено, что римскому государству не нужны солдаты, сдавшиеся на милость врага, и что Рим не станет обсуждать условия мира, пока иноземные солдаты находятся на италийской земле. Рассказывают, что, получив такой ответ, Ганнибал пришел в неописуемую ярость, приказал перебить пленных римлян, запрудить их телами реку и по этому мосту переправил свое войско, а самых знатных пленников заставил сражаться на потеху карфагенян – братьев с братьями и отцов с сыновьями.

Непреклонность римлян подействовала на многих их старых союзников в средней и северной Италии. Они не отпали от Рима и готовы были поддерживать его. Восстановленная чрезвычайными мерами римская армия вновь представляла собой грозную силу. Получилось так, что Ганнибал не смог воспользоваться плодами своей великой победы и продиктовать свою волю римлянам.

Страшный опыт сокрушительных поражений многому научил римлян. Они поняли правоту Фабия-Медлителя и перешли к выжидательной тактике. Теперь римские военачальники избегали крупных сражений, мешали Ганнибалу получать подкрепления и продовольствие, старались измотать его непрерывными мелкими стычками. Военные действия в Италии приняли затяжной характер. Римляне осаждали и возвращали к покорности отложившиеся от них города, защищали свои колонии и союзные общины. Во главе римской армии стояли многоопытный Фабий Максим и Марк Клавдий Марцелл, отличавшийся и дарованиями полководца, и личной храбростью. Их называли «щитом» и «мечом» Италии. Марцелл был первым и единственным римским консулом, который в одной из битв сбил с лошади главнокомандующего неприятельской армии. Именно Марцелл нанес в 215 г. до н. э. первый чувствительный удар самому Ганнибалу, совершив успешную вылазку против карфагенян, осаждавших Нолу.

Ганнибал все больше и больше вынужден был переходить к оборонительной войне. Его армия теряла людей. Ее дисциплина и боевой дух приходили в упадок. Постепенному разложению карфагенского войска способствовала зимовка в богатой Капуе. «Тех, кого не могла осилить никакая беда, погубили удобства и неумеренные наслаждения, – пишет Тит Ливий о карфагенских солдатах, – и тем стремительнее, что с непривычки они к ним жадно ринулись... Спать, пить, пировать, ходить в бани и бездельничать вошло в привычку, и это с каждым днем незаметно подтачивало душевное и телесное здоровье. Кое-как еще держались памятью о прежних победах. Знатоки военного дела считают, что Ганнибал совершил большую ошибку не после Канн, когда он не пошел на Рим, а именно сейчас: тогда можно было думать, что окончательная победа только отложена, сейчас силы победить были отняты. Ганнибал вышел из Капуи словно с другим войском».

Главная проблема Ганнибала была в отсутствии резервов. Римляне это прекрасно понимали и поэтому не отзывали свои войска, действовавшие в Испании и Сицилии. Командовавшие войсками в Испании братья Публий и Гней Сципионы вскоре после битвы при Каннах добились крупного успеха. Они перешли Ибер и в ожесточенном сражении разбили Гасдрубала, который по приказу карфагенского правительства направлялся в Италию для соединения с армией своего брата Ганнибала. В этом сражении карфагеняне потеряли 25 тысяч человек убитыми и 10 тысяч пленными. Сам Гасдрубал едва спасся. В последующие годы Сципионы продолжали развивать свой успех.

В Сицилию в 214 г. до н. э. римляне отправили войско для осады Сиракуз, отпавших от союза с Римом. Руководил осадой, которая велась одновременно с суши и с моря, Клавдий Марцелл. Он столкнулся с неожиданно упорным сопротивлением. Душой этого сопротивления был Архимед, один из крупнейших ученых того времени. Изготовленные по чертежам Архимеда небывалой мощности метательные машины – катапульты – поражали римские корабли огромными камнями. Если какому-нибудь кораблю все же удавалось приблизиться непосредственно к городской стене, нос неприятельского судна с помощью подъемной машины сиракузяне захватывали железной лапой. Судно ставили торчком на корму, поднимали над морем, а потом обрушивали с неимоверной высоты в воду. Корабль вместе с экипажем разбивался. Иногда поднятый над морем корабль раскачивали в разные стороны до тех пор, пока все до последнего человека не оказывались сброшенными за борт или разнесенными в клочья. Рассказывают, что великий механик изобрел особую установку из огромных зеркал, с помощью которых солнечные лучи направлялись на вражеские суда и поджигали их. На суше осаждающим наносили урон не только катапульты. Особенно досаждали римлянам подъемные машины с лапами: они выхватывали воинов из рядов и швыряли с большой высоты на землю. Механизмы Архимеда внушили римским воинам такой ужас, что они обращались в бегство, едва завидев над городской стеной какое-нибудь бревно или веревку. Но Марцелл был упрям. Посмеиваясь над своими неудачами он как-то воскликнул: «Не довольно ли нам воевать с этим геометром-Бриареем[17], который вычерпывает из моря наши суда, а потом с позором швыряет их прочь, и превзошел сказочных сторуких великанов – столько снарядов он в нас мечет!» Однако все хитроумные механизмы Архимеда оказались бессильны против блокады и... подкупа. К тому же, эпидемия чумы истребила почти весь карфагенский гарнизон, укрывшийся в одной из частей города. В итоге граждане Сиракуз добровольно открыли Марцеллу ворота (212 г. до н.э). Богатый торговый город, столь сильно досадивший римлянам, был отдан на разграбление солдатам. Во время грабежа погиб и Архимед.

На территории Италии решающее значение приобрела борьба за Капую. После трех лет непрерывного противоборства римлян и карфагенян на полях Кампании, которое сопровождалось уничтожением посевов, Капуе грозил голод. Римляне же настолько окрепли, что решили осадить город, доверившийся Ганнибалу. Первую попытку это сделать Ганнибал упредил, вовремя явившись на помощь своим союзникам. Но стоило только Ганнибалу удалиться в Апулию, как легионы снова появились под стенами Капуи и на этот раз успели окружить город двумя рядами долговременных укреплений. Один ряд рвов и валов удерживал защитников Капуи внутри, а второй предназначался против нападения Ганнибала снаружи. Все его попытки снять осаду были отбиты. Тогда, чтобы отвлечь римские силы от Капуи, пунийский полководец предпринял свой первый и единственный поход на Рим. Фабий Максим разгадал замысел Ганнибала. Под Капую был направлен приказ оставить основные силы для продолжения осады и послать вслед за пунийцем лишь небольшую часть войск.

Среди жителей Рима известие о приближении Ганнибала вызвало огромную тревогу. Смятение усиливали быстро распространявшиеся слухи и небылицы. Говорили, что карфагеняне уже уничтожили римские легионы под Капуей и только поэтому осмелились пойти на Рим. Как и после Канн, дома и улицы города оглашались женским плачем, в храмах молились богам об отвращении нового бедствия. «Ганнибал у ворот!» – этот клич разносился по всему Риму. Слова эти сделались нарицательными, и спустя столетия римляне повторяли их в моменты наибольшей опасности, грозившей их городу. Но сенаторы смогли пресечь панику и принять необходимые меры. Непрерывно оставаясь на форуме, они вместе с магистратами отдавали четкие распоряжения. Все, кто мог носить оружие, ставились на защиту ворот, старики поднимались на стены, женщины и дети подносили туда камни и метательные снаряды. Срочно формировались два новых легиона.

Раненый нумидийский всадник (терракотовая статуэтка)

Опустошая все на своем пути, Ганнибал подошел к Риму и расположился лагерем в нескольких километрах от него. В это же время подоспел и римский отряд из-под Капуи. Ганнибал выстроил войско для битвы, и римляне приняли вызов. Обе армии уже готовы были ринуться в бой, но внезапно разразилась такая сильная буря, что противники, промокнув до нитки и чуть не побросав оружие, разошлись по своим лагерям. На следующий день, стоило только войскам вновь изготовиться к сражению, как снова хлынул страшный ливень с градом. В пунийском лагере это посчитали божественным знамением. Говорят, что сам Ганнибал воскликнул: «Никак не овладеть мне Римом! То собственное неразумие мешает, то судьба». Постояв еще некоторое время под стенами города, он ушел на юг Италии. Разумеется, не страх перед богами заставил отойти пунийского вождя, привыкшего полагаться на собственный военный гений, но трезвая оценка ситуации. Два известия убедили его, что римляне абсолютно уверены в своих силах. Он узнал, что римское правительство, не обращая внимания на то, что он стоит под стенами Рима, отправило подкрепление римскому войску в Испанию. Кроме того, от одного пленного стало известно, что то самое поле, где он стоит лагерем, только что продано собственником этой земли в Риме за обычную цену. Выходит, что нашелся покупатель на землю, которую он, Ганнибал, захватил. В бессильной ярости он призвал глашатая и велел ему объявить, что продаются лавки менял на римском форуме.

Римляне увидели в отступлении Ганнибала чудесное вмешательство богов и на том месте, где располагался карфагенский лагерь, воздвигли статую богу «Охранителю-возвратителю».

Поход на Рим закончился полной неудачей для Ганнибала. Вскоре после этого римляне овладели Капуей, брошенной пунийцем на произвол судьбы. Жители ее были жестоко наказаны. Взятие Капуи, второй «столицы» Италии, коренным образом изменило настроения италийских городов и общин: они стали возвращаться под власть Рима.

Однако Ганнибал не утратил воли к борьбе. Его решимость и надежду на успех питала не только вера в собственную непобедимость. Он все еще владел Южной Италией и мог наносить чувствительные удары римлянам. Не получая помощи от Карфагена, он мог положиться на своих братьев, находившихся в Испании. В том же 211 г. до н. э., когда Ганнибал потерял Капую, римляне утратили почти всю Испанию. Брат Ганнибала Гасдрубал, вернувшийся туда после подавления восстания ливийцев в Африке, добился замечательных успехов. Он поочередно разбил братьев Гнея и Публия Сципионов, опрометчиво разделивших свои войска. Оба римских полководца погибли. Остатки их армии переправились обратно за Ибер и, даже получив подкрепления, с огромным трудом удерживали узкую полоску у подошвы Пиренеев. Фактически для братьев Ганнибала путь в Италию был открыт. Судьба всей войны теперь решалась на испанском фронте. Но исход войны зависел также от того, смогут ли римляне, наученные горьким опытом, изменить систему командования и тактику своих действий, смогут ли найти и выдвинуть такого полководца, который не уступал бы талантом, волей и удачливостью самому Ганнибалу. Римский народ оказался на высоте этой задачи и вступил на путь действительно великих побед.

Глава VII

Сципион против Ганнибала

Командующим для ведения опасной войны в Испании римский народ избрал Публий Корнелия Сципиона. Он был сыном того Публия и племянником того Гнея Сципионов, которые совсем недавно погибли в Испании. И обстоятельства избрания, и сама личность младшего Сципиона совершенно необычны. Но, как показали последующие события, римский народ не ошибся в своем выборе.

Тит Ливий в своей «Истории» рассказывает об избрании Сципиона так. «...Решили: пусть народ сам выберет проконсула[18]для Испании. Консулы назначили день собрания. Сначала ждали, что считающие себя достойными такой власти объявят свои имена. Ожидание оказалось напрасным... Народ, скорбный и растерянный, собрался, однако, в назначенный день на Марсовом Поле. Обернувшись к должностным лицам, оглядывали первых людей государства, посматривавших друг на друга. Возроптали: до того, видно, плохи дела государства, что никто не решается принять власть над Испанией. И вдруг ПублийКорнелий, сын Публия Корнелия, погибшего в Испании, юноша двадцати четырех лет, объявил, что он притязает на эту должность, и встал на возвышении, чтобы его было видно. Взоры всех обратились к нему, и тут же громким приветственным криком предвозвестили ему удачу и счастье в высокой должности, Приказано было голосовать. И не просто все центурии все до единого граждане – повелели вручить Публию Сципиону власть и командование в Испании. Когда же все было окончено и буря восторгов улеглась, вдруг все стихло и люди погрузились в молчаливое раздумье... Особенно беспокоила юность Сципиона, некоторых пугала судьба его дома: оставляя две скорбные семьи, он отправляется в Испанию, где ему предстоит воевать между могилами отца и дяди.

Сципион понял, почему люди, так восторженно его избравшие, встревожены и обеспокоены. Он созвал народ и с таким воодушевлением говорил и о своем возрасте, и о врученной ему власти, и о предстоящей войне, что остывшее расположение вспыхнуло с новой силой; он внушил людям более верную надежду, чем та, какую обычно внушает вера в человеческое обещание, или доверие к своему избраннику, или разумное убеждение, подсказанное достигнутым успехом».

Портрет Сципиона на монете

По свидетельству другого историка, Сципион произнес торжественную речь об отце и дяде и сказал, что он, на которого обрушилось это горе, станет достойным мстителем и за погибших, и за родину. В порыве божественного вдохновения он заявил, что завоюет не только Испанию, но Африку и Карфаген. Этой речью он буквально воскресил сжавшийся от страха народ.

Несмотря на молодость Публий Корнелий был хорошо известен в Риме – и не только знатностью своего происхождения. Семнадцатилетним юношей он спас своего раненого отца в битве при Тицине, но скромно отказался принять из рук отца и вместе с тем консула дубовый венок – почетнейшую награду, дававшуюся за спасение согражданина в бою. В девятнадцать лет он, будучи военным трибуном, храбро дрался в роковой битве при Каннах. А после битвы, когда уцелевшие римляне собрались в соседнем городке, именно Сципиону вместе с другими командирами вручили командование. Своей смелостью, бодростью и решительностью Публий поднял дух своих соратников, до того сломленных отчаянием, что некоторые собирались даже бежать из Италии.

Своим поведением в мирной обстановке Сципион снискал не меньшее восхищение сограждан, чем своими подвигами на войне. Он носил, вопреки обычаю, длинные кудри, был влюбчив, щедро тратил деньги, любил веселые развлечения и празднества. Приветливость и ласковое обращение сделали его любимцем простого народа. Его неотразимое обаяние располагало к нему сердца всех, с кем он имел дело, даже врагов. Многое в его поступках казалось людям удивительным и непостижимым. С ранней юности он совершенно один оставался ночью в храме Юпитера на Капитолии. Все были убеждены, что он советуется там с самим Юпитером и другими богами. Современники верили, что Сципион наделен какими-то сверхъестественными качествами, что все его планы складываются по внушению богов, с которыми он беседует во сне и наяву. Многие верили, что он, подобно Александру Великому, родился от Юпитера, явившегося в образе огромного змея его матери. Его считали провидцем, чьи предчувствия столь же верны, как ответы гадателей-гаруспиков. «Упавшие с неба звезды, если бы они явились людям, не вызвали бы большего обожания у окружающих», – писал о Публии один римский автор.

Сципион Африканский Старший

Конечно, многие из легенд, окружавших имя Сципиона, сложились позже под впечатлением его блестящих побед. Но очевидно, что и сам он твердо верил, что его ведет и охраняет особая божественная благодать. И он сознательно стремился поддерживать эту веру среди окружавших его людей. Он понимал, что во времена тяжелейших испытаний вера в божественную природу полководца укрепляет моральный дух войска сильнее любых дисциплинарных средств, а врагам слухи о таком полководце способны внушать настоящий ужас.

Но осенью 210 г. до н. э., когда Сципион высадился в Испании, его положение было незавидным. С небольшим войском надо было сражаться против трех пунийских армий, которыми командовали сыновья Гамилькара Барки, Гасдрубал и Магон, и другой Гасдрубал, сын Гескона, – опытные военачальники, прекрасно знавшие страну и имевшие на своей стороне большинство местных племен.

В этих условиях юный полководец решился на исключительно дерзкое предприятие. Употребив зиму на обучение своих войск, Сципион в начале весны повел свои легионы на юг, никому не открыв своего плана, кроме своего ближайшего друга Гая Лелия. Его он назначил начальником флота и отправил куда-то с секретным заданием. Неожиданно и для собственных солдат, и для неприятельских полководцев, которые со своими войсками оставались еще на зимних квартирах, Сципион подошел к стенам Нового Карфагена – пунийской столицы в Испании. В тот же день в новокарфагенский порт вошел римский флот под командованием Лелия и блокировал город с моря. Находившийся в городе пунийский гарнизон был невелик – всего тысяча человек. Но сам город был весьма многолюден, укреплен очень высокими мощными стенами и имел такое месторасположение, которое делало его практически неприступным. Полуостров, на котором располагался Новый Карфаген, был соединен с материком лишь узким перешейком шириной около 370 метров. С севера находилось большое озеро, соединенное с морем узким каналом, через который не могли проплыть корабли. Времени на длительную планомерную осаду у римлян не было – всего в десяти днях пути от Нового Карфагена стояла одна из трех пунийских армий.

Расположив войско в лагере на перешейке, Публий обратился к солдатам с речью. Он объяснил им, что город этот – ключ ко всей Испании. Каким бы неприступным он ни казался, его надо взять быстро, не дожидаясь, пока подойдет вражеская армия. Сципион сказал, что мысль об этом предприятии внушил ему сам Нептун, явившись во сне, и повелитель морской стихии обещал оказать свое содействие во время битвы с такой очевидностью, что все войско убедится в этом.

Воодушевленные словами полководца римляне ранним утром устремились на штурм со стороны моря и с суши. Они опрокинули карфагенян, предпринявших встречную вылазку, и стали взбираться по лестницам на отвесные стены. Однако штурм захлебнулся: лишь немногие лестницы достигали верхнего края стены, и римские солдаты срывались с головокружительной высоты, гибли под обстрелом противника. Но Сципион на смену усталым отрядам непрерывно посылал новые. В разгар штурма, когда осажденные были уже до крайности утомлены, римский полководец отправил 500 солдат с штурмовыми лестницами на берег озера. В этот момент начался отлив и подул сильный северный ветер, который погнал воду из озера через подземные протоки и канал в море. Озеро стремительно обмелело, римские солдаты прошли по его дну и стали взбираться на тот участок стены, который находился на берегу озера и не был занят карфагенянами, считавшими, что с этой стороны им ничего не грозит. Римляне без труда овладели незащищенной стеной, ударили по обороняющимся с тыла и распахнули ворота изнутри. Город был взят. Все вспомнили слова Публия о помощи, обещанной Нептуном, и готовы были поклоняться своему полководцу как божеству. Но дело было, конечно, не в Нептуне. Как замечает Полибий, «все в этом предприятии рассчитано было заранее с величайшей точностью». Не зря Сципион всю зиму собирал сведения о Новом Карфагене, расспрашивая рыбаков: от них-то он и узнал об отливе, который и задумал представить как чудо, посланное владыкой морей.

Взятие Нового Карфагена Сципионом

Так всего за один день римляне захватили город, который был для карфагенян главным портом в Испании, хранилищем их казны, огромным складом оружия, снаряжения и припасов. Сципион милостиво обошелся с уцелевшими жителями Карфагена и отпустил по домам всех заложников из иберийских племен. Это великодушие обеспечило Сципиону надежные тылы и многих союзников из числа испанских вождей. Оставшись до конца года в Новом Карфагене, Публий мог не опасаться нападения пунийцев, ошеломленных его невероятным успехом. Он сосредоточил внимание на привлечении союзников, а главное, на обучении и тренировке своих войск. Он понимал, что для победы нужна более маневренная армия, в которой отдельные части умели бы действовать самостоятельно, решая при этом общую боевую задачу. Для этого необходимо было повысить индивидуальную выучку солдат, чтобы они уверенно чувствовали себя в любом виде боя. Именно Сципион первым из римских полководцев стал применять специальную систему упражнений и маневров (о ней мы уже упоминали в III главе).

Весной 208 г. до н. э. Сципион был готов перейти к активным действиям. Он повел свои войска против армии Гасдрубала, который готовился отправиться в Италию на помощь брату. Гасдрубал занимал хорошо укрепленную позицию на вершине высокого холма около города Бекулы. Несмотря на упорное сопротивление противника, римляне, преодолев обрывы и крутые склоны, подступили к неприятельскому лагерю и с трех сторон нанесли удар по основным силам карфагенян. Не ожидавшие этого враги пришли в замешательство и были разбиты, потеряв убитыми и пленными около двух третей своего войска. Правда, сам Гасдрубал успел ускользнуть на север к Пиренейским горам, куда еще раньше отправил деньги и слонов.

Вскоре после этого Гасдрубал с остатками своей армии присоединился к двум другим карфагенским командующим. На совещании пунийских вождей было решено, что Гасдрубал возьмет лучшие войска и тех испанцев, которые еще не перебежали к Сципиону, и немедленно пойдет в Италию к Ганнибалу; Магон отправится на Балеарские острова вербовать новых наемников, а Гасдрубал, сын Гескона, отойдет в глубь Испании и будет избегать сражения со Сципионом.

Летом 207 г. до н. э. войска Гасдрубала, повторив путь Ганнибала через Альпы и пополнив свои ряды галлами, вступили на землю Италии. На соединение с братом с юга полуострова вышел Ганнибал. Встать на пути вторжения новых сил пунийцев в Цизальпийской Галлии должен был консул Марк Ливий. Второму консулу Гаю Клавдию Нерону тем временем предстояло сдерживать Ганнибала в Апулии. Ситуация была очень непростой. Но на этот раз римлянам повезло: сторожевые посты Нерона перехватили письмо, в котором Гасдрубал подробно сообщал брату о своем маршруте, указывал время и место встречи. Римский консул решился на исключительно смелый шаг: отобрав 7 тысяч лучших воинов, он ночью выступил на север, чтобы соединиться со второй консульской армией.

Пока Ганнибал оставался в бездействии, ожидая вестей от Гасдрубала, Нерон всего за две недели подошел к городу Сена Галлика, где стояли лагерем легионы его коллеги. Соединившись, римские войска получили большой численный перевес и навязали сражение Гасдрубалу, который, почувствовав что-то неладное, начал отступление. В битве на берегу реки Метавре карфагенские войска были полностью уничтожены. Гасдрубал погиб. Опасность, сравнимая с той, что грозила Риму после битвы при Каннах, была ликвидирована. Сразу после одержанной победы Нерон стремительным маршем вернулся в Апулию, где против его войск стоял Ганнибал, который так и не понял, что римский консул его обманул. Только после того, как по приказу Нерона в лагерь пунийцев подбросили отрубленную голову Гасдрубала, карфагенскому полководцу стало ясно, что произошло. Потрясенный Ганнибал отступил в Бруттий, где оставался еще четыре года. Как загнанный зверь, он еще несколько раз «огрызался». И римляне, имевшие теперь несравненно больше сил, никак не могли ни окончательно его разгромить, ни принудить к оставлению Италии. Однако сил для активных наступательных действий у Ганнибала уже не было. Он даже не попытался соединиться со своим братом Магоном, когда тот весной 205 г. до н. э., приплыв из Испании, высадился в Северной Италии и в течение несколько лет действовал там, опираясь на союз с лигурами и галлами.

Битва при Метавре

Решающие военные действия разворачивались теперь за пределами Апеннинского полуострова. После некоторого затишья, весной 206 г. до н. э. с новой силой возобновилась борьба в Испании. Стремясь во что бы то ни стало удержать эту страну, карфагенское правительство потребовало от своих военачальников самых решительных действий. Они объединили свои войска и навербовали много новых солдат. Гасдрубал, сын Гескона, лучший после сыновей Гамилькара пунийский полководец, принял главное командование. Со своими войсками он расположился близ города Илипы. Напротив него встал лагерем подошедший Сципион. Римская армия наполовину состояла из испанских союзников и заметно уступала неприятелю по численности. После нескольких легких стычек противники выстроились для правильного сражения на равнине, лежащей между обоими лагерями. Но ни один из противников не начинал битву. Продержав войска в боевом строю до вечера, полководцы отвели их назад в лагери. И так повторялось несколько дней подряд: Гасдрубал первым выводил воинов из лагеря, выстраивал их и, не дождавшись атаки неприятеля, первым уводил обратно. При этом каждый раз в центре боевого порядка он ставил свои наиболее надежные отряды, состоявшие из карфагенян, а на флангах располагал союзников под прикрытием слонов. У Сципиона же центр занимали легионы, а на обоих флангах выстраивались союзные отряды из испанцев.

Карфагенские монеты из Испании с изображением братьев Ганнибала – Гасдрубала и Магона

Зная о своем численном перевесе, карфагенский командующий не спешил. Ему казалось, что его противник просто робеет, не решаясь вступить в открытый бой с превосходящими силами. Но многоопытный Гасдрубал ошибался. У Сципиона был свой замысел, в который он, по своему обыкновению, никого не посвящал. Уроки, полученные при Каннах, и усилия, потраченные Публием на тренировки войск, не пропали даром. Его план полностью удался. Накануне решающего дня Сципион приказал своим воинам позавтракать еще до рассвета, покормить и оседлать коней, приготовить оружие. Едва только взошло солнце, Сципион бросил всю свою конницу и легковооруженных пехотинцев на неприятельские посты, а сам с пехотой выступил следом. В отличие от предыдущих дней, он поставил в середине строя испанцев, а на фланги послал легионы. Разбуженный Гасдрубал выслал вперед конницу и стал наспех строить своих воинов, еще не поевших и не подготовившихся к битве. Не заметив впопыхах, что римские силы расположились по-новому, Гасдрубал нисколько не изменил своего обычного построения. Всадники и легковооруженные долго бились с переменным успехом. Сципион сознательно замедлял ход сражения и не вводил в бой главные силы. Вражеских солдат, стоявших в строю под оружием, начинало немилосердно жечь уже достаточно высоко поднявшееся солнце. Голод и жажда истомили их еще до боя. Лишь ближе к полудню римский полководец отозвал свою легкую пехоту и конницу. Они отошли назад через промежутки между манипулами и заняли место на флангах за стоявшими там легионами. Испанцам, занимавшим середину строя, Публий приказал медленно наступать на карфагенян. Когда до неприятельского строя оставалось метров семьсот, легионеры на правом фланге по команде сделали оборот направо, а те, кто был на левом крыле, повернули налево. Образовались две колонны, которые стремительно двинулись на вражеский строй. В непосредственной близости от противника колонны остановились, легионеры развернулись и снова построились в линию, а конница и легкая пехота сделали поворот в другую сторону и стали обходить неприятелей с флангов. Благодаря такому перестроению римляне удлинили свою боевую линию. Дружная атака римской пехоты и конницы опрокинула слабейшие части вражеского войска, стоявшие на флангах, в то время как отборная пехота Гасдрубала оставалась в бездействии, потому что римский центр еще не вступил в бой. Чтобы избежать неминуемого окружения карфагеняне стали отступать, и поначалу они сохраняли строй. Но затем, теснимые римлянами, были отброшены к лагерю. И если бы не внезапно разразившаяся гроза, римляне взяли бы неприятельский лагерь с ходу. Утром карфагеняне обратились в бегство, но были настигнуты Сципионом. Гасдрубал, бросив остатки своих войск, бежал в Гадес, где укрылся также и Магон. Те из пунийцев, кто не погиб во время битвы и преследования, частью сдались в плен, частью рассеялись по городам. Но эти города вскоре были взяты римлянами.

Попытки испанских племен восстать против римской власти были подавлены. А после того, как Магон отплыл из Гадеса в Италию (Гасдрубал еще раньше вернулся в Африку), и этот город, последний оплот пунийцев на Пиренейском полуострове, сдался римлянам. Карфагеняне навсегда были изгнаны из Испании. В конце 206 г. до н. э. Сципион в блеске славы вернулся на родину и восторженно был встречен народом. Люди отовсюду приходили в Рим, чтобы только увидеть молодого героя.

Однако некоторые римские аристократы относились к успехам Сципиона с ревностью и даже враждебностью. Сенат отказал ему в триумфе под тем предлогом, что Публий еще не занимал высших должностей в государстве и по закону не мог претендовать на триумфальные почести. Несмотря на это, Сципион, чувствуя поддержку сограждан и веря в собственное предназначение, выставил свою кандидатуру на консульских выборах. При небывалом стечении народа он был избран единогласно. Все знали, что Сципион считал борьбу с Ганнибалом в Италии совершенно устаревшей затеей и замыслил перенести войну в Африку. Против этого плана выступали многие сенаторы. Особенно резок был 80-летний Фабий Максим Кунктатор. Ему идея молодого полководца казалась полным безрассудством. Старый диктатор обвинял Сципиона в непомерном честолюбии и считал его баловнем судьбы, все предприятия которого удаются вопреки расчетам, случайно. Он не понимал того, что было ясно Публию: надо воевать не с Ганнибалом, а с Карфагеном; если не уничтожить мощь этого государства, не лишить его всех владений, то через некоторое время вновь придется вести войну с каким-нибудь новым Ганнибалом.

Авторитета и влияния Фабия не хватило на то, чтобы остановить Сципиона. Правда, под влиянием речей «Медлителя» сенаторы сделали все, чтобы затруднить предприятие Сципиона. Они передали ему в качестве провинции остров Сицилию и даже разрешили переправиться в Африку, если он сочтет это необходимым. Однако ни возможности набирать войска в Италии, ни денег из государственной казны Сципион от сената не получил. В распоряжении Публия были только два легиона, находившиеся в Сицилии. В них служили солдаты, уцелевшие после битвы при Каннах и не пользовавшиеся доверием сената, который даже запретил им до полной победы ступать на италийскую землю. Сципион, сам сражавшийся в той злополучной битве, отлично понимал этих воинов, которые страстно желали восстановить свое доброе имя. Они-то и стали ядром экспедиционной армии Сципиона. Кроме того, никто не запретил ему набирать добровольцев и принимать помощь союзников. Огромная популярность Сципиона тут же привлекала к нему тысячи добровольцев. Многие италийские города прислали корабли с экипажами. Частные лица и общины охотно одалживали ему деньги. Вскоре в распоряжении Сципиона было 40 военных и 400 транспортных кораблей, а численность своих войск он довел до 30 тысяч человек. В очень короткий срок он обучил их своей новой тактике и сделал из них прекрасных солдат, на преданность которых мог полностью положиться. Рассказывают, что в Сицилии кто-то однажды спросил у него, на что же он рассчитывает в своем походе на Карфаген. Публий показал сначала на триста своих воинов, упражнявшихся при оружии, а потом – на высокую башню, стоявшую неподалеку, и сказал: «На то, что во всем этом отряде нет ни одного человека, который бы по первому моему приказу не бросился с этой башни вниз головой». В армии Сципиона не хватало только конницы. Но он планировал восполнить ее нехватку за счет помощи нумидийцев. Еще во время войны в Испании он договорился с некоторыми нумидийскими князьями, которые готовы были отложиться от пунийцев и заключить союз с римлянами. В числе этих нумидийцев был и Масинисса. Он верно служил карфагенянам в Испании и был главным виновником гибели отца и дяди Сципиона. Но после того как римский полководец великодушно отпустил попавшего к нему в руки племянника Масиниссы, нумидиец заключил с Публием договор и твердо его соблюдал.

Весной 204 г. до н. э. Сципион отплыл из сиракузской гавани и после недолгого плавания благополучно высадился у мыса, называвшегося Прекрасным, в 35 километрах от Карфагена. В римский лагерь прибыл, как и обещал Масинисса. Но привел он с собой всего-навсего 200 всадников. В борьбе за власть в своем племени Масинисса потерпел сокрушительное поражение и вел теперь жизнь предводителя разбойничьей шайки. Не оправдались надежды Сципиона и на другого нумидийского царя, обещавшего ему помощь, – Сифакса. Хитрый Гасдрубал, сын Гесгона, отдал ему в жены свою красавицу-дочь и заставил поклясться в верности Карфагену. Теперь этот Сифакс вел к Гасдрубалу 50 тысяч пехотинцев и 10 тысяч конных воинов. Войско самих пунийцев насчитывало 30 тысяч пехотинцев и 3 тысячи всадников. Таким образом, Сципион сразу после высадки оказался в весьма затруднительном положении.

Нумидийский царь Масинисса

Однако пока два неприятельских войска еще не соединились, римский полководец успел заманить карфагенский конный отряд в засаду и почти полностью уничтожить. Затем он осадил город Утику, второй по величине после Карфагена. Но прибытие Гасдрубала и Сифакса заставило Сципиона отступить. Он закрепился на узкой каменистой косе, далеко вдававшейся в море. В построенном здесь лагере римлянам пришлось устроить зимние квартиры. Всю зиму Сципион искал выход из создавшейся отчаянно сложной ситуации. Неприятельские войска стояли двумя лагерями в 10 километрах от римлян. Карфагенский флот препятствовал доставке припасов в лагерь Сципиона. В этих условиях римский полководец вступил в переговоры, предложенные Гасдрубалом и Сифаксом. Но сделал он это, скорее, из хитрости, чтобы выиграть время и найти возможность нанести удар. Вместе со своими послами Сципион отправлял под видом погонщиков скота и слуг переодетых центурионов. И пока послы вели переговоры, эти опытные воины тщательно изучали расположение неприятельских лагерей, порядок караульной службы. Как выяснилось, нумидийцы жили в тростниковых шалашах, а карфагеняне зимовали в наспех сколоченных деревянных хижинах. Надеясь на скорейшее заключение мира, неприятели ослабили бдительность и несли караулы спустя рукава. Когда же план Сципиона окончательно созрел, все мирные предложения карфагенян были отвергнуты, переговоры прерваны.

В тот же день Сципион послал корабли и часть воинов к Утике, чтобы отвлечь внимание противника. А сам глубокой ночью тихо вывел из лагеря свое войско, разделив его на две части. Один отряд под командой Гая Лелия и Масиниссы должен был атаковать и поджечь лагерь нумидийцев. Сципион с другим отрядом взял на себя стоянку Гасдрубала. Скрытно приблизившись к неприятельскому лагерю с двух сторон, первый отряд поджег нумидийские шалаши, будто нарочно подготовленные для пожара. Из-за скученности построек пламя моментально охватило весь лагерь. Не разобрав спросонья, что это поджог, нумидийцы, не взяв оружия, бросились тушить огонь и наткнулись на вооруженных врагов. Те, кто не сгорел и не был задавлен в давке у выходов из лагеря, погибли под ударами римлян.

Увидев зарево над соседним лагерем, карфагеняне решили, что пожар возник сам собой и стали выбегать из своего лагеря безоружными, чтобы помочь союзникам. Тут они и натыкались на римских солдат. В деревянные хижины пунийцев были брошены факелы, и лагерь Гасдрубал также был объят огнем. В огненном зареве два неприятельских войска были почти поголовно истреблены. Гасдрубал и Сифакс с немногими уцелевшими спаслись бегством. Это был один из самых блестящих и поразительных успехов Сципиона.

Карфагеняне, однако, не упали духом, но уже через месяц смогли воссоздать армию почти в 30 тысяч человек, приняв на службу наемников-кельтиберов. Сципион, оставив небольшую часть армии осаждать Утику, устремился на врага, который сосредоточился в месте, называемом Великие равнины. Наспех собранное карфагенское войско было разбито и рассеяно. Прежде, чем пунийцы успели опомниться, Сципион овладел городом Тунетом (современный Тунис), через который шли сухопутные дороги из Карфагена в глубь материка, и начал захватывать другие пунийские города. Вскоре попал в плен Сифакс. Власть над нумидийцами перешла к Масиниссе. Ливийские племена, видя успехи римлян, готовы были отложиться от ненавистных пунийцев.

В этих условиях карфагенское правительство после бурных споров приняло решение вызвать из Италии Ганнибала и стало готовить город к обороне. Одновременно карфагеняне вступили в переговоры со Сципионом и отправили послов в Рим, надеясь выиграть время до прибытия Ганнибала. Войска Магона, действовавшие на севере Италии, также были отозваны. Но младший брат Ганнибала умер в пути от полученной раны.

Весной 202 г. до н. э. с остатками своих некогда грозных полчищ в Африку вернулся Ганнибал. Подводя итоги его действий в Италии, Полибий дает очень высокую оценку карфагенскому полководцу: «В течение шестнадцати лет войны с римлянами в Италии Ганнибал ни разу не уводил своих войск с поля битвы, Подобно кормчему, он непрерывно удерживал в повиновении эти огромные разнородные полчища, сумел охранять их от возмущений против вождя и от междоусобных раздоров. В войсках его были ливийцы, иберы, лигуры, кельты, финикийцы, италики, греки, – народы, не имевшие по своему происхождению ничего общего между собою... Однако мудрость вождя приучила столь разнообразные и многочисленные народности следовать единому приказанию, покоряться единой воле, при всем непостоянстве и изменчивости положений...» Античные историки сообщают, что перед уходом из Италии Ганнибал, с истинно пунийским коварством, приказал перебить всех тех воинов-италиков, которые не пожелали отправиться с ним в Африку.

Наконец разоренная войной Италия могла вздохнуть свободно. По этому случаю сенат и римские граждане постановили наградить Фабия Максима Кунктатора травяным венков – почетнейшей наградой, которую, по римскому обычаю, преподносила армия спасшему ее военачальнику. Это было лучшим признанием суровому диктатору, который спасал отечество в самые тяжелые времена. Фабий, которому было уже почти 90 лет, вскоре умер, так и не узнав, что сокрушить Ганнибала суждено будет тому самому Сципиону, которого он совсем недавно настойчиво предлагал отозвать из Африки – на том только основании, что счастье не может постоянно улыбаться одному и тому же человеку.

Ганнибал, высадившийся в городе Лептис, первым делом занялся привлечением новых наемников в свое войско. Его успехи в этом деле и само его прибытие пробудили в карфагенянах надежды и дерзость. Карфагенские старейшины не утвердили условий мира, предлагавшихся Сципионом. Пунийцы нагло нарушили перемирие, захватив и разграбив римское торговое судно, и даже напали на римское посольство, направленное в Карфаген, чтобы напомнить о договоре. У Сципиона были все основания для возобновления военных действий.

Он выступил в юго-западном направлении на встречу с Масиниссой, который должен был доставить ему подкрепления из отдаленных районов Нумидии. Чтобы воспрепятствовать соединению Сципиона с Масиниссой, Ганнибал также покинул свой лагерь в городе Гадрумете, где собирал войска, и пошел по направлению к Заме – местечку, расположенному в пяти днях пути от Карфагена. Противники сблизились и встали в нескольких километрах друг от друга. Посланные Ганнибалом разведчики попали в руки римских сторожевых постов. Когда их доставили к Сципиону, он распорядился провести их по римскому лагерю, показать им все, что они пожелают, а затем дал им провожатых и отправил к Ганнибалу. Этот поступок ясно показал Ганнибалу, с каким противником он имеет дело. Пораженный великодушием и отвагой римского полководца и узнав, что к нему подоспел Масинисса с 10-тысячным войском, Ганнибал попросил Публия о личной встрече. Встреча состоялась, но ни к чему не привела. Сципиона не разжалобил вид и не убедили слова состарившегося в победах пунийца, который просил о мире.

Вернувшись к своим войскам, оба полководца приказали готовиться к битве. Она должна была определить победителя, которому будет принадлежать власть над всем миром. Ранним утром следующего дня противники построились для боя. Ганнибал поставил свое войско в три линии. Первую составили 12 тысяч лигурийцев, кельтов, балеарцев и мавров. Впереди них Ганнибал разместил 80 боевых слонов, которые должны были привести в беспорядок римский строй. Во второй линии Ганнибал разместил пехоту из ливийцев и карфагенян, а в двухстах метрах позади в третью линию построились ветераны, приплывшие с Ганнибалом из Италии. Конница прикрывала фланги. Римское войско также выстроилось в три линии. Однако Сципион расположил манипулы друг за другом колоннами, а не в шахматном порядке, как обычно. Промежутки между манипулами заполнили легковооруженные пехотинцы, которые своими дротиками должны были отогнать слонов. На флангах была поставлена конница, в которой римляне с приходом 4 тысяч всадников Масиниссы имели перевес.

Сражение начали конные отряды. Карфагенским всадникам удалось, в соответствии с замыслом Ганнибала, путем притворного бегства увлечь за собой неприятельскую конницу и увести ее с поля боя. Затем пунийский вождь двинул в атаку слонов. Но несколько животных, испугавшись оглушительного рева труб, повернули назад. Другие бросились на римскую легкую пехоту, но она отступила в промежутки между легионами и, обстреливая слонов дротиками, оттеснила их за линию фронта. Теперь в дело вступили главные силы – тяжелая пехота. Римлянам удалось потеснить первую линию неприятеля. Однако стоявшие во второй линии граждане Карфагена бились с отчаянным мужеством, и римские гастаты начали понемногу сдавать позиции. Тогда их поддержали дружным натиском бойцы второй римской линии – принципы. Карфагеняне дрогнули и откатились назад. В ярости Ганнибал приказал своим ветеранам выставить вперед копья, чтобы помешать отступавшим смять строй. Часть карфагенян погибла, приняв смерть от своих же товарищей. Другую часть удалось переместить на фланги.

Битва при Заме

Приостановив ненадолго натиск, Сципион перестроил свое войско и ввел в бой свой резерв – триариев. Упорное сражение возобновилось с новой силой. Гордые былыми победами ветераны Ганнибала не желали уступать и держались до последнего издыхания. Но когда их с тыла атаковала римская конница, вернувшаяся после погони за неприятельскими всадниками, ветераны дрогнули, а потом и все карфагенское войско обратилось в бегство и было большей частью истреблено. Сам Ганнибал, видя, что все потеряно, бежал с несколькими всадниками. В плен попало около 10 тысяч врагов. Римляне потеряли немногим больше полутора тысяч солдат. Среди победителей были и те, кто сражался при Каннах 14 лет назад. Теперь они сполна отплатили за свое позорное бегство и гибель боевых товарищей.

При Заме Ганнибал потерпел первое в своей жизни поражение. «Во время битвы, – пишет Полибий, – он сделал все так, как только может и обязан делать доблестный вождь, искушенный во многих битвах». Но всего его полководческого искусства оказалось недостаточно, чтобы одолеть римскую армию, многому научившуюся на опыте поражений и имевшую теперь действительно великого полководца.

Сципион продиктовал карфагенским властям суровые, но разумные условия мира, чуждые свирепой мстительности. И даже сам Ганнибал, прибывший в Карфаген, высказался за них, когда в карфагенском народном собрании некоторые горячие головы стали призывать к продолжению борьбы. Старый полководец лучше кого бы то ни было понимал, что сил для дальнейшего сопротивления у Карфагена нет. По мирному договору, подписанному в 201 г. до н. э., Карфаген лишался всех своих владений за пределами Африки. Он сохранял независимость в своих внутренних делах, но обязывался не начинать никакой войны без разрешения Рима. Пунийцы должны были возместить римлянам потери, понесенные во время перемирия, выдать пленных и перебежчиков, а также весь военный флот, кроме 10 кораблей, и всех боевых слонов. Масиниссу карфагеняне должны были признать царем Нумидии в тех пределах, в каких укажет Сципион (который, конечно, не поскупился наградить верного союзники дополнительными владениями за счет поверженного врага). Наконец, Карфаген становился фактическим данником Рима: он обязывался выплачивать в римскую казну 10 тысяч талантов в течение 50 лет. Таким образом, пунийское государство лишалось положения великой державы.

Победа Рима во Второй Пунической войне стала результатом высокого героизма, самопожертвования и патриотизма всего римского народа. Эта великая победа очень дорого стоила Римской республике: число ее граждан уменьшилось почти на четверть. Многие области и города Италии, в особенности Южной, подверглись страшному опустошению. Вместе с тем, война доказала мощь римского государства и прочность его союза с общинами Центральной Италии, которые сохранили верность Риму и были неистощимым источником пополнения его войск. Римско-италийский союз вышел из военных испытаний еще более крепким. Долгая и опасная война оказала огромное воздействие на внутреннее развитие римского государства и военного дела. Римляне многому научились у Ганнибала и внесли важные усовершенствования в тактику и вооружения своей армии. Рим вышел из войны самой могучей военной державой. Установив свое владычество над всем западным Средиземноморьем, он неизбежно должен был прийти в столкновение с восточными государствами – Македонией и Сирийским царством, греческими городами и союзами. Рим вступил на путь завоевания мирового господства. Совсем иная участь, как мы увидим ниже, ожидала сокрушенный Карфаген.

По-разному сложились и судьбы Сципиона и Ганнибала, двух великих полководцев – победителя и побежденного.

Вернувшись в Рим, Сципион был встречен восторгами и ликованием сограждан. Его удостоили триумфа. И это был, несомненно, самый желанный и самый великолепный триумф из всех, которые когда-либо видели римляне (его описание, взятое из сочинения историка Аппиана, мы приводили в III главе). Римляне чествовали Сципиона почти как бога. Некоторые предлагали даже поместить его статую в храме Юпитера или среди богов на Капитолии. Но от всех этих неслыханных почестей Сципион отказался и принял в качестве награды только почетное прозвище «Африканский», которое должно было напоминать потомкам о его великой победе. Со временем римляне стали называть его – по примеру Александра Македонского – Великим.

В течение 10 лет Публий практически непрерывно командовал войсками, имел огромную власть и привык действовать самостоятельно, не советуясь с сенатом. Народ и армия безгранично любили его. Слава его подвигов была так велика, что и союзники и варвары боготворили его и готовы были при случае предоставить ему царскую власть. «Но Публий, – говорит Полибий, – благородством души настолько превосходил всех людей, что отклонил от себя высшее благо, какое только люди могут просить у богов, – царскую власть, хотя судьба много раз давала это благо ему в руки. Выше собственного почетного и завидного положения он ставил отечество и свой долг перед ним».

Сложив с себя власть командующего, Сципион вернулся к обычной гражданской жизни и ни в чем не отступил от законов Республики. Признательные сограждане избрали его на должность цензора, которая считалась вершиной государственной карьеры. Его имя поставили первым в списке сенаторов, что считалось великой честью, потому что удостоиться ее мог только тот, чей авторитет был безупречен. Но Сципион, видимо, считал, что он выполнил свой главный долг перед отечеством, и не стремился быть в гуще государственных дел, не добивался новых командований и предпочитал вести жизнь частного человека. Однако он не отказывался служить отечеству, если требовался его опыт и дарования. Он вновь был избран консулом в 194 г. до н. э., в качестве посла ездил в Африку, чтобы уладить конфликт карфагенян с Масиниссой. Побывал Сципион и у сирийского царя Антиоха, чтобы попытаться предотвратить войну, которую этот могущественный владыка, прозванный Великим, хотел начать против Рима. А когда эта война все-таки разразилась, Публий фактически руководил военными действиями в Азии, хотя главнокомандующим числился его младший брат Луций, не отличавшийся полководческими способностями. Именно Сципион Африканский подготовил необходимые предпосылки для решающей победы над Антиохом при Магнесии в 190 г. до н. э., хотя сам из-за болезни не участвовал в непосредственном руководстве сражением[19]. Однако после его триумфального возвращения с Востока нашлись в Риме люди, которые стали выдвигать против Сципиона всевозможные обвинения, распространяли о нем темные слухи и пытались привлечь к суду. Непревзойденная слава победителя Ганнибала, независимость и гордость Сципиона раздражали завистников. В конце концов, дело дошло до вызова в суд. При огромном стечении народа Сципион явился на форум в праздничной одежде, с венком на голове. Поднявшись на ораторское возвышение, он сказал: «Ныне годовщина того дня, когда я в открытом бою сразился и победил пунийца Ганнибала. Поэтому справедливо было бы оставить на сегодня вся тяжбы и ссоры, Я отсюда сейчас же иду на Капитолий поклониться Юпитеру Всеблагому Величайшему и прочим богам. И вы, сограждане, пойдите также со мною и молите богов, чтобы и впредь у вас были вожди, подобные мне».

Все собрание отвернулось от растерявшихся обвинителей и пошло за Сципионом. «Этот день, – замечает Тит Ливий, – благодаря народному сочувствию и заслуженному признанию величия Сципиона – стал для него едва ли не более славным, чем тот, когда он вступил в город, справляя триумф над карфагенянами». После этого Публий, не желая больше иметь дело с обвинителями, удалился в Кампанию, где провел в своем скромном имении последний год жизни (183 г. до н. э.).

В том же году умер и Ганнибал, до конца дней остававшийся непримиримым врагом Рима. После заключения мира враги Ганнибала в карфагенском правительстве пытались осудить его за то, что он будто бы намеренно не овладел в свое время Римом и присвоил добычу, захваченную в Италии. Ганнибал, обратившись за поддержкой к простому народу, отстранил от власти своих политических противников. Он занял высшую должность в государстве и начал преобразования, направленные на пополнение карфагенской казны. Одновременно он тайно сговаривался с македонским царем Филиппом и сирийским Антиохом о совместной борьбе против Рима. Из доносов политических врагов Ганнибала об этом стало известно в Риме. В Карфаген прибыло римское посольство требовать выдачи Ганнибала. Но он успел тайно бежать и направился к царю Антиоху, который после разгрома Филиппа Македонского остался главным противником Рима. Антиох, готовившийся к войне с римлянами, принял изгнанника с распростертыми объятиями, зная, что одно его имя вызывает в Риме тревогу и страх. Однако после того как у Антиоха в 193 г. до н. э. побывало римское посольство, царь, поддавшись наговорам римлян, перестал в полной мере доверять Ганнибалу. Антиох так и не решился поручить ему командование, не принимал его советов и горько поплатился за это при Магнесии.

После разгрома Антиоха испарились последние надежды Ганнибала. Скитаясь в поисках нового убежища, он оказался при дворе царя Вифинии[20] Прусия. Престарелый полководец помог Прусию в войне против соседнего Пергама. В морском сражении Ганнибал приказал бросить на палубы неприятельских кораблей сосуды со змеями, чем противники были приведены в замешательство и потерпели поражение. Это была последняя победа Ганнибала. Но неблагодарный трусливый царь фактически выдал Ганнибала римлянам. Не желая живым попасть в руки заклятых врагов, 67-летний полководец сам лишил себя жизни, приняв яд.

Несмотря на поражение дела всей его жизни, Ганнибалу по праву принадлежит слава одного из самых гениальных полководцев в истории. Но сам Ганнибал, в конечном счете, признал, что лучшим является римлянин Публий Корнелий Сципион Африканский. У древних историков сохранился рассказ о встрече и разговоре Ганнибала со Сципионом, прибывшим с посольством к Антиоху. Рассказывают, что Публий спросил, кого считает Ганнибал величайшим полководцем. «Александра, царя македонян, – ответил пуниец, – ибо он малыми силами разбил бесчисленные войска и дошел до самых отдаленных стран». На второе место Ганнибал поставил эпирского царя Пирра. Когда же Сципион спросил, кого он считает третьим, Ганнибал, не колеблясь, поставил на третье место самого себя. «А что бы ты говорил, если бы победил меня?» – «Тогда, – продолжал Ганнибал, – я считал бы себя выше и Александра, и Пирра, и всех других полководцев».

Победой над Ганнибалом Сципион, действительно, обессмертил свое имя. Одолев во второй войне Карфаген, римский народ не только вписал в свою историю самые героические страницы. Это была не просто победа одного государства над другим. Главным итогом войны стала победа греко-римской, а не восточной, финикийской, цивилизации в Средиземноморье. Однако страх перед родиной Ганнибала настолько сильно запечатлелся в сердцах и памяти римлян, что через 50 лет после победы в Риме возобладало мнение: «Карфаген должен быть разрушен». Вековое противоборство могло окончательно завершиться лишь с гибелью одного из непримиримых врагов.

Глава VIII

«Карфаген должен быть разрушен»

В течение пяти десятилетий после победы над грозным Ганнибалом римская держава стремительно расширялась благодаря новым завоеваниям. Развитие рабовладельческого хозяйства и внешней торговли, честолюбивые устремления римских аристократов, мечтавших о триумфах и славе, желание отомстить бывшим союзникам Ганнибала – все это толкало Рим к новым войнам и захватам. Римляне окончательно покорили галлов в долине реки Пада, поддержавших пунийцев во время Ганнибаловой войны; подчинили своей власти галльские племена, жившие около моря между Италией и Испанией. Главное внимание и усилия Рим сосредоточил на странах к востоку от Италии. Вмешавшись в события, происходившие на Балканском полуострове, римляне отправили свои легионы в Грецию и начали войну с македонским царем Филиппом V. В могущественном Македонском царстве, которое недавно было союзником Карфагена, Рим видел слишком опасного соседа и не мог допустить его дальнейшего усиления. В 197 г. до н. э. армия Филиппа была разбита в большом сражении при Киноскефалах среди гряды холмов, напоминавших собачьи головы (так и переводится название этой местности в Северной Греции). Когда же сын Филиппа Персей стал энергично восстанавливать могущество своего государства и призвал к борьбе против Рима греков и сирийского царя, римляне начали новую войну с Македонией. Один из лучших римских полководцев Луций Эмилий Павел, сын консула, героически погибшего в злосчастной битве при Каннах, разгромил Персея в битве у македонского города Пидны в 168 г. до н. э. Тяжеловесная, но неповоротливая македонская фаланга вновь не устояла против подвижного манипулярного строя римлян. Династия македонских царей была уничтожена. Македония вскоре стала римской провинцией. Та же участь постигла и Грецию, после того как в ней было подавлено восстание против римской власти. Еще раньше, как мы уже упоминали в предыдущей главе, римские легионы победоносно вступили на землю Азии и нанесли решительное поражение царю Антиоху Великому, владыке державы Селевкидов[21]. В результате всех этих побед Рим стал хозяином почти всего Средиземноморья как на западе, так и на востоке.

Луций Эмилий Павел

Между тем, пока внимание Рима было отвлечено на Восток, Карфаген быстро оправлялся после поражения. Несмотря на потерю своих владений в Испании и на островах, карфагеняне вели широкую торговлю по всему Средиземноморью и даже за его пределами. Огромные доходы, оседавшие в карфагенской казне, позволяли без чрезмерного напряжения выплачивать Риму положенную дань. Не расходуя теперь денег на военные предприятия, карфагеняне вкладывали большие средства в развитие ремесел и земледелия. Благосостояние города и численность его населения превзошли в скором времени довоенный уровень. По мере того как Карфаген преодолевал последствия войны, среди его граждан возрождались и крепли воинственные настроения.

Македонский царь Персей

Особенное негодование пунийцев вызывали действия римского союзника Масиниссы. Нумидийский царь создал сильное государство, твердо и умело управлял им на протяжении пятидесяти лет. До глубокой старости он сохранял энергию и воинственность. При попустительстве и прямой поддержке римлян Масинисса постоянно совершал вылазки и захватывал у карфагенян земли и города. Связанный условиями мирного договора с Римом Карфаген не мог вести военные действия и защитить себя от этих грабительских набегов. Но так долго продолжаться не могло.

В Риме знали и о вновь накопленных богатствах, и об унизительном политическом бессилии, и о воинственных настроениях пунийцев, которым после смерти Ганнибала не хватало только вождя. Во всем этом римляне с очевидностью убедились в 153 г. до н. э., когда в Африку прибыло римское посольство, чтобы уладить очередной конфликт между Масиниссой и карфагенянами. Возглавлял посольство 80-летний сенатор Марк Порций Катон. Увиденное в Кафрагене поразило его до глубины души. Он нашел город не в плачевном положении, как полагали многие римляне, но многолюдным, сказочно богатым, переполненным всевозможным оружием и военным снаряжением. Катон решил, что если римляне не захватят город, издавна им враждебный, а теперь озлобленный и невероятно усилившийся, они не смогут чувствовать себя в безопасности. Вернувшись, Катон заявил в сенате, что прошлые поражения сделали пунийцев не беспомощнее, но опытнее в военном деле, что под видом исправного выполнения мирного договора они готовятся к войне, выжидая лишь удобного случая. Закончив свою горячую речь, Катон высыпал перед сенаторами привезенные из Африки смоквы[22]. Когда все стали изумляться их красоте и величине, Катон сказал, что земля, рождающая такие плоды, лежит всего в трех днях плавания от Рима. Этим он хотел наглядно показать сенату, насколько богата африканская земля, какого процветания достиг Карфаген.

После этого случая не было более яростного сторонника и вдохновителя войны с Карфагеном, чем Катон. Каждую свою речь в сенате, какому бы вопросу она не посвящалась, Катон заканчивал словами: «А впрочем, я полагаю, что Карфаген должен быть разрушен». Он тем более упрямо твердил об этом, что были в сенате и противники новой войны. Они считали, что исходящая от Карфагена опасность полезна: она не дает расслабиться римлянам, уже тогда начавшим отступать от сурового образа жизни.

Однако слова Катона звучали весомее и авторитетнее этого мнения. Старый сенатор знал пунийцев не понаслышке. В молодости он прошел всю Ганнибалову войну от Тразименского озера до битвы при Заме. Проживший долгую жизнь, Катон по праву считался воплощением истинно римских добродетелей. Родившись в семье простого крестьянина, он поднялся по всем ступеням должностной лестницы благодаря своим разносторонним дарованиям и непревзойденному трудолюбию. Как солдат, он не ведал страха. Прославился он и как способный, непререкаемо строгий военачальник. Он говорил, что терпеть не может таких воинов, которые в походе дают волю рукам, а в бою ногам и у которых ночной храп громче, чем боевой крик. Несмотря на его строгость, воины уважали Катона, потому что он делил с ними все тяготы походной жизни и щедро наделял подчиненных добычей, говоря, что военачальникам ничего не надобно, кроме славы. Все государственные должности он исполнял с исключительной добросовестностью, отважно сражался с коррупцией, был беспощадным обличителем всех пороков, начавших проникать в римское общество, и яростно отстаивал старинные нравы – опору римского государства. В этом ему помогали могучий ораторский талант и редкое остроумие. Он клеймил позором людей, увлекающихся искусством и философией греков, заявляя, что римляне, заразившись греческой ученостью, погубят свое могущество. Такая позиция сделала его непреклонным противником Сципиона Африканского. Но она встречала широкую поддержку среди простых римлян, которые избрали Катона цензором. Благодаря своей исключительной строгости Катон стал самым знаменитым цензором. И хотя его деятельность на этом посту создала ему множество врагов, граждане воздвигли в одном из храмов статую Катона с благодарственной надписью от лица римского народа. Другую его статую поставили сенаторы в курии[23].

Катон вел простой образ жизни; обедал всего на 30 ассов да и то, как он говорил, ради государства, чтобы сохранить силы для службы в войске. Вместе с тем он был расчетливым хозяином своих поместий, не боялся вводить различные новшества и нажил большое состояние. На старости лет он взялся за перо и оставил множество произведений по самым разным вопросам – сельскому хозяйству и риторике, гражданскому праву и военному делу. Написал он и первую историю Рима на латинском языке. Главным героем этого сочинения Катона был римский народ, побеждавший врагов благодаря своей прирожденной доблести. Подчеркивая, что не вожди, а народ решает судьбу войн, Катон не упомянул по имени ни одного полководца – ни римского, ни вражеского, хотя назвал кличку слона, отличившегося в войске Пирра.

Катон был известен всему Риму. И его страстные призывы к войне с Карфагеном находили широкий отклик среди римских граждан, тем более что из Африки приходили все новые известия, подтверждавшие опасения Катона. Стало ясно, что карфагеняне ведут дело к прямому разрыву с Римом.

Уплатив Риму последний из 50 ежегодных взносов дани, пунийцы почувствовали себя свободными от обязательств, определенных мирным договором 201 г. до н. э. В 150 г. до н. э. Карфаген, вконец измученный набегами Масиниссы, начал с ним настоящую войну. У карфагенян сразу нашлись и средства, и силы, чтобы собрать мощную армию в 58 тысяч человек. Но она была разбита нумидийским царем. Голод и болезни усугубили потери пунийцев, и лишь немногие из них сумели пробиться в Карфаген или укрыться в других местах.

Это поражение поставило Карфаген в исключительно трудное положение. Рим получил законное основание объявить ему войну. Римляне вполне могли надеяться, что окончательное порабощение заклятого врага, не имеющего ни армии, ни флота, ни союзников, не потребует долгого времени и больших усилий. В 149 г. до н. э., одновременно с отправкой войск в Африку, римский сенат объявил Карфагену войну. Ее ведение поручили консулам Манию Манилию и Марцию Цензорину. Им было дано секретное указание: не идти с пунийцами ни на какое мирное соглашение – Карфаген следует стереть с лица земли.

Карфагенские власти готовы были на все, лишь бы избежать войны. Они приговорили к казни Гасдрубала, командовавшего разгромленной армией, чтобы на него свалить вину за начало войны с Масиниссой, но он удалился в изгнание. Прибывшее в Рим пунийское посольство объявило о полной покорности Карфагена. Карфагеняне с готовностью согласились исполнить требование римлян о выдаче в качестве заложников детей из самых знатных семейств. Но ослепленные страхом, они не стали уточнять, какие еще требования консулов им надлежит выполнить, когда те высадятся в Африке. Пунийцев обнадежило обещание римского сената предоставить им свободу и обладание всем имуществом. Лишь после того как римские войска высадились в Утике, которая заблаговременно сдалась римлянам, консулы объявили о втором требовании – выдать все оружие и военные припасы. Скрепя сердце, карфагеняне выдали все, что у них было накоплено за долгие годы мира: 200 тысяч комплектов пехотного вооружения и 2000 катапульт. И только теперь безоружному городу от имени римского народа было предъявлено последнее безжалостное требование, прозвучавшее, как гром среди ясного неба: Карфаген должен быть разрушен. Жители его должны поселиться в любом другом месте, но не ближе 15 километров от моря. Для карфагенян, которые более шести веков жили морской торговлей, это было равносильно смертному приговору.

Баллиста и катапульта

Потрясению и отчаянию карфагенских послов не быдо предела. «Они бросались на землю, бились о нее и руками и головами; некоторые разрывали одежды и истязали собственное тело, как охваченные безумием», – пишет историк Аппиан и добавляет: «Они все так жалобно оплакивали и свою родину и самих себя, что и римляне заплакали вместе с ними». Но консулы были неумолимы: такое решение принято сенатом и не подлежит пересмотру.

Когда послы, немного придя в себя, принесли ужасную весть в Карфаген, вопли и стенания обезумевших от горя жителей охватили город. В порыве отчаяния одни стали избивать тех, кто советовал выдать заложников и оружие, другие бросали камнями в послов, принесших это известие, третьи хватали и истязали находившихся в городе италийцев. Лишь немногие среди всеобщего безумия не потеряли головы, но стали защищать ворота и сносить на стены камни.

Ярость и гнев придали карфагенянам решимости. В тот же день карфагенский Совет постановил воевать и призвал всех готовиться к борьбе. Первым делом освободили и призвали в войско рабов. Гасдрубала, который недавно был приговорен к смерти и теперь скрывался с остатками войска, простили и назначили полководцем для ведения военных действий за пределами города. В рядах его армии было около 20 тысяч бойцов, и она могла представлять серьезную угрозу римлянам. Весь город превратился в огромную оружейную мастерскую. Все население, включая женщин, днем и ночью работало в едином порыве: изготовляли щиты, копья, стрелы, мечи и катапульты. Чтобы обеспечить это производство и постройку кораблей металлом и древесиной, разбирали общественные здания и пускали в переплавку статуи любимых богов. Женщины жертвовали золотые украшения на покупку оружия и припасов, а свои длинные волосы остригали и отдавали на изготовление канатов для метательных машин. В город свозили продовольствие. Ненависть к римлянам и патриотический порыв карфагенян были столь сильны, что не нашлось никого, кто известил бы римлян о грандиозной работе, творившейся у них под боком.

Карфагенянам надо было спешить, пока ничего не подозревавшие римляне все еще медлили вступить в город, дожидаясь, когда беспомощные враги смиряться с вынесенным приговором и, собрав пожитки, навсегда покинут родные стены. Наконец, спустя почти месяц, консулы подошли к Карфагену и попытались войти в него с двух сторон, но натолкнулись на неожиданное твердое сопротивление. Римлянам пришлось заняться сооружением штурмовых приспособлений и машин и перейти к планомерной осаде. Тем временем со своим войском подошел Гасдрубал и расположился недалеко от Карфагена под городом Неферисом. Действия Гасдрубала не только доставляли римлянам немало беспокойств. Присутствие пунийской армии привлекло на сторону Карфагена большинство ливийских городов, которые и снабжали осажденных продовольствием.

Карфагеняне мужественно отражали попытки штурма, предпринимаемые римлянами, и пускали в ход всевозможные хитрости, чтобы нанести урон врагу. Так, когда поднимался ветер, дувший в ту сторону, где располагался римский флот, они выводили в море маленькие челноки, наполненные горючими материалами, поджигали их и пускали на римские корабли. Так повторилось несколько раз, и римляне едва не потеряли весь свой флот.

После отъезда Цензорина в Рим для проведения выборов главнокомандующим стал Манилий, который был хорошим юристом, но не имел никаких военных талантов. На фоне бездарных действий Манилия и его военачальников своей отвагой, предусмотрительностью и находчивостью выделялся один военный трибун. Еще до отбытия Цензорина римляне сумели разрушить часть городской стены таранами и попытались прорваться внутрь. Когда они смело устремились на выстроившегося в проломе неприятеля, карфагеняне не только отбили это нападение, но и атаковали противника с разных сторон и стали его преследовать. Лишь благодаря тому, что упомянутый военный трибун предусмотрительно поставил свои подразделения в подходящих местах и прикрыл отход вступавших отрядов, римляне избежали разгрома и тяжелых потерь. В другой раз этот офицер отличился во время неожиданной ночной вылазки неприятеля, ударив со своими всадниками в тыл карфагенянам, когда те пытались разрушить римский вал. Подразделения, которыми командовал этот трибун, настолько выделялись своей высокой дисциплинированностью, что, когда они отправлялись за провиантом и фуражом, враги не отваживались на них нападать. Особенно прославился молодой командир под Неферисом, когда после ожесточенного сражения с Гасдрубалом сначала прикрыл отступление римлян, а потом, рискуя жизнью, выручил попавший в окружение отряд.

Звали этого отважного героя Публий Корнелий Сципион Эмилиан. Само его имя свидетельствует о принадлежности к самым прославленным римским семействам. Родился он в 185 г. до н. э. Его отцом был Луций Эмилий Павел, сын консула, носившего то же имя и погибшего при Каннах. Эмилий Павел младший, подобно своему отцу, не умел заискивать перед народной толпой, был неукоснительно строг, командуя войсками. Поэтому путь его к консульской должности был довольно долог. Но его военные таланты, не раз доказанные в войнах против испанцев и лигуров, были хорошо известны согражданам. Поэтому, когда война с царем Македонии Персеем затянулась, Павла буквально упросили выставить свою кандидатуру на консульских выборах и, избрав на высшую должность, поручили командование. В битве при Пидне (168 г. до н. э.) 60-летний консул наголову разбил последнего македонского царя. Наградой Павлу был блестящий триумф. В этой битве впервые отличился и его 16-летний сын, которого Павел любил больше всех своих сыновей. Он видел, что тот похож на него характером и от природы превосходит своих братьев величием духа. Однако когда этот сын был еще младенцем, Павел развелся со своей первой женой и отдал его в бездетную семью Публия Сципиона, сына великого Сципиона Африканского и родной сестры Эмилия Павла. Чтобы не угас род Сципионов, Публий усыновил мальчика, который приходился ему двоюродным братом. Так сын Эмилия Павла оказался приемным внуком победителя Ганнибала и, в соответствии с римским обычаем, взял имя своего нового отца и, добавив к нему указание на свое родовое имя, стал именоваться Публий Корнелий Сципион Эмилиан.

Рос и воспитывался Публий все же по большей части в семье родного отца, который чрезвычайно внимательно относился к образованию своих детей: он сам подбирал им учителей и присутствовал на занятиях. В семье Эмилиев, как и в семье Корнелиев, строгость старинного римского воспитания сочеталась с любовью к греческой культуре. Примечательно, что из всей огромной добычи, доставшейся римлянам после победы над Персеем, Павел взял только библиотеку македонских царей и передал своим сыновьям, большим любителям книг. В обоих семействах знание греческого языка и образованность ценились не меньше, чем владение оружием и храбрость на поле боя. Слава предков, семейные традиции побуждали прежде всего к доблестному и бескорыстному служению отечеству. Но и приобщение к высокой культуре греков было не просто модным увлечением. Наиболее дальновидные римские аристократы понимали, что теперь, когда в сферу римской власти входит Восточное Средиземноморье, без освоения эллинской мудрости и культурных ценностей не обойтись. Без этого, считали они, владычество Рима будет непрочным, как и всякая власть, основанная на одной только голой силе. Примечательно, что даже Катон, относившийся к грекам с высокомерным презрением, еще в молодые годы изучил греческий язык, а в старости стал усердным читателем великих греческих историков и ораторов.

Сципион Эмилиан знал выдающихся греков не только по книгам. Еще 18-летним юношей он познакомился и подружился с Полибием, который после Македонской войны в числе знатных заложников попал в Рим. Полибий, прославившийся своими трудами по истории, был одним из образованнейших и умнейших людей своего времени. Он поселился в доме Сципиона, снабжал юношу хорошими книгами и о многом беседовал с ним. Впоследствии Полибий сопровождал Сципиона в его путешествиях и военных походах. Сам историк с гордостью писал в своей «Истории», что дружеские отношения между ним и Сципионом «сделались настолько близкими и прочными, что молва о них не только обошла Италию и Элладу, но об их взаимных чувствах и постоянстве их дружбы знали и весьма отдаленные народы». Близкое общение с таким мудрым наставником буквально преобразило юного Сципиона. Отказавшись от разнообразных наслаждений, Публий упражнял свою волю, как сам потом говорил, подобно дикому коню. Благодаря воздержанному образу жизни и увлечению охотой (которое разделял с ним Полибий), Сципион приобрел себе железное здоровье и телесную крепость, которые сопутствовали ему всю жизнь. Публий много общался и со старым Марком Порцием Катоном, который служил для него образцом старинных римских доблестей. Но, в отличие от Катона, Сципион Эмилиан заразился страстью к греческой философии, слушая приезжавших в Рим знаменитых греческих философов. Он близко сдружился с молодым философом Панетием. Вокруг Сципиона и его греческих друзей сложился кружок из молодых римских аристократов, поклонников старинной доблести и греческой учености. Возмужавший в таком окружении Публий стал известен в народе самообладанием, порядочностью, благородной щедростью, рассудительностью и высоким чувством долга.

Ему недоставало только славы храброго человека. Но в 151 г. до н. э. ему предоставился случай на деле доказать, что любитель книг и ученых бесед способен быть мужественным воином. В том году Рим вел тяжелую войну с восставшими испанскими племенами. Она была настолько непопулярна, что призыву в войско воспротивились и плебеи, и многие из знати. «Страх доходил до того, – рассказывает Полибий, – что на должность военных трибунов не объявлялось достаточного числа кандидатов, и некоторые места остались незанятыми, тогда как раньше желающих занять эту должность являлось в несколько раз больше, чем требовалось. Равным образом выбиравмые консулами легаты[24], которые должны были сопровождать военачальника, отказывались следовать за ним. Самое худшее было, однако, то, что молодежь уклонялась от военной службы под такими предлогами, которые было бы стыдно назвать, непристойно проверять и невозможно опровергать. Когда сенат и власти недоумевали, чем может кончиться позорное поведение юношества... Публий Корнелий, который... невзирая на молодость подавал голос за войну... выступил теперь при виде затруднительного положения сената с просьбою отправить его в Иберию в звании или трибуна, или легата. Всех изумило это предложение, исходившее от гражданина юного и обыкновенно сдержанного...» Этот поступок тотчас же переменил настроение среди знатной молодежи, как указывает далее Полибий: «...Молодые люди, робевшие раньше, теперь, из боязни невыгодного сопоставления, одни спешили предлагать свои услуги военачальникам в звании легатов, другие целыми толпами и товариществами записывались на военную службу...»

В Испании Сципион проявил себя и как дисциплинированный рассудительный командир, и как беззаветно храбрый солдат. Во время осады одного из городов Публий был единственным из римлян, кто принял вызов испанского вождя, предлагавшего сразиться в единоборстве. Сойдясь с высокорослым могучим противником в конном, а потом пешем поединках, невысокий Публий вышел победителем и воодушевил своим подвигом римлян. При штурме того же городка он первым проник в стенной пролом и, отважно сражаясь внутри стен против наседавших врагов, прикрыл щитом и спас своего товарища. Именно Публия командующий выбрал для поездки в Африку к Масиниссе для переговоров о предоставлении римлянам боевых слонов.

Скромность и простота в обхождении не меньше, чем храбрость, привлекали к Сципиону солдат и многих офицеров. Как пишет один античный историк, «он держался на равных с низшими, не стремился к превосходству над равными и уступал высшим». Об этих его качествах прекрасно знал Манилий, входивший в сципионовский кружок. Поэтому-то, отправившись на войну с Карфагеном, консул Манилий пригласил в свой штаб Сципиона. И не ошибся в своем выборе. Если бы не подвиги Публия, о которых мы уже упоминали, римская экспедиция в Африке могла бы, вопреки всем ожиданиям, завершиться полным провалом, едва начавшись. Решительность, самообладание, предусмотрительность и отвагу Сципиона превозносили и в армии, и в самом Риме, куда приходили известия о войне. Солдаты были уверены, что их любимому командиру помогает та же божественная сила, которая сопутствовала его прославленному «деду» – победителю Ганнибала. В Риме о заслугах Сципиона Эмилиана все подробно узнали из доклада сенатской комиссии, которая специально посетила театр военных действий, чтобы разобраться в причинах неудач. Даже старый суровый Катон, выслушав этот доклад, похвалил Публия, воспользовавшись строчкой из «Одиссеи» Гомера:

Он лишь с умом;

Все другие безумными тенями реют.

Однако вскоре после этого Катон умер, совсем немного не дожив до осуществления своей заветной мечты – увидеть Карфаген разрушенным.

Уважение к имени, справедливости и честности Сципиона было всеобщим. Не случайно именно его пригласил перед смертью Масинисса в качестве посредника при разделе Нумидийского царства между наследниками. Сципион выполнил последнюю волю старинного друга и союзника своего «деда». Но при этом были обеспечены и римские интересы. За Сципионом последовал со своей отличной конницей Гулусса, средний сын умершего царя, получивший при разделе власти военное командование. Конные силы римской армии увеличились также с переходом на сторону римлян Фамеи, командира карфагенской конницы. Он вступил в тайные переговоры с Сципионом и, зная о его доброй славе, доверился его честному слову.

Обеспечив римлянам еще одного ценного союзника, Сципион отбыл в Рим. Солдаты провожали Публия до самого корабля и молились богам, чтобы он вернулся в Африку консулом: все считали, что ему одному суждено взять Карфаген. Об этом многие писали в Рим своим родным.

Тем временем командование перешло к консулу 148 г. до н. э. Кальпурнию Пизону. Новый командующий, однако, не добился никаких успехов, осаждая города, державшие сторону Карфагена. Пунийцы были полны решимости воевать и не без успеха привлекали новых союзников. Война грозила принять затяжной и опасный характер. Армия Пизона при попустительстве командующего, не способного на решительные действия, теряла дисциплину, занимаясь в основном грабежами, а не настоящей войной.

Крайне неудачный ход войны привел к обострению политической борьбы в Риме. При проведении очередных выборов почти в точности повторилась та же ситуация, которая возникла в конце Второй Пунической войны, когда консулом был избран Сципион Старший. Как и его «дед», Сципион Эмилиан еще не прошел всех ступеней государственной карьеры и не достиг того возраста (43 лет), который позволял избираться на высшую должность. Но народ, наслышанный о подвигах и талантах Публия, пожелал видеть его консулом. Под давлением народного собрания и плебейских трибунов сенат отменил на текущий год возрастные ограничения. И Сципион, выставлявший свою кандидатуру в эдилы, был избран консулом и назначен командующим в Африку.

Весной 147 г. до н. э. новый командующий высадился в Утике. И сразу же ему пришлось действовать очень решительно и быстро. Как раз накануне его прибытия начальник римского флота Манцин предпринял смелую, но неподготовленную как следует атаку с моря на один из участков карфагенской стены, прикрывавшей пригород. Высадившись на незащищенные пунийцами скалы, отряд Манцина занял к вечеру какое-то укрепление у стены. Однако карфагеняне готовы были с рассветом сбросить в море этот плохо вооруженный и немногочисленный отряд. Узнав об этом, Сципион посадил на корабли своих солдат и незамедлительно устремился к Карфагену и вызволил злополучный отряд.

Приняв командование, Сципион прежде всего восстановил в войсках порядок и дисциплину, изрядно расшатавшиеся при прежнем командующем. Солдаты были приучены Пизоном к лености и грабежам. Ради добычи они покидали лагерь без приказа. Из-за добычи среди солдат возникали ссоры и драки, иногда со смертельным исходом. Поэтому Сципион первым делом изгнал из войска всех торговцев, скупавших награбленное, и прочий сброд, а с ними и все лишнее, бесполезное и служившее только для роскоши. Самовольные отлучки были запрещены. Способность восстанавливать строгую дисциплину Публий явно унаследовал от своего отца, но при этом, в отличие от Эмилия Павла, умел еще и внушить воинам любовь к себе.

Восстановив порядок, Сципион перешел к активным действиям. Свой лагерь он расположил на перешейке у подступов к городу. Напротив римского лагеря, в километре от городской стены, разместили свои укрепления и карфагеняне. Первую атаку римский полководец направил на тот же северный пригород (он назывался Мегара), которым перед его прибытием римляне безуспешно пытались овладеть с моря. Сципион же совершил нападение с суши. Ночью он нанес удар с двух сторон, но сразу преодолеть высокую стену не удалось. Тогда он велел наиболее смелым солдатам подняться на башню, стоявшую недалеко от оборонительной стены. Храбрецы, перебросив между башней и стеной доски, перебрались на стену, спрыгнули на улицу и, разбив маленькие ворота, ведущие в городское предместье, впустили римские штурмовые отряды. Вторжение римлян за линию городских укреплений привело карфагенян в такое смятение, что они бросились в Бирсу – укрепленный крепостью холм в юго-западной части города – и спешно оставили свой лагерь у главных городских ворот. Однако Сципион не стал развивать этот успех и отвел свои войска из Мегары, так как на местности, занятой садами и огородами, персеченной изгородями и каналами, нельзя было развернуть боевые порядки. Приходилось опасаться и неприятельских засад.

Осада Карфагена Сципионом Эмилианом

Карфагенский командующий Гасдрубал, озлобленный этим успехом римлян, приказал вывести пленных римских солдат на стену и на глазах у их соотечественников подвергнуть их страшным истязаниям, а затем изувеченных, но еще живых сбросить вниз. Столь бесчеловечное злодеяние возмутило даже некоторых из пунийцев. Но Гасдрубал, чтобы внушить страх и своим согражданам, арестовал и убил тех из них, кто порицал его поступок. И римлянам, и своим соотечественникам пунийский вождь хотел еще раз доказать, что идет смертельная борьба и никакое примирение невозможно.

Сципион, пораженный, как и все, изуверством врага, еще энергичнее продолжал осаду. Теперь он избрал другую тактику действий. Он решил полностью блокировать огромный город и с суши и с моря. Поперек всего перешейка были выкопаны два рва длиной в 5 километров: один был обращен к городу, второй – к материку. Вдоль первого рва, проходившего в непосредственной близости от городских стен, была возведена стена почти четырехметровой высоты с зубцами и башнями. Римским солдатам пришлось одновременно и работать, и сражаться, отражая нападения противника. Были проведены также два боковых рва, укрепленных острыми кольями и палисадами. Таким образом, всего за двадцать дней напряженного труда римляне имели и лагерь, и неприступное укрепление против врагов. Подвоз продовольствия в город по суше был полностью перекрыт. Среди осажденных начался голод, так как доставка продуктов по морю сильно затруднялась активными действиями римского флота. Лишь немногие купцы в погоне за прибылью отваживались плыть в Карфаген. То немногое, что доставляли случайно прорывавшиеся корабли, Гасдрубал раздавал только тридцати тысячам воинов, не обращая внимания на страдания остальных жителей, запертых в городе.

Чтобы лишить карфагенян последнего источника снабжения, Сципион принял решение построить каменную насыпь, которая должна была перекрыть все выходы из карфагенской гавани в открытое море. Сначала, когда римские солдаты стали свозить отовсюду камни и сбрасывать их в море, карфагеняне презрительно смеялись над римлянами, взявшимися, как им казалось, за непосильное предприятие. Но римское войско усердно трудилось, не прекращая работ ни днем, ни ночью. Шаг за шагом насыпь продвигалась в море, и скоро пунийцам стало не до насмешек. Угроза всеобщего голода подвигла их на героические усилия. В глубочайшей тайне все карфагеняне от мала до велика взялись за работу. За два месяца они вырыли канал с другой стороны гавани, обращенной к той части моря, куда из-за глубины и сильных ветров невозможно было подвести насыпь. Одновременно пунийцы, разобрав многие городские здания, добыли дерево и построили корабли.

Каково же было изумление римлян, когда однажды утром из той же гавани, которую они уже почти что заперли, выплыл целый флот – 50 трехпалубных кораблей и множество легких судов. К счастью для римлян, пунийцы ограничились только демонстрацией и не стали атаковать неподготовленный к бою римский флот, но, гордо посмеявшись над ошеломленным противником, вернулись назад. А когда на третий день произошло морское сражение, римляне встретили врага в полной боевой готовности. И противники упорно бились до самого заката и разошлись с равными шансами на победу. В то время как, отложив сражение на следующий день, карфагеняне отступали, их корабли сгрудились в узком проходе у входа в гавань. Этим воспользовались римляне и вывели из строя или уничтожили бóльшую часть карфагенского флота. Прорвать морскую блокаду пунийцам не удалось.

Теперь Сципион повел наступление на набережную у стены карфагенской гавани. Она находилась вне городских стен и была защищена только земляным валом. Используя тараны и прочие осадные машины, римляне без труда разрушили это слабое укрепление. Однако карфагеняне, несмотря на муки голода, предприняли ночью дерзкую вылазку. Захватив с собой незажженные факелы, они где вброд, где вплавь пробрались по мелководью к римским машинам и с беспримерным мужеством напали на римлян. Не имея ни щитов, ни доспехов (их пришлось снять, чтобы преодолеть водную преграду), пунийцы, как дикие звери, бросались на врагов и не отступили, пока не обратили римских солдат в бегство и не подожгли машин. Сципион, чтобы пресечь панику, даже выдвинул против бежавших свою конницу. В результате этого ночного нападения пунийцы получили возможность заделать бреши в своих укреплениях и даже построить новые башни. Отчаянному упорству осажденных, казалось, нет никакого предела.

Однако, оправившись от паники, римляне восстановили машины, подожгли деревянные башни, возведенные карфагенянами, и овладели набережной. Здесь к концу лета они соорудили вал, равный по высоте городской стене. Пока голод и болезни все более подрывали способность осажденных к сопротивлению, Сципион обратился против внешних союзников Карфагена. Основные усилия римский полководец сосредоточил на осаде большого карфагенского лагеря под Неферисом. Когда в лагерной стене удалось пробить большую брешь, сам Сципион с трехтысячным отрядом устремился на штурм, предварительно послав еще один отряд для засады в тыл противника. Этот отряд и решил исход дела. Пробравшись внутрь вражеских укреплений, он ударил сзади по пунийцам, которые всеми силами отбивались у пролома, штурмуемого Сципионом. Обратившихся в бегство карфагенян преследовал Гулусса, налетая на них со своими всадниками и слонами. Вслед за укрепленным лагерем был взят и сам город Неферис, осаждавшийся в тяжелых условиях уже наступившей зимы. После этой победы остальные пунийские города сдались римлянам или были без особого труда захвачены с боя. Осажденные в Карфагене лишились последних надежд на какую-нибудь помощь извне. Зимние холода, болезни и голод унесли тысячи жизней в запертом со всех сторон городе. Но дух сопротивления все еще не угас в обессиленных защитниках.

С наступлением весны 146 г. до н. э. римская армия приступила к решительному штурму. В течение одного дня римляне прорвались внутрь Котона – военной гавани Карфагена, а затем овладели стеной, которая разделяла город и порт, и заняли одну из городских площадей. Сципион вместе с солдатами, не снимая оружия, провел ночь на этой площади. Наутро прибыли подкрепления. Но прежде чем приступить к новым атакам, римские воины, не обращая внимания на приказы начальников, бросились грабить храм бога огня Решефа – там стояла позолоченная статуя этого божества и имелась ниша, покрытая золотыми пластинками весом в тысячу талантов. Такое невероятное богатство заставило солдат на время забыть о дисциплине – они вернулись к повиновению лишь после того, как поделили добычу.

«Черепаха»

Главной целью Сципиона была Бирса – крутой холм с кремлем, куда бежали очень многие карфагеняне. С захваченной римлянами площади к Бирсе вели три узкие улицы, застроенные огромными шестиэтажными домами. Каждый такой дом превращался в неприступную крепость, которую римлянам приходилось брать боем с тяжелыми потерями, сражаясь и на улицах, и на этажах, и на крышах – по ним пунийцы переходили с дома на дом. Сохранившиеся свидетельства античных историков позволяют лишь в малой степени представить весь ужас того беспощадного сражения, которое развернулось на подступах к Бирсе. Наиболее впечатляющую картину рисует греческий историк Аппиан:

«Все было полно стонов, плача, криков и всевозможных страданий, так как одних убивали в рукопашном бою, других еще сбрасывали вниз с крыш на землю, причем иные падали на прямо поднятые копья, всякого рода пики и мечи. Но никто ничего не поджигал из-за находившихся на крышах, пока к Бирсе не подошел Сципион, И тогда он сразу поджег все три узкие улицы, ведшие к Бирсе, а другим приказал, как только сгорит какая-либо часть, очищать там путь, чтобы удобнее могло проходить постоянно сменяемое войско.

И тут представлялось зрелище других ужасов, так как огонь сжигал все и перекидывался с дома на дом, а воины не понемногу разбирали дома, но, навалившись все разом, обрушивали их целиком. От этого происходил еще больший грохот, и вместе с камнями падали на середину улицы вперемешку и мертвые и живые, большей частью старики, дети и женщины, которые укрывались в потайных местах домов; одни из них раненые, другие полуобожженные испускали отчаянные крики. Другие же, сбрасываемые и падавшие с такой высоты вместе с камнями и горящими балками, ломали руки и ноги и разбивались насмерть. Но это не было для них концом мучений. Воины, расчищавшие улицы от камней, топорами, секирами и крючьями убирали упавшее и освобождали дорогу для проходящих войск; одни из них топорами и секирами, другие остриями крючьев перебрасывали и мертвых и еще живых в ямы, таща их, как бревна и камни, или переворачивая их железными орудиями: человеческое тело было мусором, наполнявшим рвы. Одни из выбрасываемых падали вниз головой и их ноги, торчавшие из земли, еще долго содрогались; другие падали ногами вниз, и головы их торчали над землею, так что лошади, пробегая, разбивали им лица и черепа, не потому, что всадники этого хотели, но из-за спешки. По этой же причине так делали и сборщики камней. Трудность войны и ожидание близкой победы, спешка в передвижении войск, крики глашатаев и трубные сигналы, возбуждавшие всех, трибуны и центурионы, пробегавшие мимо со своими отрядами, сменяя друг друга, – все это делало всехиз-за спешки безумными и равнодушными к тому, что они видели».

Шесть дней и шесть ночей творился весь этот ужас на улицах Карфагена. Даже привычные к виду крови и страданий, закаленные в боях римские легионеры не выдерживали нечеловеческого напряжения. Чтобы солдаты не истощились от бессонницы, трудов и не сошли с ума от жутких зрелищ, римские отряды постоянно сменялись. Только Сципион без сна непрерывно находился в гуще событий, отдавая необходимые распоряжения. Даже отдыхал и перекусывал он мимоходом, присев на какое-нибудь возвышение и наблюдая происходящее.

Из 700-тысячного населения в живых оставалось всего около 55 тысяч человек, укрывшихся в Бирсе. Но после непрерывного шестидневного штурма и они запросили пощады. К Сципиону пришли жрецы из храма Эшмуна[25], стоявшего на самой высокой точке Бирсы. Жрецы просили только об одном – сохранить жизнь желающим выйти из крепости. Сципион обещал жизнь всем, кроме перебежчиков-римлян: предатели отечества ни при каких условиях не могли рассчитывать на пощаду. Вышедшие из крепости мужчины и женщины были взяты под стражу. Около 900 перебежчиков, которых ожидала неминуемая расплата, засели в храме Эшмуна. Вместе с ними там укрылись Гасдрубал, палач римских пленных, его жена и двое маленьких сыновей. Несмотря на бессонницу, голод и утомление, отчаявшиеся смертники продолжали сражаться, пользуясь неприступностью храма, расположенного на отвесной скале.

Однако Гасдрубал, недавно клявшийся, что сгорит вместе с родным городом, не выдержал. Незаметно для других он бежал к Сципиону и бросился ему в ноги, униженно вымаливая пощаду. Римский полководец показал его перебежчикам. Те попросили на минуту прекратить штурм и, воспользовавшись минутной тишиной, осыпали Гасдрубала отборной бранью и проклятиями, а затем вошли в здание храма и подожгли его. Жена Гасдрубала, поднявшись с детьми на крышу пылающего храма, прокляла трусливого предателя. Потом недрогнувшей рукой зарезала у него на глазах своих детей, столкнула их в разгоревшееся пламя и сама бросилась туда же. Рухнувшее здание погребло под собой последних мучеников осады.

Борьба была окончена. Зловещий город, причинивший римскому и другим народам неисчислимые бедствия, лежал поверженный. Но, видя окончательную гибель ненавистного врага, Сципион не ликовал. Он погрузился в глубокое раздумье и неожиданно для стоявших рядом друзей и соратников заплакал, громко выражая жалость к врагам. Сопровождавший Сципиона Полибий услышал, как его ученик произнес по-гречески стихи из «Илиады» Гомера:

Будет некогда день, и погибнет священная Троя.

С нею погибнет Приам и народ копьеносца Приама.

«Что ты хочешь этим сказать?» – спросил удивленный Полибий.

«Это великий момент, Полибий. Но я боюсь, что когда-нибудь принесет кто-то такую же весть и о Риме», – ответил Сципион.

Полибий, описавший эту сцену, правильно понял и оценил слова римлянина. «Трудно сказать что-нибудь более мудрое, – замечает он. – На вершине собственных удач и бедствий врага помнить о своей доле со всеми ее превратностями и вообще ясно представлять себе непостоянство Судьбы – на это способен только человек великий и совершенный, словом, достойный памяти истории».

Сострадание к поверженному врагу было не просто минутным порывом полководца, поддавшегося чувствам после многодневного напряжения. Благородство души и милосердие были столь же неотъемлемыми качествами Сципиона, как воинская доблесть и твердость полководца. В своем великодушии он даже превзошел своего отца Эмилия Павла и приемного деда Сципиона Старшего, которые плененных ими вражеских вождей, Персея и Сифакса, провели в своих триумфах. Сципион же Младший милостиво обошелся с бесчеловечным и подлым Гасдрубалом, которого прокляла даже жена. Он позволил своему главному пленнику в сносных условиях провести остаток дней в Италии вместе с другими заложниками.

Однако Публий был человеком долга и сделал все, что предписывалось обычаем и было постановлено сенатом. Захваченный штурмом город он на несколько дней отдал в распоряжение солдат, разрешив им грабить все, кроме золота и серебра – эта добыча вносилась в казну, а также храмовых посвящений и статуй, которые надлежало вернуть в те святилища, откуда они были похищены пунийцами. Сципион раздал награды всем отличившимся воинам, кроме тех, которые недавно «отличились» самовольным разграблением храма Решефа. Захваченное оружие, машины и ненужные корабли были сожжены и посвящены Марсу и Минерве.

В Рим быстро пришло краткое донесение полководца сенату: «Карфаген разрушен, жду ваших приказаний». Эту долгожданную весть жители Рима встретили с таким ликованием и восторгом, что всю ночь никто не ложился спать. Радуясь победе, римляне вспоминали о бедствиях предыдущих войн, об опасностях и неожиданностях только что закончившейся, вновь и вновь обсуждали и прославляли деяния Сципиона. Наутро богам посвятили жертвоприношения, торжественные процессии и игры.

Пребывшая в Африку сенатская комиссия предписала Сципиону разрушить все, что еще оставалось от Карфагена. Союзники Рима, прежде всего Утика и Нумидия, получали часть карфагенских владений, а остальная территория уничтоженного государства была превращена в римскую провинцию. Выполняя решение сената, Сципион приказал поджечь остатки огромного города. В течение семнадцати дней огонь уничтожал то, что не успели разрушить во время осады и штурма. Место, на котором более шести с половиной веков стоял Карфаген, было распахано плугом, посыпано солью и предано вечному проклятью. Исполнился завет неистового Катона. Основанная впоследствии римская колония, хотя и носила название «Карфаген», располагалась по соседству от проклятого места.

Группа римских военачальников и воинов

Вернувшийся в Рим Сципион справил блестящий триумф, столь же заслуженный, как и триумфы его отца и «деда». Из всех захваченных богатств он ничего не взял себе. Главной наградой ему стало почетное прозвище «Африканский» – такое же, как и у его приемного деда, с которым он теперь сравнялся и славой, и именем. Удивительно сходство судеб «деда» и «внука». Они принесли Риму две самые великие победы над заклятым врагом и по праву считались лучшими полководцами своего времени. И тот и другой впервые проявили свои военные дарования в Испании. И того и другого народ избирал, несмотря на их молодость, консулами в критические моменты войны. Оба они занимали затем самую почетную должность цензора. Высокое благородство, чувство чести и милосердие были в равной степени присущи обоим, как и горячая любовь к греческой культуре. Подобно Сципиону Старшему, Младший пользовался великой любовью народа. Но было между ними и разительное несходство. Имя и деяния младшего Сципиона не озарялись таким блеском удивительных легенд, как у его «деда». В Сципионе Эмилиане не было той царственности, которую современники отмечали в гордом победителе Ганнибала. Сципион Младший был сдержаннее и скромнее, несравненно доступнее в общении с простым народом. Как настоящий римлянин, он умел не только властвовать, но и повиноваться военной дисциплине и законам Республики. Примечательно, что Катон всю жизнь ссорился с главным героем Ганнибаловой войны, но стал наставником его приемного внука – героя последней войны с Карфагеном и своей похвалой как бы благословил его избрание в консулы. Неудивительно поэтому, что младший из Сципионов разделял взгляды и идеалы Катона и так же, как он, став цензором, защищал старинные римские нравы. О Сципионе же Старшем историки нередко говорят, что он опередил свое время, что рамки республиканских порядков были тесными для этой гениально одаренной личности. И это мнение во многом справедливо. Пройдет немногим более ста лет – и в Риме появится фигура, сравнимая по одаренности и величию со Сципионом Старшим, – Гай Юлий Цезарь.

Цезарь, как и Сципионы, прославится своими завоеваниями и победами. Но как политик он выберет иной путь – путь, который вел к установлению единоличной власти великого полководца, опирающегося на армию. Этот путь был еще невозможен во времена Сципионов, но стал неизбежным в середине I в. до н. э., после того как Римская республика пережила десятилетия внутренних раздоров и гражданских войн.

Однако начало этих потрясений, по единодушному мнению древних историков, было связано с победой над Карфагеном. Один из римских историков так написал об этом: «Могуществу римлян открыл путь старший Сципион, их изнеженности – младший; ведь избавившись от страха перед Карфагеном, устранив соперника по владычеству над миром, они перешли от доблести к порокам не постепенно, а стремительно и неудержимо; старый порядок был оставлен, внедрен новый; граждане обратились от бодрствования к дреме, от воинских упражнений к удовольствиям, от дел – к праздности».

В Риме, действительно, наступили новые времена. Историческое развитие поставило перед римским народом новые непростые проблемы, как внутренние, так и внешние. В круговороте бурных событий последнего века Республики на сцену истории выдвигались новые люди, яркие и мощные, но уже мало похожие на благородных героев предшествующей эпохи. О них и пойдет речь в следующих главах.

Глава IX

Гай Марий. Победы и реформы

С разрушением Карфагена в 146 г. до н. э. закончилась не просто очередная война – на смену одной эпохе, самой героической в истории Рима, пришла другая. Из крестьянской республики Рим превратился в мировую державу с обширными заморскими владениями. В результате победоносных войн в Рим стекались огромные богатства и толпы рабов. Население провинций облагалось тяжелыми податями, лишалось значительной части своих земель и подвергалось прямому ограблению со стороны алчных римских наместников и дельцов. Верхушка римского общества баснословно обогащалась и все дальше отходила от былой простоты быта и строгости нравов. Почувствовав вкус к роскошной жизни, римские аристократы – нобили – стремились уже не столько к славе, сколько к обогащению. Они не стеснялись присваивать военную добычу и казенные деньги, брали взятки. Сенаторы, которым закон запрещал заниматься торговлей и финансовыми операциями, вкладывали свои богатства в приобретение обширных земельных владений и рабов, необходимых для их обработки. Наиболее состоятельные граждане, не входившие в сенат, образовали второе высшее сословие. Их по традиции называли всадниками, но они уже давно не являлись в войско со своим конем. В большинстве своем всадники были откупщиками налогов в провинциях[26], занимались ростовщичеством и вели крупные торговые операции. Многие всадники были, как и сенаторы, владельцами больших поместий. Но, несмотря на свое богатство, им трудно было занять высокие должности в государстве. Правящая верхушка, состоявшая из нескольких десятков наиболее знатных семейств, ни с кем не желала делиться своими привилегиями и властью. Представители этих семей заправляли в сенате, делили между собой высшие государственные должности и выгодные наместничества в провинциях. Нобили кичились своими знаменитыми предками, но в большинстве своем не имели их доблестей и поэтому теряли свой авторитет в народе. Римская республика превратилась в настоящую олигархию – государство, в котором власть принадлежит очень немногим людям.

В то время как знать все больше богатела и изнеживалась, ведя роскошный образ жизни, римское крестьянство в значительной массе разорялось. Причин для этого было много. Во-первых, не прошло даром то опустошение, которому подверглась Италия за долгие годы Ганнибаловой войны. Во-вторых, ввоз дешевого хлеба из провинций делал занятие хлебопашеством на небольших крестьянских наделах совершенно невыгодным. Заняться же разведением скота или выращиванием олив и винограда, как это делали крупные землевладельцы, мелкие крестьяне не могли: для пастбищ нужны были обширные земли, а для перехода к новым сельскохозяйственным культурам – деньги на приобретение саженцев и инвентаря. Чтобы как-то сохранить свои хозяйства, крестьяне занимали деньги под высокие проценты и, в конечном счете, настолько опутывались долгами, что вынуждены были продавать свои наделы за бесценок богатым соседям. Не доставалось крестьянам и государственных земель, которые в основном захватывались крупными собственниками. Еще одна причина бедственного положения сельского плебса связана с массовым притоком рабов, чей подневольный труд использовался в крупных поместьях знати. Раба можно было заставить трудиться от восхода до заката, почти без выходных и праздников. Кроме того, рабов не призывали на военную службу, которая часто надолго отрывала крестьян-плебеев от их хозяйств. Городские плебеи также лишались заработков по мере того, как рабский труд все шире применялся в ремесленных мастерских и на других работах. В обществе усиливались противоречия между сословиями, в народе зрело недовольство всевластием знати.

Разорившиеся безземельные крестьяне становились батраками или массами стекались в город и, не имея постоянного дохода, пополняли разряд так называемых пролетариев. Тем самым они, согласно римским законам, выбывали из числа военнообязанных и не могли быть призваны в легионы. Армия по-прежнему оставалась ополчением граждан-собственников. Но мы знаем, что именно крестьянство всегда давало Риму лучших солдат. Поэтому обезземеливание крестьянства неизбежно вело к ослаблению военной мощи римского государства. Возникли большие трудности с набором легионов. У военачальников, отправлявшихся на войну, уже не было возможности отбирать новобранцев, как прежде. Приходилось забирать всех подряд. Это не могло не сказываться самым отрицательным образом на боевом духе и дисциплине войск. Простые солдаты были не заинтересованы в новых войнах, которые велись далеко за пределами Италии. Они видели, что львиная доля добычи присваивается жадными полководцами и их свитой, а им почти ничего не достается, в то время как их собственные хозяйства, оставленные на жен и детей, приходят в упадок. Многие граждане отказывались идти на войну. Вместо вызова по спискам военнообязанных прибегали к жеребьевке, чего никогда не было раньше. Солдаты, попавшие в армию против желания, сражались из рук вон плохо, не подчинялись дисциплине, а то и вовсе дезертировали или перебегали на сторону врага. Позорным поражениям, упадку дисциплины и боевых качеств армии способствовало бездарное командование корыстолюбивых военачальников, которые и во время походов не желали расстаться с привычной роскошью и больше думали о личном обогащении, чем о военных действиях.

Между тем и после великих завоеваний нужда в сильной и многочисленной армии не только не исчезла, но и возросла. Сохранять власть над миром оказалось ничуть не легче, чем завоевать его. В провинциях вспыхивали восстания против римского владычества, и римлянам приходилось вести длительные тяжелые войны для их подавления. Требовалось постоянное военное присутствие для охраны границ огромной державы. Все более серьезную угрозу представляли выступления рабов, выливавшиеся кое-где в настоящие войны против рабовладельцев.

Наиболее дальновидные римские политики ясно осознавали все эти угрозы и выступали за проведение реформ. Различные меры для преодоления назревавшего кризиса обсуждались в кружке Сципиона Эмилиана. Но реальные шаги в этом направлении сделали в 30-20-е гг. II в. до н. э. братья Тиберий и Гай Гракхи, которые были родными внуками Сципиона Африканского Старшего. Однако главная цель их деятельности – возродить военную мощь Рима за счет наделения разорившихся крестьян землей – была достигнута лишь частично. Остановить обезземеливание крестьянства и восстановить прежнюю численность военнообязанных не удалось. Сами братья погибли в острой борьбе за проведение в жизнь своих реформ, вызвавших резкое недовольство крупных землевладельцев и сенатской олигархии.

Кризисные явления, возникшие в римском обществе еще в середине II в. до н. э., достигли предельной остроты к концу этого столетия, когда к внутренним неурядицам добавились серьезные осложнения как на северных, так и на южных рубежах римской державы. В условиях внешних угроз само существование Рима зависело от того, удастся ли обеспечить боеспособность армии и выдвинуть действительно великого полководца. Таким полководцем оказался Гай Марий, который обессмертил свое имя не только замечательными победами, но и важной военной реформой. Как подчеркнул один римский историк, «Риму пришел бы конец, если бы на долю этого века не выпал Марий».

Гай Марий

По своему происхождению, воспитанию, характеру и карьере Марий совсем не походил на знаменитых полководцев эпохи Пунических войн. В Риме всегда было много храбрых солдат и выдающихся военачальников. Но для рядовых легионеров пределом мечтаний обычно было звание первого центуриона в легионе – примипила. Высшие офицерские должности и командование армией в Римской республике всегда оставались в руках высших сословий. Тем более трудно, практически невозможно было простому человеку выдвинуться на высокий пост во второй половине II в. до н. э. в условиях почти абсолютного самовластия знати. Марий же, происходивший из плебейских низов и начавший службу рядовым солдатом, не только достиг всех высших военных отличий, но и стал первым в римской истории человеком, который семь раз избирался консулом, причем после первого консульства следующие пять он получал подряд год за годом. Его называли «солдатским полководцем», потому что он первый из рядовых солдат поднялся до командования всей армией.

Марий никогда не скрывал своего простого происхождения, но гордился им, подчеркивая, что своим возвышением он обязан своему таланту, труду и счастью. Родился он в 156 г. до н. э. в деревне близ города Арпина в семье простого крестьянина, такого бедного, что ему приходилось, не имея собственной земли, наниматься в батраки-поденщики. С детства Марий познал тяжелый крестьянский труд. Он не получил законченного образования, не изучал греческий язык и литературу, считая смешным обучаться наукам у наставников, которые сами в рабстве у других. Изысканным аристократам Марий казался человеком неопрятным и грубым. Зато простая деревенская жизнь закалила его тело, приучила его одинаково переносить холод и зной, голод и жажду. От отца Марий усвоил, что изящество подобает женщинам, а мужчинам – труд, что всем честным людям надо стремиться к славе больше, чем к богатству, что человека украшает оружие, а не роскошная утварь.

Совсем молодым человеком Марий поступил на военную службу и, как и всякий новобранец, по выражению поэта Ювенала, «по башке получал суковатою палкой[27], если ленилась кирка и медленно шло укрепленье». Он прошел суровую школу войны в Испании, где римские легионы вели непрерывные изнурительные военные действия с мятежными туземными племенами. Особенно тяжелой была Нумантинская война, названная так по городу Нуманции, который был оплотом восстания кельтиберов. Римляне никак не могли взять этот «свирепый и гордый город» и одно за другим терпели под его стенами унизительные поражения. Так продолжалось почти 10 лет, пока командующим под Нуманцию не прибыл Сципион Африканский Младший, вновь избранный консулом в свои 50 лет. Как когда-то под Карфагеном, Сципион решительными мерами восстановил дисциплину в войске, совершенно разложившемся от непрерывных неудач и попустительства прежних начальников. И все же Сципиону потребовалось 15 месяцев, чтобы взять и разрушить Нуманцию, самой природой превращенную в неприступную крепость. В ходе этой войны Марий привлек внимание Сципиона – сначала тем, что лучше всех ухаживал за конем и оружием, а потом и храбростью: на глазах у полководца он сразил врага, с которым сошелся в единоборстве. Вероятно, именно Сципион начал продвигать смелого и способного солдата по служебной лестнице. Как и других отличившихся воинов, он приглашал Мария к себе в палатку на обед. На одном из таких обедов, когда речь зашла о полководцах, кто-то из присутствующих спросил, будет ли еще когда-нибудь у римского народа такой вождь и защитник, как Сципион. Консул, хлопнув лежащего рядом с ним Мария, полушутя-полусерьезно ответил: «Будет, и, может быть, даже он».

Марий на всю жизнь запомнил эти слова великого полководца и, воодушевленный ими, обратился к государственной деятельности. Хорошо усвоил Марий и те уроки военного дела и настоящего командования, которые наглядно преподносил знаменитый победитель Карфагена. Имея перед глазами пример Сципиона Эмилиана, Марий скажет потом: настоящий полководец не будет держать солдат в нужде, сам живя в довольстве, и не сделает славу своим, а труды – их уделом. Ибо самому купаться в роскоши, а войско подвергать мучениям и значит быть властелином, а не полководцем.

Возвратившись в Рим, Марий вступил на «путь почестей», как называли римляне государственную карьеру. У него не было ни богатств, ни красноречия. Но граждане высоко ценили его за военные отличия, постоянные труды, простой образ жизни, решительность и избрали его плебейским трибуном. Для большинства выходцев из простого народа политическая карьера на этой должности заканчивалась. Но Мария его неуемное честолюбие влекло дальше. Свое положение в обществе он упрочил, женившись на девушке из древнего знатного рода Юлиев. Она приходилась теткой Юлию Цезарю, который впоследствии стал самым великим из римлян и часто стремился подражать Марию. После ряда неудач Марий добился избрания в преторы и получил в управление провинцию Дальнюю Испанию. Здесь он подтвердил свои военные дарования, разгромив разбойников, и приобрел славу твердого и честного человека.

Однако решающим этапом в карьере Мария стала война в Нумидии, известная под названием Югуртинской (111-105 гг. до н. э.). Это название она получила по имени нумидийского царя Югурты, внука знаменитого Масиниссы. В его лице Рим неожиданно нашел серьезного противника. И дело не только в том, что Югурта был даровитым полководцем и изворотливым дипломатом. Не столько силен и страшен был сам по себе нумидийский царь, сколько бессильной, продажной и бездарной была правившая в Риме аристократия. Ни одна из прежних войн не выявила с такой силой того разложения, до какого докатились в конце II в. до н. э. люди, стоявшие во главе римского государства и армии.

Югурта, бесспорно, был незаурядной личностью. Его военные таланты и храбрость отметил еще Сципион Эмилиан, под командованием которого нумидийский царевич сражался во главе союзного отряда под Нуманцией. Благодаря своей энергии и ловкости он сделался фактическим правителем нумидийского государства еще при жизни своего дяди, царя Миципсы (одного из сыновей Масиниссы). А после его смерти отстранил от власти двух родных сыновей и законных наследников Миципсы. Одного из них он убил, а второй Адгербал, потерпев поражение, вынужден был бежать в Рим за помощью. Сенатская комиссия, отправленная в Африку, решила спор в интересах Югурты: он получил плодородную западную часть Нумидии. Разумеется, самым весомым доводом для послов в пользу такого решения были взятки, на которые Югурта не поскупился, хорошо зная корыстолюбие римских сенаторов. Властолюбивый Югурта, однако, на этом не остановился. Он вновь напал на Адгербала, разгромил его в сражении и осадил его столицу город Цирту. Оба посольства, отправленные сенатом, не добились от Югурты снятия осады. В Цирте находилось немало римских граждан и италиков. Измученные осадой, они потребовали сдать город. Югурта не побоялся вызвать прямой конфликт с Римом и приказал не только казнить Адгербала, но и перебить всех жителей сдавшегося города, включая находившихся там римлян. Это преступление вызвало взрыв возмущения в Риме, и сенат вынужден был объявить нумидийскому царю войну.

Это была очень странная война. Направленная в Африку армия во главе с консулом довольно быстро добилась крупных успехов. Югурта запросил перемирие. Но он знал по опыту, что «против римлян золото надежнее меча», и поэтому купил мир на очень выгодных для себя условиях. В Риме известие о мирном договоре с убийцей римских граждан вызвало шумный скандал. В особенности возмущались всадники, многие из которых имели друзей и родственников среди погибших в Цирте римских купцов. Один из плебейских трибунов потребовал официально расследовать, как был заключен этот договор, и допросить в народном собрании самого Югурту. В назначенный день тот явился, но был совершенно спокоен за исход дела. Он заранее подкупил другого трибуна, который своей властью просто запретил царю отвечать на поставленные перед ним вопросы. Уверенный в своей безнаказанности Югурта совершил еще одно наглое преступление: по его приказу был убит проживавший в Риме его двоюродный брат, также имевший права на нумидийский престол. Только после этого сенат отменил мирный договор и приказал Югурте покинуть Рим. Покидая столицу, царь воскликнул: «О, продажный город, ты перестанешь существовать, как только найдется подходящий покупатель!»

Военные действия в Африке возобновились. Но римские военачальники вели их настолько бездарно и опрометчиво, что позволили Югурте легко заманить себя в отдаленные места. Лазутчики Югурты чуть ли не в открытую подкупали офицеров и центурионов, склоняя их к предательству. В итоге дело дошло до того, что одним ночным нападением Югурта разбил и обратил в бегство все римское войско, захватил его лагерь и продиктовал унизительнейшие условия мира: побежденные римляне, чтобы сохранить жизнь, должны пройти под ярмом.

Скорбь и негодование охватили Рим после известия о таком позоре. Все римские владения в Северной Африке, приобретенные столь дорогой ценой в борьбе с пунийцами, теперь могли быть потеряны. Возмущение всадников и простого народа было направлено прежде всего против правящей знати. Это ее представители довели армию до полного развала; это они оптом и в розницу продавали за нумидийское золото жизни солдат и государственные интересы. Честь Рима на сей раз была задета очень сильно. Позорный мир был расторгнут. Командующим в Африку сенат назначил Квинта Метелла, который, хотя и принадлежал к высшей знати, был опытным и твердым военачальником, но, главное, он слыл человеком неподкупным. Было у него и другое редкое для высокомерного аристократа качество – своих помощников он подбирал не по родовитости, а по их деловым способностям. Одним из своих легатов Метелл и назначил Гая Мария.

Армию, вверенную его командованию в Африке, Метелл застал в безобразнейшем состоянии. Римский историк Саллюстий, посвятивший Югуртинской войне одно из своих сочинений, пишет, что это было «войско бездействующее, утратившее воинский дух и выносливость в опасностях и лишениях, на словах более храброе, чем на деле, склонное грабить союзников и само страдавшее от грабежей, чинимых врагами, не знающее ни дисциплины, ни порядка... Лагерей неукрепляли и ночных часовых не выставляли, как того требовал воинский устав. Всякий покидал знамена по своему усмотрению; бродячие торговцы днем и ночью слонялись среди солдат и, бродя, опустошали поля, врывались в усадьбы, захватывали скотину и рабов и выменивали на них у купцов привозное вино и другие товары...» Новому командующему пришлось первым делом приложить колоссальные усилия, чтобы привести это разложившее войско в боеспособное состояние. Только после этого он повел легионы на врага.

Действия Метелла и его неподкупность произвели на Югурту такое впечатление, что он, еще ни разу не вступив в сражение, отправил консулу послов с выражением полной покорности и просил лишь сохранить жизнь ему и его сыновьям. Однако после пережитых унижений римляне могли удовлетвориться только полным подчинением Нумидии и казнью дерзкого царя. Югурте ничего не оставалось делать, как снова взяться за оружие. На равнине у реки Мутул он занял выгодные позиции, устроил засады и поджидал римское войско, продвигавшееся в глубь Нумидии. Но все замыслы Югурты разбились о доблесть и стойкость римской пехоты. Нумидийцы были отброшены и обращены в бегство. После этого Югурта перешел, по сути дела, к партизанской войне, поддерживая те города, которые оказывали сопротивление римлянам. Метелл пытался захватить Югурту, действуя против него его же излюбленными средствами – подкупом и хитростью. Но эти попытки не дали результата. Избегая открытых сражений, дерзкий враг появлялся то в одном, то в другом месте и оставался неуловимым. Туземные племена продолжали ему помогать, считая его освободителем от римского гнета. К тому же мавританский царь Бокх, на дочери которого был женат Югурта, объединился со своим зятем и привел ему на помощь свою многочисленную конницу. Война грозила затянуться. В Риме, где не ослабевало народное недовольство знатью, Метелла стали открыто обвинять в недостаточно активных действиях. Эти нападки тем более усиливались, что все солдаты писали из Африки домой, что не будет ни конца, ни предела войне с нумидийцами до тех пор, пока консулом не изберут Гая Мария.

За два года войны Марий приобрел в войсках огромную популярность. Среди командиров он выделялся своим благоразумием, предусмотрительностью и смелостью. Для рядовых легионеров Марий был своим не только по происхождению. Они видели в нем настоящего соратника и боевого товарища. Он не уступал простым воинам выдержкой и выносливостью в ратных трудах, нередко вместе со всеми копал ров или ставил частокол вокруг лагеря. Для противников правящей сенатской олигархии Марий был наиболее подходящим кандидатом на предстоящих консульских выборах. Честолюбивый крестьянин из Арпина и сам давно втайне мечтал о высшей должности. Теперь же, приобретя широкую известность, он решил выставить свою кандидатуру, тем более что от одного гадателя он получил благоприятное предсказание. Метелл имел все основания видеть в Марии политического противника аристократии и поэтому чинил ему всяческие препятствия и отпустил его в Рим всего лишь за 20 дней до голосования.

Прибыв в столицу в самый последний момент, Марий, обиженный на Метелла, обрушился с резкими нападками и на него, и на всю бездарную знать. Сам же он обещал народу в кратчайший срок закончить злополучную войну. Смелые речи Мария привлекли к нему плебеев и всадников. Он был избран консулом 107 г. до н. э. при всеобщем ликовании народа и получил назначение командующим в Нумидию – напрямую от народного собрания, хотя раньше сенат, пользуясь своим законным правом, продлил полномочия Метелла. Марий имел все основания сказать, что консулат достался ему как военная добыча после победы над враждебной знатью.

Собираясь в Африку, Марий особое внимание уделил пополнению войск. Он привлекал вспомогательные отряды, набранные у союзных царей и народов, созывал из Лация всех храбрейших солдат, которых знал по прежним походам, лично уговаривал поехать с ним тех, кто уже отслужил свой срок. Привлеченные его славой и надеждой на добычу многие люди охотно последовали за Марием. Но, самое главное, он стал записывать в легионы беднейших граждан – пролетариев, которые согласно закону и вековым обычаям не подлежали призыву в войско. Это был первый и самый важный шаг в той военной реформе, которую осуществил Марий. О ней речь у нас впереди.

Сменив на посту командующего Метелла (которому сенат в утешение даровал триумф и почетное прозвище «Нумидийский»), Марий приступил к энергичным военным действиям. Он взял несколько городов, поддерживавших Югурту. Овладел он также неприступной горной крепостью, где хранились сокровища нумидийского царя. Это удалось благодаря удаче и ловкости нескольких храбрецов, взобравшихся по отвесному обрыву и проникших в тыл защитникам крепости. Однако, возвращаясь назад, на зимние квартиры, римская армия подверглась внезапному нападению объединенной конницы нумидийского и мавританского царей. Окруженные превосходящими силами противника, римляне не успели даже построиться в боевой порядок. Сомкнувшись в кольцо, они с огромным трудом выдерживали натиск врага.

«Но и в этом столь сложном положении, – рассказывает Саллюстий, – Марий не испугался, не пал духом, но во главе своей турмы[28], составленной не столько из самых ему близких людей, сколько из наиболее храбрых, появлялся всюду и то приходил на помощь дрогнувшим, то нападал на врагов там, где они отбивались сплоченной массой, помогал солдатам лично, потому что при таком беспорядке отдавать приказы не мог». Ожесточенное сражение не прекратилось и с наступлением ночи: варвары еще более яростно продолжали свои атаки. Однако, когда римлянам удалось занять два холма, находившихся недалеко друг от друга, враги, окружив их крупными силами, решили дождаться утра, полагая, что потрепанные римские отряды никуда не денутся. Считая себя победителями, варвары шумно пировали большую часть ночи, пока не заснули беспечным сном. В этот момент их и атаковали римляне, ни на минуту не смыкавшие глаз, и, нанеся большой урон варварам, вышли из окружения.

Переход на зимние квартиры в Цирту продолжился. Но угроза новых нападений не миновала. Поэтому Марий вел свои войска построенными в боевой порядок[29], проводя тщательную разведку местности. При этом, указывает Саллюстий, Марий «как будто у него не было помощников, сам наблюдал за всем, появлялся всюду, хвалил и укорял каждого, кто этого заслуживал. Будучи при оружии и предельно внимательный сам, он того же требовал от солдат. С той же осмотрительностью, с какой он двигался, он укреплял лагерь, ставил когорты легионеров на страже у ворот, располагал вспомогательную конницу перед лагерем, кроме того, расставлял солдат в укреплениях на валу, сам обходил посты – не столько из недоверия к тому, как будут выполняться его приказы, сколько для того, чтобы солдаты охотнее переносили тяготы, которые с ними разделяет полководец. И действительно, Марий тогда, как и в течение всей Югуртинской войны, поддерживал дисциплину в войске, не столько прибегая к наказаниям, сколько обращаясь к совести солдат. Многие объясняли это его стремлением к популярности, другие – тем, что суровая жизнь, к которой он привык с детства, и все то, что иные считают несчастием, для него было удовольствием».

Как мы видим, даже достигнув высшей военной власти, Марий не забыл ни своих солдатских привычек, ни уроков, полученных от Сципиона Эмилиана под Нуманцией. Но понять душу простого солдата он умел, пожалуй, даже лучше, чем его знаменитый наставник. Недаром Мария называли «солдатским императором»: таким он был не только потому, что поднялся до ранга командующего из рядовых, но и по образу своих действий и мыслей.

Луций Корнелий Сулла

Бдительность, проявленная Марием при этом переходе, оказалась совсем не лишней. Римская колонна еще раз подверглась опасному нападению, но оно было успешно отбито. В этом бою особенно отличился молодой офицер по имени Луций Корнелий Сулла, который служил в штабе Мария квестором[30]. Несмотря на то, что он был изнеженным и прекрасно образованным аристократом, Сулла снискал всеобщую любовь своей общительностью и храбростью. Именно с ним захотел вести переговоры о мире мавританский царь Бокх, решивший предать своего зятя и стать союзником Рима. Бокх тщательно скрывал свои намерения или продолжал колебаться, поэтому поездка в его ставку была очень опасным предприятием. Но Сулла с готовностью взялся за него, прибыл к царю и после долгих переговоров убедил его обманом захватить Югурту и выдать римлянам. Югурта был коварно схвачен и в цепях, вместе с женой и детьми, доставлен в римский лагерь.

Так, говоря словами одного римского историка, «царь, изощренный в обмане, обманом и был пленен». Это означало конец семилетней войны. Марий вернулся в Рим и справил триумф, проведя в шествии нумидийского царя, закованного в цепи, и двух его сыновей. Спустя несколько дней Югурта был задушен в подземной тюрьме на Капитолии. Марий стал самым популярным человеком в Риме, но славу окончания тяжелой войны ему пришлось разделить с Суллой. Это сильно задело честолюбивого полководца и явилось одной из причин той непримиримой вражды между ним и молодым аристократом, которая позже привела к первой гражданской войне, чуть было не погубившей Рим в начале 80-х гг. I в. до н. э.

Еще до возвращения из Африки Марий на гребне славы был вторично избран консулом (104 г. до н. э.), несмотря на то, что закон запрещал избирать кандидата, если его нет в Риме и если не прошел положенный срок – 10 лет – со времени предыдущего консульства. Отступить от закона римлян заставила не только огромная популярность победителя Югурты, но прежде всего чрезвычайная угроза, отразить которую, по мнению римских граждан, мог только Марий. На этот раз опасность надвигалась на Рим и Италию с севера.

Почти в то же время, когда началась война в Нумидии, к северным границам римских владений подошли страшные полчища не известных прежде варваров. Неисчислимой ордой пришли они из Северной Германии, откуда-то с берегов Балтийского или Северного моря и, подобно лавине, докатились до Альпийских гор в поисках новых мест для поселения. Вместе с мужчинами-воинами на покрытых кожей повозках ехали женщины и дети. Повозки служили им жилищем, а поставленные в круг они образовывали укрепленный лагерь. Переселенцы называли себя кимврами – «борцами»; греки и римляне переводили это название словом «разбойники». В их продвижении на юг к кимврам присоединилось и другое германское племя – тевтоны. Принимали они в свою орду и кельтских воинов. Все в облике, обычаях и нравах этих племен поражало римлян. Переселенцы отличались высоким ростом и огромной силой. У них были светло-голубые глаза и белокурые волосы. В пищу варвары нередко употребляли сырое мясо. Вождями они выбирали самых высоких и самых храбрых бойцов. Вооружением и боевыми приемами кимвры мало отличались от кельтов. Они были не знакомы с военной стратегией и дисциплиной, зато, как подчеркивает Плутарх, «перед их отвагой и дерзостью нельзя было устоять, а в битве быстротой и силой они были подобны огню, так что натиска их никто не выдерживал и все, на кого они нападали, становились их добычей». Смерть на поле боя считалась у них наивысшим почетом. В опасных битвах воины, стоявшие в переднем ряду, привязывали себя друг к другу веревками, продевая их в свои пояса. Рабы и добыча мало интересовали германцев – они стремились прославиться боевыми подвигами и добыть земли для поселения. Одержав победу, кимвры приносили в жертву своим богам всю захваченную добычу. Пленных вешали на месте или оставляли для жертвоприношений, которые совершались седовласыми жрицами-прорицательницами, одетыми в белые одежды. По крови и внутренностям зарезанных пленников жрицы совершали свои гадания.

Древнегерманский воин

В 113 г. до н. э. полчища кимвров подошли к проходам в северо-восточных Альпах и заняли земли дружественного Риму местного племени. Однако по требованию римского консула Папирия Карбона, выступившего навстречу им с большим войском, они удалились, не оказав сопротивления, так как были наслышаны о могуществе римлян. Консулу этого, однако, показалось мало. Проводники, которых он дал пришельцам, чтобы проводить до границы, получили тайный приказ – вывести кимвров к засаде, устроенной римским полководцем. Карбон, жаждавший легкой победы, дорого заплатил за свое вероломство. Разъяренные варвары едва не уничтожили все римское войско: от полного истребления его спасла только сильная гроза, положившая конец битве. Кимвры, тем не менее, нападать на Италию не стали, но ушли на левый берег Рейна. Через несколько лет ситуация повторилась. Варвары появились на этот раз в Южной Галлии и просили у римлян дать им здесь земли для поселения. Вместо ответа германцы подверглись нападению. Но римское войско вновь было разгромлено и даже потеряло лагерь. Впрочем, кимвры не воспользовались своим успехом. Отправив послов в сенат, чтобы повторить свою просьбу, они занялись покорением южно-галльских племен.

Неудачи римлян на этом не закончились. Два года спустя римская армия потерпела новое сокрушительное поражение от кельтского племени тигуринов. Причем в этом сражении вместе с большей частью войска погиб и сам консул. Тем римлянам, которые уцелели во время побоища, пришлось, чтобы сохранить жизнь, выдать врагу заложников, половину обоза и пройти под ярмом. С огромным напряжением сил римские власти смогли собрать новые войска для обороны Нарбонской Галлии[31], которая оказалась совершенно беззащитной от повторного вторжения германских полчищ. Это вторжение не заставило себя ждать и закончилось оно для римлян настоящей катастрофой, которая по своим масштабам превзошла даже столь памятную битву при Каннах. В октябре 105 г. до н. э. у города Араузиона (современный Оранж на юге Франции) на левом берегу Родана две римские армии потерпели сокрушительный разгром от кимвров и тевтонов. Одной из армий командовал консул Гней Манлий Максим, не блиставший, мягко говоря, военными дарованиями. Во главе второй стоял проконсул Сервилий Цепион, который превосходил Манлия знатностью, но был столь же бездарным военачальником. Римские командующие терпеть не могли друг друга и даже перед лицом грозного врага не желали примириться и действовать согласованно. Прибыв по приказу консула к Араузиону, Цепион расположился со своим войском в отдельном лагере. Опасаясь, что честь покорения неприятеля достанется Манлию, Цепион поспешил первым завязать битву. Но его армия была наголову разбита, а следом за ней кимвры полностью уничтожили и войско консула. Оба римских лагеря были захвачены. Германцы, не нуждавшиеся в пленных, учинили страшную резню, перебив почти всех римлян, которым путь к отступлению был отрезан находившейся у них в тылу рекой. Из 80 тысяч римских солдат и 40 тысяч обозников и войсковых торговцев спаслось всего лишь 10 человек. Они-то и принесли ужасную весть об этом небывалом разгроме, который стал результатом пагубных разногласий римских полководцев.

Битва римлян с варварами

Италия осталась совершенно незащищенной и трепетала от страха. Римляне с ужасом вспоминали о галльском нашествии 390 г. до н. э., о сожжении Рима, о Каннах. Стало ясно, что теперь, как и тогда, предстоит сражаться за само существование Римского государства, а не ради славы. Смертельная опасность, нависшая над Римом, потребовала самых решительных действий. К счастью для римлян, кимвры после своей оглушительной победы не двинулись сразу на Италию, но, опустошив все местности между Роданом и Пиренеями, ушли на запад в Испанию. Это неожиданное решение варваров дало римлянам время, чтобы прийти в себя и предпринять энергичные меры для восстановления военных сил. Римские власти со всех италиков, способных носить оружие, взяли клятву, что они не покинут Италию. Капитанам кораблей запретили брать на борт мужчин призывного возраста. Проконсула Цепиона, главного виновника поражения, лишили военной власти и изгнали из сената, а имущество его отобрали в казну – такое наказание применили впервые со времени изгнания из Рима последнего царя. Позже и Цепион, и Манлий были приговорены к изгнанию из Рима. Критическое положение заставило римский народ отступить от обычаев и законов. Марий не только был избран в консулы заочно и во второй раз, но еще и в течение пяти лет подряд (104-100 гг. до н. э.) избирался на высшую должность, пользуясь фактически неограниченной властью. И Марий полностью оправдал доверие и надежды сограждан, которые в нем одном видели спасителя отечества и не желали идти в бой под началом какого-либо другого полководца.

Приняв командование в 104 г. до н. э., Марий набрал многочисленные войска из граждан (в том числе из пролетариев) и союзников и прибыл во главе их в Южную Галлию. Он в полной мере воспользовался той передышкой, которую предоставил уход кимвров за Пиренеи. Марий смог продолжить начатые преобразования в военной организации, но первым делом восстановил боевой дух и дисциплину в войсках, которые после серии ужасных поражений буквально трепетали от одного только имени германцев. По примеру Сципиона Эмилиана, он закалял войско, заставляя солдат много бегать, совершать длинные переходы и нести на себе свою поклажу. Именно тогда, скорее всего, людей трудолюбивых, с готовностью исполнявших все приказания, и стали называть «Мариевыми мулами». Чтобы облегчить подвоз припасов по Родану и не допустить праздности в войсках, Марий приказал солдатам прорыть глубокий канал в обход занесенного илом и песком речного устья. С одинаковой строгостью и беспристрастностью Марий взыскивал за проступки, совершенные и знатными командирами, и простыми солдатами. По словам Плутарха, «суровость, с какой он управлял, и неумолимость, с какой налагал наказания, представлялись теперь воинам, которых он отучил от нарушений дисциплины и неповиновения, справедливыми и полезными, а спустя недолгое время, привыкнув к его неукротимому нраву, грубому голосу и мрачному виду, они даже стали говорить, что все это страшно не им, а врагам».

Поэтому, когда в 102 г. до н. э. кимвры и тевтоны, вместе с присоединившимися к ним гельветами и некоторыми другими галльскими племенами, вновь появились в Галлии, армия Мария готова была достойно встретить их и на деле доказать превосходство римского оружия и дисциплины. На сей раз варвары решили вторгнуться непосредственно в Италию, разделившись на две части. Кимвры направились через Рейн к восточным альпийским перевалам, а тевтоны и кельтское племя амбронов двинулись в Нарабонскую Галлию к проходам, ведущим прямо в Северную Италию. На пути тевтонов и расположился Марий, разместив свои войска в сильно укрепленном лагере при впадении реки Изеры в Родан. Бесчисленная, страшная своей дикостью орда заполнила огромную равнину перед римскими укреплениями. Варвары, по своему обычаю, стали вызывать римлян на битву. «Однако, – как пишет Плутарх, – Марий пренебрег вызовом и удерживал воинов в лагере, а слишком уж горячих, рвавшихся в бой и делавших далекие вылазки, резко порицал, называя предателями; ведь сейчас главное не справить триумф или воздвигнуть трофей[32], но отвратить эту грозовую тучу... и спасти Италию. Так Марий говорил каждому из военных трибунов и прочим командирам, солдат же группами выстраивал на валу и заставлял смотреть на врагов, желая приучить римлян к виду и страшному, грубому голосу варваров, познакомить их с оружием и боевыми приемами противника и тем самым добиться, чтобы солдаты постепенно привыкли к зрелищу, прежде пугавшему их. Марий вообще полагал, что новизна прибавляет много напрасных страхов, а привычка уменьшит робость даже перед тем, что действительно страшно. И в самом деле, не только привычка смотреть на варваров день ото дня утишала смятение, но и угрозы и несносная наглость врагов, грабивших все вокруг и даже осмеливавшихся нападать на стены лагеря, разжигали мужество римлян и воспламеняли их душу».

Все попытки врагов штурмом взять римский лагерь были отбиты. Дикая отвага варваров оказалась бессильна против римских укреплений и выдержки. Понеся потери, тевтоны решили просто пройти мимо лагеря и двинуться прямиком в Италию. Лишь теперь, когда варвары длинной вереницей проходили перед лагерными стенами, римляне ясно увидели, сколь многочисленны их враги. Чтобы вся орда миновала римский лагерь, потребовалось целых шесть дней! Проходя под самым валом, тевтоны с наглым смехом спрашивали римских солдат, не желают ли они что-нибудь передать своим женам, которых они, тевтоны, скоро увидят в Риме. Горько и обидно было слышать эти насмешки римлянам. Но Мария ничто не могло вывести из себя. Для него величие полководца заключалось не в дерзкой отваге, но в выдержке, позволяющей выбрать удобное время и место для сражения. Точно так же он вел себя и много лет спустя, командуя войском во время тяжелой и опасной войны с восставшими италийскими союзниками Рима. Окруженный врагами, он не поддался гневу, когда они вызывали его на бой и насмехались над ним. Рассказывают, что неприятельский полководец сам обратился к нему: «Если ты великий полководец, Марий, выйди и сразись со мной». На это Марий ответил: «Если ты сам великий полководец, то заставь меня сразиться с тобой против моей воли».

Итак, пропустив тевтонов, Марий снялся с лагеря и двинулся за ними следом, останавливаясь поблизости от врагов в недоступных местах и воздвигая каждую ночь надежные укрепления. Так противники достигли окрестностей города Секстиевы Воды (Аквы Секстиевы, ныне город Экс, недалеко от Марселя). Свое войско Марий разместил на неприступном холме, на котором, однако, не было воды. Когда многие солдаты стали по этому поводу возмущаться и кричать, что хотят пить, Марий указал им на реку, протекавшую возле неприятельского лагеря и сказал: «Вот вам питье, за которое прийдется заплатить кровью». «Так почему ты не ведешь нас на врагов, пока кровь в наших жилах еще не высохла?» – спросили солдаты. «Сперва нужно укрепить лагерь», – спокойно отвечал полководец. Пока возводился лагерь, солдатские рабы в сопровождении легковооруженных воинов отправились добыть воды. Когда они спустились к реке, на них напали передовые отряды неприятелей (остальные или отдыхали, или были еще только на подходе). На шум вспыхнувшей битвы с обеих сторон на помощь своим устремились вооруженные бойцы. В этом сражении, которое началось скорее по воле случая, чем по замыслу полководца, победа была за римлянами. Они обратили в бегство варваров, сбросили их в реку и гнали до самых повозок, служивших им лагерем. Здесь и на беглецов, и на преследователей набросились германские женщины, вооруженные топорами и мечами. Они вырывали у римлян щиты и голыми руками хватались за мечи, не чувствуя порезов и ран, и только смерть смиряла их неистовую отвагу. Одержав верх и в этом необычном столкновении, римляне с наступлением сумерек вернулись в свой лагерь.

Тем временем подошли главные силы тевтонов. Римляне, не успевшие как следует укрепить лагерь, провели всю ночь в страхе и смятении, слушая жалобные вопли разбитых врагов, больше похожие на звериный вой, и громкие угрозы вновь прибывших варваров, пылавших жаждой мести. Однако, вопреки опасениям Мария, враги не напали ни в эту ночь, ни на следующий день, желая, видимо, получше подготовиться к сражению. Ободренный этим, Марий решил дать сражение, несмотря на огромное неравенство сил. Римское войско насчитывало всего 30-40 тысяч воинов против более чем 100-тысячной массы врагов, у которых к тому же, как выяснилось, женщины не уступают отвагой мужчинам. Римский полководец послал трехтысячный отряд тяжеловооруженных пехотинцев скрытно занять лесистые склоны, нависавшие над расположением неприятеля. Остальных солдат, выспавшихся и рано позавтракавших, Марий с рассветом выстроил на холме перед лагерем, а конницу выслал вперед на равнину. Тевтоны, уже давно горевшие желанием сразиться, второпях схватили оружие и, не дожидаясь, пока римляне спустятся с холма, бросились вверх по склону.

По рассказу Плутарха, битва разворачивалась так. Марий приказал своим воинам твердо стоять на месте и, когда неприятель окажется в пределах досягаемости, забросать его копьями, а затем пустить в ход мечи и сталкивать врагов щитами, используя преимущество более высокого расположения на крутом холме. Несмотря на немолодой уже возраст, Марий сам первый на деле показывал пример, никому не уступая силой и ловкостью и далеко превосходя всех отвагой. Римляне, принимая и отражая натиск рвавшихся вверх варваров, стали понемногу теснить противника и, в конце концов, спустились на ровное место. Утомленные непривычным зноем, германцы к полудню ослабели. Пока они приводили в порядок свой боевой строй на равнине, в их задних рядах возникло замешательство и поднялся крик. Это на врагов с тыла обрушился римский отряд, посланный Марием в засаду. Под двойным ударом римлян тевтоны смешались в беспорядочную толпу и обратились в бегство. Более 100 тысяч варваров были перебиты или захвачены в плен. Погибло и немало тевтонских женщин, которые предпочитали рабству смерть в бою или самоубийство. В числе пленных был и сам тевтонский король Тевтобод, украсивший впоследствии триумф Мария.

Но, прежде чем праздновать триумф, предстояло отразить также и кимвров, которые к моменту победы при Аквах Секстиевых уже перевалили через Альпы и хлынули в долину Пада. Выставляя напоказ свою выносливость и храбрость, кимвры нагишом шли сквозь снегопады, по ледникам и заснеженным тропам, взбирались на горные вершины и, подложив под себя свои широкие щиты, съезжали на них по скользким склонам крутых гор, как на санках. Второй консул Лутаций Катул не сумел удержать кимвров в горных проходах и отступил на правый берег Пада. Однако варвары не устремились сразу в глубь Италии, но решили отдохнуть и перезимовать в благодатном краю: очень уж привлекательными показались им после трудных переходов удобные жилища, роскошная еда и теплые бани.

Это позволило Марию выиграть время и соединить свою армию с войском Катула. Марий, в пятый раз избранный консулом, отказался от предложенного ему триумфа за победу над тевтонами, отложив празднования до полного разгрома варваров, и во главе объединенного войска выступил против кимвров. Противники встретились около города Верцеллы. Царь кимвров Бойориг, подъехав к римскому лагерю, предложил, по германскому обычаю, римскому полководцу самому назначить день и место сражения. Марий сказал в ответ, что никогда еще римляне не совещались о битвах с противником, но он сделает кимврам эту уступку. Решено было сразиться через два дня на широкой равнине, удобной и для римской конницы, и для развернутого пешего строя варваров. В назначенный день, 30 июля 101 г. до н. э., войска выстроились для битвы. Марий намеренно избрал для сражения туманный и ветреный день, чтобы в глаза врагам несло пыль. Конница кимвров, числом до 15 тысяч, выехала во всем своем блеске, в шлемах виде чудовищных звериных морд с разинутой пастью, с сулатанами из высоких перьев, отчего еще выше казались всадники, одетые в блестящие железные панцири, вооруженные сверкающими белыми щитами, дротиками и большими тяжелыми мечами. Однако из-за густого утреннего тумана варварская конница столкнулась с римской раньше, чем ожидала этого, и была отброшена назад к пехоте, которая не спеша выходила из лагеря и вставала в огромный квадратный строй, колыхавшийся, словно море. Марий, который командовал легионами, стоявшими на флангах, первым бросился преследовать врага, но из-за огромного облака поднявшейся пыли упустил противника, пройдя мимо главного вражеского строя. Основной удар кимвров пришелся по центру римского строя, где стояли легионы под командованием Катула. Здесь произошло самое жаркое сражение. Но на стороне римлян были не только выучка и стойкость – им помогало даже солнце, светившее неприятелям прямо в глаза, и припекавшее так сильно, что непривычные к зною варвары задыхались, потели и щитами прикрывали лица. Римские же солдаты были так закалены и выносливы, что ни один из них даже не покрылся потом и не задыхался, несмотря на духоту и частые перебежки. Самые воинственные из врагов сражались в первых рядах, связанные друг с другом длинными цепями, чтобы не разрывать строя. Они погибли на месте, остальные были обращены в бегство. Римляне, достигнув вражеского лагеря, увидели страшное зрелище: женщины стояли на повозках и убивали метавшихся беглецов – кто мужа, кто брата, кто отца; потом собственными руками душили маленьких детей, бросали их под колеса повозок или под копыта лошадей. Некоторые женщины, схватив топоры или пики, бились с нападавшими римлянами, другие закалывались сами, третьи, сделав петли из своих же волос, вешались на деревьях или оглоблях повозок. Несмотря на это массовое самоубийство, в плен попало 60 тысяч кимвров; столько же, если не больше, погибло в самой битве, в их числе и царь Бойориг, храбро сражавшийся в первых рядах. Римляне же потеряли менее 300 человек. Племя тигуринов, шедшее следом за кимврами, развернулось и бежало на родину, узнав о разгроме своих союзников.

Умирающий галл

Италия и Рим были спасены от страшного нашествия. Сограждане приписывали это спасение Гаю Марию, называя его третьим – после Ромула и Камилла – основателем Рима. Марий вернулся в Рим и отпраздновал двойной триумф, благородно разделив его с Катулом, под чьим командованием центр римского войска внес решающий вклад в победу при Верцеллах. Даже те, кто возмущался небывалым возвышением простого крестьянского сына, не могли не признать теперь, что Марий действительно великий полководец.

Нельзя было не признать и того факта, что ключевую роль в одержанных победах сыграли те преобразования, которые Марий осуществил в организации и тактике римской армии. Все эти преобразования диктовались острой, давно назревшей необходимостью. Старая система не соответствовала новым условиям. Зажиточные граждане шли на службу крайне неохотно, в то время как среди безработных бедняков, не имевших права служить в легионах, желающих стать солдатами было очень много. Для италийских крестьян продолжительные походы вдали от родины были тяжким бременем, а неимущим пролетариям служба в армии сулила доход и возможность поправить свое материальное положение за счет, прежде всего, военной добычи. Кроме того, отслужив положенный срок, солдаты могли надеяться на получение земельного надела в качестве награды от полководца – такая практика скоро вошла в обычай. Длительные войны, защита границ и поддержание порядка в провинциях требовали постоянной, хорошо обученной армии. Ополчение, ежегодно собиравшееся из военнообязанных граждан, мало годилось для решения этих задач. Римские войны II в. до н. э. показали это с полной ясностью. Уже в годы Второй Пунической войны ополчение фактически начало превращаться в постоянную армию.

Устройство римской армии в середине I в. до н. э.

Решающий шаг в этом направлении сделал Гай Марий. Отправляясь в качестве командующего на войну с Югуртой, он, как мы уже отмечали, записывал в легионы добровольцев, не обращая внимания на их имущественное положение. В годы борьбы с вторжением германских племен, когда после гибели нескольких римских армий, проблема пополнения легионов особенно обострилась, привлечение на военную службу пролетариев оказалось единственным способом сохранить вооруженные силы. Конечно, в глазах приверженцев старинных обычаев вербовка в войско безземельных бедняков была «отвратительным видом набора», как пишет один римский писатель. Но она отныне стала главным источником пополнения легионов. Как бы ни сожалели противники Мария о прежнем порядке, когда весь народ с готовностью посвящал себя воинским трудам и не было необходимости поручать защиту государства неимущим, – вернуться назад было уже невозможно. Имущественный ценз, значительно сниженный еще до Мария, окончательно перестал играть роль. Единственным условием для поступления в легион было теперь римское гражданство. Срок службы устанавливался в 16 лет, независимо от мирных или военных условий.

Новая система набора превратила крестьянское ополчение в армию профессиональных солдат, которые готовы были посвятить военной службе лучшие годы своей жизни, надеясь обеспечить достаток себе и своим детям. Появился новый тип римского солдата, для которого военный лагерь был единственной родиной, война – единственной наукой, а удачливый и щедрый полководец – главным источником надежд. Для такого солдата привязанность к сослуживцам и боевым товарищам значила больше, чем гражданские или даже семейные связи. Он служил уже не столько государству, сколько полководцу, от которого получал награды, добычу и чины. Приказ полководца стоял для такого солдата выше законов Республики и решений Народного собрания. Солдаты и ветераны готовы были не только поддержать своего любимого вождя как избиратели при голосовании в Народном собрании, но и выступить в его поддержку с оружием в руках, где угодно и против кого угодно. И очень многие римские военачальники, начиная с Мария, сознательно стремились добиться популярности среди солдат и обеспечить их личную преданность. Изменения, которые произошли в социальном составе, характере армии и в отношениях между солдатами и полководцами, способствовали тому, что войско превратилось в орудие политической борьбы. Не случайно уже вскоре после военных реформ Мария, в 80-е гг. I в. до н. э., Римская республика вступает в период ожесточенных и кровопролитных гражданских войн. В этих войнах крупные военачальники, которые одновременно были и политическими деятелями, вели борьбу между собой за власть, опираясь на армию, а римские бедняки и новые граждане из числа италийских союзников[33], вступая в ряды войска и поддерживая тех или иных военных вождей, фактически боролись за землю – земельный вопрос и после реформ братьев Гракхов оставался ключевым в жизни римского общества. Гай Марий был первым римским политиком, который использовал свои войска для достижения политических целей.

Но более успешно сумел воспользоваться армией злейший противник Мария Луций Корнелий Сулла, который во время Союзнической войны своими блестящими победами затмил славу постаревшего Мария. В конечном итоге Сулла вышел победителем в первой гражданской войне, разгромив сторонников Мария и восстановив с помощью беспощадной диктатуры господство сенатской знати. В этой войне Марий также запятнал себя ужасной жестокостью, учинив – впервые в истории Рима – массовые беззаконные убийства своих политических противников. Он не пощадил даже Лутация Катула, который был его коллегой по консульству и вместе с ним справил триумф за победу над кимврами. И даже седьмое консульство, полученное после этого, не принесло Марию радости: изнуренный муками совести, тревогой и ночными кошмарами, он впал в отчаяние, предался пьянству, заболел и умер на 70-м году жизни. Но до последней минуты Марий оставался солдатом. Рассказывают, что в предсмертном бреду ему чудилось, будто он вновь командует войсками, и потому он издавал громкие крики и отдавал приказы, словно во время битвы.

Вслед за Марием и Суллой на арене политической борьбы появились другие противники, и их противоборство вылилось в новые гражданские войны, в огне которых и прекратила свое существование республика. Римское государство оказалось в руках единоличных правителей – императоров, опиравшихся в своей власти прежде всего на профессиональную армию. Таким образом, можно сказать, что в реформированной Марием армии были заложены основы будущей монархии. Солдатам, привыкшим повиноваться единому начальнику, казалось вполне естественным и целесообразным, чтобы и все государство находилось во власти одного правителя.

Разумеется, сам Марий не мог предвидеть всех отдаленных последствий своей военной реформы. Приступая к ней, он стремился в первую очередь повысить боеспособность изрядно заржавевшей военной машины. Преобразования, осуществленные Марием, отнюдь не ограничились новым порядком набора. Марий с его огромным боевым опытом ясно видел, что прежнее деление легионеров по возрасту и имущественному состоянию на легковооруженных, гастатов, принципов и триариев, как и построение легиона в три линии, устарело и только стесняет инициативу полководца. Перестало оправдывать себя и подразделение легиона на 30 манипулов, которые в силу своей малочисленности (120 человек в каждом) не могли действовать в качестве самостоятельных боевых единиц. Учитывая все это, Марий коренным образом изменил структуру легиона. Во-первых, были отменены все различия по вооружению и месту в боевых порядках, существовавшие между легионерами разных имущественных и возрастных разрядов. Все воины легиона получили теперь одинаковое вооружение и могли занимать любое место в боевых порядках. Во-вторых, вместо манипулярного строя Марий ввел построение легиона по когортам. Когорта, насчитывавшая от 400 до 600 легионеров, по своим размерам примерно соответствует современному батальону. Она могла действовать как самостоятельное боевое подразделение, решая различные тактические задачи. В каждом легионе было по 10 когорт, и они могли строиться, в зависимости от условий боя, в одну, две, три или даже четыре боевые линии – в обычном «шахматном» порядке, сплошным строем или в виде квадрата. Глубина построения когорты составляла 8-10 рядов. Все это придавало большую гибкость действиям легиона, позволяло легко перестраиваться из походной колонны в боевой порядок. Каждая когорта, состоявшая из шести центурий, имела свой боевой значок. Когортная тактика, впервые примененная Марием и затем усовершенствованная другими римскими военачальниками, стала высшей точкой в развитии искусства пехотного боя в древности.

Римские легионеры

Со времени Мария римский легион, как нетрудно подсчитать, увеличил свой численный состав с 4200 до 6000 человек пеших воинов. В новый легион не входили легковооруженные пехотинцы и всадники. Вместо них для завязывания боя, прикрытия флангов или преследования противника стали использовать вспомогательные, и конные и пешие, отряды – ауксилии. Их вербовали из наемников или подвластных Риму народов. Лигурийцы поставляли легкую пехоту, жители Балеарских островов были отличными пращниками, а критяне славились как искусные стрелки из лука. Конные отряды формировали из нумидийцев, фракийцев, испанцев и галлов, а позже из германцев и других племен, попавших под власть Рима. Эти отряды, как правило, сохраняли свои привычные приемы боя и вооружение. Читатель, наверное, помнит, что до Мария каждому римскому легиону придавалось равное число солдат из италийских городов – союзников Рима. Но после того, как в результате Союзнической войны 91-88 гг. до н. э. все римские союзники в Италии получили права гражданства, исчезли и различия между римскими и союзными легионами. Теперь место союзников фактически заняли ауксилии, к которым относились также войска, выставляемые в помощь Риму подвластными или союзными народами и царями.

Во второй половине II в. до н. э. в римской армии зарождается особый род подразделений – прообраз будущей гвардии императоров. Для охраны полководца формируется особая когорта, которая называлась преторианской (по названию палатки полководца – преторию). Она состояла из отборных солдат, а также друзей и ближайшей свиты командующего и несла службу при его штабе. Служившие в преторианской когорте были освобождены от земляных работ и лагерных обязанностей, получали более высокую плату и пользовались бóльшим почетом.

Для усиления боевой мощи каждому легиону придавали своего рода «артиллерию», состоявшую из легких метательных орудий – катапульт, баллист, онагров. Они использовались для ведения осад, для защиты полевых укреплений, а также непосредственно на поле боя для обстрела противника до начала рукопашной схватки. Появились при легионах и специальные саперные подразделения, обеспечивавшие прокладку дорог, строительство мостов и различных укреплений. Однако, поскольку значительную часть снаряжения и припасов солдаты переносили на себе, обоз очень существенно сократился. Это позволило увеличить скорость и протяженность походных маршей.

Преторианцы

Осуществляя свои преобразования, Марий очень пристальное внимание уделил повышению боевой выучки солдат. К воину-профессионалу можно было предъявить гораздо более высокие требования, чем к прежнему крестьянину-ополченцу. Систематические учения и особые упражнения, разнообразные земляные работы стали неотъемлемой частью военной службы. Для обучения солдат были составлены специальные правила. Их автором был консул 105 г. до н. э., соратник Мария по Югуртинской войне, Публий Рутилий Руф, который пригласил в легионы учителей фехтования из гладиаторских школ, чтобы «соединить доблесть и искусство».

Важно отметить, что именно при Марии каждый легион получил свой особый постоянный знак – укрепленное на древке серебряное изображение орла с распростертыми крыльями. Легионный орел был священным символом, можно сказать, олицетворением и душой воинской части. Его почитали как самое настоящее божество. Со временем у каждого легиона появился свой постоянный номер, а позднее и особое наименование. Оно давалось или по названию провинции, где формировался данный легион (Галльский, Испанский, Македонский) или за особые заслуги (Марсов, Молниеносный, Железный), или по какому-нибудь внешнему признаку (например, один из легионов Цезаря назывался легион «Жаворонков» – по своеобразным султанам на шлемах). Все это усиливало сплоченность солдат, их привязанность к своему легиону. Легионы теперь не распускались с окончанием очередной войны, но были постоянными, и новобранцы, поступавшие в них, приобщались к боевым традициям, стремились сохранить и приумножить славу своих предшественников.

Преобразованные Марием легионы доказали свою высокую боеспособность, разгромив кимвров и тевтонов и во многом обеспечив успех Рима в ожесточенной войне с италийскими союзниками, а также в других внешних и внутренних войнах. Вместе с тем, нужно еще раз подчеркнуть, что военные реформы Мария привели к отрыву армии от народа, сделали ее важнейшей политической силой. Профессиональные солдаты, безусловно, лучше владели оружием и приемами боя, чем крестьяне, составлявшие ополчение граждан. Но в их моральном облике и психологии появились многие отрицательные черты, свойственные наемникам, воюющим за плату. Античные историки в один голос подчеркивают корыстолюбие, алчность, высокомерие, мятежное своеволие и наглость солдат I в. до н. э. Среди профессиональных военных почти полностью исчезли те качества, которые отличали римских воинов героической эпохи великих завоеваний, – гордый патриотизм, уважение к законам государства, приверженность гражданским свободам, готовность к самопожертвованию ради общего блага. «Чести и верности нет у людей на службе военной; Руки продажны у них: где больше дают, там и право», – напишет римский поэт Лукан в поэме о гражданской войне между Цезарем и Помпеем. Вполне естественно, что всевозможные пороки профессиональных, по существу наемных, солдат с наибольшей силой проявлялись во времена смут и междоусобных войн. В такие времена, как указывает историк Аппиан, «войска набирались не по установленным издревле воинским спискам и не для нужд всей родины, служили не для общественного блага, а в интересах только тех, кто их в войска зачислял; да и им они служили, подчиняясь не силе закона, а потому, что их привлекали данные отдельными лицами обещания; и сражались они не против врагов всего государства, не против чужеземцев, а против равноправных с ними сограждан. Все это подорвало воинскую дисциплину; солдаты считали себя не столько отправляющими военную службу, сколько помощниками своих начальников на основе личного расположения... и полагали, что и правители нуждаются в них в личных своих интересах».

Однако, действуя против внешнего врага под командованием талантливого и сильного полководца, римская армия после Мария была способна на блестящие победы и величественные завоевания. Примером этого является та война, которую вел Гай Юлий Цезарь в Галлии.

Глава X

Завоевание Цезарем Галлии

Ярчайшие страницы римской военной истории связаны с именем Гая Юлия Цезаря (100-44 гг. до и. э.). Самый известный деятель Древнего Рима, он был выдающимся политиком, во многом изменившим ход римской истории. Разносторонне одаренный и прекрасно образованный человек, он прославился и как выдающийся оратор, уступая в этом искусстве лишь Цицерону. Не меньшую славу он снискал своим блестящим писательским талантом, создав «Записки» о Галльской и гражданской войнах, в которых с изумительным искусством рассказал о своих походах и битвах. Но все же подлинной страстью Цезаря была война. В искусстве полководца ему не было равных. Своими удивительными победами, удачей и славой он превзошел не только всех римских военачальников, но и самого Александра Македонского.

Цезарь родился в знатной семье патрицианского рода. С детства он проявил склонность и способности к различным наукам и литературе, а также к красноречию, без которого в Риме немыслимо было занятие политикой. Как и другие римляне его круга, Цезарь с молодых лет был вовлечен в политическую жизнь, вступив на путь «почестей», как называли в Риме различные государственные должности, и последовательно поднимался по ступеням должностной карьеры. Среди современников молодой Цезарь выделялся огромным честолюбием и волей к власти. Мечтал он и о славе полководца, читая о деяниях Александра Великого и имея перед глазами образец своего родственника Гая Мария, победителя кимвров и тевтонов. Однако довольно долго Цезарю не выпадало возможности по-настоящему отличиться на военном поприще. Правда, еще в ранней юности он проявил незаурядную храбрость при штурме города Мителены на острове Лесбосе, заслужив свою первую воинскую награду – венок из дубовых листьев, один из самых почетных в Риме: он вручался тому, кто в бою спас жизнь римского гражданина.

Гай Юлий Цезарь

Значительно позже, став наместником провинции Испания, Цезарь не упускал ни малейшего предлога, чтобы начать войну против туземных племен. На это его толкала не столько военная необходимость, сколько ревность к славе Гнея Помпея, самого знаменитого полководца того времени. Но хотя воевал Цезарь удачно и солдаты провозгласили его императором, а сенат назначил триумф, заслуги эти не шли ни в какое сравнение с подвигами Помпея и других великих римлян и не могли удовлетворить честолюбие Цезаря.

В Риме по-прежнему в нем видели светского щеголя, распутника, ловкого и популярного в народе политика, но не полководца. Даже внешним обликом и привычками Цезарь мало походил на великого военачальника. Он был высок ростом, но имел слабое телосложение, белую и нежную кожу, страдал головными болями и внезапными обмороками; питал он страсть к изысканности и роскоши, тщательно следил за своей внешностью. Впрочем, верховая езда с детства была для него привычным делом. Он очень любил лошадей, сам выходил и объездил своего боевого коня, который не подпускал к себе никого, кроме хозяина. (Незадолго до смерти Цезарь прикажет поставить этому коню памятник у храма Венеры в Риме). Свою болезненность и слабость Цезарь исцелил с помощью военной службы. Во время походов он закалял свое тело постоянными переходами, скудным питанием, пребыванием под открытым небом. Его выносливость поражала всех и не раз выручала его в трудных ситуациях, как, например, в египетской столице Александрии, когда во время попытки овладеть островом Фаросом Цезарю пришлось выпрыгнуть с корабля и спасаться вплавь. Рассказывают, что при этом он, не желая оставить свой пурпурный плащ врагам, тащил его за собой, закусив зубами.

Свой шанс стать великим завоевателем Цезарь получил только в 42 года, когда в 58 г. до н. э., после своего консульства, он получил в управление Иллирию и Галлию. Здесь он проведет девять лет, наполненных суровыми испытаниями и великолепными победами. Здесь он найдет достойных противников и простор, чтобы испытать мощь римского оружия и во всем блеске проявить свои полководческие дарования.

Накануне походов Цезаря Галлия, называемая так по имени населявших ее галлов (или кельтов), делилась на три части. Первая – Галлия Предальпийская, занимавшая север Апеннинского полуострова, называлась еще «одетой в тогу», потому что была уже давно освоена римлянами, а местные жители приняли римский образ жизни. Вторая часть – Нарбоннская Галлия – также входила в состав римских владений и поэтому часто называлась просто Провинцией. Третья часть – собственно Галлия – лежала за Альпийскими горами. Ее называли «одетой в штаны», так как она была населена свободными кельтами, которых римляне считали варварами. Она охватывала почти всю территорию современной Франции, Бельгии, Голландии, значительную часть Швейцарии и левый берег Рейна.

Огромные пространства Заальпийской Галлии представлялись римлянам неведомой страной. Однако сами галлы и их северные соседи были знакомы Риму не понаслышке. Римляне всегда остро осознавали опасность, угрожавшую Италии с севера от этих многочисленных и воинственных народов. Имя галлов было памятно римлянам с 390 г. до н. э., когда в римской истории произошло самое скорбное событие – город Рим был захвачен, разграблен о сожжен пришедшими с севера варварами. Страх перед галлами был столь велик, что в законе о непривлечении к военной службе жрецов и стариков оговаривалось: «за исключением войны с галлами». И в более близкие к Цезарю времена галльские племена серьезно досаждали римлянам. Так, в 107 г. до н. э. одно из племен, гельветы, разбили римскую армию, провели пленных под ярмом и убили командовавшего ею консула. Те же гельветы примкнули к кимврам и тевтонам, чье нашествие в конце II в. до н. э. оказалось не менее грозным, чем вторжение Ганнибала, и лишь с огромным напряжением сил было, как мы говорили выше, остановлено легионами Мария.

Заальпийские области влекли римлян своими плодородными землями, бесчисленными стадами скота, богатыми городами и селениями, месторождениями металлов и развитыми торговыми путями. В то же время эта страна страшила их своими пространствами, болотами и лесными чащами, а главное, многолюдным и воинственным населением, которое, хотя и было знакомо с некоторыми достижениями греков и римлян, жило совсем иным укладом, сохраняя в своих обычаях немало варварских черт. Древнегреческий географ Страбон (начало I в. н. э.) писал:

«Все племя галлов помешано на войне, отличается отвагой и быстро бросается в бой; впрочем, онопростодушно и незлобливо. Поэтому в состоянии возбуждения галлы устремляются в бой открыто и без оглядки, так что тем, кто захочет применить хитрость, их легко одолеть. Кто бы, когда и где ни пожелал под любым случайным предлогом раздражить галлов, найдет их готовыми встретить опасность. Если же их убедить, то они легко доступны соображениям пользы, так что способны воспринимать не только образование вообще, но также науку. Что касается их силы, то она зависит отчасти от крупного физического сложения (заметим в скобках, что высокорослые галлы вообще с презрением относились к невысоким римлянам), а частью обусловлена их многочисленностью. Они легко собираются вместе в большом числе, так как отличаются простотой, прямодушием и всегда сочувствуют страданиям тех, кому, по их мнению, чинят несправедливость... Большинство галлов до настоящего времени спит на земле и ест, сидя на соломенных тюфяках...»

«Вдобавок к простодушие и храбрости, – продолжает Страбон, – у них еще много глупости и хвастовства, а также страсти к украшению... В силу такой душевной пустоты они нестерпимы как победители и выглядят совершенно растерянными, потерпев поражение. Кроме того, к их глупости присоединяется еще варварский... обычай... возвращаясь после битвы, вешать головы врагов на шеи лошадям и, доставив эти трофеи домой, прибивать их гвоздями напоказ перед входом в дом...» Упоминает древний географ и о таком диком обычае галлов, как человеческие жертвоприношения.

Цезарь, как очевидец, внимательно наблюдавший галлов, дополняет эту характеристику. В своих «Записках» он указывает, что в Галлии существовали два привилегированных слоя населения – «всадники», т. е. племенная знать, из среды которой выбирались вожди, и жрецы – друиды. Последние имели очень большое влияние. Они были предсказателями, хранителями религиозных обычаев, толковали право и вершили суд. Их считали носителями вековой мудрости и тайных знаний, к которым они приобщались в ходе длительного специального обучения. Основная масса народа находилась фактически на положении рабов, попадая в зависимость от племенных вождей, окружавших себя свитой дружинников.

Справедливости ради надо сказать, что покорение галлов облегчалось отсутствием среди них единства. Галльские племена, не имея единого государства, жили отдельными общинами, иногда объединялись в непрочные союзы и группировки, беспрестанно воевавшие между собой. Внутри отдельных племен не только существовал раскол на знать и простонародье, но часто возникали враждующие группы, объединявшиеся вокруг вождя. Противоборствуя друг с другом, одни галлы становились союзниками римлян (впрочем, не очень надежными из-за кельтского непостоянства и коварства), другие приглашали на помощь германские племена из-за Рейна.

Такое положение дел, естественно, требовало от римского полководца качеств умелого дипломата, способного разобраться во всех этих противоборствах и обратить раскол галлов себе на пользу. И уже первые шаги Цезаря в Галлии показали, что он был первоклассным дипломатом. Без этого искусства ему едва ли удалось бы преодолеть те трудности и опасности, которые ждали его за Альпами.

Сразу же по прибытии к месту назначения Цезарь столкнулся со сложной проблемой. Многочисленное племя гельветов, населявшее западную часть современной Швейцарии, пришло в движение. Бросив свои города и села, они с детьми и женами, решили переселиться в богатые области юго-западной Галлии. Чтобы попасть туда, им нужно было всей 300-тысячной массой, включавшей более 90 тысяч хорошо вооруженных бойцов, пройти через римские территории в Провинции. Такое передвижение представляло очевидную угрозу для римлян, которые еще хорошо помнили о нашествии германских полчищ и о той помощи, какую оказали им гельветы.

Основные силы Цезаря в этот момент находились еще в Италии. Поэтому он приказал разрушить единственный мост через реку Родан, лежащую на пути варваров, и вступил с ними в переговоры, всячески затягивая их, чтобы, выиграв время, успеть соорудить надежную линию укреплений и дождаться подхода остальных своих легионов. Гельветы попытались двинуться в обход, через земли союзных с Римом племен. Те обратились к Цезарю за помощью, дав ему тем самым повод начать с подошедшими легионами преследование гельветов. Преследуя их, но избегая решительного сражения, Цезарь неожиданно свернул к городу Бибракте, чтобы пополнить там запасы провианта. Думая, что Цезарь отступает, гельветы решили первыми напасть на римлян. Однако Цезарь предвидел это и принял вызов. Расположив свои войска на выгодной позиции, Цезарь перед началом боя приказал увести своего коня и коней других командиров, чтобы не возникла даже мысль об отступлении. В упорном и ожесточенном сражении римляне одержали первую важную победу.

Под впечатлением этой победы наиболее влиятельные галльские вожди обратились к римскому полководцу за помощью против предводителя германского племени свевов Ариовиста, который по просьбе некоторых галлов явился из-за Рейна и стал занимать с многочисленными переселенцами земли Галлии. Это обращение от имени общего собрания галлов (возможно, сам Цезарь его и организовал) и отказ Ариовиста выполнить требования римлян дали Цезарю законный повод для войны. Германского вождя теперь можно было выставить опасным врагом, хотя всего лишь годом ранее он был провозглашен союзником римского народа.

Выступив против нового врага, Цезарь встретил неожиданное препятствие в рядах собственного войска. На расспросы солдат местные жители рассказали о германцах такое, что все войско оробело и пришло в смятение, а некоторые молодые командиры, придя в ужас, стали выпрашивать у командующего увольнения домой и составлять завещания. Казалось, и в самом деле было от чего ужаснуться. По словам галлов, германцы не страшатся никаких опасностей и лишений, привыкнув с детства купаться в холодной воде и ходить полуголыми в самые сильные морозы, они отличаются огромным ростом, изумительной храбростью и опытностью в употреблении оружия; в сражениях с ними невозможно выносить даже выражения их лица и дикого взора. Охваченное страхом войско готово было выйти из повиновения.

В этой критической ситуации, как не раз бывало потом, Цезаря выручили его твердая решимость, глубокое понимание солдатской души и ораторское искусство. Созвав военный совет с участием всех центурионов, Цезарь выступил с яркой речью. «Зачем, – с укором спрашивал он своих подчиненных, – вы отчаиваетесь в своей собственной храбрости и в осмотрительности своего полководца? Ведь с этим врагом померились силами на памяти наших отцов, когда Гай Марий разбил кимвров и тевтонов и войско явно заслужило не меньшую славу, чем сам полководец. Те, которые прикрывают свой страх лицемерной тревогой за продовольствие или ссылкой на трудные перевалы, те позволяют себе большую дерзость, отчаиваясь в верности полководца своему долгу. Если за мной вообще никто не пойдет, я выступлю с одним только десятым легионом, ибо те, с кем мне предстоит сражаться, не сильнее кимвров, а сам я не считаю себя полководцем слабее Мария».

Эта речь вызвала удивительную перемену в настроении всего войска. Десятый легион, к которому Цезарь особенно благоволил за его храбрость, через своих делегатов выразил полководцу благодарность и уверил в своей готовности к бою. Затем и остальные воины стали оправдываться перед Цезарем и осуждать своих начальников. Все воодушевленное войско последовало за полководцем.

Приближение римлян стало неожиданным для Ариовиста. Переговоры ничего не дали. Ариовист попытался уклониться от решительного сражения, так как женщины-предсказательницы на основании гаданий и примет возвестили ему, что нельзя начинать битву раньше новолуния. Узнав об этом, Цезарь решил напасть первым. Вот как он описал потом происшедшее сражение в своих «Записках» (о себе он говорит в третьем лице).

«...Цезарь, оставив для обоих своих лагерей достаточное прикрытие, все вспомогательные войска расположил перед малым лагерем на виду у врагов. Эти вспомогательные войска он употребил в дело только для виду, так как численностью легионной пехоты он слишком уступал превосходившему его врагу. А сам он, построив войско в три линии, вплотную подошел к лагерю врагов. Только тогда германцы уже по необходимости вывели из лагеря свои силы и поставили их по племенам на одинаковом расстоянии друг от друга... Все свое войско они окружили повозками и телегами, чтобы не оставалось никакой надежды на бегство. На них они посадили женщин, которые простирали руки к уходившим в бой и со слезами молили их не предавать их в рабство римлянам...

Наши по данному сигналу атаковали врага с таким пылом и с своей стороны враги так внезапно и быстро бросились вперед, что ни те, ни другие не успели пустить друг в друга копий. Отбросив их, обнажили мечи, и начался рукопашный бой. Но германцы, по своему обыкновению, быстро выстроились фалангой и приняли направление на римские мечи. Из наших солдат оказалось немало таких, которые бросались на фалангу, руками оттягивали щиты и наносили сверху раны врагам. В то время как левый фланг неприятелей был разбит и обращен в бегство, их правый фланг своим численным превосходством сильно теснил наших. Это заметил начальник конницы молодой Публий Красс... и двинул в подкрепление нашему теснимому флангу третью (резервную) линию.

Благодаря этому сражение возобновилось. Все враги обратились в бегство и прекратили его только тогда,когда достигли реки Рейна приблизительно в пяти милях отсюда. Там лишь очень немногие, в надежде на свою силу, попытались переплыть на другой берег или же спасались на лодках, которые нашлись там. В числе их был Ариовист... всех остальных наша конница догнала и перебила».

Во время этого бегства погибли две жены и одна из дочерей германского вождя, другая дочь была захвачена в плен.

Так закончился второй поход 58 г. до н. э. Но до окончательного покорения Галлии было еще очень далеко.

В следующем году стало известно, что бельги, наиболее могущественное племя, занимавшее треть галльской территории, готовятся к отражению римлян. Цезарь, стремясь упредить противника, с дополнительно набранными легионами быстро двинулся на бельгов и на реке Аксоне опрокинул полчища врагов, попытавшихся зайти римлянам в тыл. После этого все народы, жившие на морском побережье, добровольно покорились римской власти.

Лишь нервии, отличавшиеся необыкновенной храбростью, объединились с некоторыми соседними общинами и решили дать Цезарю бой. Они неожиданно атаковали римлян как раз тогда, когда те были заняты сооружением вала вокруг лагеря. В условиях пересеченной местности и отсутствия общего командования два легиона оказались в окружении, а остальные фактически бились поодиночке, изнемогая от напора врагов. Но в самый отчаянный момент боя Цезарь появился на правом крыле и бросился со щитом в руке на варваров, увлекая за собой растерявшихся воинов. При виде опасности, угрожающей полководцу, солдаты десятого легиона устремились ему на выручку со всей скоростью, на какую были способны. Эта атака полностью переменила ситуацию. Даже те легионеры, которые свалились от ран, возобновили бой, опираясь на щиты, а невооруженные обозные слуги вышли навстречу врагу. Не пожелавшие сдаться в безнадежном положении нервии проявили необыкновенную храбрость, но были почти полностью уничтожены. По словам Цезаря, из 60 тысяч мужчин, способных носить оружие, уцелело лишь около 500 человек.

Римский военный корабль

Вслед за этой победой Цезарь осадил город адуатуков, воинственного племени, которое собиралось прийти на помощь нервиям. Но как только к стенам города римляне подвели огромную осадную башню, адуатуки запросили мира. Однако, получив его, коварно нарушили условия сдачи и за это жестоко поплатились: все 53 тысячи жителей были проданы в рабство.

Казалось, что в результате этих успехов вся Галлия была замирена. В честь Цезаря сенат назначил в Риме особое празднество и 15-дневное благодарственное молебствие богам – такой почести до сих пор не удостаивался ни один римский военачальник.

Однако и в следующем году в отдельных частях Галлии вновь пришлось вести военные действия. Особенно много хлопот доставили Цезарю венеты, жившие в приморских областях и располагавшие сильным флотом. Одолеть венетов, собравших немало союзников, удалось лишь после того, как Цезарь построил свой флот в 220 кораблей и выиграл морское сражение.

После трех лет победоносной войны слава Цезаря гремела в Риме. Добыча превосходила все ожидания. Цезарь мог щедро награждать своих воинов, и они проникались все большей любовью к нему и верой в его полководческое счастье, готовы были теперь следовать за ним на край света, не страшась никаких опасностей и невзгод. И это обожание воинов вдохновляло Цезаря на новые предприятия, наверное, не в меньшей степени, чем требовала военно-политическая обстановка.

Мост Цезаря через Рейн

Сначала последовала новая, еще более ожесточенная война с германцами. Два германских племени, вытесненных со своих исконных земель воинственными свевами, перешли на левый берег Рейна и двинулись в глубь Галлии. Цезарь готов был встретить варваров и отказался что-либо обсуждать с их послами. Второе посольство, просившее о мире и об отсрочке окончательного решения, Цезарь даже приказал схватить. Сам он стремительно двинулся на ничего не ожидавших германцев. Не выдержав молниеносного удара римлян, германцы беспорядочно бежали, понеся большие потери при попытках переправиться вплавь через реку.

В Риме, правда, некоторые видели в этой победе нарушение традиционных «правил войны», а кое-кто предлагал даже выдать Цезаря германцам за противозаконный захват послов.

Тем временем легионы под началом Цезаря впервые перешли через Рейн, чтобы еще раз доказать германцам мощь римского оружия – теперь уже на их исконной территории. Для переправы инженеры из римского войска всего за 10 дней с большим искусством соорудили мост длиной более 400 метров. Переправу на судах Цезарь считал не вполне безопасной и, как он сам пишет, не соответствующей его личной чести и достоинству римского народа. В зарейнских областях Цезарь провел всего 18 дней, подвергнув разграблению германские селения, но так и не вступил в сражение, поскольку одни племена сами попросили о мире и дружбе, а другие, опасаясь его мести, скрылись в лесах и болотах.

Осенью того же года Цезарь осуществил еще более дерзкое предприятие, переправившись через морской пролив в Британию – страну, совершенно неведомую римлянам (были в то время писатели, которые вообще сомневались в существовании этого острова). Конечно, кроме любознательности и жажды новой славы, Цезарь руководствовался и вполне практическими соображениями. Он хорошо знал, что британские кельты активно помогают своим собратьям на материке в их сопротивлении римлянам. Ходили также слухи о богатствах Британии. Первый поход, предпринятый небольшими силами, был очень непродолжительным и носил, очевидно, разведывательный характер. Впервые римляне увидели британских воинов, которые для устрашения врагов красили свои тела сине-зеленой краской. Летом следующего года Цезарь предпринял более серьезную попытку. Снарядив 800 кораблей, он высадил на острове 5 легионов и 4 тысячи всадников. Устрашенные мощью римского флота, британцы на этот раз даже не оказали сопротивления при высадке. Но вскоре они собрали многочисленное войско и объединились под единым командованием опытного вождя. И римлянам пришлось вести очень упорные бои. Особенно трудно было противостоять невиданным боевым приемам британцев, которые использовали колесницы. По описанию Цезаря сражение с колесниц происходило следующим образом. «Сначала их гонят кругом по всем направлениям и стреляют, причем большей частью расстраивают неприятельские ряды уже страшным видом коней и стуком колес; затем... британцы соскакивают с колесниц и сражаются пешими. Тем временем возницы мало-помалу выходят из линии боя и ставят колесницы так, чтобы бойцы, в случае если их будет теснить своей многочисленностью неприятель, могли легко отступить к своим. Таким образом в подобном сражении достигается подвижность конницы в соединении с устойчивостью пехоты. И благодаря ежедневному опыту и упражнению британцы достигают умения даже на крутых обрывах останавливать лошадей на всем скаку, быстро их задерживать и поворачивать...»

Кельтийский щит из Англии

Впрочем, эта ловкость не помогла британцам против римских легионов. Варвары стали избегать крупных сражений и перешли к ведению партизанской войны. Единство британцев, однако, было ослаблено переходом на сторону Цезаря ряда племен. В результате был заключен договор о мире. Это было на руку Цезарю, у которого не было ни времени, ни достаточных сил, да и особой необходимости, чтобы полностью покорить остров. Нужно было срочно возвращаться в Галлию, где, как он опасался, вот-вот могло разгореться восстание против римской власти.

Самые худшие опасения Цезаря оправдались. Осенью 54 г. до н. э. началось великое галльское восстание, продолжавшееся два года. Сначала бельги с присоединившимися к ним племенами внезапно напали на римский зимний лагерь и полностью уничтожили 15 когорт. Такого поражения войска Цезаря еще не знали! Цезарь в знак горя отпустил волосы и бороду и остриг их не раньше, чем отомстил галлам.

Второй зимний лагерь римлян (им командовал брат знаменитого оратора Цицерона, Квинт) также подвергся осаде, но держался героически, пока его не выручил Цезарь, стремительно выступивший на помощь и разбивший по пути превосходящие силы галлов.

Между тем, восстание разрасталось. Цезарь, проведя новый набор, довел число своих легионов до десяти и провел ряд карательных походов против тех, кто не желал повиноваться римлянам. Совершил он также еще один поход за Рейн, чтобы наказать германцев, которые помогали восставшим, посылая отряды и предоставляя убежище.

Главные трудности были еще впереди. Своей высшей точки восстание достигло после того, как к нему примкнуло племя арвернов, считавшееся самым могущественным в южной Галлии и до этого сохранявшее нерушимую верность Риму. Царем этого племени был провозглашен молодой человек знатного происхождения по имени Верцингеториг. Он сумел привлечь к выступлению сельское население и сплотить вокруг себя более двенадцати соседних общин. О решительности намерений и действий Верцингеторига свидетельствуют слова Цезаря: «Чрезвычайная энергия соединяется у него с чрезвычайной строгостью военной дисциплины; колеблющихся он подвергает большим наказаниям, за крупные преступления приказывает сжигать и казнить всевозможными пытками, за легкие проступки обрезать уши или выкалывать один глаз и в таком виде отправлять на родину, чтобы наказанные служили уроком для остальных и... внушали им страх».

Цезарь действовал не менее решительно. Он организовал надежную линию укреплений, чтобы прикрыть Нарбоннскую Галлию. Потом, пробившись сквозь снежные заносы (дело было в самом начале весны), в северную часть страны, где размещались его основные силы, перешел в наступление против Верцингеторига. Города и общины, принявшие участие в восстании, были подвергнуты беспощадным наказаниям.

Видя невозможность решить исход войны в крупных сражениях, галльский вождь, по примеру британских кельтов, решил перейти к партизанским действиям и призвал галлов сжигать собственные поселения, чтобы затруднить римлянам снабжение припасами. Поэтому прежде чем переломить ход военных действий в свою пользу, римлянам пришлось приложить немалые усилия.

Сначала был осажден хорошо укрепленный город Аварик. Эта осада дала Цезарю еще одну возможность убедиться в несравненной стойкости и преданности его солдат. Ведя тяжелые осадные работы, римляне испытывали огромные затруднения с хлебом, доставке которого мешали действия Верцингеторига. Муки голода были столь велики, что Цезарь даже заявил своим легионам, что готов снять осаду, если им слишком тяжело терпеть нужду. Но солдаты, все как один, просили его не делать этого. «За много лет службы под его командованием, – говорили они, – мы никогда не навлекали на себя бесчестия, ниоткуда не уходили, не кончив дела. Лучше вынести все лишения, чем отказаться от отмщения за тех римских граждан, которые погибли от вероломства галлов». В итоге город был взят штурмом. Легионеры, озлобленные трудностью осадных работ, перебили почти всех его жителей, не пощадив ни стариков, ни женщин, ни детей.

Не менее тяжко пришлось римлянам при осаде крепости Герговии, рядом с которой расположился со своими отрядами Верцингеториг. Штурм закончился полной неудачей, несмотря на проявленный римскими бойцами героизм. Пример такого героизма приводит сам Цезарь, рассказывая о подвиге центуриона Петрония, который попытался взломать ворота, но был застигнут массой врагов. «Потеряв надежду на спасение и весь израненный, он закричал последовавшим за ним солдатам из своего манипула: «Так как я не могу спасти и себя, и вместе с собой вас, то я, покрайней мере, позабочусь о вашей жизни, которую я своим славолюбием подверг опасности...» С этими словами он ворвался в гущу врагов, двух из них убил, а остальных несколько оттеснил от ворот. Когда его товарищи попытались помочь ему, он сказал им: «Напрасно вы пытаетесь спасти мне жизнь: и кровь и силы уже оставляют меня. Лучше уходите, пока возможно, и спасайтесь к вашему легиону». Так вскоре он пал в бою и спас своих товарищей».

Понеся серьезные потери (одних только центурионов погибло 46 человек), Цезарь снял осаду. Галлы почувствовали слабость римлян. И даже самые испытанные союзники римлян среди галльских племен присоединились к восстанию. В такой ситуации соратники Цезаря предлагали ему даже покинуть Галлию. Цезарь не согласился с этим бесславным предложением, но все же начал отступление в Нарбоннскую Галлию, которой также угрожали повстанцы.

Верцингеториг приказал своей коннице напасть на растянувшуюся в походе колонну римских войск. Нападение это было блестяще отбито. Поменяв прежний план, Цезарь начал преследовать Верцингеторига и осадил его в городе Алезия. Этот стоящий на высокой скале город был отлично укреплен и природой, и искусством галльских строителей. Сражение под его стенами стало переломным моментом в ходе восстания. Оно оказалось и самым ожесточенным из всех, которые цезарь вел в Галлии. Дело в том, что на помощь осажденному 80-тысячному войску Верцингеторига направилась огромная армия (8 тысяч человек конницы и 250 тысяч пеших воинов), которую собрали галлы, откликнувшись на призыв Верцингеторига. Мощную линию укреплений, сооруженную вокруг Алезии, римлянам пришлось в срочном порядке дополнить новой, внешней линией против подхода этих вражеских полчищ. Для этого римским солдатам потребовалось переместить и перекопать два миллиона кубометров земли. Когда новое войско галлов наконец подошло, римляне подверглись двойному удару – со стороны Верцингеторига из Алезии и прибывшего ему на выручку подкрепления. Благодаря построенным укреплениям легионы стойко отразили натиск галлов, сломили врага и обратили его в бегство. Верцингеториг сдался в плен. Через шесть лет он был проведен в триумфальном шествии в качестве живого трофея и казнен.

Судьба восстания была решена. Разрозненные очаги сопротивления вскоре были подавлены. Вся завоеванная Галлия оказалась замиренной настолько прочно, что, когда в Риме вспыхнула гражданская война и почти все римские войска покинули Галлию, не произошло ни одной попытки отпасть от римской власти.

Итоги 9-летних военных действий Цезаря в Галлии, действительно, впечатляли. К римской державе была присоединена страна, вдвое превосходившая своими размерами Италию. Более 800 городов было взято штурмом, покорено 300 племен, миллион человек уничтожен, столько же попало в плен. Благодаря захваченной добыче в Риме оказалось столько золота, что оно упало в цене и стоило меньше серебра. Несмотря на причиненное опустошение, Галлия стала одной из самых процветающих провинций Римской империи. Ее население быстро и успешно освоило античную культуру и латинский язык. По большому счету, присоединение Галлии спасло страны Средиземноморья, отсрочив на несколько столетий нашествия варваров.

Галльская война дала Цезарю огромный опыт и прочно утвердила за ним славу выдающегося полководца. Победам Цезаря римские поэты посвящали восторженные поэмы. Военное искусство Цезаря, с таким блеском проявленное в Галлии, на все времена стало образцом для подражания и предметом пристального изучения. В числе учеников и поклонников Юлия Цезаря были и французский император Наполеон, и русский генералиссимус А.В. Суворов.

Какие же качества отличали Цезаря-полководца? Что обеспечило ему успех в борьбе с грозными врагами?

Прежде всего своих противников Цезарь превосходил способностью к быстрому действию. В стремительности перемещений и непредсказуемости решений с ним не мог соперничать никто из его предшественников. Скоростью своих переходов он часто опережал вестников о себе. В условиях войны с галлами, когда общая численность неприятеля доходила до 300 тысяч бойцов против 60 тысяч у Цезаря, гибкость и быстрота действий, умение разъединять вражеские силы решали все, позволяя создавать в нужный момент численное превосходство над противником и занимать выгодные позиции.

В отношении к врагам Цезарь мог проявить и удивительное милосердие, и исключительную суровость. Побежденные в честном бою могли рассчитывать на великодушие Цезаря. Но к мятежникам и нарушителям договоров он был беспощаден и даже жесток. Это испытали на себе жители города Укселлодуна, после взятия которого Цезарь приказал всем, кто носил оружие, отрубить руки.

Личная храбрость Цезаря ни у кого не вызывала сомнений. Не раз на поле боя он личным примером увлекал за собой воинов. А однажды он, переодевшись в галльское платье, пробрался через неприятельские посты к своим окруженным частям. Эта отчаянная смелость и умение рисковать сочетались в нем с осторожностью и предусмотрительностью. Прежде чем выступать в поход по дороге, удобной для засад, он всегда проводил предварительную разведку местности.

Цезарь говорил, что он побеждает охотнее голодом, чем железом. Действительно, продолжительные боевые операции на обширных пространствах Галлии требовали от римского полководца особой заботы о продовольственном снабжении войск. Из «Записок» Цезаря видно, какое большое внимание уделял он этому вопросу. В отличие от галлов, римляне умели в течение длительного времени действовать большой массой войска, организуя регулярное снабжение и поддерживая постоянную боеспособность. Для этого нужны были не только командиры и солдаты, оружие и кони, но и целая армия снабженцев и поставщиков, кузнецы и врачи, опытные инженеры, умеющие строить мосты и укрепления, прокладывать дороги; нужны были склады, арсеналы и лазареты. И все это должно было находиться под неослабным контролем полководца. Цезарю удавалось превосходно справляться с этой сложной задачей. Примечателен в этом отношении сообщаемый древними историками факт: во время длительных переходов, двигаясь верхом или в повозке, Цезарь имел обыкновение диктовать письма сразу нескольким писцам.

Судя по тому, с какой любовью и тщательностью Цезарь описывает различные военные сооружения (мосты через Рейн, осадные машины и укрепления), он был прирожденным инженером. Превосходство римлян в технике и привычка легионеров к разного рода строительным работам, безусловно, сыграли важнейшую роль в победах Цезаря. Не было у варваров и прославленной римской дисциплины, основанной на строгом единоначалии и вековых традициях. Все эти достоинства римской армии являлись, в конечном счете, следствием превосходства высокой античной культуры над варварством кельтов и германцев. Цезарь не только в полной мере использовал сильные стороны римской военной организации, но и поднял их на новую высоту с точки зрения тактики, вооружения, руководства войсками, организации разведки.

Но самое главное, что отличало Цезаря от всех его предшественников, – это удивительное умение обращаться с солдатами, находить и сохранять с ними неразрывную духовную связь. На этот момент особое внимание обращают античные писатели. Так, у одного из них мы читаем:

«Воинов он ценил не за нрав и не за род и богатство, а только за мужество; а в обращении с ними одинаково бывал и взыскателен и снисходителен. Не всегда и не везде он держал их в строгости, а только при близости неприятеля; но тогда уже требовал от них самого беспрекословного повиновения и порядка, не предупреждал ни о походе, ни о сражении, и держал в постоянной напряженной готовности внезапно выступить, куда угодно. Часто он выводил ихдаже без надобности, особенно в дожди и праздники... Когда распространялись устрашающие слухи о неприятеле, он для ободрения солдат не отрицал и не преуменьшал вражеских сил, а напротив, преувеличивал их собственными выдумками...

Проступки солдат он не всегда замечал и не всегда должным образом наказывал. Беглецов и бунтовщиков он преследовал и карал жестоко, а на остальное смотрел сквозь пальцы. А иногда после большого и удачного сражения он освобождал их от всех обязанностей и давал полную волю отдохнуть и разгуляться, похваляясь обычно, что его солдаты и среди благовоний умеют отлично сражаться. На сходках он обращался к ним не «воины!», а ласковее: «соратники!» Заботясь об их виде, он награждал их оружием, украшенным серебром и золотом, как для красоты, так и затем, чтобы они крепче держали его в сражении из страха потерять ценную вещь».

В жизнеописании Цезаря, написанном Плутархом, отмечается, что он «пользовался такой любовью и преданностью своих воинов, что даже те люди, которые в других войнах ничем не отличились, с непреодолимой отвагой шли на любую опасность ради славы Цезаря... Подобное мужество и любовь к славе Цезарь сам взрастил и воспитал в своих воинах прежде всего тем, что щедро раздавал почести и подарки: он желал показать, что добытые в походах богатства копит не для себя, не для того, чтобы самому утопать в роскоши и наслаждениях, но хранит их как общее достояние и награду за воинские заслуги, оставляя за собой лишь право распределять награды между отличившимися. Вторым средством воспитания войска было то, что он сам добровольно бросался навстречу любой опасности и не отказывался переносить какие угодно трудности».

Тот же Плутарх приводит несколько примеров поразительного героизма и преданности солдат Цезаря. Среди них и такой:

«В Британии однажды передовые центурионы попали в болотистые, залитые водой места и подверглись здесь нападению противника. И вот один воин на глазах Цазаря, наблюдавшего за стычкой, бросился вперед и, совершив много удивительных по смелости подвигов, спас центурионов из рук варваров, которые разбежались, а сам последним кинулся в протоку, и где вплавь, где вброд перебрался на другую сторону, насилу преодолев все препятствия и потеряв при этом щит. Цезарь и стоявшие вокруг встретили его криками изумления и радости, а воин в большом смущении, со слезами бросился к ногам Цезаря, прося у него прощения за потерю щита».

Стоит добавить, что Цезарь лично помнил по именам многих своих центурионов и простых солдат. Нетрудно представить, каким боевым воодушевлением загорались их сердца, когда в разгар битвы к ним по имени обращался сам любимый император, напоминая об их прежних подвигах. Не бывало еще в истории Рима войска, более преданного своему вождю, чем легионы Цезаря. Ни одного мятежа и ни одного случая дезертирства не было в его армии за всю галльскую войну, несмотря на все невзгоды и трудности. На верность, закалку и доблесть таких солдат Цезарь мог положиться в любой ситуации. Вспыхнувшая в Риме после возвращения Цезаря из Галлии гражданская война убедительно это доказала.

Глава XI

Битвы гражданской войны

Пока Цезарь воевал в Галлии, римская республика, подобно судну, оставшемуся без управления, все больше погружалась в пучину кризиса и безвластия. Противоборство между приверженцами различных политических «партий» достигло небывалой остроты. Сторонники знати, называвшие себя оптиматами, т. е. «лучшими», стремились всеми силами сохранить олигархические порядки, всевластие сената и свои привилегии. Противники олигархов называли себя популярами, т. е. «сторонниками народа», и опирались на столичных бедняков, составлявших основную и наиболее активную часть избирателей. Авторитет сенатской партии был подорван вопиющими злоупотреблениями и продажностью должностных лиц и судей. Выборы магистратов превращались в открытую куплю-продажу голосов или в кровавые вооруженные столкновения. Плутарх пишет, что «лица, домогающиеся должностей, сидели на площади за своими столиками с деньгами и бесстыдно подкупали чернь, а нанятый народ приходил в Собрание, чтобы бороться за того, кто дал ему денег, – бороться не с помощью голосования, а луками, пращами и мечами». В каждом квартале Рима популяры создавали вооруженные отряды своих сторонников из городского плебса. Оптиматы, в свою очередь, нанимали гладиаторов или вооружали собственных рабов. Во время консульских выборов 53 г. до н. э. в Риме разыгрались самые настоящие сражения, после которых, по свидетельству Цицерона, «Тибр был завален трупами граждан, ими были забиты общественные стоки, а рабам пришлось губками осушать потоки крови, хлынувшие с Форума». Впервые за всю историю Рима консулы так и не были избраны.

Статуя Цезаря

В этих условиях большинство сената и знати искало человека, способного твердой рукой навести порядок и в то же время сохранить олигархическую республику. Цезарь в глазах оптиматов оставался последователем Гая Мария, вождем демократии. А теперь он был тем более опасен, что после завоевания Галлии увеличил свою популярность среди широких слоев римских граждан и располагал сильной преданной армией. Наиболее подходящим кандидатом на роль спасителя отечества приверженцы олигархического строя считали Гнея Помпея, который совсем недавно был союзником и родственником Цезаря. В самом конце 60-х гг. I в. до н. э. Помпей сблизился с Цезарем и Марком Лицинием Крассом, самым богатым человеком в Риме. Этих трех деятелей объединило недовольство политикой сената. Заключив между собой соглашение – союз трех мужей (по-латински триумвират), Помпей, Цезарь и Красс получили возможность проводить в своих интересах любые законы и постановления. Для скрепления политического союза с Помпеем Цезарь отдал за него замуж свою дочь Юлию. Однако в 54 г. при родах Юлия умерла, а через несколько дней умер и ребенок, внук Цезаря. Тем самым порвалась самая важная нить, связывавшая Помпея и Цезаря. Год спустя во время похода в Парфию погиб Красс. Триумвират распался. Помпей, завидуя военной славе Цезаря, перед которой поблекла его собственная, стал склоняться к союзу с сенатскими кругами. В Цезаре он видел теперь только соперника в борьбе за власть.

Гней Помпей

Помпей был уверен, что, несмотря на свое незнатное происхождение (а он происходил из всадников), у него есть не меньше, чем у Цезаря, оснований занять первенствующее положение в государстве. Он был на шесть лет старше Цезаря и с юных лет отличался на военном поприще. «Он чаще сражался на поле боя с врагом, – говорил о Помпее Цицерон, – чем другие состязались перед судом со своими недругами; больше войн знает он по личному участию в них, чем другие – по описаниям в книгах... В своей юности он изучал военное дело не по чужим наставлениям, а начальствуя сам, не на поражениях, а на победах, считая не годы службы, а триумфы». Помпей воевал на стороне Суллы в первой гражданской войне и обратил на себя его внимание своими военными дарованиями. Сулла прозвал его «Великим» (по-латински «Магном») и, когда тот входил, даже вставал перед ним и обнажал голову. В 81 г. до н. э. в 25-летнем возрасте Помпей, не занимавший еще никаких магистратур, справил свой первый триумф – за победу над нумидийским царем Ярбой. Затем последовали и другие триумфы – за победу в Испании, а позже за успешный поход на Восток, завершившийся разгромом понтийского царя Митридата VI и присоединением к Риму новых провинций в Азии. Еще до этого Помпей присоединил к своей славе честь окончательного подавления восстания рабов под предводительством Спартака. Прославился он также стремительной войной против морских разбойников из Киликии (области на юге Малой Азии), которые наводили ужас на все Средиземное море. Как военачальник Помпей не знал поражений, был храбр и осмотрителен, выделялся своим трудолюбием и честностью. Его любили солдаты. Однако со временем блестящие военные успехи внушили Помпею неумеренное честолюбие и жажду власти. Вместе с тем, в нем не было возвышенности духа и твердости характера, как у Цезаря. Помпей боялся всего рискованного и непривычного. Он готов был стать единоличным правителем, но хотел получить власть законным путем, не порывая с сенатом и оптиматами, с которыми раньше имел достаточно острые конфликты. Сенат, в свою очередь, стремился принять лекарство диктатуры из рук наиболее безобидного врача, каким представлялся Помпей по сравнению с Цезарем.

В условиях нарастающих беспорядков сенат объявил в государстве чрезвычайное положение и поддержал предложение избрать Помпея консулом без коллеги. По сути дела, Помпей наделялся чрезвычайными полномочиями. При этом он сохранял власть по управлению провинциями Испанией и Африкой, что давало ему право командовать находившимися там войсками. Решительными мерами Помпей восстановил порядок в столице. Вместе с тем, он провел ряд законов, которые ставили Цезаря в очень затруднительное положение. Дело в том, что Цезарь вскоре должен был сложить с себя полномочия командующего в Галлии и остаться частным лицом по меньшей мере до новых консульских выборов осенью 49 г. до н. э. В этот период его можно было привлечь к суду, а желающих сделать это было предостаточно среди его завистников и недругов. Поэтому Цезарь добивался продления своих полномочий в Галлии и возможности заочно, не приезжая в Рим, выставить свою кандидатуру на выборах. Законы же Помпея запрещали заочное выдвижение кандидатов и назначение наместником в провинцию раньше, чем через пять лет после отправления должности.

Сенат, почувствовав за собой силу, потребовал, чтобы Цезарь сложил командование в Галлии и распустил армию. Цезарь согласился, но только при условии, что то же самое сделает и Помпей. В ответ последовало сенатское постановление, поручавшее Помпею «следить, чтобы государству не было причинено никакого ущерба». Смысл этих слов был понятен каждому римлянину: они означали, что в государстве официально вводится чрезвычайное военное положение. Помпею разрешалось набирать войска по всей Италии и получать деньги из государственной казны. Два народных трибуна, сторонники Цезаря, наложили запрет на это сенатское решение, но их выгнали из сената. Им пришлось, переодевшись рабами, тайно бежать из Рима к Цезарю.

Цезарь в это время находился в городе Равенне в непосредственной близости от северной границы Италии. С ним был только один легион и 300 всадников. Остальные его войска (девять легионов) находились еще за Альпами, на расстоянии нескольких недель пути. Но Цезарь недолго пребывал в раздумьях и колебаниях. Как это не раз бывало в Галлии, он решил положиться на храбрость своих солдат и внезапность действий. 11 января 49 г. тайно послав вперед когорты, он провел день как обычно, но вечером во время ужина покинул гостей, сел в повозку и нагнал своих марширующих солдат у небольшой речки Рубикон, которая отделяет Цизальпийскую Галлию от собственно Италии. Здесь им ненадолго овладели сомнения, и он сказал находившимся рядом друзьям: «Еще не поздно вернуться; но стоит перейти этот мостик, и все будет решать оружие». Но потом, как бы отбросив все сомнения, он воскликнул: «Вперед, вперед, куда нас зовут знаменья богов и несправедливость противников!» – и добавил по-гречески: «Пусть будет брошен жребий!»

Переход через Рубикон означал начало гражданской войны. Известие о стремительном продвижении Цезаря и о добровольном переходе на его сторону многих италийских городов вызвало в Риме настоящую панику. Сторонники Помпея, помпеянцы, как их стали называть, больше рассуждали о предстоящей войне, чем всерьез готовились к ней. Рассчитывая на свой военный опыт и популярность, Помпей высмеивал тех, кто страшился войны, а тем, кто указывал на отсутствие войск, отвечал: «Стоит мне только топнуть ногой в любом месте Италии, как тотчас же из-под земли появится и пешее и конное войско». Теперь же, когда Цезарь всего с одним легионом приближался к Риму, ошеломленный Помпей не мог ничего противопоставить своему сопернику. Семь из подчиненных Помпею легионов находились в Испании, два в Кампании, а еще один только формировался, и набор его шел очень туго. В такой ситуации Помпей принял решение оставить Рим. Он призвал магистратов и сенаторов последовать за ним, заявив, что будет считать врагами отечества всех, кто не станет сражаться на его стороне. Вместе с консулами и значительной частью сената Помпей направился на юг Италии в портовый город Брундизий. В спешке помпеянцы даже забыли захватить с собой государственную казну. Преследуя бежавших, Цезарь, минуя Рим, пошел прямо к Брундизию и осадил его. По дороге он существенно пополнил свои войска, но, не имея кораблей, не смог помешать отплытию помпеянцев в Грецию.

Вернувшись в столицу, где все с трепетом ожидали его прибытия, Цезарь не стал казнить никого из своих политических противников и провозгласил, что будет считать своим другом всякого, кто не выступит против него с оружием в руках. Захваченных в плен солдат Помпея он без всяких условий отпускал по домам. Милосердие и великодушие Цезаря очень многих привлекали на его сторону. Он твердо держался этой политики. Даже после того, как к Помпею перешел его ближайший друг и помощник в галльских войнах, очень способный командир Тит Лабиэн, Цезарь проявил величие духа: он отправил вслед перебежчику все его деньги и имущество. Только единственный раз он прибегнул к насилию. Нуждаясь в средствах для продолжения войны, Цезарь приказал забрать деньги из оставленной Помпеем государственной казны. Его не остановил даже протест народного трибуна. Когда тот преградил ему дорогу к казнохранилищу, Цезарь пригрозил ему смертью, сказав: «Знай, что мне гораздо труднее сказать это, чем сделать». Однако и этих средств было недостаточно. Поэтому Цезарь занял денег у своих военных трибунов и центурионов. Этим займом он привязал к себе командиров, а щедростью купил расположение солдат. Однако самоотверженность и преданность солдат и без того были поразительны. Еще в самом начале гражданской войны они обещали ему служить добровольно, без жалованья и пайка: те, кто побогаче, брались заботиться о тех, кто победнее, а центурионы предложили снарядить по всаднику из своих сбережений.

Пока высадившийся на Балканском полуострове Помпей собирал отовсюду своих сторонников и формировал новые легионы, Цезарь предпринял поход в Испанию. Нельзя было оставлять у себя в тылу сильную неприятельскую армию. Военные действия на Пиренейском полуострове складывались сначала не очень удачно для Цезаря. Противники, обеспечив себя всем необходимым, заняли позиции на труднодоступном холме около города Илерда на берегах бурной реки Сикориса. Цезарю удалось скрытно от помпеянцев навести через реку мост и обеспечить снабжение своей армии продовольствием. Несколько сильных испанских племен примкнули к Цезарю. Помпеянцы решили отойти к реке Иберу, через которую заранее навели понтонный мост. Цезарь бросился преследовать неприятеля. Но из-за глубокой воды смог переправить через Сикорис только конницу. Однако легионеры сами обратились к полководцу, уверяя его, что у них вполне хватит сил и смелости перейти через реку вброд там, где была переправлена конница. «Их пыл и громкие заявления побудили Цезаря, – рассказывает он в своих «Записках о гражданской войне», – сделать, наконец, эту попытку... Он приказал отобрать из всех центурий наиболее слабых солдат... и оставил их с одним легионом для охраны лагеря; а остальные легионы вывел без поклажи, поставил в реке вверх и вниз по течению большое количество вьючных животных и таким образом переправил войско. Немногих солдат унесло течением, так что их должна была подхватывать и поддерживать конница; однако никто не погиб». Вскоре противник был настигнут. Благодаря необычайному усердию солдат, которым приходилось идти по глубоким труднопроходимым долинам и карабкаться по скалам, Цезарь обошел помпеянцев. Заняв высоты, он отрезал им дорогу к Иберу, а потом вынудил вернуться в окрестности Илерды и окружил их в безводной местности. Помпеянские военачальники не решились вступить в открытый бой и сдались. Так была обеспечена полная победа – единственная в своем роде, потому что успех был достигнут без сражения, только за счет искусного маневрирования. «Ведь задача полководца, – подчеркивал сам Цезарь, – побеждать столько же умом, сколько мечом». Цезарь вновь проявил свое милосердие, отпустив плененных помпеянцев на все четыре стороны. Часть из них охотно перешла в армию Цезаря.

На обратном пути в Италию Цезарь взял город Массилию, уже давно осаждаемую его войсками. С ее жителями он обошелся довольно милостиво, из уважения к славному имени их города и его древнему происхождению. Теперь предстояло готовиться к решающей схватке с самим Помпеем. Правда, положение осложнялось несколькими неудачами командиров Цезаря, которые действовали в Африке и у берегов Иллирии. Кроме того, в войсках, вернувшихся из Испании, произошел небывалый до сих пор случай – взбунтовался один из легионов. Солдаты требовали обещанного вознаграждения и обвиняли начальников в намеренном затягивании войны. Срочно прибывший Цезарь напомнил мятежным легионерам о своей неизменной щедрости и заявил, что на основании отеческих законов казнит по жребию каждого десятого человека из мятежного легиона. Командиры легиона, упав на колени, умоляли о пощаде и с большим трудом добились того, что Цезарь согласился подвергнуть децимации только 120 человек, которые считались главными зачинщиками. При этом выяснилось, что один из предназначенных к казни легионеров обвинен ложно. Цезарь приказал казнить вместо него того центуриона, который оклеветал солдата.

Прибыв в Рим, Цезарь вступил в должность диктатора и провел выборы, а затем, уже в ранге законно избранного консула, поспешил в Брундизий. Здесь были сосредоточены его войска (12 легионов и 10 тысяч всадников), предназначенные для борьбы с Помпеем. Под началом Помпея тем временем собрались значительные силы: 7 тысяч конных воинов, 11 легионов пехоты и многочисленные вспомогательные войска, набранные у союзных Риму государств. Главное, в руках Помпея был практически весь римский военный флот в 500 кораблей. Оружие и припасы имелись в изобилии. Несмотря на свой возраст (57 лет), Помпей самолично упражнял свои войска, состоявшие в основном из новобранцев. Он действовал, как указывает Плутарх, прежде всего личным примером: «...то состязался пешим в полном вооружении, то верхом, на полном скаку, ловко вытаскивал и вновь вкладывал в ножны меч, то в метании дротика показывал не только необыкновенную точность попадания, но и такую силу броска, что даже многие из молодых воинов не могли его превзойти».

Цезарь, не имея достаточного количества военных и транспортных кораблей, все же решился на переправу в Грецию, полагаясь на свою быстроту и удачу. Он обратился к солдатам с просьбой оставить в Италии своих рабов и поклажу, чтобы таким образом освободить на кораблях место для большего количества легионеров. Воины с готовностью откликнулись на призыв любимого вождя. Благодаря этому удалось посадить на корабли почти половину пехоты и несколько сотен всадников. Воспользовавшись непогодой, которая мешала неприятельскому флоту контролировать побережье, Цезарь успешно переправился через Адриатическое море. Помпеянцы никак не предполагали, что он отважится на переправу в период зимних штормов. Правда, они настигли на обратном пути и сожгли пустые транспортные суда Цезаря, следовавшие за остальными легионами, и впредь зорко следили за морем.

Цезарь высадился в Эпире и расположился южнее города Диррахия, где Помпей сосредоточил все свои главные силы. Имея преимущество в численности войск, Помпей не решался напасть на более опытные легионы противника. Он ожидал подхода дополнительных сил и летнего времени, чтобы развернуть действия на море. Цезарь надеялся на прибытие второй половины своих войск из Брундизия. Попытка Цезаря договориться о мире не имела никакого успеха. В ответ на мирные предложения послы Цезаря услышали высокомерные слова Лабиэна: «Никакого мира у нас быть не может, пока нам не доставят головы Цезаря!»

Испытывая большие трудности со снабжением войск и не получая дополнительных сил из Италии, Цезарь находился в крайне затруднительном положении. Поэтому он решился на отчаянное предприятие. Втайне от собственных войск, ночью в одежде раба он с немногочисленными спутниками вышел в море на небольшом двенадцативесельном суденышке. Поднявшаяся буря грозила затопить лодку, и кормчий приказал повернуть назад. Услыхав это, Цезарь крикнул ему: «Вперед, любезный, смелей: ты везешь Цезаря и его счастье!» Гребцы, забыв об опасности с величайшим усердием налегли на весла. Но идти дальше было невозможно: волны заливали лодку. Цезарю так и не удалось достигнуть Брундизия.

Лишь в начале весны корабли с долгожданными легионами и конницей сумели, наконец, переправиться. Удача была на стороне цезарианцев: неожиданная перемена ветра помешала помпеянским судам настигнуть эту флотилию и даже выбросила их на скалы. Помпей тщетно пытался помешать соединению Цезаря с высадившимися легионами. Смелыми маневрами Цезарь сумел отрезать Помпея от Диррахия и запереть на морском берегу. Сделано это было армией, уступавшей по численности неприятелю. Правда, войска Помпея беспрепятственно получали снабжение по морю, тогда как солдаты Цезаря испытывали острую нехватку продовольствия, так как весь хлеб в округе был давно уже съеден. С поразительной стойкостью переносили цезарианцы голод, питаясь травой и кореньями. Смешивая коренья с молоком, они лепили горькие хлебцы и, нападая на передовые караулы противника, забрасывали ими помпеянцев, крича, что не прекратят осады врага до тех пор, пока земля будет рождать такие коренья. Когда эти хлебцы увидел Помпей, он воскликнул, что с ним дерутся звери, а не люди, и приказал никому не показывать этот хлеб, чтобы при виде терпения неприятеля не пали духом его собственные солдаты. Помпеянцы, в свою очередь, страдали от нехватки фуража, болезней, вызванных большой скученностью на узком пространстве, а главное – от недостатка воды. Дело в том, что по приказу Цезаря были отведены или запружены плотинами все реки и ручьи, впадающие в море в районе осады.

Постоянные ожесточенные стычки не приносили решительного перевеса ни одной из сторон, хотя успех чаще был на стороне Цезаря. В один день произошли целых шесть упорных боев. В когорте, защищавшей одно из укреплений цезарианцев, все без исключения солдаты были ранены и четыре центуриона потеряли зрение. В доказательство перенесенной опасности солдаты подсчитали, что на их позицию попало около 30 тысяч вражеских стрел, причем в щите центуриона Сцевы оказалось 120 дыр. Цезарь наградил этого героя, лишившегося в бою глаза, двумя тысячами сестерциев (это больше годового жалованья центуриона) и перевел его из восьмого разряда сразу в первый, так было установлено, что укрепление обязано спасением главным образом ему. Когорта в целом получила в награду двойное жалованье, одежду, продовольственные пайки и военные отличия.

Боевой порядок легиона Цезаря

Однако в середине июля Помпей при поддержке своих кораблей предпринял на позиции Цезаря наступление сразу с трех сторон. Линия цезарианских укреплений в одном месте была прорвана. Цезарь чуть не лишился лагеря. По рассказу Плутарха, «рвы наполнились трупами, солдаты Цезаря падали подле собственного вала и частокола, поражаемые неприятелем во время поспешного бегства». По словам самого Цезаря, всюду было такое смятение и ужас, что на его приказы никто не обращал внимания. Он выхватывал знамена у бегущих, но знаменосцы от страха бросали их. Даже легионного орла едва удалось перебросить через вал в свой лагерь. Сам Цезарь едва не погиб. Схватив какого-то рослого и сильного солдата, бежавшего мимо, он приказал ему остановиться и повернуть на неприятеля. Тот в смятении замахнулся мечом на Цезаря и убил бы его, не подоспей оруженосец, который отрубил ему руку. Более тысячи ста солдат и тридцать два офицера погибли в этот день, причем по большей части в давке у лагеря. Врагу достались тридцать два военных знамени цезарианцев.

Это поражение при Диррахии было самым жестоким из всех, какие выпадали на долю Цезаря. Однако Помпей не использовал своего успеха. Загнав бегущих неприятелей в укрепленный лагерь, он отступил на прежние позиции. Цезарь потом заметил по этому поводу: «Война могла бы закончиться в этот день, если бы враги имели во главе человека, умеющего побеждать». Помпей надеялся, что войско Цезаря, измученное голодом и побуждаемое поражением, перейдет на его сторону. Но ничего подобного не произошло. Солдаты Цезаря даже не думали об этом. Они были так огорчены этой неудачей и прониклись таким желанием загладить позор, что сами брали на себя в виде наказания самые тяжелые работы, а некоторые стали даже требовать, чтобы их подвергли децимации. Когда Цезарь, не согласившись на это, наказал только знаменосцев, бросивших знамена, всем войском овладело такое воодушевление, что все просили немедленно вести их на врага. Целые отряды клялись в присутствии Цезаря, что придут с поля боя не иначе, как победителями.

Но Цезарь считал, что надо дать войску оправиться от морального потрясения и изменить план ведения войны. Он решил, не теряя времени, уйти в глубь страны, где легче было прокормить армию. Кроме того, Цезарь рассчитывал напасть на ту часть войск Помпея, которая находилась в Македонии, и либо разбить ее до соединения с главными силами, либо заставить Помпея, удалившись от моря, прийти ей на помощь. Ловким маневром Цезарь оторвался от помпеянцев под Диррахием и двинулся в Фессалию – область в Северной Греции. Приближенные Помпея, заранее торжествуя окончательную победу, настояли на преследовании противника, хотя сам Помпей был против этого. Он хорошо понимал, что при таких условиях он лишится поддержки флота и надежного снабжения.

Обе армии вскоре достигли Фессалии и расположились друг против друга на холмах, окружавших широкую равнину у города Фарсала. Цезарь не смог помешать Помпею соединиться с войсками, действовавшими в Македонии. Благодаря этому помпеянцы получили подавляющее численное превосходство. Их армия теперь насчитывала до 50 тысяч человек, что более чем в полтора раза превышало силы Цезаря. При этом перевес в коннице был особенно ощутим: в распоряжении Помпея было семь тысяч всадников против одной тысячи у Цезаря. Считая, что победа уже обеспечена, военачальники Помпея спорили между собой о том, кому какие должности достанутся в Риме, требовали себе домов и имущества приверженцев Цезаря, хлопотали о наградах и о преследовании своих личных врагов. Помпея, проявлявшего разумную осторожность, его приближенные обвиняли в трусости и, в конце концов, заставили уступить и решиться на сражение. Цезарь, полагаясь на мужество и опыт своих солдат, не стал уклоняться от решающей битвы.

Утром 9-го августа 48 г. до н. э. Помпей первым подал сигнал к началу сражения. Когда Цезарю доложили, что передовые части неприятеля уже строятся в боевой порядок, он обратился к своим воинам, сказав, что наступил наконец долгожданный день, когда они будут сражаться не с голодом и нуждой, а с людьми. Цезарь призвал своих воинов по возможности щадить жизнь римских граждан и дал приказ приготовиться к битве.

Правый фланг Помпея был прикрыт ручьем, протекавшим в глубокой долине. Поэтому почти всю свою конницу с легкой пехотой он разместил на своем левом фланге, рассчитывая именно здесь смять противника, отбросить его назад и ударить с тыла. Однако Цезарь разгадал этот план Помпея. Свои легионы он построил в три линии, а позади них на своем правом крыле скрытно расположил еще и четвертую, состоявшую из лучших солдат. Когортам третьей линии он запретил атаковать до его сигнала. Всем солдатам был дан приказ при отражении вражеской конницы не метать копья, как обычно, а бить вверх, целя противнику в глаза и лицо. Цезарь хорошо знал, что юные аристократы, составлявшие цвет помпеянской конницы, очень дорожат своей красотой и больше всего боятся быть обезображенными.

Сражение при Фарсале

Выходя из лагеря, Цезарь обратился с приветствием к центуриону Гаю Крастину, которого вся армия знала как человека исключительной храбрости. В этот момент Крастин ободрял своих солдат, становившихся в строй. Посмотрев на Цезаря, он воскликнул: «Мы одержим сегодня блестящую победу. А меня ты похвалишь живым или мертвым!» С этими словами он первый бросился вперед, увлекая за собой 120 отборных добровольцев. Битва началась.

Помпей приказал своим войскам, не двигаясь с места, ждать атаки со стороны противника: он рассчитывал, что солдаты Цезаря изнурятся, преодолевая бегом расстояние до его боевых порядков. Но, как отметил потом Цезарь в своих «Записках», Помпей недооценил, насколько стремительность первого натиска увеличивает силу удара и воодушевляет мужество атакующих. Благодаря своей опытности, легионеры Цезаря заметили, что помпеянцы не трогаются с места, и поэтому они остановились приблизительно на середине, сделали небольшую передышку, а потом, переведя дух, снова побежали, метнули копья и обнажили мечи. Тем временем конница Цезаря, уступая бурной атаке превосходящих сил неприятеля, несколько подалась назад. Всадники-помпеянцы усилили натиск, чтобы охватить правое крыло Цезаря. В этот момент, по сигналу Цезаря, пропустив назад свою конницу, вперед бросились когорты четвертой линии. Действуя поднятыми вверх копьями, солдаты наносили врагам раны в лицо. Те, никак этого не ожидавшие, не столько сражались, сколько отворачивались и закрывались, а потом, утратив весь свой пыл, расстроили ряды и обратились в позорное бегство. Этим они погубили все дело. Цезарианцы обошли левое крыло, напали на противников с тыла и стали их окружать как раз там, где Помпей предназначал окружение им самим. В это же время Цезарь бросил вперед свою третью линию, которая до сих пор спокойно стояла на месте. После этой двойной атаки уже все войско Помпея обратилось в бегство. Увидев, что произошло, Помпей совсем потерял голову. Он ускакал в лагерь и, словно оцепенев, просидел в своей палатке до тех пор, пока в лагерь не ворвались цезарианцы, которые, несмотря на ужасную жару и усталость, не останавливаясь, с ходу атаковали лагерные укрепления. «Неужели уже дошло до лагеря?» – воскликнул Помпей. Ничего не прибавив, он снял с себя доспехи и облачение полководца и вместе с немногими друзьями в сопровождении тридцати всадников ускакал через задние ворота лагеря. В захваченном лагере солдат Цезаря особенно поразили палатки, украшенные цветными коврами и свежими ветвями, со стоявшими внутри них накрытыми богатой посудой столами – все это предназначалось для победного пира.

Однако цезарианцы не увлеклись добычей, но довели разгром противника до конца. Остатки помпеянских легионов, пытавшиеся укрыться в окрестных горах, были отрезаны от воды и сложили оружие. Цезарь сообщает, что в Фарсальской битве он потерял не более 200 солдат, но центурионов пало около тридцати, в том числе и Крастин, проявивший чудеса храбрости. Из войска Помпея убито было около 15 тысяч человек и более 24 тысяч сдались в плен, многие спаслись бегством в соседние города. Девять легионных орлов противника достались Цезарю в качестве трофея. Победа была полной. Верный своему обыкновению, Цезарь милостиво обошелся с побежденными. Бóльшую часть пленных он включил в свою армию – ведь многие из них в свое время сражались под его началом и охотно согласились вновь встать под его знамена. Даровал он прощение и многим знатным римлянам. Как писал Цезарь в одном из писем в Рим, «в победе для него самое приятное – возможность даровать спасение все новым из воевавших с ним граждан. Пусть это будет новый способ побеждать – укрепляться состраданием и великодушием».

Блестящая победа при Фарсале не означала, однако, прекращения войны. И даже последовавшая вскоре трагическая гибель Помпея не положила конец войне. Смерть настигла Помпея в Египте, куда он решил направиться, ускользнув от преследования. Помпей рассчитывал на свои старинные связи с царским семейством Египта: в свое время он помог утвердиться на престоле отцу нынешнего малолетнего египетского царя. В этой богатой стране Помпей надеялся также раздобыть средства, необходимые для продолжения борьбы с Цезарем. Верные сторонники Помпея собирали силы в Африке и Испании. Однако египетские царедворцы, фактически правившие от имени десятилетнего царя Птолемея XIII, узнав о победе Цезаря, решили приобрести расположение победителя и заманили Помпея в ловушку. Когда корабль с беглецами подошел к берегам Египта, Помпея пригласили спуститься в лодку, чтобы переправиться через мелководье. Не заподозрив никакой опасности, он согласился. Но когда лодка отошла уже на порядочное расстояние от корабля, Помпей был убит прямо на глазах у своей жены и друзей. Первый предательский удар мечом в спину нанес бывший офицер Помпея, находившийся теперь на египетской службе.

Немного спустя в Египет прибыл и Цезарь. Увидев голову Помпея, услужливо принесенную ему убийцами, он отвернулся и заплакал. Виновных в убийстве Цезарь приказал казнить. В Египте Цезарь задержался надолго – на целых девять месяцев. Он вмешался в дворцовые споры и утвердил на египетском престоле царицу Клеопатру, которую отстранили от власти придворные, окружавшие ее малолетнего брата и соправителя. Своеобразная красота и необыкновенное обаяние юной царицы совершенно очаровали Цезаря. Но дело не только в этом. За отцом Птолемея XIII числился огромный долг Риму, и Цезарь, нуждаясь в средствах для содержания войска, настойчиво потребовал возвратить эти деньги. Эти шаги Цезаря вызвали враждебное отношение со стороны не только корыстолюбивых царедворцев, но и населения египетской столицы – Александрии. Цезарь, прибывший в Египет всего с четырьмя тысячами воинов, оказался осажденным в районе дворца двадцатитысячной египетской армией, которой активно помогали александрийцы.

Клеопатра Цезарь срочно вызвал подкрепления. Но, пока помощь не подошла, приходилось вести упорные бои на улицах столицы и в гавани, где стояли римские корабли. Когда египтяне попытались захватить эти суда, Цезарю пришлось поджечь их, чтобы они не достались врагу. Огонь при этом перекинулся на знаменитую Александрийскую библиотеку и уничтожил немалую часть ее книжных сокровищ. Война разгоралась нешуточная. Небольшое римское войско несло серьезные потери. В одном из боев, когда римляне попытались овладеть островом Фаросом, соединявшимся с городом дамбой, едва не погиб и сам римский полководец. Лишь самообладание и физическая закалка спасли ему жизнь. Когда Цезарь соскочил с дамбы в лодку, чтобы помочь своим, ее со всех сторон окружили египтяне. Цезарь вынужден был броситься в море и спасаться вплавь под градом стрел и камней. При этом он тащил за собой свой пурпурный плащ полководца, не желая оставлять его врагам в качестве трофея[34].

Лишь через шесть месяцев, наконец, прибыли вызванные подкрепления. Поспешно выступив из Александрии и опередив противника, Цезарь соединился с идущим ему на выручку войском. В решительном сражении в дельте Нила египетское войско было наголову разбито. Вместе с ним погиб и Птолемей XIII. Вслед за тем население Александрии капитулировало. Верховная власть в стране полностью перешла в руки Клеопатры.

Однако вместо того, чтобы немедленно выступить против помпеянцев, которые повсюду сплачивали свои силы, Цезарь отправился в обществе Клеопатры путешествовать по Нилу. Казалось, Цезарь страстно хотел на время забыть о политике и битвах, наслаждаясь общением с очаровательной женщиной и созерцанием египетских достопримечательностей. Но известия, поступавшие из Испании, Африки, Иллирии, Италии и Малой Азии, становились все тревожнее. Особенно угрожающее положение сложилось в Малой Азии. Здесь воспользоваться римскими междоусобицами решил царь Боспора[35] Фарнак. Он задумал восстановить могущественную державу своего отца Митридата VI Великого, разбитого в 63 г. до н. э. Помпеем. Фарнак принялся нагло захватывать римские владения в Малой Азии, в провинции Понт и Вифиния. Он нанес поражение легату Цезаря, грабил и убивал проживавших здесь римских граждан.

Александрия

Чтобы положить конец этим бесчинствам, Цезарь лично прибыл в Понт и потребовал немедленно очистить римские владения. Неотложные дела отзывали Цезаря в Рим. Поэтому, отказавших от переговоров с Фарнаком, он неожиданно для всех поспешил дать сражение. Оно произошло около города Залы 2-го августа 47 г. до н. э. Накануне ночью Цезарь переместил свой лагерь на холм, находившийся в полутора километрах от расположения царя. Самоуверенный Фарнак, полагаясь на многочисленность своих солдат, не знавших еще поражений, выстроил их в боевой порядок. Спустившись затем по крутому склону в долину, он стал подниматься на холм. Изумленный такой опрометчивостью царя, Цезарь спешно вывел свои легионы. Отбив метательными снарядами атаку четырехконных неприятельских колесниц, римляне вступили в рукопашный бой и стали легко сбивать врагов вниз по склону. Множество вражеских солдат было перебито и отчасти задавлено обрушившимися на них своими же; остальные, побросав оружие, бежали. Римляне с ходу овладели неприятельским лагерем. Сам Фарнак едва спасся бегством.

Таким образом, всего пять дней после прибытия в Понт понадобилось Цезарю, чтобы разбить и изгнать самонадеянного врага. Еще меньше слов хватило ему, чтобы сообщить в Рим об этой победе. «Пришел, увидел, победил» (veni, vidi, vici), – написал он в донесении.

Осенью 47 г. до н. э. Цезарь прибыл в Рим, быстро навел там порядок и стал готовиться к походу в Африку, где помпеянцы собрали новую армию, не меньше той, что была разбита при Фарсале. Но прежде чем отплыть к африканским берегам, Цезарь с честью вышел из сложной ситуации, которая неожиданно возникла в его собственном войске. Самые верные из его легионов, с которыми добывал он победы уже более десяти лет, взбунтовались. В их числе был и особо любимый Цезарем X легион. Возмущенные тем, что им не выплачены вознаграждения, обещанные еще перед Фарсалом, не выделены земельные участки и не производятся законные увольнения со службы, легионеры отказались садиться на суда, отправляющиеся в Африку. Начальники высокого ранга, посланные Цезарем для успокоения солдат, подверглись оскорблениям и угрозам и либо вынуждены были спасаться бегством, либо были убиты. Разгневанные мятежники двинулись на Рим и встали лагерем на Марсовом поле. Тогда Цезарь, не слушая отговоров друзей, сам направился в лагерь. О том, что произошло дальше, наиболее подробно пишет историк Аппиан. И его рассказ стоит привести целиком, поскольку в этом эпизоде очень ярко раскрываются совершенно особый характер отношений, связывавших Цезаря и его солдат.

«Солдаты с шумом, но без оружия, сбежались и, увидев внезапно перед собой своего императора, приветствовали его, как всегда. Когда он их спросил, чего они хотят, они в его присутствии не осмелились говорить о вознаграждении, но кричали, чтоб их уволили, считая это требование более умеренным и надеясь, что Цезарь, нуждаясь в войске для предстоящих войн, будет говорить с ними и о вознаграждениях. Цезарь же, к изумлению всех, нисколько не колеблясь, сказал: «Я вас увольняю». Когда они были еще более этим поражены и настала глубокая тишина, Цезарь добавил: «И выдам вам все обещанное, когда буду справлять триумф с другими войсками». Когда они услышали такое неожиданное для себя и одновременно милостивое заявление, ими овладел стыд, к которому присоединились расчет и жадность; они понимали, что если они оставят своего императора в середине войны, триумф будут справлять вместо них другие части войск, а для них будет потеряна вся добыча с Африки, которая, как они полагали, должна быть велика; к тому же, будучи до сих пор ненавистны врагам, они станут теперь ненавистны также и Цезарю. Беспокоясь и не зная, что предпринять, солдаты совсем притихли, дожидаясь, что Цезарь им в чем-нибудь уступит и... передумает. Цезарь со своей стороны тоже замолк, и когда приближенные стали просить его что-нибудь сказать еще и не говорить кратко и сурово, оставляя войско, с которым столь долго он вместе воевал, он в началесвоего слова обратился к ним «граждане» вместо обычного «воины». Это обращение служит знаком того, что солдаты уже уволены со службы и являются частными лицами.

Солдаты, не стерпев этого, крикнули, что они раскаиваются и просят его продолжать с ними войну. Когда же Цезарь отвернулся и сошел с трибуны, они с еще большей стремительностью и криками настаивали, чтобы он не уходил и наказал виновных из них. Он еще чуть-чуть задержался, не отвергая их просьбы и не возвращаясь на трибуну, делая вид, что колеблется. Однако все же он взошел на трибуну и сказал, что наказывать из них он никого не хочет, но он огорчен, что и X легион, который он всегда предпочитал всем другим, принимал участие в мятеже. «Его одного, – сказал он, – я и увольняю из войска. Но и ему я отдам обещанное, когда вернусь из Африки. Когда война будет закончена, я всем дам землю...» Рукоплескания и благодарность раздались от всех, и только X легион был в глубокой скорби, так как по отношению к нему одному Цезарь казался неумолимым. Солдаты этого легиона стали тогда просить метать между ними жребий и каждого десятого подвергнуть смерти. Цезарь при таком глубоком раскаянии не счел нужным их больше раздражать, примирился со всеми и тут же направил их на войну в Африку».

Как мы видим, в этом конфликте Цезарь проявил себя прекрасным знатоком солдатской души. Он с поразительным искусством и хладнокровием сыграл одновременно на двух чертах, наиболее характерных для профессиональных солдат, – жадности и чувстве чести. На первый взгляд, они взаимно исключают друг друга. Но при более пристальном рассмотрении между ними обнаруживается очень тесная связь. Добровольцем вступая в войско, профессиональный солдат вполне сознательно шел на великие опасности и тяжкий труд прежде всего ради денег, добычи и земли. Источником же достойного вознаграждения могли быть только победы. А достижение победы, как и распределение наград, зависит от полководца. Поэтому преданность и усердное служение ему были выгодны. Но победа – это всегда также дело доблести и героизма простого солдата. Она приносит ему не меньше чести, чем полководцу триумф. Сражаясь не за страх, а за совесть, солдаты считали себя вправе требовать положенного вознаграждения. Его задержка выглядела в их глазах как оскорбление. Не случайно мятеж подняли легионы ветеранов, наиболее заслуженные в армии Цезаря. Но еще более оскорбительным в их глазах было подозрение в неверности своему любимому полководцу. Из рассказа Аппиана видно, что для солдат важнее всех наград и выгод было уважительное отношение со стороны Цезаря. Служить Цезарю было для них честью.

Истинная преданность солдат своему полководцу с особенной наглядностью проявляется в условиях гражданской войны, когда вожди противоборствующих сторон всячески стремились привлечь их к себе. На войне солдатам нередко приходится выбирать между позорным спасением своей жизни и верностью своему полководцу и воинскому долгу. О том, насколько сильно было развито в армии Цезаря чувство воинской чести, неотделимое от преданности полководцу, свидетельствуют многие примеры. Так, во время переправы войск Цезаря в Африку один из кораблей отбился от эскадры и был захвачен помпеянцами. На нем были ветераны с центурионом и несколько новобранцев. Командующий помпеянцев Метелл Сципион, тесть Помпея, предложил солдатам Цезаря перейти в его войско, обещая не только даровать им жизнь, но и щедро наградить деньгами. В ответ на это предложение пленный центурион сказал: «За твою великую милость, Сципион, я тебе благодарен... и, может быть, я и воспользовался бы этой твоей милостью, если бы к ней не присоединилось величайшее преступление. Я ли должен поднять оружие против моего императора Цезаря, у которого я служил командиром центурии, и против его армии, за честь и победу которой я сражался больше тридцати шести лет? Я этого делать не намерен, и тебе очень советую бросить свою затею. Если ты раньше не испытал, с чьими войсками ты борешься, можешь узнать теперь. Выбери из своего войска одну когорту, которую ты считаешь самой храброй, и поставь против меня, и я из моих товарищей, которые теперь находятся в твоей власти, возьму не больше десяти человека. Тогда наша храбрость покажет тебе, что ты можешь ожидать от своего войска».

Разгневанный этим гордым ответом, военачальник помпеянцев не стал устраивать никакого поединка, но приказал центуриона убить тут же на месте. Остальные ветераны были полностью согласны со своим командиром и не пожелали изменить Цезарю. Поэтому по приказу Метелла их отделили от новобранцев, вывели за вал и казнили мучительной казнью.

О другом ярком эпизоде мы читаем в поэме римского поэта Лукана «Фарсалия, или О гражданской войне». Здесь рассказывается, что еще до возвращения Цезаря из Испании небольшое войско цезарианцев было окружено и заперто противником на острове Курикте у берегов Иллирии. Измученные голодом солдаты построили плоты, чтобы под прикрытием ночи переправиться на материк. Но неприятели натянули под водой длинную цепь, и один из плотов во время переправы застрял, запутавшись в этой цепи. Когорта, находившаяся на этом плоту, была со всех сторон окружена. Но, не желая сдаваться врагу, цезарианцы бесстрашно приняли бой, а когда их положение стало совсем безвыходным, они по призыву своего командира сами закололи друг друга мечами.

И первый, требуя смерти,

Судна начальник Вультей обнажил себе грудь

и воскликнул:

«Воины, чья же рука моей крови достойна,

кто, верный,

Рану вождю нанесет и этим желанье докажет

Встретить бестрепетно смерть?»

Еще не успел он закончить,

Как уж десятки мечей его отовсюду пронзили.

Хвалит он всех, но тому, кто первый нанес ему рану,

Он благодарной рукой возвращает удар, умирая.

Все подражают ему – и убийственных битв злодеянья

В стане творятся одном...

Им нравится с гордым презреньем

Брошенный свет созерцать, глядеть победителю в очи,

Чувствовать близкую смерть.

Вот плот уже весь покрывают

Груды растерзанных тел; на костер победители валят

Трупы, дивятся вожди, что ради вождя сотворилось

Столько ужасных убийств. А Слава, весь мир облетая,

Не восхваляла шумней ни единого судна доселе.

Вернемся к событиям 47 г. до н. э. Итак, справившись с мятежом, Цезарь в декабре посадил свои войска на корабли и отплыл в Африку. Однако бóльшая часть флота была рассеяна штормовым ветром, и удалось высадиться с очень незначительными силами. Казалось, что не предвещают успеха и все приметы и пророчества. Цезарь сам не был суеверным человеком, но он хорошо знал, что солдаты свято верят во всякого рода предзнаменования. Впрочем, Цезарь, как никто другой, умел обратить себе на пользу даже самые дурные знамения. Находчивость и умение владеть собой никогда ему не изменяли. Сходя с корабля на африканский берег, Цезарь неожиданно оступился и упал. Видевшие это замерли, охваченные суеверным страхом: подобного рода падения считались у римлян очень скверным знаком. Но Цезарь, схватив руками землю, воскликнул: «Ты в моих руках, Африка!» В насмешку над пророчествами, согласно которым удача и победа на земле Африки ждет того, кто носит имя Сципиона, Цезарь держал при себе в лагере представителя этого славного рода, некоего Сципиона Салютиона, человека совершенно ничтожного и всеми презираемого.

В ожидании прибытия остальных своих сил Цезарь не удалялся от берега и даже сам выходил с небольшим отрядом в море, чтобы встретить сбившиеся в пути корабли. Когда же, наконец, в начале января 46 г. флот с подкреплениями прибыл, произошло упорное сражение. Цезарь, отправившийся с тридцатью когортами и четырьмястами всадников за хлебом, принял бой с сильным отрядом помпеянцев под командованием Лабиэна и Петрея. Сражение длилось с переменным успехом до захода солнца. Был момент, когда войско Цезаря, состоявшее в основном из новобранцев, обратилось в бегство и было на грани паники. Полководец лично пытался остановить бегущих: схватив за шею одного из знаменосцев, он повернул обратно со словами: «Вон где враги!» Однако, после того как раненая лошадь сбросила Лабиэна, неприятели прекратили преследование. Петрей подал знак к отходу и сказал: «Не будем отнимать победу у нашего полководца Сципиона». Таким образом, как и под Диррахием, помпеянцы упустили возможность разгромить Цезаря.

Военные действия Цезаря в Африке

После этого боя противники стали готовиться к решающей битве, ограничиваясь пока мелкими стычками. В лагерь Цезаря перебегало немало солдат из войска помпеянцев. Приходили также нумидийцы и гетулы, которые еще помнили о Гае Марии и слыхали, что Цезарь приходится ему свойственником. Помпеянцы старались использовать в столкновениях с противником свое превосходство в коннице и легкой пехоте, а также применяли боевых слонов, предоставленных нумидийским царем Юбой. Солдаты Цезаря, никогда прежде не видевшие этих животных, испытывали перед ними настоящий ужас. Да и лошади не могли привыкнуть к реву и запаху слонов. Против этого Цезарь нашел действенное средство: по его приказу в лагерь доставили нескольких слонов, чтобы солдаты познакомились с их внешним видом и узнали, в какую часть тела можно легко попасть копьем. Лошади тоже вскоре привыкли к зверям. Вследствие этого войско настолько приободрилось, что солдаты одного из легионов, когда пришел день решающей битвы, даже попросили выстроить их против слонов и одержали над противником полную победу. После этого на знамени данного легиона появился знак «слона». Большое внимание Цезарь уделял также обучению своих солдат. Их требовалось научить действовать против новых приемов боя, применяемых противником. Цезарь лично учил своих воинов не как полководец ветеранов, одержавших ряд блестящих побед, но как учитель фехтования учит новичков-гладиаторов. Он наставлял их, на сколько шагов они должны отступать от врага, как они должны против него становиться, на каком расстоянии оказывать сопротивление, когда отходить и грозить наступлением, когда и как пускать копья.

После того как к Цезарю прибыли еще два легиона ветеранов, он решил вызвать противника на решающее сражение. Для этого он перебрасывает свои войска к хорошо укрепленному городу Тапсу, блокирует его флотом с моря и осаждает с суши. Чтобы не лишиться этого важного города и стоявшего там большого гарнизона, командующий помпеянцев Сципион поспешно выступил следом за Цезарем и встал лагерем недалеко от города.

6-го апреля 46 г. до н. э. противники сошлись в битве. Она началась несколько неожиданно. Цезарь выстроил свое войско в боевой порядок в то время, как Сципион еще не успел полностью укрепить свой лагерь. Солдаты Цезаря заметили в рядах неприятеля, выстраивавшегося перед валом, растерянность и страх. Военачальники и солдаты-ветераны стали умолять Цезаря немедленно дать сигнал к бою. Пока полководец колебался, на правом крыле сами солдаты, без всякого его приказа, заставили трубача затрубить. Центурионы пытались загородить дорогу ринувшимся в бой солдатам и силой удержать их от самовольной атаки, но тщетно. Цезарь, увидев, что остановить возбуждение воинов невозможно, дал пароль «счастье» и поскакал на врага.

Царь Нумидии Юба

Неприятельские слоны, устрашенные градом камней и дротиков, развернулись и перетоптали сзади себя многих своих же бойцов. Следом обратились в бегство и помпеянские всадники, стоявшие на тех же флангах, где и слоны. Легионы помпеянцев из-за слишком узкого пространства не могли ни маневрировать, ни организованно отступить в лагерь. Неудержимо атакующие цезарианцы начали избиение растерявшихся врагов. После первого же натиска легионный лагерь противника был взят, а еще раньше был захвачен лагерь нумидийского царя Юбы, союзника Сципиона. Отчаявшись в своем спасении, солдаты Сципиона, опустив оружие, по-военному салютовали победителям мечами. Это был знак капитуляции. Но озлобленных и разъяренных ветеранов Цезаря ничто не могло склонить к пощаде врагу, даже обращение самого полководца. Солдаты даже ранили и убили нескольких своих военачальников, которые пытались их остановить. В виду своих блестящих подвигов ветераны надеялись на безнаказанность. Они полагали, что из-за излишней мягкости Цезаря, проявленной после битвы при Фарсале, им пришлось сражаться с теми же врагами во второй раз. Даже в битвы с внешним противником солдаты не привносили такого ожесточения, как в военные действия гражданских войн. Из 80 тысяч помпеянцев 10 тысяч были перебиты. Остальные все же были взяты в плен. Лишь очень немногим удалось спастись бегством. По пути в Испанию погиб Сципион. Однако там удалось скрыться Титу Лабиэну и двум сыновьям Помпея. Царь Юба, отвергнутый своими подданными, покончил с собой; его царство было превращено в римскую провинцию под названием Новая Африка. Потери в армии Цезаря были совершенно ничтожными.

Вернувшись в Рим, Цезарь в августе 46 г. до н. э. справил сразу четыре великолепных триумфа – за победы над Галлией, Египтом, Понтийским царем Фарнаком и Африкой. Торжества длились целый месяц. Каждый из триумфов отличался своей особой роскошью и убранством. Так, во время галльского триумфа процессия взошла на Капитолий при огнях – сорок слонов с факелами на спинах сопровождали шествие. В понтийском триумфе несли надпись из трех слов: «Пришел, увидел, победил». Легионеры-ветераны получили от Цезаря небывало щедрые денежные вознаграждения и земельные наделы. Для всех граждан в Риме было устроено грандиозное угощение на двадцати двух тысячах столов, произведены раздачи денег и хлеба, а также даны необыкновенные по размаху зрелища с гладиаторскими боями, слонами и прочими диковинами, в том числе морское сражение, для которого специально вырыли большое озеро на правом берегу Тибра.

Однако проведенная перепись населения показала печальный итог гражданской войны: численность римских граждан уменьшилась более чем вдвое. Всем было понятно, что триумф над Африкой был триумфом не над нумидийским царем, как официально объявлялось, но над согражданами.

Цезарь был удостоен невиданных доселе почестей. По постановлению сената ему была воздвигнута статуя с надписью «Полубогу». Цезарь провозглашался диктатором на десятилетний срок. Позже ему были дарованы титулы императора, отца отечества, освободителя, а звание диктатора стало пожизненным.

Находясь в Риме, Цезарь успел начать и провести многие важные реформы, вызванные неотложными нуждами государственного управления. Он вынужден был сильно спешить, потому что предстоял новый поход. Очень серьезное положение создалось в Испании. Стоявшие там два легиона восстали против назначенного Цезарем наместника и провозгласили своим командующим старшего сына Помпея, бежавшего из Африки. В Испанию прибыли и уцелевшие после разгрома при Тапсе помпеянцы. Всего Гнею Помпею младшему удалось собрать под своими знаменами 13 легионов и сильные вспомогательные войска. Он не останавливался и перед зачислением в армию даже рабов. Все это войско готово было сражаться с крайним ожесточением и отчаянием.

В начале декабря 46 г. до н. э. Цезарь спешно покинул Рим и в 27 дней совершил протяженный поход со своим войском в Испанию. После нескольких небольших столкновений, 17 марта 45 года около города Мунды произошло решающее сражение. Гней Помпей-сын расположил свои войска на холмах и не тронулся с места, пока цезарианцы спускались в долину и переходили через ручей. Цезарю пришлось атаковать врага с невыгодной позиции. Его солдатами овладели какая-то нерешительность и несвойственный им страх. Сойдясь с врагом врукопашную, они дрогнули и стали отступать. И только отчаянно смелые действия Цезаря внесли перелом в их настроения. Видя, что в его войске готова вспыхнуть паника, Цезарь бросился в передние ряды, снял с головы шлем и, обегая солдат, принялся стыдить их, призывая остановить бегство. Он кричал, что если они уже ничего не стыдятся, то пусть возьмут и выдадут его мальчишкам (т. е. сыновьям Помпея). В конце концов, Цезарь выхватил у одного из солдат щит и воскликнул стоявшим вокруг командирам: «Да станет это концом для меня – жизни, а для вас – походов», а затем выбежал вперед из боевого строя навстречу врагам. «До двухсот копий, – рассказывает Аппиан, – было в него брошено, но от одних он отклонился, другие отразил щитом. Тут уже каждый из его военачальников, подбегая, становился рядом, и все войско бросилось в бой с ожесточением, сражалось весь день с переменным успехом, но к вечеру, наконец, одолело». После этого боя Цезарь признался друзьям, что часто сражался за победу, а теперь впервые сражался за жизнь.

Победа была полной. Помпеянцы потеряли свыше 30 тысяч только убитыми. У Цезаря же пала тысяча самых лучших солдат. Когда остатки разгромленных помпеянских войск бежали к городу Кордубе, Цезарь приказал соорудить вокруг города стену, чтобы противник вновь не приготовился к сражению. Солдаты, несмотря на утомление битвой, соорудили вал, нагромоздив тела и вооружение убитых, и простояли около него всю ночь. К утру город был взят. Сыновья Помпея с трудом избежали плена. Гней Помпей вскоре погиб. Младший же, Секст, еще долго боролся за дело своего отца.

Наведя порядок в Испании, Цезарь вернулся в Рим и в сентябре 45 года отпраздновал свой пятый триумф. Но этот триумф огорчил многих римлян, ибо впервые торжество справлялось в честь победы в гражданской войне. До этого сам Цезарь стыдился такой славы. Теперь же он вознесся настолько высоко, что сенаторы должны были проявить исключительную изобретательность, чтобы придумать почести, достойные великого победителя. В честь победы были назначены пятидесятидневные благодарственные молебствия. Сенат разрешил Цезарю появляться на всех играх в одежде триумфатора. Дни его победы были объявлены праздничными. Статуи Цезаря воздвигались в храмах и среди изображений царей на Капитолии.

Но недолго суждено было Цезарю наслаждаться славой и могуществом, проводить преобразования и готовить планы новых завоеваний. Его единоличная власть положила конец республиканскому строю в Риме. Враги Цезаря не без оснований обвиняли его в стремлении стать царем. Даже среди друзей и соратников диктатора были люди, не желавшие превратиться в подданных всемогущего владыки. Против него сложился заговор. 15 марта 44 г. до н. э. (этот день в римском календаре называется Мартовскими идами) прямо на заседании сената Цезарь был убит заговорщиками, мечтавшими восстановить республику. Но это оказалось уже невозможным. Республиканские порядки изжили себя.

За трагической смертью Цезаря последовали новые гражданские смуты и войны. Победителем в них вышел внучатый племянник и наследник Цезаря Гай Октавий, вошедший в историю под именем Августа. Провозгласив восстановление республики, Август на деле сосредоточил всю власть в своих руках и фактически завершил начатое Цезарем превращение республики в монархию.

Трагедия Цезаря-политика нисколько не уменьшает его славы как полководца. С его именем по праву связываются высшие достижения античного военного искусства. Гражданская война, в которой Цезарь боролся с другим великим римским полководцем Гнеем Пемпеем, еще раз доказала и личную храбрость, и непревзойденное стратегическое мастерство, и военное счастье покорителя Галлии. Битвы гражданской войны показали, что никто лучше него не умел использовать когортную тактику, применять легионы во взаимодействии с другими родами войск, сочетать оборонительные и наступательные операции. Своих противников Цезарь превзошел и еще одним качеством – умением понимать солдатскую психологию, воспитывать в солдатах несокрушимую преданность полководцу и чувство воинской чести.

Глава XII

Армия императорского Рима. Успехи и неудачи римского оружия

На смену столетию кровавых смут в Риме пришла эпоха порядка. Его восстановителем был Гай Юлий Цезарь Октавиан – такое имя получил Гай Октавий, которого Цезарь, не имевший детей, в своем завещании объявил наследником и приемным сыном. Великий полководец сумел разглядеть в 18-летнем юноше, внуке своей сестры, незаурядные политические способности. Правда, в отличие от своего приемного отца, Октавиан не обладал ни дарованиями военного вождя, ни подлинным величием духа, ни дерзновенной решительностью. Зато он был терпелив и хитер, всегда действовал осторожно, тщательно рассчитывая каждый свой шаг. Не случайно его любимыми изречениями были: «Спеши медленно» и «Лучше сделать поудачней, чем затеять побыстрей». Благодаря этим своим качествам Октавиан смог почти полвека (30 г. до н. э. – 14 г. н. э.) удерживать власть над огромной державой и создал такой государственный строй, который просуществовал без существенных изменений более двухсот лет, обеспечив Риму невиданные дотоле мир и процветание. При этом, утвердив фактически неограниченную личную власть, Октавиан сделал это столь аккуратно и плавно, что большинство его современников искренне полагали, что в государстве возродился строй предков.

Октавиан всегда помнил о том, что главной причиной гибели его приемного отца стало стремление к откровенному единовластию. Наследник Цезаря, учитывая общественное мнение, не взял титула диктатора и тем более отвергал имя царя. Он стал называть себя принцепсом – первым гражданином. Поэтому новый строй, установившийся в Римском государстве, называют принципатом. В то же время почетное звание императора, ранее даровавшееся войском победоносному полководцу, у Октавиана, как и у Цезаря, стало по решению сената пожизненным титулом. Последующие принцепсы тоже включали наименование «император» в свой официальный титул. Отсюда происходит второе название принципата – Империя. Вместе с тем, именуя себя императорами, принцепсы подчеркивали свои особые отношения с армией. Со временем в титул всех императоров превратилось и то почетное имя «Август» («Священный», «Возвеличенный богами»), которое сенат даровал Октавиану как «восстановителю республики».

Статуя императора Августа

Сам Август всегда подчеркивал, что превосходит остальных магистратов не властью, а авторитетом, основанным на его выдающихся заслугах перед отечеством. Он утверждал, что не принес никаких новшеств в государственный строй Рима, но, напротив, восстановил республику и стремится возродить нравы и обычаи предков. Действительно, при нем, как и во времена республики, ежегодно переизбирались и исполняли свои обычные обязанности должностные лица, собирались народные собрания, заседал сенат. Октавиан всячески подчеркивал свое уважение к древним республиканским традициям и учреждениям. Однако он, несомненно, лукавил, утверждая, что его особое положение в государстве основано только на его личном авторитете.

Подлинной основой власти Августа было объединение в одних руках полномочий проконсула и народного трибуна. Обе эти должности существовали и при республике. Проконсулы, т. е. должностные лица с властью консулов, назначались по решению сената управлять провинциями обычно сроком на один год. В назначенной им провинции они получали высшую военную, гражданскую и судебную власть. Плебейские трибуны, избиравшиеся народным собранием, имели право вносить законопроекты и, самое главное, налагать запрет на любые решения магистратов и сената. Август не придумывал этих должностей. Но он не только впервые объединил их в одних руках, но и получил их фактически на неограниченный срок и мог использовать на всей территории Римского государства. В этом заключалось важнейшее отличие его власти от власти магистратов во времена республики.

Трибунская власть по существу делала принцепса главой всего гражданского управления. Проконсульская же власть (империй) Августа, признанная высшей по отношению ко всем другим должностным лицам, делала его верховным главнокомандующим всех вооруженных сил государства. Под непосредственным управлением императора находились пограничные провинции, в которых были сосредоточены почти все легионы. Внутренние, мирные провинции, где почти не было войск, отошли к сенату. Ими управляли наместники, назначаемые, как и прежде, сенатом. «На словах, – отмечает древний историк, – так было сделано, чтобы сенат безопасно получал доход с лучших частей державы, а принцепс нес опасности и труды, на деле – чтобы сенаторы были безоружны и не способны воевать и чтобы только он имел оружие и содержал солдат». На деле император контролировал также и наместников сенатских провинций.

Молодой Август

Доходы и подати с императорских провинций (а в их число входил также Египет, присоединенный Августом к римским владениям) поступали в особую казну принцепса. Она называлась фиск, дословно «корзина», потому что деньги и ценности римляне хранили в специальных плетеных корзинах. Деньги фиска и колоссальные личные богатства императора давали ему огромные возможности. Самое важное – он мог содержать и одаривать армию, которая была главной опорой императорской власти.

С установлением принципата во многом изменились задачи и сам характер римской армии. Создавая новый государственно-политический порядок, Август осуществил серьезные преобразования в военной сфере. Их цель заключалась в том, чтобы обеспечить преданность армии лично правящему принцепсу и сделать ее надежным орудием для поддержания внутреннего спокойствия, для охраны границ и расширения Империи. Силами ополчения достичь этих целей было невозможно. Армия могла быть только постоянной и регулярной, относительно небольшой по численности, но хорошо обученной и дисциплинированной. При Августе профессиональный и постоянный характер армии был закреплен законодательно.

После победы в гражданской войне Октавиан располагал огромной армией в 75 легионов, численностью около 500 тысяч человек. Содержать такую армию в условиях наступившего мира было трудно, не нужно да и опасно. Поэтому более 300 тысяч легионеров, отслуживших свой срок, Август отправил в отставку, наградив деньгами или земельными наделами в специально созданных ветеранских колониях. Было оставлено всего 28 легионов. По структуре и численности эти легионы мало отличались от легионов времен Цезаря. Каждый легион представлял собой отлаженный боевой организм. Он состоял из 10 когорт. Первая когорта насчитывала 800 воинов и была разделена на пять центурий; остальные девять когорт, по 500 человек каждая, делились на 6 центурий. В первую когорту, считавшуюся главной, помимо простых воинов, входили также штабные специалисты, освобожденные от обычных обязанностей. В качестве гонцов и разведчиков легиону были приданы 120 всадников.

Легионы общей численностью около 150 тысяч человек составляли примерно половину всей армии. Они были ее ядром и главной ударной силой. Служба в них считалась почетной и оставалась привилегией свободных по рождению римских граждан. Август и его преемники большое внимание уделяли качеству пополнения, приходившего в легионы, стремились привлечь к службе наиболее достойных молодых людей из городского плебса Италии и провинций. При Августе в составе легионов преобладали уроженцы Италии, а позже – римские граждане из наиболее романизированных провинций. От каждого поступавшего в легион новобранца требовалось не только хорошее здоровье, но и достойные личные качества. Так как людей, желавших посвятить себя военной службе, обычно было достаточно много, то отбор производился очень тщательно. От рядовых новобранцев требовали даже письменную рекомендацию со стороны знакомого офицера, должностного лица или члена семьи, уже служившего в армии.

Императоры понимали, что из насильственно принуждаемых служить рекрутов трудно сделать хороших профессиональных солдат. Поэтому, за исключением чрезвычайных ситуаций, в легионы набирались добровольцы, сознательно выбиравшие профессию солдата. Для того чтобы сочетать принцип добровольности и качество войск, необходимо было сделать военную службу по-настоящему привлекательной. Это обеспечивалось достаточно высоким жалованьем, крупными премиями, которые выплачивались после победы или при восшествии на престол нового императора, а также предоставлением военнослужащим различных юридических льгот и созданием хороших условий службы. Усердные и храбрые солдаты могли рассчитывать на продвижение по службе вплоть до почетнейшего ранга старшего центуриона-примипила. Его почетному положению соответствовало очень высокое жалованье: он получал вдвое больше остальных центурионов – 10 тысяч денариев, тогда как простой легионер имел всего 300 денариев в год. Военная служба стала карьерой. Даже в нижних чинах было много постов и рангов, которые давали особые привилегии и существенную прибавку к жалованью. Так, солдаты, выполнявшие обязанности писарей, счетоводов, ремесленников, трубачей и других специалистов, освобождались от обычных военных обязанностей. Младшие командиры (принципалы), служившие при штабе, заместители центурионов, знаменосцы и некоторые другие получали жалованье в полтора-два раза больше рядовых легионеров.

Установленный при Августе срок обязательной службы в легионе составлял 20 лет. Позже он был увеличен до 25 лет. Отслуживший этот срок легионер получал итоговое вознаграждение – земельный надел в колонии ветеранов или солидную денежную сумму в три тысячи денариев. Но со временем солдаты стали отдавать предпочтение денежной премии, которая давала бóльшую свободу в выборе места жительства и профессии. Выведение ветеранских колоний во II в. н. э. прекратилось.

Монеты Августа

За долгие годы службы солдаты, как правило, делали немалые сбережения. Источником их было не столько жалованье (из которого производились отчисления на питание, снаряжение, одежду и обувь), сколько денежные подарки, которые императоры раздавали воинам по разным поводам (в годовщину своего вступления на престол, по случаю триумфов, рождения наследников и т. п.). Половина этих денег в обязательном порядке откладывалась в кассу воинской части. Эти деньги хранились, как говорили в армии, «у знамен», потому что заведовали этой кассой знаменосцы, а знаменное святилище считалось самым надежным местом, находившимся как бы под защитой богов. Это делали для того, чтобы воины не истратили всех денег на удовольствия или развлечения. По выходе в отставку накопленная сумма полностью выдавалась солдатам. Кроме того, все воины производили отчисления в специальный фонд, из которого, если кто-то из солдат умирал, покрывались расходы на его похороны. Таким образом, выходя в отставку, ветераны легионов оказывались довольно зажиточными людьми. От правительства они получали также освобождение от различных повинностей и налогов. Ветераны поэтому пользовались немалым почетом и влиянием в тех городах и деревнях, где они селились после службы. Отставные военные старались держаться вместе и при поддержке властей создавали свои ветеранские коллегии.

Постоянная профессиональная армия, даже не очень большая по численности, стоила дорого. Для ее содержания и обеспечения ветеранов Август учредил специальную военную казну. Ее основу составили 170 миллионов сестерциев, выделенные принцепсом из собственных средств. Позднее она стала пополняться доходами от определенных налогов. Однако и этих денег часто не хватало. Поэтому власти иногда задерживали ветеранам положенное вознаграждение и оставляли их на сверхсрочную службу. Это вызывало напряженность и недовольство в войсках, создавало угрозу неповиновения и мятежей. Больших расходов требовали и выплаты подарков, которыми императоры фактически покупали преданность солдат. Армия рассматривала их как своего рода привычную обязанность правителя. Так как большие завоевательные походы стали редкими и обогатиться за счет военной добычи было труднее, чем прежде, поэтому обойтись без таких прибавок к жалованью было невозможно.

Так или иначе, императоры обеспечивали легионерам достаточно высокий уровень доходов по сравнению с основной массой населения. Но взамен они требовали не только личной преданности и повиновения, но и выполнения многочисленных и нелегких солдатских обязанностей. Военным людям приходилось отказываться от некоторых преимуществ гражданской жизни, переносить немало лишений и тягот. В частности, солдатам официально запрещалось жениться и иметь семью, хотя они проводили в армии добрую половину жизни. Этот запрет действовал до самого конца II в. н. э. Правда, многие солдаты его обходили, создавали незаконные семейные союзы, часто беря в жены своих рабынь, которых специально для этого отпускали на волю. Их сыновья, выросшие в боевой обстановке, обыкновенно тоже шли в солдаты, а дочери выходили замуж за военных. Поэтому военное начальство сквозь пальцы смотрело на солдатские семьи, проживавшие в окрестностях лагеря.

Приходилось солдатам подчиняться и жестокой, буквально палочной дисциплине, которая поддерживалась командирами с помощью телесных наказаний. Одного центуриона, скорого на расправу, солдаты прозвали «Подай другую!», потому что он, сломав о спину провинившегося одну розгу, тут же требовал подать ему новую.

Повседневная жизнь армии подчинялась строгим правилам и уставу. Главной обязанностью солдат была боевая подготовка, которая не прекращалась даже в мирное время. Молодые воины должны были упражняться в применении всех видов оружия дважды в день, а их старшие товарищи – один раз, но без пропусков. Этими упражнениями руководили специальные инструкторы или многоопытные центурионы. Часто воинов заставляли рубить лес, носить тяжести, прыгать через рвы, плавать в море или реках, маршировать или даже бегать в вооружении со всем их снаряжением. Легионерам полагалось трижды в месяц совершать марш-броски по 30 километров. Регулярно устраивались тренировочные бои и крупные маневры, в ходе которых отрабатывались перестроения и навыки строительства лагерей и укреплений. Иудейский историк Иосиф Флавий, имевший возможность непосредственно наблюдать военные порядки римлян в I в. н. э., описывает их с нескрываемым восхищением. Римляне, по его словам, «не ждут начала войны, чтобы пустить в ход оружие, и в мирное время не остаются праздными... но, словно они были рождены с оружием в руках, никогда не прекращают упражняться... Их учения не отличаются от настоящего сражения, и каждый воин упражняется каждый день с таким рвением, как если бы это была настоящая война. Поэтому-то они с такой легкостью переносят трудности сражения: благодаря приобретенной привычке к правильному построению их строй никогда не рассеивается в беспорядке, воины никогда не покидают своего местаиз-за страха и никакой труд никогда не изнуряет их. Именно поэтому их победа над теми, кто не обучен военному делу, неизбежна. Так что их военные упражнения по справедливости могут быть названы бескровными сражениями, а их сражения – кровавыми упражнениями».

Шлем с забралом из Рибчестера (Британия)

«Военные упражнения, – продолжает Иосиф Флавий, – закаляют не только тела, но и души римлян,ибо обучение зиждется также и на страхе. Ведь их законы предусматривают наказание смертью не только за бегство с поля боя, но и за гораздо менее значительные проступки. Но еще больший страх, нежели законы, возбуждают в них начальники, награждающие доблестных, чтобы не казаться жестокими по отношению к тем, кого наказывают. И повиновение вышестоящим столь беспрекословно, что в мирное время оно является украшением римлян, а в бою превращает войско в единое тело – столь целен и гибок их строй, столь остр их слух на приказания, а зрение – на подаваемые знаки, столь готовы их руки к деятельности. Оттого-то они всегда столь легки на победу и тяжелы на поражение».

Римские легионеры, занятые строительными работами. Рельеф с колонны Траяна

В период Империи римские легионы не только не утратили лучших военных традиций республиканского времени, но и значительно повысили свою боевую выучку и организованность, усовершенствовали тактику военных действий.

В мирное время, помимо учений, боевой подготовки и караульной службы, на солдат возлагались и другие, не менее утомительные, обязанности. Римские императоры и военачальники очень заботились о том, чтобы солдаты не сидели без дела. Праздность считалась источником всех солдатских пороков и мятежных настроений. Войска поэтому постоянно привлекались к разнообразным строительным и прочим хозяйственным работам. Они сооружали не только лагеря, крепости и укрепления, но строили также гавани, мосты, акведуки, каналы, амфитеатры и административные здания, возводили храмы. Прочные и красивые дороги, которыми так славилась Римская империя, построены в основном руками солдат. Привлекались войска и для добычи полезных ископаемых. Один римский наместник, построивший руками легионеров рудник для добычи серебра, даже получил за это триумфальные отличия от императора Клавдия. Однако солдаты этими трудными и непривычными работами были страшно изнурены и выведены из терпения. Они даже послали тайное письмо императору от имени всей армии, умоляя его заранее жаловать высокие отличия тем, кого он собирается поставить во главе войска, чтобы эти военачальники не искали подобных способов отличиться.

В отдаленных гарнизонах на плечи солдат ложилось также и продовольственное снабжение. Воины сами пасли скот и возделывали поля на территории, примыкавшей к лагерю. В каждом легионе были свои мастера различных специальностей – архитекторы, землемеры, камнерезы, кузнецы, плотники, оружейники и другие. В постоянных лагерях легионов имелись соответствующие мастерские. Начальником всех этих специалистов, а также саперов был командир, называвшийся префект ремесленников. «Одним словом, – писал Вегеций, – легион должен иметь при себе и возить с собою все, что считается нужным при любом роде войны, чтобы разбитый на любом месте лагерь мог обратиться в вооруженный город».

Начиная с правления Августа легионы стали на постоянной основе размещаться в провинциях, в первую очередь в приграничных и еще окончательно не усмиренных. Они имели теперь постоянные лагеря. В некоторых из них могло находится более 10 тысяч солдат. В таких лагерях возводились мощные каменные стены с башнями. Из камня или кирпича строились также штабные и хозяйственные здания, лагерные святилища, казармы, госпитали. В казармах каждое отделение из восьми человек занимало отдельную комнату с двухъярусными койками. Имелись в лагерях и помещения, где размещались своеобразные «клубы». Здесь собирались младшие командиры и легионные специалисты, объединявшиеся в коллегии для совместного проведения досуга и почитания богов, для организации взаимопомощи.

Строительство лагеря. Рельеф с колонны Траяна

Вокруг легионных лагерей и крепостей вырастали поселки – канабы, в которых селились торговцы, ремесленники, женщины, становившиеся солдатскими женами и подругами. Выйдя в отставку, здесь оставались жить и некоторые ветераны, которые не стремились вернуться на далекую родину, но хотели провести остаток жизни в привычной военной среде. По соседству с расположением воинских частей часто возникали деревни – викусы, где проживали местные жители, те же ветераны, а также приезжие люди, находившие работу по обслуживанию нужд гарнизона. С течением времени такие поселки разрастались и могли даже превратиться в настоящие города, получая от властей соответствующие права. Именно из жителей этих гарнизонных поселков и городков, прежде всего из числа солдатских и ветеранских сыновей стали в основном пополняться размещенные в провинциях легионы. Эти населенные пункты способствовали утверждению в завоеванных землях римских порядков и культуры, городского образа жизни, латинского языка. Таким образом к римской цивилизации приобщались галлы, германцы, испанцы, африканцы, иллирийцы и другие народы, включенные в состав Римской державы.

Для представителей многих племен и народов, ставших подданными Рима, служба в римской армии открывала очень неплохие возможности. Вчерашние варвары и свободные провинциалы, не имевшие римского гражданства, призывались на службу в вспомогательные войска – ауксилии. Их общая численность была не меньше, чем численность всех легионов. Вспомогательные войска состояли из кавалерийских, пехотных и смешанных, конно-пехотных отрядов. Отряды всадников назывались алами и имели в своем составе пятьсот или тысячу человек. Пехотные и смешанные когорты делились на 6 или 10 центурий и также насчитывали по пятьсот или по тысяче человек каждая.

Все вспомогательные отряды носили название тех племен, из которых они первоначально формировались (например, когорта африканцев, ала галлов). Но римляне, наученные горьким опытом, чаще всего переводили их в другие провинции, чтобы они не могли восстать, объединившись со своими соплеменниками. Поэтому со временем ауксилии стали пополняться уроженцами той провинции, где несла службу данная часть. Только в отряды сирийских лучников новобранцев всегда призывали из самой Сирии, так как считалось, что только тамошние уроженцы способны в полной мере овладеть искусством стрельбы из луков. Даже сыновьям стрелков, рожденным от местных женщин в другой провинции, не дозволялось служить в этих отрядах, каким бы мастерством они ни овладели с помощью своих отцов. За немногими исключениями, вспомогательные отряды не сохранили особого племенного оружия и боевых приемов. В период Империи они вооружались и снаряжались почти так же, как и легионы, вместе с которыми они участвовали в больших походах. Размещали вспомогательные части обычно в небольших пограничных крепостях. Во главе вспомогательных когорт и ал стояли начальники – префекты – из числа римских всадников. А отдельными подразделениями – центуриями и турмами – командовали обычно командиры, выслужившиеся из рядовых.

Военный диплом

По сравнению с легионерами жалованье солдат вспомогательных частей было невелико. Рядовые в пеших когортах получали в три раза меньше, чем пехотинцы легионов. В конных отрядах всадники имели жалованье на уровне простых легионеров, но из него делались отчисления на содержание коней. Срок службы в ауксилиях составлял, как и в легионах, 25 лет. Несмотря на это, многие провинциалы охотно шли служить, потому что, выйдя в почетную отставку, они приобретали полные права римского гражданства для себя, своих жен и детей, а также получали скромное денежное вознаграждение и небольшой земельный надел. Сыновья ветеранов могли теперь поступить в легионы, а внуки, при удаче, стать римскими всадниками. Как и отставные легионеры, ветераны когорт и ал освобождались от налогов. Все эти права и привилегии официально подтверждались специальным документом, который назывался военным дипломом. Он состоял из двух складывающихся бронзовых табличек с выгравированным на них текстом и вручался при увольнении со службы.

За долгие годы, проведенные в армии под началом римских офицеров, солдаты из галлов, испанцев, фракийцев, африканцев, иллирийцев, чьи предки недавно сражались против Рима, усваивали римские обычаи и латинский язык. Они привыкали почитать императора и римских богов, проливали кровь за Рим и начинали считать его своим отечеством. Возвращаясь после отставки домой или оставаясь в другой провинции, солдаты приносили с собой усвоенные в армии привычки и взгляды, становились проводниками римской политики. Армию эпохи Империи по праву называют «фабрикой по производству римских граждан», подчеркивая ее важнейшую роль в обеспечении единства огромной многонациональной державы.

Август в свое время приложил немало усилий, чтобы не допустить того прямого вмешательства армии в политику, какое имело место в период гражданских войн. Однако полностью исключить участие армии в политической борьбе было невозможно, поскольку от признания со стороны солдат легионов и гвардии зависела прочность императорской власти. В период Ранней империи самое непосредственное влияние на большую политику оказывали гвардейские части – преторианские когорты, созданные Августом. В I – II вв. н. э. их число колебалось от девяти до шестнадцати. В когорте было 500 или 1000 человек. Сначала бóльшая часть преторианцев размещалась в городах Италии, но уже при первом преемнике Августа, императоре Тиберии, преторианские когорты были сосредоточены в самом Риме в специально построенном большом лагере у Виминальских ворот. Таким образом, впервые в римской истории вооруженные войска на постоянной основе были размещены в самом городе Риме. Происхождение императорской гвардии связано с теми преторианскими когортами, которыми в качестве личной охраны пользовались военачальники Поздней республики. Еще Сципион Африканский Младший во время войны с Нуманцией набрал себе личную гвардию из 500 человек, которые и получили название преторианской когорты – от претория, главной площади лагеря, где находилась палатка полководца.

Главной задачей императорской гвардии была охрана принцепса и поддержание порядка в столице и Италии. Гвардейцы набирались в основном из жителей Италии и нескольких близлежащих провинций. Служба в гвардии была гораздо почетнее, привлекательнее и выгоднее, чем в легионах. Преторианцы служили всего 16 лет, редко покидая столицу. Они получали жалованье в три и одну треть раза больше простых легионеров. Императоры чаще баловали их щедрыми подарками. Отслужив положенный срок, гвардейцы нередко продолжали службу центурионами в легионах или командирами вспомогательных частей. Преторианские когорты отличались превосходным вооружением и отличной выучкой. Ими командовали префекты претория, назначаемые императором из представителей всаднического сословия. Эти командующие были очень близки к императору и пользовались большим влиянием при дворе.

Преторианцы нередко вмешивались в решение вопроса о власти. Они участвовали в заговорах против неугодных принцепсов и возводили на императорский престол своих ставленников. Но последнее слово все же оставалось за легионами, ибо «тайна императорской власти», по словам римского историка Тацита, заключалась в том, что «правителем государства можно сделаться не только в Риме». Стоявшие в провинциях войска могли не признать выбор преторианцев и выдвинуть своих кандидатов на престол. Если же между провинциальными армейскими группировками и их полководцами не было единства, то их противоборство выливалось в гражданскую войну. Впрочем, подобные ситуации в первые два века нашей эры возникали лишь дважды – в 68–69 и 193–197 гг.

В целом и легионы, и гвардия хранили освященную присягой верность императору и его семейству. Солдаты носили изображения императоров на своих знаменах и поклонялись этим изображениям так же, как знакам когорт и легионным орлам. В императоре для разноплеменных воинов воплощалось их единое отечество – Рим. Привыкнув подчиняться единому командованию, солдаты не принимали другой власти, кроме единодержавия.

Общая численность вооруженных сил Империи, включая военно-морской флот, составляла не более 500 тысяч человек. Это менее 1% от всего населения римской державы. Но в армии были представлены все сословия римского общества. При этом род войск и возможности карьеры зависели от общественного положения и места рождения человека, поступавшего на военную службу. Высшие командные должности – старшего военного трибуна, легатов легионов и наместников провинций, под чьим началом находились крупные войсковые соединения, – занимали представители сенаторского сословия. Их военные обязанности были, как и в период республики, неразрывно связаны с гражданским управлением и традиционной государственной карьерой. Они начинали свою военную службу сразу с звания военного трибуна в легионе (трибуны из сенаторов назывались латиклавии – наименование происходит от широкой пурпурной каймы на тоге, являвшейся знаком принадлежности к сенаторскому сословию). Молодые люди сенаторского происхождения занимали эту должность обычно не более года. Считалось, что их знатность и образованность сами по себе обеспечивают им право командовать войсками.

Римские всадники командовали частями вспомогательных войск, были трибунами (они назывались трибунами-ангустиклавиями – по узкой пурпурной кайме, вышитой на тоге), префектами легионов и гвардии. Некоторые из них начинали службу сразу со звания центуриона. Со временем установилась определенная последовательность прохождения всаднических должностей, как военных, так и гражданских. В первые два века Империи только сенаторы и всадники обладали привилегией занимать высшие командные должности.

Достаточно состоятельные горожане Италии и близлежащих провинций служили в привилегированной гвардии или в так называемых городских когортах – своего рода полиции, размещенной в Риме. В своей карьере они могли рассчитывать на довольно высокие посты в войсках и администрации. Для более бедных римских граждан из провинций, для сыновей ветеранов и солдат предназначалась служба в легионах. Многолетняя добросовестная служба могла увенчаться званием центуриона-примипила, которое открывало путь в всадническое сословие. Из провинциалов, не имевших римского гражданства, и покоренных Римом или союзных племен формировались вспомогательные войска и флотские экипажи. Вольноотпущенники (получившие свободу рабы) имели право служить только на флоте, а также в полувоенных отрядах ночной стражи, созданной Августом для борьбы с пожарами в Риме. Наконец, даже рабы были представлены в армии: они использовались в качестве оруженосцев и обозных слуг.

Вооруженные силы, таким образом, отражали в своем составе структуру римского общества. Вместе с тем, армия жила достаточно обособленной жизнью и все больше и больше отчуждалась от гражданского населения. Служба в приграничных гарнизонах надолго отрывала солдат от родных мест и гражданской жизни, вырабатывала у них особые привычки и взгляды, чуждые мирным жителям. Даже по своему внешнему облику и поведению легионеры из провинциальных армий казались жителям мирных внутренних областей полуварварами, далекими от цивилизованной жизни. Именно так выглядят в изображении Тацита солдаты из провинции Германия, оказавшиеся во время гражданской войны 68-69 гг. н. э. в Риме: «Одетые в звериные шкуры, с огромными копьями, наводившими ужас на окружающих, они представляли дикое зрелище. Непривычные к городской жизни, они то попадали в самую гущу толпы и никак не могли выбраться, то скользили по мостовой, падали, если кто-нибудь с ними сталкивался, тут же разражались руганью, лезли в драку и, наконец, хватались за оружие. Даже префекты и трибуны носились по городу во главе вооруженных банд, наводя всюду страх и трепет».

Сами военные часто свысока смотрели на гражданских людей, презрительно называя их «пагани», т. е. «штатские». Это понятие впервые появляется во времена Империи. Его не было да и не могло быть раньше, когда каждый гражданин в принципе являлся воином, а войско, по сути дела, совпадало с народом. Воинов императорской армии объединяла не принадлежность к единой гражданской общине, как это было в Ранней республике, но присяга императору и приверженность своей воинской части, своему легиону. Первостепенное значение для солдата имели товарищеские узы, связывавшие его с сослуживцами, и понятие воинской чести, неотделимой от верности императору. Слова «сенат» и «народ» были для профессиональных солдат пустыми и забытыми названиями. Сила той римской армии, которая победила Ганнибала и осуществила великие завоевания в эпоху Республики, была в ее патриотизме, в ее единстве с сенатом и народом. В императорском Риме армия была сильна своим профессионализмом, организованностью, подчинением единому командованию. Даже при посредственных и невоинственных принцепсах она в целом успешно решала свои задачи по защите границ и внутреннего порядка. Своим процветанием в I – II вв. н. э. Империя во многом обязана армии.

Военной машине Рима в первые два века Империи были по силам и успешные завоевания. В начале правления Августа римская держава продолжала расширяться. Римские войска покорили целый ряд стран и народов – Кантабрию в Северной Испании, Аквитанию, Паннонию, Далмацию, Ретию, ряд альпийских и германских племен. Однако славе великого завоевателя первый принцепс все же предпочитал славу устроителя мира – «Августова мира», как называли его современники и потомки. Август чрезвычайно гордился тем, что при нем в знак мира на суше и на море трижды запирались двери в храме Януса Квирина, что случалось всего два раза за 700 лет от основания Рима. Первый принцепс даже придумал новое божество – Римский Мир – и посвятил ему великолепный мраморный алтарь на Марсовом поле в Риме. Там, где это было возможно, Август использовал не военные, а дипломатические средства. Так, например, было в отношениях с Парфией – сильной державой, расположенной в Месопотамии и за Евфратом на территории Персии. Большой поход против парфян замышлял еще Юлий Цезарь. Но его наследник удовлетворился тем, что парфяне после дипломатических переговоров уступили римлянам Армению и вернули боевые знамена, захваченные во время двух неудачных римских походов в 53 и 36 гг. до н. э. За это достижение Август был даже удостоен малого триумфа и триумфальной арки. Правда, в будущем Рим не отказался от идеи военного разгрома своего могущественного восточного соседа.

Торжество Августа-победителя

В последние годы жизни Августу пришлось отказаться от завоевательных планов. На этот отказ повлияли два события – восстания на Балканах и разгром легионов в Германии. Сначала в недавно покоренных Римом балканских областях Далмации и Паннонии вспыхнуло грандиозное восстание местных племен, подавление которого вылилось в настоящую войну (6-9 гг. н. э.). Она началась в то самое время, когда наиболее боеспособные римские войска воевали в Германии, покоряя племена за Рейном. В 6 г. н. э. римляне рассчитывали силами 12 легионов нанести основной удар по царю племени маркоманнов Марободу, который создал сильный племенной союз, объединив под своей властью несколько крупных племен, и имел войско, насчитывавшееся до 70 тысяч пехоты и 4 тысячи конницы. Известие о мощном восстании в тылу заставило римлян срочно, даже не вступив в непосредственное столкновение с Марободом, заключить с ним мир.

Одной из главных причин недовольства, побудившего далматские и паннонские племена к восстанию, были непомерные налоги, беспощадно взимавшиеся римскими властями. Позднее один из плененных вождей повстанцев заявил подавлявшему мятеж Тиберию, приемному сыну и наследнику Августа: «Вы, римляне, сами виноваты в кровопролитии, потому что посылаете для охраны наших стад не пастухов и собак, а волков». Открытому выступлению против римского господства способствовало то, что легионы были уведены из Далмации для участия в войне с германцами. Восстание оказалось тем более неожиданным и опасным для Рима, что его подняли те самые местные племена, представители которых были призваны во вспомогательные части для кампании против Маробода. Паннонцы вообще уже давно набирались в римские вспомогательные войска и не только были хорошо знакомы с военными порядками римлян, но знали и латинский язык, а многие из них были грамотны и даже увлекались римской литературой. Римская выучка и вооружение делали их очень грозным противником.

Не менее опасным был и сам размах восстания. Общая численность восставших племен превышала 800 тысяч человек. Они выставили почти 200 тысяч пехотинцев и 9 тысяч всадников. Выступление, по всей видимости, было тщательно подготовлено и осуществлялось по единому плану. Возглавили повстанцев незаурядные предводители – «свирепейшие и опытнейшие вожди», как называет их римский историк Веллей Патеркул, современник и участник описываемых событий. Это были паннонец из племени бревков Батон, его тезка из далматского племени десидиатов и некий Пиннет. В самом начале восстания были перебиты римские граждане, в первую очередь солдаты и купцы, находившиеся на территории Иллирика (так иначе называлась северо-западная часть Балканского полуострова, где находились Паннония и Далмация). Немногочисленные войска, выставленные против мятежников, были разгромлены. Этот успех воодушевил также соседние независимые племена, которые вторглись в придунайские провинции.

Часть своих сил восставшие оставили для защиты собственных земель, часть направили в Македонию, чтобы разграбить ее. Остальные войска должны были напасть на Италию. «Ввиду этого, – рассказывает Веллей Патеркул, – был произведен набор войска, а также повсюду и полностью призваны все ветераны. Мужчины и женщины в соответствии с имущественным цензом должны были выставить в качестве воинов вольноотпущенников. В сенате прозвучал голос принцепса: «Через десять дней, если не быть настороже, враг может оказаться на виду у города». В городах Италии, которым угрожала непосредственная опасность, были размещены гарнизоны.

К счастью для Рима мятежники вместо того, чтобы немедленно обрушиться на беззащитную Италию, увлеклись разграблением Македонии и иллирийского побережья Адриатики. Возможно, развить первые успехи восставшим помешало и то, что из строя на время выбыл один из их вождей: десидиат Батон получил тяжелое ранение при осаде одного из городов.

Статуя Тиберия

Тиберий, командовавший одной из направленных против Маробода армий, заключив с ним мир, обезопасил римлян от удара в тыл. Тиберию же, как своему лучшему полководцу, Август поручил и общее руководство борьбой с восстанием. Стремительным маршем Тиберий привел свои войска на Балканы и перекрыл врагу дорогу в Италию. Во время этого похода особо отличился командир XX легиона Валерий Мессалин, двигавшийся в авангарде. Окруженный 20-тысячным неприятельским войском, легион благодаря доблести солдат и хладнокровию своего командира сумел вырваться из окружения. За этот подвиг Мессалин получил знаки отличия триумфатора, а легион – почетное наименование «Валерий Победоносный» (Это, кстати сказать, единственный случай, когда легион был назван не по имени императора, а по имени его командира.)

Едва избежали полного разгрома и те пять легионов с вспомогательными войсками, которые вели на встречу с Тиберием из заморских провинций два римских военачальника. «Но в это время, – пишет Веллей Патеркул, – доблесть римского воина завоевала себе больше славы, чем оставила на долю военачальников... Хотя легионы находились в трудных обстоятельствах, – сражены врагом некоторые военные трибуны, погибли префекты лагерей и предводители когорт, залиты кровью центурионы... воины, не довольствуясь тем, что задержали врагов, обратились на них, сломали их строй и добыли в бою победу, в которой уже отчаялись».

В итоге Тиберию удалось соединить свою армию с войсками, прибывшими из Мезии и Сирии и объединить под своим командованием 10 легионов, большое количество вспомогательных войск, множество ветеранов и добровольцев – всего около 120 тысяч человек. Тем не менее, в первый год войны римляне лишь с большим трудом удерживали немногие опорные пункты и несли крупные потери. Восстание разрасталось. Однажды даже сам Тиберий с армией оказался запертым в горах и попал, казалось, в безвыходное положение. Но устроивший эту ловушку паннонец Батон почему-то позволил ему вырваться из окружения. Особенно много проблем доставляли римлянам партизанские действия повстанцев в горной местности. Восставшие избегали решающего открытого сражения. Поэтому Тиберию пришлось распределить свои силы по лагерям в разных частях страны, чтобы одновременно подавлять многочисленные очаги сопротивления и партизанского движения. Впрочем, в течение всего 7 года н. э. римлянам не удалось добиться перелома в войне.

В следующем году Тиберий применил стратегию «выжженной земли»: поля мятежных племен разорялись, поселки сжигались, население целых областей безжалостно вырезалось. Среди руководителей восстания начались раздоры. Вождь паннонцев Батон перешел на сторону римлян и вынудил свои войска сложить оружие. Правда, за это предательство его схватил и предал казни его далматский тезка. Другой предводитель Пиннет сам сдался в плен. Паннония были усмирена. В Далмации упорное сопротивление еще продолжалось некоторое время, но вскоре и оно было сломлено. Второй Батон, окруженный в своем последнем убежище, добровольно отдался во власть победителя, бросив своих соратников, продолжавших сражаться до тех пор, пока римляне не взяли их крепость штурмом. Тиберий не забыл, что этот самый Батон позволил ему однажды вырваться из теснины, где он был окружен с войском. Тиберий оказал ему почетный прием и отправил на жительство в италийский город Равенну, где тот и умер своей смертью.

Летом 9 г. н. э. ценой почти поголовного истребления были усмирены далматские племена перустов и десидиатов, которые обитали в горах и считались самыми неукротимыми и воинственными в Далмации. Так было подавлено это великое восстание, которое римские историки позднее сравнивали с Ганнибаловой войной. Август и Тиберий были по праву удостоены триумфа. За победу римлянам пришлось заплатить немалую цену. Но из этого испытания они смогли извлечь очень важный урок: легионы нужны не только для новых завоеваний и защиты границ, но и для контроля над уже, казалось бы, покоренными странами и народами. Еще одним серьезным уроком стали для Августа события в Германии.

Не прошло и недели после окончательного подавления иллирийского мятежа, как в Рим пришло известие из Германии, наверное, самое горестное за все долгое правление императора Августа. Восставшие против римского господства германские племена заманили в искусно устроенную западню и полностью уничтожили три легиона, шесть когорт и три алы вспомогательных войск. Причем это была лучшая по своей дисциплине, доблести и боевому опыту часть римской армии. Столь позорного и катастрофического разгрома римляне давно уже не знали.

Главным организатором и душой тщательно подготовленного антиримского заговора был 26-летний Арминий, старший сын вождя племени херусков Сигимера. Как и его младший брат по имени Флав, Арминий в юности поступил на службу в римскую армию и, подобно другим знатным варварам, командовал одним из вспомогательных подразделений. За свою храбрость и усердие он заслужил римское гражданство, которым римляне награждали как почетным даром наиболее отличившихся и преданных варваров. Он был даже введен во всадническое сословие – почесть исключительно редкая. Однако в отличие от брата, который до конца сохранял преданность римлянам, Арминий всем римским почестям и наградам предпочел славу освободителя Германии.

На римской службе он приобрел ценный опыт и военные знания. Ему была прекрасно известна ситуация как в римских провинциях вообще, так и в окружении Публия Квинтилия Вара, наместника и командующего римскими войсками в Германии. Арминий входил в число тех германцев, которым Вар вполне доверял. Это доверие не смогли поколебать даже те неоднократные предупреждения о подготовке заговора, которые передавал Вару Сегест, тесть Арминия. Зная, что Сегест ненавидит своего зятя, Вар считал, что тот просто хочет его оклеветать. Легкомысленное поведение римского наместника, но, главное, его жестокое и высокомерное отношение к новым подданным побудило Арминия к выступлению. Он увлек за собой многих знатных германцев, в первую очередь из тех племен, которые совсем недавно были покорены римлянами в зарейнских областях и особенно страдали от непривычных порядков, насаждаемых завоевателями.

Большинство античных историков непосредственным виновником катастрофы, постигшей римскую армию в 9 г. н. э., считают Квинтилия Вара, обвиняя его в легкомыслии и непригодности к командованию в непредвиденных ситуациях. Беспечность сочеталась у него с жестокостью и алчностью. О нем говорили, что он, став наместником Сирии, бедным вступил в богатую страну, а вернулся богатым, оставив ее бедной. В качестве наместника этой восточной провинции Вар беспощадно подавил мятеж в Иудее, распяв на крестах две тысячи пленных. Вряд ли, однако, можно согласиться с мнением, что Вар не имел достаточного опыта военного командования и подобающего римскому полководцу мужества: ведь воевать с иудеями едва ли было проще, чем с германцами. Но проницательностью он действительно не отличался.

Именно поэтому он не заподозрил ничего необычного, когда участники заговора во главе с Арминием обратились к нему с просьбой направить войска для подавления небольших волнений, якобы начавшихся среди германцев недалеко от летнего лагеря главных римских сил, в котором и располагался Вар штабом. Лагерь этот был соединен вполне безопасной дорогой с Ализоном – основным опорным пунктом римлян на правом берегу Рейна. Здесь располагались зимние лагеря, куда осенью возвращались легионы. Вар, однако, не воспользовался более безопасным маршрутом, но, решив по пути на зимние квартиры подавить восстание, приказал выступить по другой дороге. На это, по-видимому, и рассчитывали заговорщики.

Не предвидя никаких особых затруднений, римский командующий выступил в поход вместе с громоздким обозом, многочисленной прислугой, судебными чиновниками, женщинами и детьми, находившимися при его 20-тысячном войске. Арминий и другие главари заговора некоторое время сопровождали его, но затем остались позади якобы для того, чтобы собрать свои отряды и позже прийти к нему на помощь. Римская походная колонна, растянувшаяся на 15 километров, углубилась в труднопроходимую местность. Римляне двигались по дороге, которая проходила среди лесистых горных ущелий и болот. Из-за сильных осенних дождей она сделалась совсем непригодной для движения большой массы войска. Приходилось рубить лес и чинить мосты, поломанные бурей или германцами.

Когда колонна находилась в нескольких дневных переходах от Ализона, ее внезапно со всех сторон атаковали германцы. Проливной дождь и ураганный ветер сильно затрудняли действия легионеров и конницы. С трудом отбиваясь от натиска повстанцев и неся большие потери, римляне тем не менее продвигались вперед. К вечеру они даже смогли разбить лагерь, найдя более или менее подходящее открытое место. Лишние повозки и поклажу римляне уничтожили. Приведя войска в порядок, на следующий день римляне тесно сомкнутыми рядами продолжили движение в надежде пробиться к Ализону. К вечеру они подошли к ущелью, но узкий проход через него оказался заранее занят противником. Не рискнув с ходу атаковать врага, чтобы выбить его из ущелья, Вар приказал снова разбить лагерь.

Утром третьего дня римляне попытались штурмом взять лесистые высоты, на которых укрепились германцы, и обойти их с флангов по склонам. Однако вновь полил сильный дождь. Оружие и доспехи римлян так намокли, что не годились больше к употреблению. На скользкой размытой земле сила натиска ослабела, римские когорты дрогнули и стали оступать. Ринувшиеся отовсюду германцы загнали римлян в лагерь. При отступлении римская конница вместе со своим командиром, оставив пехоту одну, бежала, пытаясь достигнуть Рейна и спастись. Но этот предатель не пережил покинутых и был убит как беглец.

Только теперь Квинтилий Вар, раненный в бою, окончательно понял, что нет никаких шансов вырваться из коварной западни. Не желая попасть в позорный плен к варварам, он пронзил себя мечом. Его примеру последовала часть высших военачальников. Другие офицеры из свиты Вара попытались наскоро похоронить его тело, чтобы оно не досталось врагу. Правда, один из лагерных префектов не нашел в себе силы умереть смертью солдата и сдался германцам, но все равно был ими казнен. После этого сражение превратилось в яростное избиение запертых между болотом и горными склонами римлян. Оставшиеся в живых либо покончили с собой по примеру командующего, либо, бросив оружие, дали убить себя первому попавшемуся врагу. И лишь немногие из римлян попали в плен. Захваченных или сдавшихся в плен центурионов и трибунов варвары после всевозможных издевательств и пыток либо распяли на крестах, либо погребли заживо, либо зарезали, принеся в жертву своим германским богам. Головы убитых германцы, по своему обычаю, в качестве победного трофея прибили к деревьям в священных рощах. Особенно невыносимым издевательствам подверглись судьи и адвокаты, находившиеся при римском войске. В отместку за неправый суд им выкалывали глаза, отрубали руки, вырезали язык. Опьяненные невероятным успехом победители даже вырыли тело Вара, преданное земле, и отрубили у него голову. Ее Арминий послал царю Марободу в надежде, что это побудит его примкнуть к восстанию. Тот, однако, переправил эту голову Августу, который приказал похоронить ее с подобающими почестями.

Надгробие центуриона, погибшего в битве с германцами в Тевтобургском лесу

Во время этого разгрома, по-видимому, все три легионных орла и другие римские военные знамена были захвачены варварами. Но по сообщению римского историка Аннея Флора, одного из орлов знаменосец попытался спасти: он сорвал его с древка, спрятал под своим поясом и бросился с ним в болото. Через шесть лет, однако, два орла были отбиты у германцев и возвращены в Рим.

Археологические раскопки, проведенные в конце 80-х годов XX века в Вестфалии, положили конец многолетним спорам историков и позволили точно установить место, где произошло одно из самых жестоких поражений римской армии. Это случилось у горы Калькризе в 16 километрах от нынешенго города Оснабрюкка. Здесь были найдены сотни римских наконечников копий, остатки укреплений, фрагменты доспехов, упряжи, множество других предметов, а также монет, которые все датируются временем до 9 г. н. э.

Август был настолько потрясен этой катастрофой в Тевтобургском лесу, что в знак скорби несколько месяцев подряд не брился, не стриг волос и не раз бился головой о дверной косяк, восклицая: «Квинтилий Вар, верни легионы!» День поражения Вара был объявлен траурным днем римского календаря.

Воодушевленные столь грандиозной победой, германцы во главе с Арминием попытались расширить восстание и навсегда избавиться от чужеземного господства на берегах Рейна. Однако им не удалось с ходу овладеть Ализоном, в котором держал оборону только небольшой гарнизон под командованием старого солдата Луция Цедиция. Когда съестные припасы у осажденных подошли к концу, он сумел вывести остаток римской армии из окружения, добраться до другого римского лагеря в Ветере и соединиться там с двумя легионами, прибывшими из Верхней Германии.

Уже в следующем году на рейнской границе римляне сосредоточили восемь легионов, но в течение нескольких лет осторожный Август не возобновлял активных действий за Рейном. Пользуясь внутренними раздорами среди германцев, римляне лишь наносили отдельные удары и не рисковали углубляться во вражескую страну. Только после смерти императора Августа в 14 г. н. э. римские войска под командованием Германика, племянника и приемного сына нового императора Тиберия, предприняли ряд карательных походов в глубь Германии. Во время похода 15 г. н. э. римляне дошли и до Тевтобургского леса и отдали честь памяти погибших здесь сограждан. Их останки были торжественно захоронены. Над братской могилой насыпали памятный курган. Первый кусок дерна в его основание положил Германик, «принося усопшим дань признательности и уважения и разделяя со всеми скорбь» (Тацит).

В этом и следующем походе римские войска сравнительно легко разбивали племенные ополчения и доходили до реки Эльбы. Однако с наступлением холодов приходилось отходить назад за Рейн. Германцы избегали открытых сражений и наносили римлянам немалый урон, действуя партизанскими методами. Большой проблемой для римлян было снабжение войск, действовавших далеко от тыловых баз. Закрепиться на захваченных территориях, покрытых труднопроходимыми лесами и населенными воинственными свободолюбивыми племенами, римлянам так и не удалось. Душой сопротивления германцев вновь стал Арминий. И хотя он потерпел несколько поражений, он так и не был окончательно побежден римлянами и погиб от коварства своих родичей и приближенных. У всех свободолюбивых германцев Арминий заслужил легендарную славу, сохранившуюся в веках.

После походов Германика в 14-16 гг. римские войска по решению императора Тиберия все же отступили за Рейн и больше не продолжали попытки отодвинуть римскую границу с германцами до Эльбы. На долгие годы главной задачей римской армии стала оборона протяженных границ. Понятно, что сдерживать натиск варваров было легче на таких естественных рубежах, какими в Европе были Рейн и Дунай – две крупнейшие реки, отделявшие римский мир от беспокойного и опасного мира варварских племен. Огромных усилий требовало и подавление антиримских восстаний в провинциях. Императоры, правившие после Августа, в основном следовали его совету и стремились не столько к расширению пределов Римской державы, сколько к надежной защите того, что уже было завоевано.

Глава XIII

«Держать волка за уши»

Профессиональная армия могла иногда создавать серьезные проблемы для самой императорской власти. Дело не только в том, что постоянная армия очень дорого стоила для государственной казны. И не в том, что армия становилась главной действующей силой, когда начиналась борьба за императорской престол. Если же эта борьба выливалась в гражданскую войну, то войско превращалось в непосредственную угрозу для тех, кому оно должно было служить опорой и защитой – для государства и сограждан. Нужно помнить, что римские солдаты не были простыми подданными императора, безропотными винтиками государственной машины. Солдаты легионов очень хорошо понимали свою силу и значимость для государства и личной власти правителя, которого рассматривали не только как верховного главнокомандующего, но и как своего покровителя, патрона, как говорили римляне. По римским же представлениям патрон нес определенные обязанности перед теми, кому покровительствовал. Помнили легионеры также о своем высоком статусе римских граждан, сознавали свои особые профессиональные интересы и права и готовы были их решительно отстаивать перед лицом верховной власти, не останавливаясь даже перед открытым мятежом. Многочисленные льготы и щедрость императоров по отношению к армии отнюдь не всегда были добровольно предоставляемой милостью, как хотели бы это представить властители Империи. Нередко идти на уступки военным их заставляли решительные требования войск, непосредственная угроза солдатских мятежей или же открытые восстания против тех военачальников или самого императора, которые не справлялись, по мнению солдат, с ролью заботливого покровителя. Разумеется, опасность такого рода была особенно сильной во время гражданских войн, когда, по словам римского историка, «солдатам было позволено больше, чем полководцам».

Тиберий

Но в римской истории были и другие ситуации, способные привести к солдатскому бунту. Чаще всего они возникали при смене правителя на императорском престоле. Именно такая ситуация возникла в августе 14 г. н. э., когда скончался Октавиан Август. Власть унаследовал его пасынок Тиберий (сын жены Августа Ливии от первого брака), которого после смерти родных внуков Октавиан усыновил и фактически сделал своим соправителем, доверяя ему наиболее ответственные задачи. Тиберий был очень опытным и авторитетным полководцем, хорошо известным в войсках. Однако присяга, принесенная войсками императору, после его смерти автоматически теряла свою силу. Его наследнику, чтобы утвердиться у власти и обеспечить преданность солдат, нужно было привести их к новой присяге. Это давало войску возможность заявить о своих требованиях, касающихся повышения жалованья или улучшения условий службы.

Сначала мятеж вспыхнул в провинции Паннонии, где размещались три легиона под командованием Юния Блеза. В связи с трауром, объявленным после кончины Августа, Блез освободил воинов от несения обычных обязанностей. Праздность солдат привела, как это часто бывает, к падению строгой дисциплины, а переход власти к Тиберию, хорошо известному солдатам по командованию в прежних кампаниях, породил надежды на облегчение тягот службы. Римский историк Тацит, оставивший наиболее подробное и яркое описание мятежа легионов в 14 г., изображает дело так, будто мятежные настроения в войсках возникли прежде всего под влиянием искусных речей рядового солдата по имени Перценний. Он, прежде чем попасть в армию, был актером и благодаря своему театральному опыту умел распалять сборища простодушных воинов. В его речах (сочиненных, разумеется, Тацитом, который намеренно сгущает краски) тем не менее наглядно раскрываются причины недовольства и основные требования легионеров: «...Почему они, – спрашивал Перценний, – с рабской покорностью повинуются немногим центурионам и трибунам, которых и того меньше. Когда же они осмелятся потребовать для себя облегчения, если не сделают этого безотлагательно, добиваясь своего просьбами или оружием от нового и еще не вставшего на ноги принцепса? Довольно они столь долгие годы потворствовали своей нерешительностью тому, чтобы их, уже совсем одряхлевших, и притом очень многих с изувеченным ранами телом, заставляли служить по тридцати, а то и по сорока лет. Но и уволенные в отставку не освобождаются от несения службы: перечисленные в разряд вексиллариев[36], они под другим названием претерпевают те же лишения и невзгоды. А если кто, несмотря на столько превратностей, все-таки выживет, его гонят чуть ли нена край света, где под видом земельных угодий он получает болотистую трясину или бесплодные камни в горах. Да и сама военная служба – тяжелая, ничего не дающая; душа и тело оцениваются десятью ассами в день: на них же приходится покупать оружие, одежду, палатки, ими же откупаться от свирепости центурионов, ими же покупать у них освобождение от работ. И, право же, побои и раны, суровые зимы, изнуряющее трудами лето – вот их вечный удел. Единственное, что может улучшить их положение, – это служба на определенных условиях, а именно: чтобы им платили по денарию в день (16 ассов), чтобы после шестнадцатилетнего пребывания в войске их увольняли, чтобы, сверх этого, не удерживали в качестве вексиллариев и чтобы вознаграждение отслужившим свой срок выдавалось тут же на месте и только наличными. Или воины преторианских когорт, которые получают по два денария в день, и по истечении шестнадцати лет расходятся по домам, подвергаются большим опасностям? Он не хочет выражать пренебрежение к тем, кто охраняет столицу, но ведь сами они, пребывая среди диких племен, видят врагов тут же за порогом палатки».

Распаленные подобными речами, в которых было немало справедливого, солдаты решили действовать сообща. Оставив прежнее соперничество, они даже объединили три легиона в один. Это означало открытое неповиновение командующему. Чтобы не дать мятежу усилиться, Блез предложил солдатам назначить уполномоченного и, дав ему наказ, отправить в Рим к императору. Легионеры, не потерявшие еще уважения к своему начальнику, выбрали сына Блеза, служившего трибуном одного из легионов.

Но на время затихший мятеж вспыхнул с новой силой, после того как воины, отправленные накануне в соседний город для починки дорог и мостов, узнали о беспорядках в лагере и, решив, что им теперь все позволено, разрабили и этот город, и ближние деревни. Центурионов, пытавшихся помешать этим бесчинствам, солдаты избили. Особенно досталось префекту лагеря Авфидиену Руфу, дослужившемуся до этого высокого чина из рядовых. Ему припомнили ту беспощадную строгость, с какой он насаждал дисциплину. Отбросив привычное чинопочитание, солдаты стащили его с повозки и, нагрузив поклажею, погнали перед собой. К грабежам присоединились и многие из тех, кто находился в лагере. Когда же Блез приказал некоторых из захваченных с добычей солдат высечь плетьми и бросить в темницу, их товарищи освободили арестованных, выпустив вместе с ними сидевших там дезертиров и преступников.

Римский центурион

Среди бунтовщиков нашелся опасный провокатор – рядовой пехотинец по имени Вибулен, который попытался еще сильнее разжечь мятеж, заявив, что по приказу Блеза был убит его брат, якобы направленный к паннонским легионам войсками, стоявшими в Германии, для переговоров о совместных действиях. Возмущенные легионеры уже готовы были расправиться с командующим, но выяснилось, что у Вибулена никогда не было никакого брата. И хотя провокация не удалась, командирам пришлось скрываться от ярости воинов, окончательно вышедших из повиновения. Центуриона Луцилия (того самого, который за свое пристрастие к побоям заслужил прозвище «Подай другую») легионеры, поймав, убили.

Многоопытный Тиберий ясно понимал всю опасность разгоравшегося мятежа, но, чтобы не уронить авторитета власти, не хотел идти на уступки. Тем не менее, он отправил в Паннонию своего юного сына Друза и нескольких высших магистратов. В целях безопасности их сопровождали две преторианские когорты, усиленные отборными воинами и конницей. Мятежники встретили прибывших настороженно и враждебно. Когда стало ясно, что Друз не имеет полномочий удовлетворить солдатские требования, легионы еще более укрепились в своей решимости во что бы то ни стало добиваться своего. Ситуация могла бы совершенно выйти из-под контроля, если бы ночью не произошло лунное затмение. По словам Тацита, «не зная, в чем причина происходящего, воины увидели в нем знамение, относящееся к тому, что их больше всего занимало. Затмение небесного светила они связали со своей борьбой: если богиня[37]снова обретет свое сияние и яркость, то благополучно разрешится и то, что они предприняли. И они принялись бряцать медью, трубить в трубы и рожки; и смотря по тому, становилась ли луна ярче или, напротив, тускнела, они радовались или печалились. Когда же набежавшие облака скрыли ее от глаз и все решили, что она окончательно исчезла во мраке и что этим им возвещаются страдания на вечные времена, воины предались скорби, думая, что боги порицают их поведение».

Друз Младший

В этом эпизоде, несомненно, проявились те суеверия, которые всегда были характерны для солдатской массы. Неожиданной переменой в настроении солдат умело воспользовались Друз и его приближенные. По их приказу наиболее преданные и авторитетные центурионы и легионеры обходят палатки мятежников, одним внушают надежды, других запугивают, взывают к неостывшему еще в душах мятежников чувству почтения к правящей династии, отрывают новобранцев от ветеранов, легион от легиона. Эта агитация дала результат. Легионы вернулись к повиновению. Зачинщики мятежа Перценний и Вибулен, а также их главные сообщники были схвачены и казнены. Некоторых в доказательство своей преданности выдали сами солдаты. Впрочем, легионеры не отказались от своих требований, и по их просьбе к императору отправили новую делегацию.

В это же самое время еще более мощный и опасный мятеж охватил легионы, находившиеся на Рейне, в Германии. Здесь стояло два войска – одно в так называемой Верхней Германии, другое в Нижней. Застрельщиками бунта здесь выступили прежде всего молодые воины из пополнения, прибывшего в нижнегерманские легионы после недавно произведенного в Риме набора. Они еще не привыкли к строгостям военной дисциплины и к тому же, как столичные жители, оказались более развитыми и смелыми в своих притязаниях, чем основная масса солдат, уроженцев провинций и маленьких городов Италии. «...Привыкшие к разнузданности, испытывающие отвращение к воинским трудам, – говорит Тацит, – принялись они мутить бесхитростные умы остальных, внушая им, что пришло время, когда ветераны могут потребовать своевременного увольнения, молодые – прибавки жалованья, все вместе – чтобы был положен конец их мучениям...» В отличие от Паннонского восстания, в германских легионах мятеж сразу же начался с расправы над центурионами, издавна ненавистными воинам. Избитых плетьми, их бросили перед лагерныем валом или в воды Рейна. Трибуны и префекты были отстранены от власти. Примечательная деталь: солдаты, действуя с поразительным единодушием, сами распоряжались в соответствии с текущими надобностями, назначая караулы и распределяя работы.

Общее командование легионами в Германии осуществлял Германик, племянник и приемный сын Тиберия, женатый на внучке Августа Агриппине. Молодой, красивый, искючительно обаятельный, благородный и храбрый (он не раз одолевал врага врукопашную), Германик пользовался огромной популярностью в народе и искренней любовью солдат, в особенности германских легионов, которые хорошо помнили его отца Друза Старшего, снискавшего заслуженную славу и погибшего несколько лет назад во время войны с германцами. Сам Август долго колебался, не назначить ли его своим наследником. Когда в подчиненных ему войсках вспыхнул бунт, Германик занимался в Галлии сбором налогов. Узнав о возмущении легионов, он поспешно вернулся к ним.

Лица римских легионеров. С рельефов колонны Траяна

Германик

В лагере собравшиеся на сходку воины встретили его с потупленными взорами, словно раскаиваясь в содеянном. Они жалуются на невыносимые тяготы службы, взятки центурионам, изнурительные работы, всевозможные лишения, показывают ему рубцы от ран, следы плетей, обезображенные старостью руки и ноги. Громче всего шумели ветераны, молившие отпустить их на покой после трудной многолетней службы. Неожиданно в общем шуме из солдатской толпы раздались выкрики: «Слава Германику! Мы поддержим тебя, если ты хочешь стать императором! Ты можешь положиться на наши мечи и верность. Да помогут нам боги!» Трудно сказать, возникли ли эти предложения стихийно или же солдат подговорили какие-то офицеры-аристократы, не желавшие видеть императором Тиберия.

«Тут, – рассказывает Тацит, – Германии, как бы запятнанный соучастием в преступлении, стремительно соскочил с трибунала[38]. Ему не дали уйти, преградили дорогу, угрожая оружием, если он не вернется на прежнее место, но он, воскликнув, что скорее умрет, чем нарушит долг верности, обнажил меч, висевший у него на бедре, и, занеся его над своей грудью, готов был поразить ее, если бы находившиеся рядом не удержали силою его руку. Однако кучка участников сборища, толпившаяся в отдалении, а также некоторые, подошедшие ближе, принялись... всячески побуждать его все же пронзить себя, а воин по имени Калузидий протянул ему свой меч, говоря, что он острее». Эта чудовищная выходка поразила даже наиболее дерзких мятежников. Воспользовавшись минутным замешательством, приближенные Германика увели его с собою в палатку. Верность долгу всегда была для Германика превыше всего. Поэтому он так остро отреагировал на предложение приобрести верховную власть ценой предательства.

Друз Старший

Мятеж принял угрожающий размах. Восставшие отправили представителей к верхнегерманскому войску, чтобы склонить его на свою сторону, и готовились, оставив берег Рейна без защиты, устремиться в Галлию, дабы разграбить ее богатые города. Сведения о восстании дошли до враждебных германских племен, которые могли вторгнуться в римские владения, как только граница окажется открытой. Попытка подавить мятеж силами вспомогательных войск и союзников означала бы начало междоусобной войны и к тому же не сулила верного успеха, учитывая силу закаленных легионов. Трезво оценив сложившееся положение, Германик принял решение пойти на уступки мятежным легионам. От имени Тиберия было составлено письмо, в котором ветеранам, отслужившим по двадцать лет, давалась отставка, отслужившие шестнадцать лет переводились в разряд вексиллариев; всем воинам в двойном размере выплачивались денежные подарки, завещанные покойным Августом.

Агриппина Старшая

Тем временем в ставку Германика прибыли уполномоченные сената, посланные Тиберием, чтобы на месте разобраться в ситуации. Эта депутация едва не испортила все дело. Заподозрив, что посольство имеет предписание сената отнять у войска добытые мятежом привилегии и деньги, воины едва не расправились с главой делегации, бывшим консулом Мунацием Планком. Он искал спасения у знамен и орла в лагере легиона, но если бы орлоносец Кальпурний не уберег его от ярости солдат, смерть настигла бы его прямо у легионных святынь. Кое-кто угрожал смертью и самому Германику. Но больше всего Германик боялся за свою беременную жену и малолетнего сына, которые находились с ним в лагере. Гордая и неукротимая нравом Агриппина долго не хотела покидать любимого мужа, заявляя, что ей, внучке Августа, не пристало отступать перед опасностями и бояться обезумевших солдат. Но в конце концов Агриппина уступила мольбам мужа. Было решено, что она отправится в Трир, ближайший город в Галлии, расположенный в землях племени треверов.

Калигула

Взоры восставших воинов привлекло необычное зрелище: из лагеря выступало без охраны горестное шествие рыдающих женщин, окружавших жену полководца с ребенком на руках. Солдаты видели и скорбные лица остающихся, и самого Германика – не в блеске могущества и как бы не в своем лагере, а в захваченном врагом городе. Больше всего смутило воинов, что беглянки направляются к треверам, полагаясь на преданность чужестранцев, а не римлян. «При виде этого, – передает Тацит, – в воинах просыпаются стыд и жалость; вспоминают об Агриппе, ее отце, о ее деде Августе; ее свекор – Друз; сама она мать многих детей, славится своим целомудрием; и сын у нее родился в лагере, вскормлен в палатках легионов, получил от солдат прозвище Калигулы, потому что, стремясь привязать к немупростых воинов, его часто обували в солдатские сапожки[39]». Многие воины устремляются за Агриппиной, просят ее вернуться, не позорить их своим недоверием; другие возвращаются к Германику, умоляя простить их своевольное и беззаконное поведение.

Исполненный скорби и гнева Германик обратился к легионерам с страстной речью, слова которой еще больше изменили настроения мятежников. Совершенно преображенные воины сами просят его покарать виновных, проявить милосердие к заблуждавшимся, вернуть легионам их питомца, не отправлять супругу как заложницу к галлам. Чтобы убедиться в искренности раскаяния воинов, Германик предоставляет им самим найти и выдать зачинщиков бунта. Связанные вожаки мятежа были доставлены на суд легата одного из легионов. Тацит так описывает это необычное судилище:

«Собранные на сходку, стояли с мечами наголо легионы; подсудимого выводил на помост и показывал им трибун; если раздавался общий крик, что он виновен, его сталкивали с помоста и приканчивали тут же на месте, И воины охотно предавались этим убийствам, как бы снимая с себя тем самым вину; да и Германик не препятствовал этому; так как сам он ничего не приказывал, на одних и тех же ложилась и вина за жестокость содеянного, и ответственность за нее». В то же время, понимая, что одной из непосредственных причин возмущения солдат были жестокость и жадность центурионов, Германик дал воинам возможность самим решить их участь. «Каждый вызванный полководцем центурион называл свое имя, звание, место рождения, количество лет, проведенных на службе, подвиги в битвах и, у кого они были, боевые награды. Если трибуны, если легионы подтверждали усердие и добросовестность этого центуриона, он сохранял свое звание; если, напротив, они изобличали его в жадности или жестокости, он тут же увольнялся в отставку».

Однако два нижнегерманских легиона, те, что первыми подняли мятеж и совершили самые свирепые злодеяния, продолжали упорствовать и не желали смириться. Участь, постигшая их казненных товарищей, нисколько их не устрашила. Поэтому Германик снарядил легионы, флот, союзников и был готов обрушиться на мятежников, если они не вернуться к повиновению. Но прежде чем обрушить возмездие на восставших, он решил дать им шанс одуматься и последовать примеру других легионов. В своем письме легату этих легионов он сообщил, что, если до его прибытия они сами не расправятся с главарями бунта, он будет казнить их поголовно. Командующий Цецина тайно пригласил к себе наиболее благонадежных легионеров и младших командиров. Сообщив им о содержании письма, он призвал их вместе с другими воинами, сохранившими верность долгу, в назначенное время напасть на самых непримиримых бунтовщиков. «И вот по условленному знаку они вбегают в палатки и, набросившись на ничего не подозревающих, принимаются их убивать, причем никто, за исключением посвященных, не понимает, ни откуда началась эта резня, ни чем она должна кончиться.

Тут не было ничего похожего на какое бы то ни было междоусобное столкновение изо всех случавшихся когда-либо прежде. Не на поле, не из враждебных лагерей, но в тех же палатках, где днем они вместе ели, а по ночам спали, разделяются воины на два стана, обращают друг против друга оружие. Крики, раны, кровь повсюду, но причина происходящего остается скрытой; всем вершил случай. И не явились сюда ни легат, ни трибун, чтобы унять сражавшихся: толпе было дозволено предаваться мщению, пока она им не пресытится. Вскоре в лагерь прибыл Германик. Обливаясь слезами, он сказал, что происшедшее – не целительное средство, а бедствие, и повелел сжечь трупы убитых».

Таким страшным эпизодом Тацит завершает свой драматический рассказ о восстании в паннонских и германских легионах. В конечном итоге легионы все же добились выполнения своих основных требований. Все уступки, которые Германик сделал в германском войске, Тиберий распространил и на паннонское. Самим солдатам пришлось заплатить за это дорогую цену. Их воинская честь оказалась запятнанной, и они пылали желанием загладить свою вину и вновь вернуть расположение полководца. Как образно пишет Тацит, «все еще не остывшие сердца воинов загорелись жгучим желанием идти на врага, чтобы искупить этим свое безумие; души павших товарищей можно умилостивить не иначе, как только получив честные раны в нечестивую грудь». Германик воспользовался этим настроением войск и сразу же после того, как легионы были приведены к покорности, предпринял поход против германцев с целью отомстить за гибель легионов Квинтилия Вара.

Тиберий радовался подавлению мятежа, но завидовал возросшей популярности и военной славе Германика. Тем не менее Германику был назначен триумф. Однако довести до конца завоевания за Рейном Тиберий ему не позволил – отчасти из-за зависти, отчасти из-за трезвого понимания того, что эта задача пока не по силам Империи. В 18 г. н. э. Тиберий отозвал Германика и отправил на Восток. Здесь год спустя возрасте 34 лет он умер, злодейски отравленный наместником Сирии Пизоном и его женой Планциной.

События 14 года в Паннонии и Германии еще раз со всей очевидностью показали, что армия является той силой, с требованиями которой нельзя не считаться. Военные мятежи, когда, по словам Тита Ливия, «не порядок, не правила, не распоряжения начальства – все вершили солдатская прихоть и произвол», и в последующем не раз случались в римской истории. Они были и оставались тем крайним средством, которым могли воспользоваться солдаты, чтобы отстоять свои интересы. Об этом приходилось помнить каждому императору. Это было ясно и Тиберию, который не раз повторял, имея в виду свое положение императора: «я держу волка за уши». У волка, как известно маленькие уши, и эта римская поговорка употребляется, когда речь идет об очень трудном положении. Опасно было во всем потворствовать воинам – это неизбежно вело к падению дисциплины. Но и не считаться с их требованиями было невозможно. В высшей степени примечательно, что и Германик, и другие военачальники в начале мятежа стремились действовать не столько беспощадными карами, сколько вступая в переговоры с мятежниками, пытаясь их убедить. Делегаты восставших легионов направлялись к императору. С другой стороны, командиры пытались внести раздоры в ряды мятежников, играя на различиях в интересах между новобранцами и ветеранами, на ревности и соперничестве легионов. Показательно, что командующие обращались к чувству чести и долга и даже среди солдат, зараженных безумием мятежа, находили немало тех, для кого эти понятия были не пустым звуком.

Глава XIV

Последние великие завоевания

Долгий мир и безопасность ослабили воинственность римлян, в первую очередь жителей Италии, которые в массе своей постепенно отвыкали от оружия и войн. Да сама военная служба в условиях «Августова мира» была для большинства солдат не слишком опасна и сравнительно выгодна. Однако воинственный дух и военные традиции Рима не исчезли совсем, как не исчезло и убеждение римлян, что в некоторых ситуациях лучшей обороной является наступление. Именно такое положение сложилось в самом конце I в. н. э. на проходившей по нижнему Дунаю границе. Тогда, по образному выражению одного древнего историка, римский народ «вновь напряг свои мускулы, и вопреки всеобщему ожиданию старость империи... зазеленела возвращенной юностью». В это самое время на императорский престол взошел Марк Ульпий Траян (53 – 117 гг. н. э.). С именем этого принцепса и связаны последние выдающиеся успехи римского оружия, сравнимые с великими победами Юлия Цезаря.

Траян был первым римским императором, родившимся вне Италии. Его родиной был город Италика в Испании. С юных лет Траян постигал военную науку, участвуя в боевых походах под начальством своего отца, который благодаря своим воинским отличиям первым в роду достиг должности консула и наместника провинций. Провинциальное происхождение и военное воспитание наделили Траяна волей, энергией и благородным честолюбием. После десятилетней службы военным трибуном Траян командовал легионом в Испании. Потом получил от императора Домициана консульство и ответственное назначение командующим войсками в Германии, где в то время сложилась очень напряженная ситуация на границе. Своими военными успехами, личной отвагой, справедливостью, по-солдатски простым и строгим образом жизни Траян приобрел уважение и огромную популярность в армии. Он мог назвать по имени почти всех своих воинов, помнил подвиги каждого из них в отдельности и считал заботу о подчиненных первой обязанностью полководца. В походах он шел пешком впереди войск, переходил вброд реки, ел простую солдатскую пищу, был очень силен и великолепно владел оружием, показывая пример воинам во всех упражнениях. Все эти качества и привычки Траян сохранил и после того, как стал императором. Обращаясь в Траяну в торжественной речи, один из близких к нему сенаторов подчеркивал: «...Одинаково дорогой высшим чинам и низшим,ты так совмещал в себе личность полководца-императора и товарища-соратника, что как требовательный начальник ты вызывал у всех старание и усердие, а как участник в трудах и товарищ поднимал общий дух».

Статуя Траяна

Императорскую власть Траян получил из рук Нервы, престарелого сенатора, которого сенат избрал принцепсом в 96 г. н. э. после того, как придворные-заговорщики убили деспотичного императора Домициана. Нуждаясь в поддержке армии, Нерва под влиянием друзей усыновил Траяна и назначил его своим наследником. Спустя три месяца после этого он умер, и в начале 98 г. принципат перешел к Траяну.

Траян стал принцепсом в расцвете сил и полностью оправдал самые лучшие надежды и армии, и простого народа, и сенаторов, настрадавшихся от террора, развязанного Домицианом. «Я хочу быть таким императором, – говорил Траян, – какого бы я сам себе желал, если бы был подданным». Наладив хорошие отношения с сенатом, Траян, вместе с тем, сосредоточил в своих руках практически абсолютную власть. Но использовал он ее только в интересах государства и общества. Обладание властью нисколько не изменило его. Траян по-прежнему сохранял открытый, жизнерадостный нрав, доступность и доверие к людям. Вручая, по обычаю, меч начальнику преторианцев, Траян заявил: «Даю тебе это оружие, чтобы ты охранял меня, если я буду править хорошо, и чтобы воспользоваться им против меня, если я буду править плохо». Привыкший к военной дисциплине, Траян высоко ставил порядок и тщательно следил за тем, как управляются провинции, собираются налоги и вершится правосудие. К доносчикам он не питал никакого доверия, а безымянные доносы о любом преступлении вообще отказывался принимать во внимание. Любимым развлечением Траяна оставались охота и пиры с друзьями. Правда, иногда, по солдатской привычке, он мог выпить лишнего. Но чтобы это его пристрастие не вредило делу, Траян запретил исполнять его приказания, данные после затянувшихся пиров.

Траян в битве

Траян всегда и прежде всего оставался полководцем. Военные задачи стояли для него на первом месте. К удивлению римлян, он после смерти Нервы не поспешил сразу в Рим, но остался в войсках. Более полутора лет он напряженно занимался укреплением дисциплины в армии и совершенствованием системы военных дорог и пограничной обороны на Рейне и среднем Дунае. Он ясно понимал, что в скором времени здесь предстоит большая война, и тщательно готовился к ней.

Бороться предстояло с очень грозным противником. Это был воинственный и свободолюбивый народ фракийского происхождения – даки. Они жили в стране, расположенной на месте современной Румынии и Молдовы, между Карпатами, Дунаем и Тиссой. Земли Дакии были плодородны, богаты лесами. В горах и реках северной части страны добывалось золото. Еще в середине I в. до н. э. даки подчинили своей власти бóльшую часть соседних племен и сплотились в сильное государство. Его основателем считается царь Биребиста. Пользуясь поддержкой народа, он положил конец распрям между дакийскими князьями и создал войско в 200 тысяч человек. Царя поддерживал и верховный жрец Декеней, который в народе почитался святым и пользовался непререкаемым влиянием. Он жил в пещере на высокой горе, умел узнавать по различным предзнаменованиям волю богов. Декеней убедил даков вырубить виноградники и жить без вина. Он следовал учению Замолксия, который, по рассказам греков, был рабом, а затем учеником знаменитого мудреца VI в. до н. э. Пифагора, и учился также у египтян. Вернувшись на родину, Замолксий научил даков веровать в бессмертие души, призывал их к целомудренной и добродетельной жизни. Сначала он стал соправителем царя и главным жрецом, а потом и его самого объявили богом. Вера в божественного Замолксия была жива среди даков и через сотни лет после того, как он начал проповедывать свое учение.

Замолксию и другим богам служили влиятельные жрецы, носившие высокие шапки. Простой народ, живший в маленьких селах, занимался крестьянским трудом. В отличие от знатных даков, носивших войлочные колпаки, простые люди не покрывали голов. Наиболее могущественные представители знати жили в укрепленных замках, построенных на неприступных скалах. Главным источником богатства дакийских князей были войны и добыча золота.

Раб-дак

Царь Биребиста совершал грабительские походы за Дунай на запад и восток Балканского полуострова, нападал на греческие города Причерноморья. Его усиление беспокоило римлян. В свое время Юлий Цезарь собирался начать войну с этим дакийским царем. Но восстание галлов и другие события отвлекли римского полководца от этого намерения. А вскоре в результате заговора и межплеменной борьбы погиб и сам Биребиста. Его держава распалась на пять самостоятельных княжеств. Внутренние распри надолго ослабили могущество даков. При Августе римляне предприняли несколько небольших успешных походов за Дунай против даков и других племен. После этого даки достаточно долго не представляли большой опасности для придунайских провинций Рима. Но независимость свою они сохранили.

Ситуация изменилась к концу I в. н. э. В 85 г. даки во главе с царем Диурпанеем неожиданно вторглись в римскую провинцию Мезию (на территории современной Болгарии) и подвергли ее разграблению. Сам наместник провинции погиб в сражении. Его отрубленной головой даки похвалялись как своим главным трофеем. Император Домициан поручил ведение войны префекту претория Корнелию Фуску. На театр военных действий были направлены многочисленные войска, в том числе и преторианская гвардия. Вскоре туда прибыл и сам Домициан во главе новых военных соединений. После кровопролитных боев Мезия была очищена от даков. Римские войска переправились через Дунай по понтонному мосту, вторглись в Дакию и двинулись к ее столице Сармизегетузе.

Децебал

Престарелый царь Диурпаней, понимая, что предстоит очень нелегкая война, уступил корону своему молодому племяннику Децебалу. В его лице римляне нашли непреклонного и очень искусного противника. Децебал прекрасно разбирался в военном деле, был чрезвычайно опытен в засадах, знал, когда нужно вступать в сражение, а когда отступать. Он сумел подчинить своей воле мятежную знать, укрепил дисциплину в своих войсках, привлек в качестве союзников многие придунайские племена.

Благодаря этим мерам в первом же крупном сражении Децебал нанес римлянам сокрушительное поражение. Даже римский командующий Фуск погиб в бою. Почти полностью был уничтожен V легион «Жаворонков», сформированный еще Цезарем из галлов. Легионный орел попал в руки врагов. Были захвачены многочисленные пленные, боевые машины, оружие и обоз римской армии. После этой блестящей победы молодой царь предложил римскому императору заключить мир на том условии, что ежегодно каждый римлянин будет выплачивать дакам по два обола[40]. Иначе, высокомерно заявил Децебал, война продолжится и римляне испытают новые бедствия.

Римляне обороняют укрепление от варваров. Рельеф колонны Траяна

Смириться с таким унижением римляне не могли. И уже через год римская армия во главе с новым военачальником одержала решительную победу при Тапах, расположенных в ущелье на юге Карпат. Это ущелье называют также «Железные ворота», потому что Дунай здесь резко суживается и стремительно течет через пороги. Перед римлянами открылась дорога на Сармизегетузу. Опасаясь за участь своей столицы, Децебал просил мира. Он понимал, что одними только хитроумными засадами римское наступление не остановить[41]. Ему надо было выиграть время и собрать дополнительные силы. Римские войска после понесенных за Дунаем потерь с трудом могли вести наступательные операции. К тому же римляне потерпели ряд неудач на другом фронте – в боевых действиях против германских племен. Поэтому император Домициан согласился на заключение мира. Но все понимали, что мир этот носит временный характер. Децебал должен был вернуть захваченное оружие и пленных. Он обещал пропустить римские войска через свои земли для нанесения удара в тыл германцам. Брат Децебала Диегис был принят императором и получил из его рук корону. Так поступали правители, признававшие свою зависимость от Рима. В обмен на это римляне обязывались ежегодно выплачивать царю деньги и предоставить в его распоряжение военных инженеров и опытных ремесленников.

Домициан представил достижение такого мира как большую победу и даже отпраздновал триумф над даками. Однако положение на Дунае оставалось очень сложным. Римляне с великим трудом подавили восстание язигов, квадов и маркоманнов – союзников Децебала, которые смогли даже полностью уничтожить один из римских легионов во главе с его легатом. Римская казна из-за расточительности Домициана испытывала большие трудности, и увеличивать дальше военные расходы было невозможно.

Тем временем дакийский царь усиленно готовился к новой войне. Он привлекал к себе на службу греческих и римских специалистов, знавших толк в сооружении крепостей и военных машин, принимал римских перебежчиков. Исподволь договаривался о союзе с соседними племенами и даже завязал отношения с парфянами. Обо всех этих действиях Децебала был прекрасно осведомлен Траян, лично побывавший на Дунае. Несмотря на плачевное состояние казны, он тщательно готовился к наступательному отражению угрозы со стороны даков. С римской точки зрения, только полное покорение царства Децебала могло оправдать огромные затраты и риск предстоящей войны, обеспечить надежное прикрытие северо-восточных рубежей Империи. Привлекали римлян также и природные богатства Дакии.

На дунайской границе была сосредоточена почти половина всей римской армии: 14 легионов, преторианские когорты, многочисленные вспомогательные войска, корабли Рейнской и Дунайской флотилий – всего около двухсот тысяч человек. Траян сформировал два новых легиона, названных в его честь Ульпиевым и Траяновым. Многие части были переброшены из соседних провинций и даже с Востока. Конные лучники прибыли из Испании, из Африки – мавретанская конница под командованием своего племенного вождя Луция Квиета, который стал одним из лучших военачальников Траяна. Племена язигов и германцев, с которыми римляне совсем недавно воевали, тоже прислали свои отряды. Поход предстоял исключительно трудный. Поэтому все ветераны, не годные к службе, получили почетную отставку и положенные награды.

Завершив подготовку, весной 101 г. н. э. Траян прибыл на Дунай. Перед переправой император, в соответствии с римскими обычаями, произвел обряд религиозного очищения войска и совершил положенные жертвоприношения богам, чтобы обеспечить их поддержку. Двумя колоннами (одной из них командовал сам Траян) римская армия перешла через Дунай по мосту, составленному из кораблей, и двинулась в направлении на Сармизегетузу. Соединившись летом 101 г., войска подошли к «Железным воротам» у Тап, где находился укрепленный лагерь Децебала.

Подношение Траяну гриба с надписью

Напрасно пытались союзники даков, буры, поколебать решимость римского императора, прислав ему необычное послание. Оно было написано на шляпке огромного гриба и гласило, что и буры, и другие союзники советуют Траяну вернуться назад и соблюдать мир. В ожесточенном сражении у Тап успех был на стороне римлян, но победа досталась дорогой ценой. Вооруженные кривыми, серповидными мечами даки с непоколебимым мужеством бились в рукопашных схватках. Количество раненых в римских рядах было так велико, что не хватало перевязочного материала, и Траян даже приказал разорвать на бинты свои собственные одежды. Потери даков тоже были очень тяжелыми.

Однако Траян не смог в полной мере воспользоваться этой победой. Децебалу удалось организованно отступить в горные районы. И пока римляне покоряли захваченную территорию, часть дакийских сил вместе с союзниками роксоланами вторглась в провинцию Мезию. Траян поэтому с большой группой войск отправился на Нижний Дунай и выиграл здесь одно из самых кровопролитных сражений Дакийской войны. В честь павших в этой битве Траян позднее воздвиг на высоком холме величественный монумент. Увенчанный трофеем купол покоился на овальном сооружении диаметром 38 метров. На могильном алтаре были высечены имена погибших воинов. Скульптурные рельефы изображали различные эпизоды окончившейся войны.

В 102 г. римское наступление на столицу даков возобновилось с нескольких направлений. Римляне под началом самого Траяна выбивали упорно сопротивлявшихся даков из горных крепостей и укреплений. С востока прорывался со своей конницей Лузий Квиет. Со стороны Мезии вел наступление наместник этой провинции Лаберий Максим, которому удалось захватить в плен сестру Децебала. Римляне сумели внести определенный раскол в ряды дакийской знати. Некоторые ее представители покидали Децебала и изъявляли готовность служить императору. Даки защищались с исключительным мужеством, не раз совершали успешные набеги в тыл римлянам и захватывали пленных. Ненависть к завоевателям и горечь собственных потерь дакийские женщины вымещали на пленных римских солдатах, подвергая их всевозможным истязаниям.

Римский легионер поражает дакийского воина

Успешный прорыв грозного Лузия Квиета через горный перевал в тыл даков создал непосредственную угрозу их столице. Чтобы выиграть время и собрать подкрепления, Децебал отправил к Траяну посольство с просьбой прислать уполномоченного для ведения переговоров о мире. Однако, несмотря на ухудшение своего положения, царь даже не явился на встречу с посланными Траяном сановниками. Децебал еще надеялся на свои войска, сосредоточенные у крепости Апулум. Но у ее стен он потерпел полное поражение. Крепость была взята штурмом. В ней римляне нашли орла V легиона и часть оружия, захваченного даками во время войны с Домицианом.

После этого Децебал вынужден был капитулировать. Смирив гордость, он явился в палатку Траяна, бросил к его ногам свое оружие – длинный прямой меч и упал на колени, признав свое поражение. Затем в присутствии царя сложили оружие и защитники Сармизегетузы. В сенат прибыли послы из самых знатных даков. Со связанными за спиной руками, как пленные, они приняли жесткие условия мира, продиктованные римлянами. Даки должны были уступить земли, занятые римскими войсками, разрушить свои крепости, выдать оружие и военные машины, а также мастеров и римских перебежчиков. Децебал обязывался всегда иметь общих с римским народом друзей и врагов и поставлять Риму вспомогательные войска. Для наблюдения за выполнением этих условий в Дакии временно оставались римские войска.

Мост через Дунай, построенный архитектором Аполлодором

Траян, вернувшись в Рим в декабре 102 г., отпраздновал триумф и первый из римских императоров получил победное имя «Дакийский».

Однако Траян все же не достиг своей главной цели. Жестокая кровопролитная война отняла у римлян слишком много сил, и их не хватило для полного подчинения Дакии. Траян понимал, что, пока жив и царствует Децебал, римские рубежи на Дунае не будут в безопасности. Было ясно, что дакийский царь надеется при первой же возможности избавиться от власти Рима. Поэтому сразу же после заключения мира римляне начали строить вокруг Дакии военные дороги и крепости. Одним из самых впечатляющих инженерных сооружений за всю историю Рима стал большой каменный мост через Дунай. Он был построен у крепости Дробета самым знаменитым архитектором того времени Аполлодором из Дамаска. Этот мост стоял на двадцати каменных опорах высотой почти в тридцать метров каждая и имел в длину 1,2 километра.

Децебал также готовился к возобновлению борьбы, действуя с присущей ему хитростью. В нарушение мирного договора, он не выдал римлянам часть оружия и некоторые крепости, по-прежнему принимал перебежчиков. Даки восстанавливали свои крепости и возводили новые укрепления, сооружали мощные боевые машины, запасались оружием. Послы Децебала вели агитацию среди соседних племен. Тем, кто не оказывал поддержки, царь чинил всяческие неприятности. Но несмотря на это, бывшие его союзники в большинстве своем сохраняли верность Риму. Даже часть даков не встала на сторону Децебала.

Обе стороны готовились к новой войне, понимая, что в ней будет окончательно решаться вопрос о самом существовании Дакийского царства. Воспользовавшись тем, что Децебал захватил часть земель у язигов, считавшихся союзниками Рима, римский сенат в 105 г. объявил ему войну.

Децебал рассчитывал внезапным сильным ударом захватить римлян врасплох. Дакам удалось взять римский лагерь в Сармизегетузе и перебить находившийся там гарнизон. Одновременно они большими силами атаковали римские укрепления в районе моста у Дробеты, пытаясь прорваться на римскую территорию. Но решительный натиск Децебала разбился о стойкую оборону римских войск, к которым вскоре с подкреплениями прибыл и сам Траян. Во Второй Дакийской войне римляне задействовали столь же мощную группировку, как и в Первой, и были полны решимости окончательно покорить Дакию. Децебалу не приходилось рассчитывать на пощаду после того, как он проявил истинно варварское вероломство. Так, он пригласил к себе якобы для переговоров одного из высших римских военачальников, близкого друга императора, бывшего консула Гнея Лонгина. Он был отличным полководцем, и даки считали его очень опасным для себя человеком. Царь хотел добиться от Лонгина сведений о римских планах в отношении войны. Когда же римлянин отказался отвечать, Децебал заключил его под стражу и сообщил Траяну, что вернет Лонгина, если римляне очистят всю завоеванную землю Дакии и возместят ему средства, израсходованные на эту войну. Как ни дорожил Траян своим военачальником и другом, принять подобного предложения он не мог. Тем временем Лонгин, раздобыв с помощью своего вольноотпущенника яд, притворно обещал Децебалу помирить его с Траяном, чтобы царь ничего не заподозрил и не усилил охрану. Отправив вольноотпущенника с письмом к Траяну, Лонгин отравился. Взбешенный Децебал потребовал от императора вернуть этого отпущенника в обмен на тело Лонгина и десять римских пленных. Но Траян отказался от дальнейших переговоров. Тогда Децебал, зная, что Траян на войне еще более доступен, чем обычно, попытался осуществить на него покушение с помощью подосланных перебежчиков. Но один из них был схвачен и под пыткой раскрыл весь заговор.

Император Траян совершает жертвоприношение перед мостом через Дунай

В начале 106 г. н. э. римская армия снова выступила двумя колоннами по направлению к Сармизегетузе, которая на этот раз была хорошо подготовлена к долгой осаде. Да и на подступах к столице от самых «Железных ворот» даки создали мощную оборонительную систему, превратив каждую возвышенность в крепость, выстроив башни и бастионы. Но задержать продвижения римлян они уже не могли, несмотря на отчаянное сопротивление. Судьба войны должна была решиться под стенами города. Замкнув Сармизегетузу в кольцо, римские войска пустили в ход все приемы и средства осадного искусства. Не раз римляне шли на штурм крепостных укреплений. Они спешили, зная, что Децебал очень рассчитывает на то, что зимние холода заставят римлян снять осаду. Даки отбивались с бешеным упорством и беспримерным мужеством. Они обрушивали на римлян град метательных снарядов из огромных катапульт, неоднократно предпринимали дерзкие вылазки. По мере того, как росли потери, обе стороны действовали все с большей ожесточенностью. И в римском лагере, и в столице даков появлялось все больше столбов, на которых выставлялись головы убитых врагов.

Трудно сказать, сколько еще усилий и времени понадобилось бы римлянам, чтобы овладеть городом, если бы им не помогла подлая измена нескольких знатных даков. В условленный момент, когда штурмовые римские отряды устремились на приступ с запада и овладели передовыми укреплениями, предатели открыли восточные ворота города и впустили римлян. Ворвавшиеся на улицы Сармизегетузы римские воины не щадили никого, кто пытался оказать сопротивление. Ужас и отчаяние, охватившие защитников города, когда они поняли, что их предали, сменились гневом. Видя, что город обречен, они подожгли царский дворец и свои деревянные дома. Когда же римляне прорвались на главную площадь города, они увидели жуткую картину. Вокруг большого котла громоздились сотни мертвых тел, рядом валялись опороженные чаши и кубки. Многие даки, простые и знатные, старики и женщины с детьми, предпочли добровольную смерть, и отравленный напиток из котла избавил их от позорного рабства.

Децебал, однако, не последовал примеру своих соотечественников. В надежде продолжить борьбу он бежал на восток страны. Там в лесистых горах еще действовали дакийские партизаны. Оставалась в руках даков и крепость Апулум. Но когда пал и этот последний оплот сопротивления, разрозненные, лишенные общего руководства дакийские отряды были один за другим разгромлены римлянами. Многие даки, не желая попасть в руки ненавистного врага, покончили с собой. Некоторые укрылись в неприступных горах или у соседних племен.

Децебал с горсткой ближайших друзей и соратников пытался найти спасение за пределами Дакии. Его по пятам преследовали отряды римской конницы. Кто-то из приближенных царя выдал его планы, надеясь этим предательством заслужить прощение Траяна. Децебал был настигнут. Его спутники, пытавшиеся задержать преследователей и дать возможность царю бежать, были перебиты. Но римлянам не удалось захватить Децебала живым: он успел перерезать себе горло прежде, чем приблизились римляне. Императору, мечтавшему провести обезвреженного врага в своем триумфе, доставили только его голову и правую руку. Пленить удалось лишь двух юных сыновей (или внуков) Децебала.

Благодаря счастливой находке археологов, работавших в 1965 г. на месте римской колонии Филиппы в Греции, нам известно имя римского солдата, который участвовал в захвате Децебала и доставил его голову в императорскую ставку. Этот солдат, которого звали Тиберий Клавдий Максим, еще при жизни заказал себе надгробие с большой надписью. В ней он подробно перечислил этапы своей долгой военной карьеры, а рядом с надписью распорядился изобразить свои боевые награды и сцену захвата Децебала. На рельефе представлен сам Максим: он скачет на коне и заносит свой меч над фигурой поверженного царя, одетого в дакийскую одежду и опирающегося левой рукой на щит. Из текста надписи мы узнаем, что Максим служил сначала всадником VII Клавдиева легиона, потом был повышен в чине, занимал пост телохранителя легата легиона и знаменосца всадников. Свои первые награды он получил еще от Домициана за Дакийскую войну. При Траяне он продолжил службу в конном отряде паннонцев, на войне с даками был разведчиком и стал командиром одного из подразделений. Это повышение он получил лично от императора как раз за участие в захвате Децебала. Участвовал Максим и в других походах Траяна и заслужил за свою доблесть новые знаки отличия. Судя по всему, он был истовым служакой и, даже отслужив положенный срок, не сразу вышел в отставку.

После победы Траян с исключительной щедростью наградил отличившихся солдат и военачальников. Многие воинские части удостоились почетных наименований, а воинам некоторых вспомогательных отрядов за проявленную храбрость досрочно даровалось римское гражданство.

Карта «Римская империя при Траяне»

Наградой самому императору был второй дакийский триумф, еще более великолепный, чем первый. Праздничные игры, устроенные Траяном в Риме по случаю победы, затмили все, что было прежде. Они продолжались 117 дней, с июня по ноябрь. В них участвовали пять тысяч пар гладиаторов, а на арене главного римского амфитеатра было перебито 11 тысяч зверей. Из богатейшей военной добычи каждый житель Рима получил от императора щедрые денежные подарки и угощение. Завоевание Дакии принесло действительно огромную добычу: около 500 тысяч военнопленных было обращено в рабство, римская казна пополнилась почти пятью миллионами фунтов золота и вдвое большим количеством серебра. Золота было так много, что на него даже упала цена. Среди прочего в руки Траяна целиком попала сокровищница дакийского царя. Все его сказочные богатства были спрятаны на дне реки Саргеции, протекавшей позади царского дворца. По приказу Децебала, течение реки сначала отвели в сторону и в глубокой тайне закопали на дне драгоценности, а затем, завалив это место камнями, вернули поток в прежнее русло. Пленных, которые выполнили все эти работы, убили, чтобы сохранить тайну. Но один из близких соратников Децебала выдал ее римлянам.

Монумент в Адамклисси

На средства дакийской добычи в столице Империи были воздвигнуты величественные архитектурные сооружения. Это прежде всего форум Траяна – обширная площадь, окруженная со всех сторон комплексом зданий (библиотеки, помещения для судебных заседаний, портики[42], торговые ряды). Этот форум причисляют к архитектурным чудесам света. Он был построен по проекту Аполлодора из Дамаска, того самого архитектора, который создал и знаменитый мост через Дунай. Форум олицетворял державную мощь императорского Рима и прославлял его великие победы. В середине площади стояла конная статуя Траяна из позолоченной бронзы. В окружавших форум зданиях были размещены конные статуи виднейших военачальников, отличившихся в дакийских войнах, а также изображения коней и значков воинских частей. Вход на форум представлял собой триумфальную арку, украшенную изображениями военных сцен.

В центре форума, в соответствии с постановлением сената, под руководством Аполлодора в 113 г. был воздвигнут и главный памятник в честь победоносного императора и его войск – колонна Траяна, сохранившаяся до сих пор. Она сложена из 18 мраморных блоков и достигает, вместе с постаментом, высоты в 40 метров. Венчает ее статуя Траяна. Вся колонна украшена спиральной лентой мраморных рельефов, которые передают подробную и непрекрашенную картину Дакийских войн. На 124 панелях представлены все важнейшие события: переправа через Дунай по понтонному мосту, строительство лагерей, жертвоприношения богам, битвы и осады, пленение даков и муки римских солдат в дакийском плену, самоубийство дакийских князей и захват Децебала. Мы видим, как римляне перевязывают своих раненых, как император обращается к солдатам и награждает отличившихся, как ему подносят блюдо с головой Децебала. Всего на рельефах насчитывается почти две тысячи фигур, причем сам Траян изображен пятьдесят раз, а Децебал – шесть. Безвестные римские скульпторы с неподражаемым искусством передали не только трагические и героические моменты войны, но и отдельные важные детали. По изображениям на колонне можно наглядно представить, как были одеты и вооружены римские солдаты и их противники, как выглядели римские боевые знамены. Значение этих рельефов неоценимо, потому что до нас дошло очень мало письменных свидетельств о завоеваниях Траяна. К большому сожалению, не сохранилась и книга по истории Дакийских войн, которую, подобно Цезарю, написал сам Траян.

Цели Траяна в Дакии были полностью достигнуты. В состав Империи вошла еще одна провинция. В ней были размещены римские гарнизоны и стали строиться города, заселяемые ветеранами и переселенцами из других частей римской державы. Однако шестидесятилетний император решился на осуществление еще одного крупномасштабного завоевания на востоке Империи.

В 113 г. парфянский царь Хосрой вмешался в дела зависимой от Рима Армении. Вместо зависимого от Рима царя он посадил на армянский престол своего племянника. Переговоры не помогли урегулировать возникшие из-за этого осложнения в парфяно-римских отношениях. Спор двух великих держав могла решить только война.

В начале 114 г. Траян прибыл в провинцию Сирию, где для похода против парфян уже была сосредоточена армия в 11 легионов. Не встретив сильного сопротивления, римские войска овладели Арменией, заняли земли к югу от Каспийского моря, а затем начали наступление в северную Месопотамию. Подобно Цезарю, Траян во время похода не позволял своим воинам расслабляться. Иногда он даже приказывал своим разведчикам распространять ложные донесения, чтобы войска всегда были готовы к любым опасностям.

По донесениям Траяна жители Рима могли изучать географию Востока, узнавая малоизвестные прежде названия стран и народов, которые теперь покорились силе римского оружия. В конце 115 г., заняв верхнюю Месопотамию, Траян объявил ее римской провинцией. Успехи императора подвигли сенат присвоить ему небывалый титул – Траян стал официально именоваться «Лучший принцепс».

Однако зимой 115-116 гг., когда император находился в Антиохии, готовясь к новому походу, в этом городе, который был главной тыловой базой римской армии, произошло сильнейшее землетрясение. Оно продолжалось несколько дней подряд и принесло огромные разрушения. Погибло или было искалечено великое множество людей, в том числе и римских солдат. Сам Траян едва спасся, выпрыгнув из окна и проведя несколько дней под открытым небом на ипподроме.

Несмотря на тяжелые последствия этой катастрофы, весной 116 г. Траян возобновил наступление в глубь Месопотамии. Корабли, необходимые для перевозки войска, были доставлены до реки Тигр на специально изготовленных повозках. Римляне смогли продвинуться вдоль Тигра, переправиться через реку и овладеть важнейшими городами страны, включая Вавилон. Парфянский царь Хосрой не мог оказать сопротивления, потому что в это время вынужден был подавлять восстания и раздоры на востоке своих владений. Римские войска практически без боя вступили в Ктесифон – столицу Парфии. Царю удалось, правда, бежать. Но его дочь была взята в плен, а в качестве трофея в руки римлян попал даже царский трон.

После этого успеха Траян с полным правом присоединил к своим титулам наименование «Парфянский». Сенат даровал императору небывалую привилегию – справлять столько триумфов, сколько он сам пожелает. Не останавливась на достигнутом, Траян устремился дальше. Вниз по течению Тигра он спустился до Персидского залива и первым из римских полководцев вступил на берег Индийского океана. На какое-то время им овладела мысль о походе в Индию. Траян с нескрываемой завистью вспоминал о великих деяниях Александра Македонского. Но, глядя на корабль, отплывавший в Индию, он с горечью воскликнул: «Будь я помоложе, я непременно отправился бы в Индию!»

В Вавилоне, куда вернулся император, его ждали очень тревожные известия. Население завоеванных областей Месопотамии восстало. Римские гарнизоны были изгнаны или истреблены. В глубоком римском тылу при поддержке парфян разгорелось мощное восстание евреев, охватившее не только Иудею, но также остров Кипр и Египет. В Северной Месопотамии именно иудеи были наиболее активными повстанцами, действуя заодно с местными жителями и парфянами.

На подавление этих восстаний Траян направил своих лучших военачальников. Отпавшие Эдесса и Селевкия были взяты штурмом и сожжены. С особенной решительностью и жестокостью действовал Лузий Квиет, вождь мавров, отличившийся еще в Дакийских войнах. Его Траян позже назначил наместником Иудеи, где восстание вылилось в настоящую войну против римлян. Однако в Южной Месопотамии римское войско во главе с Аппием Максимом было разбито. Многие римские гарнизоны, находившиеся там, были уничтожены. И эту часть парфянских владений римлянам пришлось оставить. Видя, что окончательно покорить Парфию невозможно, Траян решил посадить на престол своего кандидата, выбрав его из местной знати. В Ктесифоне император в присутствии римлян и местных жителей торжественно возложил корону на парфянского аристократа Партамаспата.

Основные силы римской армии были брошены на подавление иудейского восстания. Тем временем сам Траян предпринял наступление в Аравию и осадил там небольшой город Хатру, окруженный со всех сторон пустыней. Римляне неожиданно встретили здесь упорное сопротивление. Из-за нехватки воды и корма для животных невозможно было задействовать большее количество войск. Даже разрушив часть городской стены и бросив на приступ конницу, римляне не смогли ворваться внутрь. Несмотря на немалый возраст, Траян лично принял участие в этой кавалерийской атаке. Но когда она была отбита и пришлось отступить, он едва не погиб. Зимние бури и непогода еще более осложнили ведение осады. Так и не добившись успеха, Траян вынужден был отвести войска.

После этого похода Траян тяжело заболел. Он поручил продолжение войны своему племяннику Адриану, а сам отправился в Италию. Но добраться ему удалось только до побережья Киликии. В августе 117 г. н. э. он умер в городе Селинунте. Прах императора был привезен в Рим и погребен под его величественной колонной.

Сцена сражения

Закрепить результаты побед Траян не успел. Вскоре свергнутый им царь Хосрой вернул себе и парфянский престол, и захваченные римлянами земли Месопотамии. Но, несмотря на это, Траян по праву считается одним из величайших завоевателей мировой истории. «Как молния озаряет темную ночь, так завоевания Траяна на Востоке озарили печальный закат Римской империи; но, подобно молнии, они не были предвестниками расцвета». Такую оценку последним успехам римского оружия дал великий немецкий историк XIX в. Теодор Моммзен. И с его словами нельзя не согласиться.

Арка Траяна в Беневенто

Действительно, после Траяна у римского государства не было ни сил, ни энергии для дальнейших завоеваний. При последующих императорах Рим переходит от наступления к обороне.

Глава XV

Переход к обороне. Отражение великого натиска

Восточные завоевания Траяна досталисв Риму ценой чрезвычайного напряжения всех военных и финансовых сил. Для войны с парфянами пришлось обнажить остальные границы. Поэтому на рубежах Империи в Дакии, на Дунае, в Германии, Африке и Британии оживились и участили свои набеги соседние племена. Восточная граница римских владений, отодвинутая в результате походов Траяна далеко за Евфрат, оказалась слишком уязвимой, чтобы ее можно было оборонять от побежденных, но не разгромленных парфян, которые мечтали о реванше. Удерживать под римской властью вновь завоеванные территории с враждебным населением было невероятно сложной и дорогостоящей задачей.

Все это прекрасно понимал Публий Элий Адриан, которого Траян, не имевший детей, усыновил перед самой своей смертью и сделал наследником своей власти. Легионы, а потом и сенат поддержали этот выбор. Приняв власть, Адриан первым делом заключил мир с парфянским царем Хосроем, вернул парфянам все земли за Евфратом и Тигром, а Армению преобразовал из провинции в зависимое от Рима царство. Восточная граница Римской империи стала проходить по Евфрату. Адриан даже подумывал о том, чтобы вывести войска из недавно завоеванной Дакии. Однако он отказался вернуть парфянам золотой трон из Ктесифона – символ одержанной Траяном победы.

Таким образом новый император решительно отказался от агрессивной политики Траяна, чтобы сосредоточиться на удержании и упрочении и без того огромной по своим размерам державы. Это был действительно мудрый и дальновидный шаг, обеспечивший Римской империи долгий мир и небывалое прежде внутреннее процветание. Поворот к оборонительной политике был вызван прежде всего трезвой оценкой реальных возможностей и общего положения римской державы, которая достигла в своем расширении естественных рубежей. Вместе с тем, отказ от наступательных операций на всех границах во многом объясняется личными склонностями и характером Адриана.

Адриан

В противоположность своему приемному отцу, который всегда оставался человеком военного склада, Адриан был удивительно и разносторонне одаренной личностью. Уже в раннем детстве он проявил себя таким страстным поклонником греческой культуры, что заслужил прозвище «Гречонок». Став правителем, он щедро поддерживал греческие культурные центры, восстанавливал знаменитые храмы, оказывал покровительство и материальную поддержку писателям, философам, ученым, жрецам, прежде всего греческим. Отличаясь быстрым умом, превосходной памятью и прочими выдающимися способностями, Адриан сочинял стихи и писал ученые исследования, занимался музыкой, математикой, медициной, пробовал свои силы в живописи и скульптуре. В то же время он был деятельным и твердым администратором, и при нем правительство Империи работало эффективно, как никогда прежде, а доходы казны возрастали без повышения налогов. Адриан сам дотошно вникал во всей вопросы управления государством и постоянно находился в разъездах, перемещаясь из одного конца Империи в другой. По словам одного современника, «он любил не только править миром, но и объезжать его». Собственная неиссякаемая любознательность – а не только забота о государственных делах – сделала его неутомимым путешественником. Более половины своего правления (117-138 гг. н. э.) Адриан провел вне Рима и Италии.

Адриан в одеянии греческого философа

Утонченная образованность и интеллектуальные увлечения не мешали Адриану быть закаленным воином, прекрасно разбираться в военном деле и науке командования. Поступив на военную службу 15 лет от роду, он затем прошел отличную школу под началом Траяна и прославился многими блестящими подвигами в Дакийских войнах и других кампаниях. Силы, выносливости и отваги было не занимать Адриану, который с юности увлекался охотой и даже убивал львов. Был он прекрасным наездником и так сильно любил лошадей, что одному из своих любимых коней даже поставил надгробный памятник и сам сочинил для него стихотворную надпись:

Адриан на охоте. Рельефные медальоны

Цезарее славный охотник скакал по полям и болотам,

И среди тускских[43]холмов с ветром бежал наравне.

Скольких вепрей загнал в Паннонии, страха не зная, —

И ни один не посмел тронуть клыками его.

Отказавшись от завоеваний, император Адриан хорошо понимал, что главной основой прочного порядка и спокойствия внутри Империи и мира на ее границах может быть только сильная боеспособная армии. Поэтому состояние вооруженных сил всегда было в центре его внимания. В биографии Адриана, составленной много десятилетий спустя после его смерти, мы читаем:

«Любя больше мир, чем войну, он тем не менее упражнял воинов, как будто война была неминуемой, действуя на них примерами собственной выносливости. Сам среди манипулов он исполнял обязанности военного начальника, с удовольствием питаясь на глазах у всех обычной лагерной пищей, т. е, салом, творогом и ноской[44]по примеру Сципиона Эмилиана, Метелла и своего приемного отца Траяна. Многих он наградил, некоторым дал почетные звания для того, чтобы они могли легче переносить его суровые требования, И действительно, он сумел восстановить поколебленную после Цезаря Октавиана – вследствие небрежности прежних государей – дисциплину, точно определив служебные обязанности и расходы и никогда никому не позволяя уходить из лагеря без уважительной причины; военных же трибунов должны были выдвигать не расположение воинов, а их заслуги. На все прочих он оказывал влияние примером собственной доблести, проходя вместе с ними в полном вооружении по 20 миль. В лагерях он велел разрушить помещения для пиров, портики[45], закрытые галереи и художественные сады. Он часто надевал самую простую одежду, перевязь его меча не была украшена золотом, застежки [военного плаща] были без драгоценных камней, только его палаш заканчивался рукояткой из слоновой кости. Он посещал больных воинов... сам выбирал места для лагеря. Жезл центуриона он давал только людям сильным и имевшим хорошую репутацию, трибунами он назначал только тех, у кого выросла настоящая борода ичьи благоразумие и лета могли придать вес званию трибуна. Он не позволял трибунам брать от солдат какие-либо подарки, устранил повсюду всякие признаки роскоши, наконец, улучшил их оружие и снаряжение. Он вынес также решение относительно возраста воинов, чтобы никто не находился в лагере – в нарушение древнего обычая – будучи моложе того возраста, которого требует мужественная доблесть, или старше того, который допускается человечностью, и стремился к тому, чтобы знать воинов и чтобы было известно их число.

Монеты, выпущенные по случаю посещения Адрианом провинций Азия, Африка, Египет

Кроме того, он старался иметь точные сведения о запасах для войска, умело учитывая поступления из провинций с тем, чтобы пополнять обнаруживающиеся в том или ином месте недостатки».

Как свидетельствуют другие античные историки, а также надписи и монеты, Адриан лично инспектировал воинские гарнизоны, сам все контролировал и проводил маневры, по ходу дела внося усовершенствования в способы боевой подготовки и тактику сражений. Им были введены специальные воинские уставы, которые действовали в римской армии и столетие спустя. В лагере III Августова легиона, расположенном около города Ламбезиса в провинции Африка, после одной из таких инспекционных поездок Адриана легионеры воздвигли памятную колонну. По распоряжению командира легиона на ней поместили большую надпись с текстом той речи, с которой император обратился к войскам после проведенных учений, подробно разобрав действия каждого подразделения и командира. Эта надпись сохранилась до нашего времени и наглядно показывает, какое большое внимание Адриан уделял воспитанию и обучению войск. Стоит также отметить, что именно в правление Адриана, как свидетельствуют надписи и монеты, в римской армии как особое божество стала почитаться военная Дисциплина.

Монета, прославляющая Дисциплину

Нельзя не упомянуть и еще об одной известной надписи, свидетельствующей о высочайшем уровне воинской выучки, достигнутой при Адриане некоторыми подразделениями. Эта стихотворная надпись была высечена на надгробии воина по имени Соран, который служил в Батавской[46] когорте на территории Паннонии. Надпись составлена от лица самого Сорана:

Тот я, кто некогда был по всей Паннонии славен,

Первенство мне присудил Адриан, когда из Батавской

Тысячи храбрых мужей удалось мне Дуная глубины

Преодолеть, переплыв его воды при полном доспехе.

Я и стрелу налету, как повиснет она и обратно

В воздухе подает вниз, расщеплял своею стрелою,

Да и в метанье копья ни римский воин, ни варвар

Не побеждали меня, ни в стрельбе из лука парфянин.

Увековечены здесь дела мои памятным камнем.

Видевший это пускай моим подвигам следует славным,

Мне же примером служу я сам, свершивший их первым.

Помимо постоянных военных учений солдаты в правление Адриана, как никогда раньше, много и усердно занимались строительными работами, прежде всего возведением масштабных оборонительных сооружений. Системы укреплений были построены в Германии, Реции, Африке, а также в Британии, где от залива Солуэй-Ферт в Ирландском море до устья реки Тайн на 128 километров протянулась грандиозная оборонительная линий – знаменитый «вал Адриана», ограждавший провинцию от нападений воинственных варваров, живших на севере острова. Этот «вал» представлял собой мощное оборонительное сооружение: целая цепь крепостей, сторожевых башен и ворот была соединена стеной, которая имела высоту около 4,5 метров и толщину от 1,8 до 3 метров. С северной стороны стены проходил ров шириной около 8 и глубиной в 3 метра. Восточная часть стены была сделана из камня и бетона, а западная – из дерна. Вдоль южной стороны каменной стены был насыпан земляной вал, защищавший Стену Адриана с тыла. Эту стену выстроили три легиона всего за три года.

Таким образом при Адриане Империя в основном завершила создание мощной оборонительной пограничной полосы, которая практически полностью ограждала средиземноморские страны. Эта полоса включала в себя множество различных элементов. Одним из важнейших элементов были так называемые рокадные дороги, которые проходили боком к неприятелю, либо вдоль рек, либо вдоль искусственной оборонительной линии. Вдоль самой военной дороги располагались оборонительные пункты: укрепленные легионные лагеря, небольшие крепости и сторожевые башни. Все они обычно соединялись воедино каменной стеной или земляным валом, на котором ставился деревянный палисад. Со стороны, обращенной к варварской территории, выкапывался ров. Со стороны тыла, параллельно оборонительной линии, также прокладывались дороги, служившие для переброски войск вдоль границы на наиболее угрожаемые участки. В глубь римской территории также уходили дороги, по которым в случае необходимости выдвигались из резерва крупные воинские части, имевшие постоянные лагеря в глубине военной приграничной зоны. У римлян была очень хорошо налажена система разведки и наблюдения за передвижениями опасных соседей. Разведывательные дозоры и караулы, находившиеся на сторожевых башнях, могли передавать необходимую информацию командованию, которое должно было быстро принять меры для отражения вторжений или организовать блокаду варваров, когда они попытаются вернуться с добычей. В последнем случае рвы и валы также могли служить серьезным препятствием для неприятеля.

Памятная табличка с изображением Марса и Геркулеса, найденная к северу от Стены Адриана. Надпись сообщает о постройке крепости солдатами XX легиона

Схема организации оборонительной пограничной линии

Такая система требовала постоянного присутствия войск в определенных пунктах приграничных провинций. Это приводило к тому, что легионы и другие части все больше укореняются в провинциях. Они все реже покидают место своего постоянного расположения и, самое главное, начинают пополняться за счет местных уроженцев, провинциалов, еще вчера считавшихся варварами. На службу поступало также немало сыновей солдат и ветеранов, оседавших в прилагерных поселках. Таким образом, устанавливаются все более тесные связи солдат с провинциальным населением. В легионах все меньше и меньше оказывается уроженцев Италии. Этот процесс набирает силу именно при Адриане. Кроме того, Адриан стал применять новый вид вспомогательных подразделений – небольшие легкие отряды из местных племен, вооруженные своим туземным оружием. Они назывались нумеры. Все это со временем приводило к постепенному ослаблению исконно римского характера и духа армии.

В целом же миротворческая политика Адриана оказалась успешной. Границы Римской империи оставались в неприкосновенности. Мощь хорошо подготовленной, дисциплинированной армии была достаточно известна соседним племенам и народам, чтобы у них не возникало даже мысли о нападениях на римские владения. Лишь в самом конце правления Адриана эта накопленная годами тренировок мощь армии получила по-настоящему серьезное применение. Но не в борьбе с внешним врагом, а для подавления внутреннего восстания. Его подняли иудеи Палестины в 131 г. н. э. Оно вспыхнуло после того, как Адриан решил восстановить и полностью перестроить их священный город Иерусалим, разрушенный в 70 г. н. э. после подавления первого иудейского восстания, чтобы создать на его месте римскую колонию для своих ветеранов. Восстановленный город в память о роде Адриана и в честь Юпитера Капитолийского должен был теперь именоваться колония Элия Капитолина, а на развалинах Иерусалимского храма планировалось возвести святилище главному римскому божеству. Иудеи, уже не раз поднимавшиеся против римского владычества, восприняли это решение как новое посягательство на их святыни и религию. Мятеж, к которому римляне отнеслись поначалу с пренебрежением, вылился в долгую кровопролитную религиозную войну (131–135 гг.). К палестинским евреям присоединились их соплеменники из Египта и Ливии. Во главе повстанцев встал энергичный вождь Симон по прозвищу Бар Кохба («Сын Звезды»), в котором иудеи видели посланца бога.

На первом этапе войны лучшие военачальники Империи не смогли одолеть фанатичного сопротивления повстанцев, которые отчаянно сражались за каждый населенный пункт, каждую высоту, укрепив их и соединив друг с другом подземными ходами. Восставшие захватили Иерусалим, укрепили его оборонительными стенами и создали свое правительство. Таинства древнего иерусалимского храма были вновь возрождены. Адриану пришлось вызвать из Британии Секста Юлия Севера, считавшегося самым опытным полководцем того времени, а потом и сам престарелый император прибыл на театр боевых действий. В Иудею был направлен легион из Египта, но он был полностью уничтожен в боях. Юлий Север, непосредственно руководивший военными действиями, избегал открытого сражения. Чтобы не допустить новых тяжелых потерь, он лишь медленно и постепенно продвигался вперед, окружая и вынуждая голодом и жаждой сдаваться одно укрепления за другим. Войсками Севера был взят и разрушен дотла Иерусалим. В конце концов, после трудной осады и штурма пала и последняя твердыня восставших – Бетер. Здесь же нашел свою смерть и Симон Бар Кохба. Всего было уничтожено 985 деревень и 50 крепостей.

Мятежное население Палестины подверглось беспощадному истреблению: только в различных стычках и боях погибло, по некоторым сведениям, 580 тысяч человек, не считая умерших от голода, огня и болезней. Оставшиеся в живых были проданы в рабство, а все евреи в других землях Империи были обложены еще более тяжелыми, чем раньше, податями. Иудеям было запрещено соблюдать свои обычаи и под страхом смертной казни даже входить в Иерусалим. Сама провинция Иудея отныне стала называться Сирия-Палестина.

Эта кровавая победа стоила немалых жертв римской армии и не принесла славы ни ей, ни императору. Адриан даже отказался от предложенного ему сенатом триумфа, хотя и принял от войск во второй раз почетный титул императора. Несмотря на присутствие двух легионов, оставленных в Палестине, эта, казалось бы, до дотла опустошенная страна и в последующие десятилетия оставалась неспокойной. Но крупных выступлений больше не было.

Антонин Пий

Адриан последние три года своей жизни провел в Италии на своей вилле, изнуряемый мучительным недугом. Страдания сделали его настолько неуравновешенным и подозрительным, что он даже приказал казнить некоторых старых друзей, обвинив их в заговоре. Однако и в таком состоянии умирающий император сумел найти действительно мудрое решение главного вопроса – о наследовании власти. Не имея родных детей и потеряв одного из приемных сыновей, он усыновил и назначил свои преемником 50-летнего сенатора Тита Аврелия Антонина, пользовавшего репутацией безупречно честного, набожного и рассудительного человека. Антонин также был бездетен и, по настоянию Адриана, усыновил своего 17-летнего внука Марка Анния Вера, в котором Адриан разглядел незаурядную личность, а также Луция Вера (он был племянником того молодого сенатора, который умер вскоре после усыновления императором). Антонин должен был, в свою очередь, передать затем власть Марку и Луцию.

Статуя Антонина Пия

Двадцать три года царствования Антонина доказали правильность сделанного Адрианом выбора. Антонина заслуженно сравнивали со вторым римским царем Нумой Помпилием за его миролюбие и набожность. За свои душевные качества он по праву удостоился от сената почетного прозвания «Благочестивый» (по латыни Пий). Под именем Антонина Пия он и вошел в историю. Как и при Нуме, в правление Антонина Рим наслаждался миром и процветанием. За исключением небольших конфликтов с приграничными варварами и нескольких волнений в отдельных провинциях, в державе с военной точки зрения царило полное спокойствие. Не меньше, чем его предшественник, Антонин был привержен миру и часто повторял изречение Сципиона, что лучше сохранить жизнь одному гражданину, чем уничтожить тысячу врагов. Он отказывался принять в подданство соседние народы, готовые добровольно отдаться под римскую власть, и говорил, что предпочитает защищать провинции, а не увеличивать их. Сам император за все время правления ни разу не покидал Италии. В этом и не было особой нужды, потому что налаженная Адрианом государственная и военная машина исправно работала и серьезных угроз на границах не возникало. Антонину так и не представилось возможности подтвердить репутацию хорошего полководца, которую ему приписывали.

Пользуясь всеобщей любовью Антонин спокойно и с чистой совестью встретил смерть в 161 г. Перед смертью он распорядился перенести золотую статую Фортуны (богини Удачи) из своей комнаты в комнату Марка Аврелия (такое имя получил при усыновлении Марк Анний Вер), своего приемного сына и зятя (Марк был женат на дочери Антонина). В соответствии с волей Адриана Антонин сделал его главным наследником власти. Вместе с ним императором был провозглашен и второй приемный сын Антонина Луций Вер.

Однако присутствие Фортуны в покоях нового императора не помогло предотвратить тех глубочайших потрясений, которые в царствование Марка (161-180 гг.) поставили Империю на грань катастрофы. На восточные и северные рубежи римской державы, подобно буре, обрушился мощный натиск враждебных племен и народов, готовых все сокрушить на своем пути в поисках богатой добычи и земель для расселения. Трудно сказать, чем могло бы закончиться для Империи это жестокое испытание, к которому добавились еще эпидемии, голод и другие стихийные бедствия, если бы во главе ее не оказался Марк Аврелий.

Адриан не случайно обратил внимание на юного Марка и очень полюбил его – за серьезный, не по годам, нрав, глубокий ум, трудолюбие и честность. Намекая на его имя «Вер» (по латыни значит «правдивый»), Адриан называл его Вериссимом – «Правдивейший». Родившись в знатной, близкой к императорскому двору семье, Марк рано потерял отца и воспитывался в доме своего деда Антонина. Благодаря Антонину, ничего не жалевшему для воспитания приемного сына, Марк получил прекрасное образование у лучших наставников того времени. О них он никогда не забывал и всячески заботился, когда стал императором. Главным увлечением Марка была философия стоиков. Он не только глубоко усвоил ее теоретические положения, но и стремился следовать стоическому учению в своей жизни. Его рвение к философским занятиям было столь велико, что он, подобно истинным древним философам, соблюдал правила воздержания и даже спал не голой земле, хотя и не обладал крепким здоровьем. Не меньшее, чем наставники, влияние на характер и поведение Марка оказал пример Антонина, у которого он, как сам признавался, научился твердости в решениях, скромности в привычках, благожелательности к людям, трудолюбию и верности долгу.

Марк Аврелий

Марк Аврелий не имел воинственных склонностей: он не увлекался гладиаторскими боями, не любил войну и очень невысоко ценил военную славу. В одном месте своих знаменитых «Размышлений» – книги, которую он писал в редкие свободные минуты, – он говорит: «Паук изловил муху и горд, другой кто – зайца, третий – поймав сетью мелкую рыбешку, четвертый – одолев вепря, еще кто-нибудь медведей, а иной – сарматов. Но разве не разбойники все они, если разобрать их основоположения?» Упомянутые здесь сарматы были одним из тех варварских племен, с которыми воевал Марк Аврелий. Можно сказать, что Марк стал великим полководцев по обязанности, а не по призванию.

Уже в самом начале его правления нападения внешних врагов и внутренние волнения произошли в некоторых западных провинциях. Но все они были успешно отражены. Тем временем над восточными провинциями Империи нависла очень серьезная угроза со стороны давнего соперника Рима – Парфянского царства. Царь Парфии Вологез III, узнав о смерти Антонина Пия, решил, что двое наследников его власти поссорятся и он сможет безнаказанно овладеть Арменией, находившейся под покровительством Рима. По приказу Вологеза царские войска вторглись в Армению и возвели на армянский престол одного из парфянских царевичей. В ответ на это в 162 г. наместник римской провинции Каппадокия Севериан вступил в Армению со своими легионами. Но его постигла сокрушительная неудача. Около города Элегеи на Верхнем Евфрате римляне были окружены и в трехдневном бою почти полностью перебиты. Сам Севериан, чтобы не попасть в плен, покончил с собой.

Воодушевленные этим успехом, парфяне перешли Евфрат и вторглись в римскую провинцию Сирия. Наместник Сирии, не имея достаточных сил, чтобы противостоять парфянам, поспешно отступил. Почти вся Сирия, одна из богатейших провинций Империи, была потеряна. На Восток стали срочно перебрасываться войска из западных провинций, прежде всего с Дуная. Из Реции и Норика на восточный фронт были переведены конные вспомогательные части, в которых особенно нуждались римляне для борьбы с прекрасной парфянской кавалерией. В Италии впервые за много лет был объявлен набор новых легионов – II и III Италийских. Организацией сил и разработкой плана войны против сильного врага занимался Марк Аврелий, находившийся в Риме, действующую армию на Востоке в качестве главнокомандующего возглавил младший названный брат и соправитель Марка Луций Вер.

До крайности легкомысленный молодой человек, Луций был совершенно лишен военных талантов. Прибыв в Антиохию, он больше заботился о собственных дорогостоящих развлечениях, а не о руководстве кампанией. Реальное военное командование на Востоке осуществляли талантливые и опытные полководцы Стаций Приск и Авидий Кассий. Их решительные действия вскоре переломили ситуацию в пользу римлян. В 163 г. римская армия перешла в наступление. Потерянная Армения была отвоевана, в ней для охраны страны были размещены римские гарнизоны, а на армянском престоле римляне утвердили царя Сохема, который был римским сенатором.

Луций Вер

В следующем году римляне вторглись в северозападную Месопотамию и под началом Авидия Кассия одержали две большие победы. В одном из сражений парфянский главнокомандующий едва избежал плена: чтобы спастись, ему пришлось вплавь перебраться через Тигр. Были завоеваны северо-западная Месопотамия, Адиабена и часть Мидии. Войска Авидия Кассия взяли два важнейших стратегических центра парфян – Селевкию на Тигре и саму столицу парфянского царства Ктесифон. Оба города были разграблены и сожжены дотла. Луций Вер, фактически ничего не сделавший для достижения этих успехов, не постеснялся, однако, принять титулы «Армянский», «Великий Парфянский» и «Мидийский». В 166 г., после заключения мира с Парфией на довольно выгодных для римлян условиях, он вернулся в Рим и удостоился триумфа, который с ним по праву разделил и Марк Аврелий.

Гораздо страшнее парфян оказался другой враг – небывалая эпидемия чумы. Она вспыхнула еще осенью 165 г. среди римских солдат в захваченной Селевкии и стала распространяться с такой стремительностью, что пришлось спешно отводить войска, не доведя до конца разгром парфян. Отступающие из Месопотамии римляне принесли чуму сначала в Сирию, а потом, когда легионеры вернулись в свои постоянные лагеря и прибыли в Рим для участия в триумфе, зараза распространилась по всем уголкам Империи. В самом Риме бедствие приняло огромные масштабы: в день умирало до двух тысяч человек. Трупы приходилось вывозить возами, но все равно многие оставались без погребения. Поэтому Марк Аврелий приказал хоронить умерших из простого народа на государственный счет. За один только год (166–167) страшная болезнь унесла больше жизней, чем война. Отдельные очаги эпидемии сохранялись до 189 г. Многие местности в Империи обезлюдели, хозяйство пришло в упадок. Вдобавок ко всему в Италии после сильного наводнения разразился голод.

Между тем, в самый разгар этих бедствий, когда не закончилась еще война на Востоке, возникла новая внешняя опасность. На северных рубежах Империи оживились многочисленные варварские племена, обитавшие за Рейном и Дунаем. На придунайские провинции, ослабленные переброской войск на Парфянскую войну, одно за другим обрушились нападения германцев и прочих племен. В 166 г. римляне с большим трудом отразили вторжение лангобардов и обиев, попытавшихся прорвать границу в Паннонии. Но в следующем году дунайскую границу от Галлии до Иллирика практически одновременно атаковали почти 58 племен, сплотившихся в единый союз. Его возглавило мощное германское племя маркоманнов, обитавшее на территории современной Чехии. Такого единства в рядах враждебных Риму варваров еще не бывало в римской истории. Тяжелые войны, продолжавшиеся 15 лет (165–180 гг.), вошли в историю под названием Маркоманнских. Античные историки, писавшие о них, имели все основания сравнивать эти войны с Пуническими. Кроме германцев (маркоманнов, квадов, свевов, хаттов и других), в этот племенной союз вошли ираноязычные народности сарматов, язигов, аланов, а также некоторые древнеславянские племена. Впервые против Рима выступили племена, жившие в глубине Европы, – вандалы, готы, виктуалы. Это были первые волны Великого переселения народов.

В 167 г. под ударами варваров граница на среднем Дунае была прорвана сразу в нескольких местах. Маркоманны во главе со своим царем Балломаром, разоряя все на своем пути, устремились в Северную Италию. Для обороны необходимо было срочно мобилизовать все силы. На Дунай была направлена даже преторианская гвардия, личная охрана императора, под началом префекта Фурия Викторина. Но даже сумев соединиться с римскими силами в Паннонии, Викторин не смог задержать неприятеля и сам погиб в битве. Передовые отряды германцев проникли в Северную Италию, разрушили город Опитергий, осадили, но не смогли взять Аквилею, важнейший центр римской торговли на Адриатике; угрожали Вероне. В Риме и в остальной Италии началась настоящая паника.

Как и во времена Ганнибаловой войны и других тяжелых испытаний, обрушившиеся на государство бедствия заставили римлян вспомнить о религии и древних обрядах. Откликаясь на эти настроения общества, Марк Аврелий приказал собрать в Рим жрецов из разных стран и лично принял участие в проведении старинных очистительных ритуалах и жертвоприношениях, не скупясь выделив на них средства из казны. Перед храмами богов были поставлены столы с угощением, постелены ковры, осыпанные цветами. Император взял из храма Марса копье, погрузил его наконечник в кровь жертвенного животного и бросил в сторону неприятеля. В жертву приносилось такое количество животных, что какие-то жители столицы, и в столь грозный момент не утратившие чувство юмора, сочинили записку, якобы отправленную императору белыми быками. Быки просили не слишком усердствовать с жертвами ради победы, ибо, писали они, «если ты победишь, мы пропали». Однако положение было столь серьезным, что ожидали даже возобновления человеческих жертвоприношений.

Марк Аврелий совершает жертвоприношение

Сколь бы ни важны были религиозные обряды, главное внимание Марк все же уделил организации обороны. Понимая подлинные размеры опасности, он пошел на самые крайние меры. В условиях, когда чума унесли множество жизни, катастрофически не хватало свободнорожденных людей для набора в легионы и другие части, под знамена стали призывать даже рабов, гладиаторов и разбойников Далмации и Дардании. Из некоторых германских племен, сохранивших, несмотря ни на что, верность Риму, были наняты вспомогательные отряды. Для защиты Италии были вызваны войска из других провинций, возводились оборонительные линии, укреплялись и города внутренних провинций, уже давно не знавших войн. Все это требовало колоссальных финансовых средств. Чтобы не накладывать на провинциалов новых тяжелых податей и не отбирать имущества у богачей, Марк Аврелий поступил с присущим ему благородством. Он устроил грандиозную распродажу принадлежавших императорскому семейству драгоценностей, предметов роскоши и прочих имуществ, продав даже шелковую золоченную одежду своей жены.

Главнокомандующими сенат утвердил обоих императоров. Но Луций Вер вскоре заболел и умер. Все тяготы войны и огромную ответственность принял на свои плечи Марк. Ему пришлось бороться не только с врагами, но и с тяжелой болезнью желудка. Несмотря на сильнейшие боли, он находился в войсках и самоотверженно трудился не покладая рук. Даже потеряв семилетнего сына, он не оставил государственных дел. Чувство долга было для него превыше всего.

После того как первый натиск варваров был отбит благодаря энергично принятым мерам, Марк Аврелий начал планомерную борьбу, используя и военные, и дипломатические средства. Как полководец он предпочитал действовать медленно, но верно, следуя продуманному плану, а не добиваясь эффектных побед.

Однако на первом этапе войны римляне потерпели ряд серьезных неудач. Многие римские города на Дунае были захвачены варварами и разрушены. Уничтожен ряд постоянных лагерей. В 170 г. воины славянского племени костобоков прошли через Дакию и вторглись в Среднюю Грецию, где они разрушили знаменитое святилище Деметры в Элевсине, недалеко от Афин. Лишь с большим трудом римлянам удалось вытеснить их за пределы Империи. Римские войска несли тяжелые потери, в том числе и среди высших военачальников. В 170 г., потерпев сокрушительное поражение от сарматов, погиб в бою римский полководец Марк Корнелий Фронтон. Впоследствии ему, как и другим героям Маркоманнских войн, по распоряжению Марка, на Форуме Траяна была поставлена конная статуя в военном облачении. В другом сражении пал командующий гвардией Марк Макриний Виндекс. О том, насколько велики были потери, понесенные римскими войсками и населением, свидетельствует тот факт, что спустя несколько лет квады возвратили сначала 13 тысяч, затем 50 тысяч римских пленных, а язиги – даже 100 тысяч.

Колонна Марка Арвелия

Главными и наиболее упорными противниками Рима были маркоманны и квады. Против них в среднем течении Дуная действовал сам Марк Аврелий. Он прекрасно понимал, что для обеспечения надежного мира недостаточно вытеснить варваров за пределы римских владений, но необходимо разгромить их на их собственной территории. В 172-175 гг. под его непосредственным руководством были проведены мощные наступательные операции за Дунаем. Основные эпизоды этой кампании затем были увековечены на рельефах 30-метровой колонны, воздвигнутой в Риме в честь побед, одержанных императором над задунайскими племенами. Как и колонна Траяна, этот памятник является важнейшим свидетельством о действиях римских войск и наиболее впечатляющих событиях войны.

Цель начатого наступления, по-видимому, заключалась в том, чтобы присоединить к Империи земли маркоманнов и язигов, отодвинув границу так, чтобы она проходила по естественным горным рубежам. Известно, что Марк Аврелий собирался на вновь завоеванных землях создать провинции Маркоманния и Сарматия.

В первых сценах рельефов изображены римские укрепления на границе. Затем представлена переправа римского войска через Дунай по понтонному мосту. Далее можно видеть продвижение римлян в глубь неприятельской территории, очистительные жертвоприношения, совершаемые самим императором, римских легионеров, которые поджигают бревенчатые хижины варваров, массовую казнь взятых в плен неприятелей – это, очевидно, свевы, отпавшие от союза с Римом и наказанные как изменники. Особенно интересна сцена, изображающая один из самых драматических эпизодов этого похода – «чудо дождя». По сообщениям античных историков известно, что квады, пользуясь прекрасным знанием местности, заманили римлян в узкий горный проход и, заняв господствующие высоты, отрезали римлян от источников питьевой воды, навязали им длительное сражение. Вот как описывает это сражение, происшедшее в знойном июне 172 г. римский историк Дион Кассий: «Варвары затягивали сражение в надежде, что они легко победят римлян вследствие сильной жары и жажды, ибо варвары все заняли вокруг и окружили римлян, чтобы они ниоткуда не могли достать воды. Квады во много раз превосходили римлян числом. И вот, когда римляне находились в величайшей нужде, страдая от зноя и жажды, а также из-за утомления и ран, и не могли уже больше ни сражаться, ни отступать, но оставались стоять в боевом порядке на своих местах, палимые зноем, как вдруг собрались тучи и пошел дождь не без участия божества... Вначале римляне подставляли свои лица дождю и ловили его ртом. Затем одни стали снимать свои и шлемы, другие – щиты и собирали в них воду и пили не только сами, но и поили своих лошадей. И когда варвары напали наримлян, те одновременно и сражались, и пили воду, и некоторые из раненых жадно глотали кровь, которая текла в их шлемы вместе с водой. И римляне бы действительно понесли в то время большие потери, ибо многие из них были заняты утолением жажды, если бы не сильный град и множество молний, обрушившихся на варваров. Так, в одном и том же месте можно было видеть и воду, и огонь, падающие с неба, и в одно и то же время одни утоляли жажду и мокли под дождем, другие гибли от огня и умирали. И огонь не попадал в римлян, а там, где он их касался, его тотчас гасили, Варварам же дождь не только не помог ничем, но, напротив, как масло, вздымал пламя еще выше. И хотя варвары находились рядом с дождем, им приходилось искать воду. Некоторые даже сами ранили себя, надеясь кровью погасить пламя, другие переходили к римлянам, так как только они имели спасительную воду».

«Чудо дождя». Рельеф с колонны Марка Аврелия

На колонне Марка Аврелия в этой сцене имеется изображение Юпитера-Дожденосца в виде крылатого старца, который бросает молнии в варваров. С бороды, волос и рук Юпитера падают струи дождя, подхватываемые римскими солдатами в подставленные шлемы и щиты. Очевидно, что современники приписали это чудо молитвам Марка Аврелия, который в критический момент битвы обратился к верховному божеству римского народа. По другой версии, которую сообщает Дион Кассий, дождь и гроза были вызваны вмешательством египетского чародея Арнуфиса, находившегося в римской армии и призвавшего на помощь воздушного бога Гермеса.

Это чудо с дождем произвело очень сильное впечатление также и на христиан, которые, возможно, служили в одном из легионов, участвовавших в битве с квадами. Поэтому среди верующих христиан появилась своя версия чудесной победы римлян. Согласно христианской легенде, именно благочестивые солдаты-христиане из XII легиона через своего командира обратились к Марку Аврелию, заявив, что молитвой к своему Богу они могут всего достичь. И когда император согласился принять их помощь, они вымолили столь благоприятную для римлян грозу. Христианские писатели сообщают даже, что легион, по молитве которого свершилось чудо, получил от императора почетное наименование «Молниеносный». Легион с таким названием и номером XII действительно был в составе римской армии. Но он носил такое название еще со времен императора Августа и располагался в провинции Азия и вряд ли мог участвовать в походе за Дунай.

Рельеф с колонны Марка Аврелия

Так или иначе, вскоре после этого поражения квады отправили к императору послов с просьбой о мире и получили его, согласившись на очень тяжелые для себя условия. Побежденные обязались не оказывать никакой помощи маркоманнам и язигам, должны были выдать всех перебежчиков и возвратить римских пленников. На свои земли квады принимали римские гарнизоны и должны были к тому же снабжать их продовольствием. Кроме того, квадам запрещалось жить вдоль Дуная в полосе шириной в одну милю (около 1,5 км). Наконец, они обязывались предоставить римлянам вспомогательные военные отряды. Такой мир, хотя и ослабил в значительной степени могущество квадов, не означал еще их окончательного подчинения и таил в себе семена будущей войны.

Покорив вслед за квадами лангобардов, буров и ряд более мелких племен, в том числе котинов, чьи земли были богаты залежами железами, которым они снабжали прочих германцев, римляне сосредоточили свои силы на решительных действиях против маркоманнов – главных зачинщиков войны. Они продолжали сильно досаждать римлянам и, несмотря на усиленную оборону, совершили ряд грабительских набегов на провинции Рецию и Норик. По всей видимости, как раз в тот момент, когда маркоманны, нагруженные обильной добычей, возвращались на родину и пытались переправиться через Дунай, их атаковали римские войска во главе с Марком Аврелием. Враги были наголову разбиты, а взятая ими добыча возвращена провинциалам. Затем военные действия были перенесены в Богемию (область в современной Чехии), где римская армия, вероятно, встретилась со славянскими племенами, а потом – уже в земли самих маркоманнов. Не ожидавшие этого нападения маркоманны вначале не оказали никакого организованного сопротивления, но вскоре пришли в себя и дали римлянам несколько упорных сражений. Варвары отчаянно бились за каждый поселок и не желали сдаваться на милость римлян. Лишь после того как вождь маркоманнов Балломарий попал в плен и был казнен, а его отрубленная голова доставлена императору, сопротивление прекратилось.

Война на этом, однако, не закончилась. Против римлян вновь выступили изъявившие было покорность котины, буры и те же квады. Последние свергли поставленного римлянами царя Фурция и его сторонников и провозгласили новым царем Ариогеза, который был известен как упорнейший противник Рим – настолько опасный и непримиримый, что Марк Аврелий даже обещал тысячу золотых тому, кто приведет его живым, и половину этой суммы – за его голову. Но Ариогез уже ничем не мог помочь квадам. Они были вновь разгромлены, и царь бежал к бастарнам, которые единственные еще ни разу не сложили оружия перед римлянами. Среди свободолюбивых бастарнов изменников не нашлось, и Ариогеза никто так и не выдал, несмотря на щедрую награду, обещанную императором. Лишь через несколько лет, когда и бастарны были разгромлены, римляне пленили Ариогеза.

После жестокой расправы с восставшими котинами, бурами и квадами римляне в 174-175 гг. обрушились на язигов, занимавших территорию между Дунаем и рекой Тиссой. Возможно, что еще зимой 172-173 гг. римские войска успешно отразили набег этого сильного племени. По рассказу Диона Кассия, римляне одержали тогда победу в очень необычных для себя условиях боя. Преследуя язигов, римляне устремились за ними на лед замерзшего Дуная и сражались на реке, как бы на твердой почве. «Язиги же, – пишет Дион Кассий, – увидев, что римляне их преследуют, остановились, надеясь легко опрокинуть римлян, как непривычных к битве на льду. И одни из варваров стремительно бросились на них; другие верхом на конях окружали их с флангов, ибо кони язигов приучены скакать в такого рода условиях. Римляне, видя это, не испугались, но, сомкнувшись и обратившись лицом к врагу, сняли щиты и, опираясь на них одной ногой, чтобы не скользить, встретили нападающих, И римляне хватали одних за уздечки, других – за щиты, третьих – за копья и притягивали к себе. Вступив в рукопашный бой, римляне опрокидывали и людей, и лошадей. Варвары не могли удержаться в седле, падали и скользили. Римляне тоже скользили. Но если кто из них падал навзничь, он тянул на себя своего противника с коня вниз, поверх себя, и затем своими ногами сильно толкал его обратно, как в спортивной борьбе, и таким образом садился на него сверху. Если кто из римлян падал лицом вниз, то он хватал зубами своего противника, который упал раньше. Так как варвары были непривычны к такого рода сражениям и имели более легкое оружие, они были не в состоянии сопротивляться, так что только немногие из них избежали плена».

В походе против язигов приняли участие и германские вспомогательные войска, набранные как среди старых союзников римлян, так и недавно покоренных племен. В начале этого похода были разгромлены и бастарны, обитавшие в верховьях Тиссы, а также костобоки, задержавшиеся у границ Северной Дакии. Затем в результате нескольких проигранных сражений вынуждены были капитулировать и язиги. Их вожди и старейшины прибыли к императору и униженно просили о мире. И получили его, согласившись покинуть на левом берегу Дуная полосу шириной в 14 километров, возвратить 100 тысяч пленных и выделить вспомогательные отряды для римской армии. Марк Аврелий присоединил к своим победным титулам новый – «Сарматский».

Мирный договор с язигами был крайне необходим Марку. Как раз в это время, в июле 175 г., до него дошло известие о восстании заслуженного полководца Авидия Кассия, командовавшего группой войск на востоке Империи. Распространив ложный слух о смерти Марка, Авидий Кассий, находившийся в Антиохии, объявил себя императором. Ему удалось привлечь на свою сторону бóльшую часть Малой Азии, Сирию и Египет. Узнав об этом, Марк Аврелий созвал солдатскую сходку и заявил, что охотно уступил бы свое место Авидию, если бы это было угодно Риму, и обещал помиловать мятежников. Вызвав к себе сына Коммода, он представил его войскам как своего наследника и вместе с ним поспешил на Восток. Но еще до его прибытия туда ложные слухи развеялись, и Авидий вместе со своим сыном был убит собственными солдатами, понявшими, что их обманом заставили изменить императору. Прибывшего в Сирию Марку прислали отрубленную голову изменника.

Марк Аврелий искренне сожалел, что ему не предоставилось возможности проявить свое милосердие. Он посетил ряд восточных провинций и, уладив там дела, вернулся в Рим, где удостоился триумфа как спаситель отечества. В его честь была воздвигнута конная бронзовая статуя, которая и ныне стоит в Риме на площади Капитолия.

Казалось, что после тяжелейшей шестилетней войны можно было приступить к освоению покоренных земель за Дунаем, организовав здесь новые римские провинции. Но мятеж Авидия Кассия помешал осуществить эти планы. Чтобы сохранить мир на Дунае, императору пришлось пойти на некоторые уступки. Это, однако, не прекратило волнений среди задунайских племен, чем и воспользовался Рим в качестве предлога, чтобы по всей форме объявить варварам новую войну. Уже в 178 г. началась Вторая Маркоманнская война, и Марк Аврелий вновь отправился на Дунай вместе с 17-летним сыном Коммодом. К сожалению, сохранившиеся свидетельства о ходе этой войны очень скудны и разрозненны. Судя по всему, действия римских войск, получивших в предыдущих кампаниях колоссальный опыт и закалку, были хорошо подготовленными, планомерными и в целом успешными. Армия любила своего императора и готова была сражаться, несмотря ни на какие тяготы, на отсутствие богатой добычи и щедрых подарков. Инициатива полностью была у римлян.

Конная статуя Марка Аврелия

Как и в первой войне, основными противниками оказались маркоманны и квады. Но в первой же решительной битве с ними римляне одержали победу. На территориях этих племен в крепостях и укрепленных постах были размещены 20 тысяч римских солдат. После этого квады хотели переселиться на север в земли семнонов. Но так как они должны были обрабатывать поля, чтобы кормить римские гарнизоны, римляне не дозволили им покинуть свою область. Маркоманны почти полностью погибли либо от голода, либо от карательных акций, осуществленных римлянами. Требовалось еще несколько решительных ударов, чтобы окончательно сломить сопротивление язигов и других племен и победоносно завершить всю войну. Тогда можно было создать на землях разгромленных варваров новые провинции, которые простирались бы до Северного моря. Только таким образом можно было, по мнению Марка Аврелия, предотвратить последующие вторжения варварских народов.

Но силы Марка, измученного тяжелой болезнью, были на исходе. Тяжелейшие испытания, выпавшие на его долю, состарили его раньше времени. В марте 180 г., когда он находился в лагере своих войск на Дунае в городе Виндобоне (современная Вена) или, по другим известиям, в Сирмии, его болезнь резко обострилась. Понимая, что ему уже не поправиться, Марк отказался от пищи и питья, чтобы ускорить смерть. На шестой день он позвал своих друзей и беседовал с ними, внешне сохраняя полное спокойствие и выражая, как подобает истинному философу, презрение к смерти. Он просил друзей позаботиться об армии и его 19-летнем сыне. Особые надежды он возлагал на старейшего из своих полководцев Помпейяна, который приходился ему зятем (Помпейян был женат на дочери Марка). С Коммодом, которого он еще в 177 г. сделал своим соправителем, умирающий император говорил накануне, давая ему последние наставления и умоляя довести войну до победного конца, чтобы не принести Империи вреда поспешным заключением мира. Ночью 17 марта Марк Аврелий скончался, не достигнув еще 60 лет. Его тело было доставлено в Рим и похоронено в мавзолее Адриана. Оплакиваемый всеми своими солдатами и подданными, Марк, как и многие другие правители Римской империи, был причислен к богам, и немало людей искренне поклонялись ему как настоящему божеству. Последующие поколения видели в нем идеального правителя и считали, что с его смертью закончился золотой век и начался конец всего античного.

Коммод

Единовластным правителем Империи оказался теперь Коммод. Он был полной противоположностью своего отца. Не философия, но гладиаторские бои были главным его увлечением, и он даже сам выступал на арене в качестве бойца. Он не обладал ни чувством долга, ни волей, ни трудолюбием. Зато отличался непомерной подозрительностью и свирепой жестокостью, не уступая в этом отношении самым дурным из предшествующих императоров. Характер и склонности сына, его неспособность стать хорошим правителем не были тайной для Марка Аврелия. Сделав его наследником своей власти, он, возможно, допустил самую тяжелую по своим последствиям ошибку. Но поступить таким образом Марка Аврелия заставили не только родственные чувства и мягкий характер. Он понимал, что лишение Коммода права на власть и назначение другого наследника могло привести к гражданской войне в государстве. Марк все же надеялся, что его старые соратники смогут в нужном направлении влиять на юного наследника.

В течение нескольких месяцев после смерти отца новый император продолжал войну, и римские войска одержали победу над неприятелем еще в одном крупном сражении. Но в том же 180 г., несмотря на все возражения старых соратников Марка Аврелия, Коммод отказался от присоединения фактически завоеванной области и добровольно заключил мир на условиях вполне благоприятных для варваров. Маркоманны и квады возвращали всех военнопленных и перебежчиков. Вдоль придунайской границы сохранялась полоса, где варварам запрещалось селиться. Должны были они также отправить на римскую службу свои вспомогательные отряды. Однако с территорий квадов и маркоманнов были выведены все римские гарнизоны, а поставки хлеба и вовсе отменялись. Контроль римлян за внутренними делами этих племен значительно сокращался Более того, Коммод стал выплачивать соседям немалые суммы денег, покупая таким образом безопасность римских границ.

Так или иначе, Рим выиграл у племенного мира великую битву, продолжавшую полтора десятилетия, и обеспечил почти 60-летний мир на среднем Дунае. В то же время Маркоманнские войны имели далеко идущие последствия для истории Римской империи. Отражение великого натиска варварских племен на огромном фронте от Северного Причерноморья до Галлии серьезно истощило ресурсы Империи. Чтобы восполнить людские потери, римские власти вынуждены были принимать в свои пределы и давать земли для поселения варварам. Целые племена были поселены в Дакии, Паннонии, Мезии. Еще Марк Аврелий поселил часть побежденных маркоманнов в Северной Италии. Убыль римского населения, вызванная войнами и эпидемиями, создавала большие трудности для нормального пополнения армии. Это вынуждало все более широко привлекать на римскую службу не только провинциалов, но и варваров из задунайских племен. Это постепенно приводило к усилению роли варварских элементов в римских вооруженных силах. В конечном итоге, в последние столетия своего существования Риму приходилось обороняться от новых варварских вторжений руками тех же варваров. С середины III века Римской империи вновь пришлось противостоять внешним угрозам сразу на двух фронтах. Обитавшие рядом с северной границей варвары снова пришли в движение под давлением племен, переселившихся из причерноморских степей. На Востоке вместо парфянских царей утвердилась персидская династия Сасанидов, отличавшихся особой агрессивностью. Непрерывные тяжелые войны стали главной причиной затяжного общего кризиса, поразившего римское государство в III в. Императоры, часто являвшиеся полководцами, один за другим возводились на престол и свергались солдатами. В условиях безвластия от Империи отпадали целые провинции, где утверждались собственные независимые правители. Хозяйственная жизнь была дезорганизована. Города и деревни приходили в упадок и запустение. В провинциях и в самой Италии орудовали многочисленные шайки разбойников. Лишь к концу III века усилиями ряда императоров, выходцев из придунайских провинций, удалось восстановить единство и стабильность Империи, отразить вторжения извне. Но римский мир после недолгого относительно стабильного периода стал неуклонно приближаться к окончательному упадку. И в V веке западная часть Римской державы оказалась завоеванной варварскими, главным образом германскими, племенами.

Основные даты и события

814 г. до н. э. – основание Карфагена

753 г. до н. э. – традиционная дата основания Рима

753-509 гг. до н. э. – правление в Риме царей

VI в. до н. э. – центуриатная реформа царя Сервия Туллия

509 г. до н. э. – изгнание из Рима последнего царя Тарквиния Гордого

509-31 гг. до н. э. – эпоха Республики

Конец VI в. до н. э. – борьба римлян с этрусками

496 г. до н. э. – битва римлян с латинами при Регильском озере

406-396 гг. до н. э. – последняя война с этрусским городом Вейями

396 г. до н. э. – взятие Вейев Марком Фурием Камиллом

390 г. до н. э. – переход кельтов (галлов) через Альпы, битва при Алии, захват города Рима

348 г. до н. э. – победа Луция Фурия Камилла над галлами

343-341 гг. до н. э. – Первая Самнитская война

340-338 гг. до н. э. – война Рима с латинами

326-304 гг. до н. э. – Вторая Самнитская война

321 г. до н. э. – капитуляция римлян в Кавдинском ущелье

298-290 гг. до н. э. – Третья Самнитская война

280-272 гг до н. э. – война с царем Пирром

280 г. до н. э. – битва при Гераклее

279 г. до н. э. – битва при Аускуле. «Пиррова победа»

275 г. до н. э. – битва при Беневенте

272 г. до н. э. – капитуляция Тарента. Подчинение Риму самнитов, луканов и бруттиев

265 г. до н. э. – покорение Вольсиний и завершение завоевания Италии

264-241 гг. до н. э. – Первая Пуническая война

260 г. до н. э. – битва при Милах

256 г. до н. э. – экспедиция Марка Атилия Регула в Африку

255 г. до н. э. – разгром армии Регула Ксантиппом

246-183 гг. до н. э. – годы жизни Ганнибала

241 г. до н. э. – победа римлян при Эгатских островах

235-183 гг. до н. э. – годы жизни Публия Корнелия Сципиона Африканского Старшего

234-149 гг. до н. э. – годы жизни Марка Порция Катона Старшего

226 г. до н. э. – договор Рима с Гасдрубалом

219 г. до н. э. – осада и взятие Ганнибалом г. Сагунта

218-201 гг. до н. э. – Вторая Пуническая (Ганнибалова) война

218 г. до н. э. – переход Ганнибала через Альпы. Битвы при Тицине и Требии

217 г. до н. э. – битва при Тразименском озере

216 г. до н. э. – битва при Каннах

214–211 гг. до н. э. – осада римлянами Сиракуз

211 г. до н. э. – Ганнибал под стенами Рима

211 г. до н. э. – взятие римлянами Сиракуз

210 г. до н. э. – поход в Испанию Публия Корнелия Сципиона

209 г. до н. э. – взятие римлянами Нового Карфагена

208 г. до н. э. – битва при Бекуле

207 г. до н. э. – битва при Метавре. Гибель Гасдрубала

206 г. до н. э. – битва при Илипе. Конец войны в Испании

204 г. до н. э. – высадка Публия Корнелия Сципиона в Африке

203 г. до н. э. – поджог лагеря Гасдрубала и Сифакса. Битва при Великих равнинах

202 г. до н. э. – битва при Заме

201 г. до н. э. – окончание Второй Пунической войны и заключение мирного договора между Римом и Карфагеном

Около 200-20 гг. до н. э. – годы жизни Полибия

200-197 гг. до н. э. – Вторая Македонская война

197 г. до н. э. – победа римлян над македонской фалангой в битве при Киноскефалах

195 г. до н. э. – бегство Ганнибала на Восток

192-188 гг. до н. э. – война Рима с Антиохом III (Сирийская война)

190 г. до н. э. – битва при Магнесии

185-129 гг. до н. э. – годы жизни Публия Корнелия Сципиона Эмилиана Африканского Младшего

171-167 гг. до н. э. – Третья Македонская война

168 г. до н. э. – битва при Пидне

156-86 гг. до н. э. – годы жизни Гая Мария

149-148 гг. до н. э. – восстание в Македонии

149-146 гг. до н. э. – Третья Пуническая война

148 г. до н. э. – присоединение Македонии к Риму

147 г. до н. э. – избранный консулом Сципион Эмилиан принимает командование в Африке

146 г. до н. э. – взятие и разрушение Карфагена. Покорение Греции

138-133 гг. до н. э. – Намантинская война

133 г. до н. э. – взятие Нуманции Сципионом Эмилианом

113-101 гг до н. э. – войны с кимврами и тевтонами

111-105 гг. до н. э. – Югуртинская война

107 г. до н. э. – первое консульство Гая Мария

105 г. до н. э. – сражение при Араузионе

105 г. до н. э. – пленение и казнь Югурты. Первый триумф Гая Мария

102 г. до н. э. – битва при Аквах Секстиевых

101 г. до н. э. – битва при Верцеллах

100-44 гг. до н. э. – годы жизни Гая Юлия Цезаря

91-88 гг. до н. э. – союзническая война в Италии

61 г. до н. э. – Цезаря наместник в Испании

59 г. до н. э. – консульство Цезаря

58-50 гг. до н. э. – управление Цезаря в Галлии

58-51 гг. до н. э. – войны Цезаря в Галлии

58 г. до н. э. – поражение гельветов при Бибракте. Победа Цезаря над Ариовистом

57 г. до н. э. – война Цезаря с бельгами

55 г. до н. э. – походы Цезаря в Германию и Британию

54 г. до н. э. – второй поход Цезаря в Британию

54–52 гг. до н. э. – восстание в Галлии

53 г. до н. э. – второй поход Цезаря в Германию

51 г. до н. э. – подавление галльского восстания

49–45 гг. до н. э. – гражданская война

49 г. до н. э., 10 января – переход Цезаря через Рубикон

49 г. до н. э. – битва при Илерде в Испании

48 г. до н. э. – переправа Цезаря в Эпир. Военные действия между Помпеем и Цезарем под Лиррахием. Битва при Фарсале

48-47 гг. до н. э. – Цезарь в Египте. Александрийская война

47 г. до н. э. – победа Цезаря над понтийским царем Фарнаком. Мятеж в войске Цезаря

46 г. до н. э. – битва при Тапсе

45 г. до н. э. – битва при Мунде

44 г. до н. э., 15 марта – убийство Цезаря

31 г. до н. э – 476 г. н. э. – эпоха Империи

30 г. до н. э. – 14 г. н. э. – правление Октавиана Августа

27 г. до н. э. – установление принципата

6-9 гг. н. э. – восстание в Паннонии и Иллирии

9 г. н. э. – битва в Тевтобургском лесу. Уничтожение трех римских легионов германцами

14 г. н. э. – мятеж легионов в Паннонии и Германии

14-16 гг. н. э. – походы Германика за Рейн против германцев

85 г. н. э. – вторжение даков в Мезию

86-89 гг. н. э. – Дакийская война императора Домициана

98-117 гг. н. э. – правление Траяна

101-102 гг. н. э. – Первая Дакийская война

105-106 гг. н. э. – Вторая Дакийская война

107 г. н. э. – триумф Траяна. Грандиозные праздничные игры по случаю победы над Дакией

114 г. н. э. – занятие Армении

115-117 гг. н. э. – война Траяна с Парфией. Восстание иудеев в Киренаике, в Египте и на острове Кипре

117–138 гг. н. э. – правление императора Адриана

131-135 гг. н. э. – восстание в Иудее под предводительством Бар-Кохбы

161–180 гг. н. э. – правление императора Марка Аврелия

162-166 гг. н. э. – война Рима с Парфией

165 г. н. э. – начало эпидемии чумы в Римской империи

165-180 гг. н. э. – войны с квадами, маркоманнами и сарматами (Маркоманнские войны)

175 г. н. э. – восстание Авидия Кассия против Марка Аврелиям

Что читать по военной истории Древнего Рима

Сочинения античных авторов

Аппиан Александрийский. Гражданские войны / Пер. с древнегреч. под ред. С.А. Жебелева и О.О. Крюгера. Л., 1935 (М., 1994).

Аппиан, Иберийско-римские войны / Пер. с древне-греч. СП. Кондратьева // Вестник древней истории. 1939. № 2. С. 265-300.

Аппиан, Римские войны. СПб., 1994.

Военная мысль античности: Сочинения древнегреческих и византийских авторов / Составление К. Королева; Приложение Г. Кантора. М., 2002.

Властелины Рима. Биографии римских императоров от Адриана до Диоклетиана / Пер. с лат. СП. Кондратьева; Под ред. А.И. Доватура. М., 1992.

Греческие полиоркетики. Флавий Вегеций Ренат. Краткое изложение военного дела. СПб., 1996.

Иосиф Флавий. Иудейская война / Пер. с древнегреч. Минск, 1991 (или М., 1993).

Искусство войны: Антология. В 2-х книгах. Книга 1: Древний мир. СПб., 2000.

Лукан, Марк Анней. Фарсалия или поэма о Гражданской войне / Пер. с лат. Л.Е. Остроумова. М., 1993.

Малые римские историки: Веллей Патеркул. Римская история; Анней Флор. Две книги Римских войн. Луций Ампелий. Памятная книжица / Пер. с лат. А.И. Немировского, М.Ф. Дашковой. М., 1995.

Непот, Корнелий. О знаменитых иноземных полководцах / Пер. с лат. и комментарий Н.Н. Трухиной. М., 1992.

Плиний Младший. Письма. Панегирик императору Траяну / Издание подгот. М.Е. Сергеенко и А.И. Доватур. 2-е изд. М., 1984.

Плутарх. Сравнительные жизнеописания: В 2-х томах. Изд. 2-е, испр. и доп. М., 1994.

Полибий. Всеобщая история в сорока книгах: В 3-х томах / Пер. с древнегреч., предисловие, комментарий Ф.Г. Мищенко. СПб., 1994-1995.

Полиэн. Стратегемы / Пер. с древнегреч. под общей ред. А.К. Нефедкина. СПб., 2002.

Саллюстий Крит, Гай. Сочинения / Пер. с лат. В.О. Горенштейна. М., 1981.

Светоний Транквилл, Гай. Жизнь двенадцати цезарей / Пер. с лат. М.Л. Гаспарова. М., 1993.

Страбон. География в 17-ти книгах / Пер. с древне-греч., статья и комментарий Г.А. Стратановского. М., 1964 (1994).

Тацит, Корнелий. Сочинения: В 2-х томах. Т. 1 / Издание подгот. А.С. Бобович, Я.М. Боровский, М.Е. Сергеенко. 1993.

Тит Ливий. История Рима от основания города / Пер. с лат. Т. I – III. М., 1989-1993.

Тит Ливий. Карфаген против Рима: Пересказ с лат. и послесловие Симона Маркиша. СПб., 1993.

Фронтин, Секст Юлий. Военные хитрости / Пер. с лат. А.Б. Рановича; Вступит. статья и комментарий А.А. Новикова. СПб., 1996.

Цезарь, Гай Юлий. Записки Юлия Цезаря и его продолжателей о Галльской войне, о Гражданской войне, об Александрийской войне, об Африканской войне / Пер. с лат. и коммент. М.М. Покровского. М.; Л., 1948 (М., 1993).

Аппиан. Римская история: Первые книги / Пер. с греч., вступ. ст., коммент. А.И. Немировского. СПб., 2004.

Геллий, Авл. Аттические ночи / Пер. с лат. под общ. ред. А.Я. Тыжова. СПб., 2007.

Дионисий Галикарнасский. Римские древности. Т. I – III. Пер. с древнегреч. Отв. ред. И.Л. Маяк. М., 2005.

Иосиф Флавий. Иудейская война / Пер. с древнегреч. М. Финкельберг и А. Вдовиченко под ред. А. Ковельмана. М.; Иерусалим, 1993.

Работы современных ученых

Вир Г. де. Ганнибал. Борьба за власть в Средиземноморье. Смоленск, 2005.

Бобровникова Т.А. Повседневная жизнь римского патриция в эпоху разрушения Карфагена. М., 2001.

Бобровникова Т.А. Сципион Африканский. Картины жизни Рима эпохи Пунических войн. М., 1998.

Вэрри Д. Войны античности от Греко-персидских войн до падения Рима. Иллюстрированная история / Пер. с англ. А. Чеха, Е. Никитиной, А. Никитиной, С. Самченко, Т. Сенькиной. М., 2004.

Гиро П. Частная и общественная жизнь римлян / Пер. с фр. под ред. СП. Моравского. СПб., 1995.

Голдсуорси А. Юлий Цезарь / Пер. с англ. К. Савельева. М., 2007.

Голдсуорти А. Во имя Рима: Люди, которые создали империю / Пер. с англ. М. Алферовой и М. Королева. М., 2006.

Голыженков И.А. Армия императорского Рима. I – II вв. н. э. М., 2000.

Горькое СЮ. Рим и Карфаген. Великая морская война. М., 2003*.

Дельбрюк Г. История военного искусства в рамках политической истории / Пер. с нем. Т. I – II. СПб., 1994*.

Детская военная энциклопедия. М., 2001.

Древний Рим. Книга для чтения / Под ред. С.Л. Утченко. М., 1950.

Дуров B.C. Юлий Цезарь. Человек и писатель. Л., 1991.

Дюпюи Р.Э., Дюпюи Т.Н. Всемирная история войн / Пер. с англ. Книга 1. СПб., 1997.

Евсеенко Т.П. Военный фактор в государственном строительстве Римской империи эпохи раннего принципата. Ижевск, 2001*.

Евсеенков С.Ю., Митюков В.А., Козленка А.В. Германские племена в войнах против Римской империи. Конец I века до нашей эры – начало III века нашей эры. М., 2007.

Зелинский Ф.Ф. Римская империя / Пер. с польск. НА. Папчинской. СПб., 1999*.

Игнатенко А.В. Армия в государственном механизме рабовладельческого Рима эпохи Республики. Свердловск, 1976*.

Игнаткович Г.М. Гай Юлий Цезарь. М., 1940.

Кован Р. Римские легионеры, 58 г. до н. э. – 69 г. н. э. / Пер. с англ. НА. Феногенова. М., 2005.

Коггинс Дж. Оружие времен Античности. Эволюция вооружения Древнего мира / Пер. с англ. В.Д. Кадайлова. М., 2009.

Козленке А.В. Военная история античности: полководцы, битвы, оружие: Словарь-справочник. Минск, 2001.

Колобов А.В. Римские легионы вне полей сражений (Эпоха ранней Империи): Учебное пособие по спецкурсу. Пермь, 1999*.

Колосовская Ю.К, Рим и мир племен на Дунае. I – IV вв. н. э. М., 2000*.

Коннолли П. Греция и Рим. Энциклопедия военной истории / Пер. с англ. С. Лопуховой, А. Хромовой. М., 2000*.

Кораблев И.Ш. Ганнибал. М., 1976 (1981)*.

Крист К. История времен римских императоров от Августа до Константина. Т. 1-2. Ростов-на-Дону, 1997*.

Кулидж О. Галльская война Цезаря / Пер. с англ. М., 2002.

Кучма В.В. Военная организация Византийской империи. Научное издание. СПб., 2001*.

Кэмпбелл Б.Д. Искусство осады. Знаменитые осады Античности / Пер. с англ. О. Серебровской. М., 2008.

Лансель С. Ганнибал / Пер. с фр. Е.В. Головиной; Предисл. ТА. Бобровниковой. М., 2002.

Ле Боэк Я. Римская армия эпохи Ранней Империи / Пер. с фр. М., 2001*.

Махлаюк А.В. Армия Римской империи. Очерки традиций и ментальности Нижний Новгород, 2000*.

Махлаюк А.В. Солдаты Римской империи. Традиции военной службы и воинская ментальность. СПб., 2006*.

Махлаюк А.В., Негин А.Е. Римские легионы в бою. М., 2009.

Маяк И.Л. Римляне ранней Республики. М., 1993.

Моммзен Т. История Рима / Пер. с нем. Т. I – III, V. М., 1993-1995*.

Остерман Л. Римская история в лицах. М., 1997.

Пенроз Дж. Рим и его враги. Карфагеняне, греки, варвары / Пер. с англ. О. Шмелевой. М., 2008.

Петрова Н.Г., Смышляев А.Л. История Древнего Рима: Материалы к школьному курсу. 5-й класс. М., 1995.

Поплавский B.C. Культура триумфа и триумфальные арки Древнего Рима. М., 2000*.

Разин ЕЛ. История военного искусства. Изд. 2-е. Т. 1. М., 1955*. Переиздание: Разин ЕЛ. История военного искусства. XXXI до н. э.-VI в. н. э. СПб., 1999.

Ревяко К.А. Пунические войны. Минск, 1988*.

Рим: Эхо имперской славы / Пер. с англ. Т. Азаркович. М., 1997.

Родионов Е. Пунические войны. СПб., 2005.

Рубцов СМ. Легионы Рима на Нижнем Дунае: военная история римско-дакийских войн (конец I – начало II века нашей эры). СПб., 2003.

Санчурский Н.В. Римские древности. М., 1995.

Светлов Р.В. Великие сражения античности. М., 2008.

Светлов Р.В. Пирр и военная история его времени. СПб., 2006.

Сикорский Я. Канны, 216 г. до н. э. / Пер. с польск. М., 2002.

Стручалина Р.А. Социально-политический кризис Римской империи (конец II в. н. э.): Учебное пособие для студентов исторических факультетов. Саратов, 1979*.

Тимахович Ю.Н. Сципионы: Знаменитые полководцы Рима. М., 2005.

Токмаков В.Н. Армия и государство в Риме: от эпохи царей до Пунических войн: Учебное пособие. М., 2007*.

Токмаков В.Н. Военная организация Рима Ранней республики (VI-IV вв. до н. э.). М., 1998*.

Трухина Н.Н. Политика и политики «золотого века» Римской республики (II в. до н. э.). М., 1986*.

Утченко С.Л. Древний Рим. События, люди, идеи. М., 1969*.

Утченко С.Л. Юлий Цезарь. М., 1976*.

Харт Лиддел Б. Сципион Африканский. Победитель Ганнибала / Пер. с англ. Б.Э. Верпаховского. М., 2003.

Хлевов А.А. Морские войны Рима. СПб., 2005.

Циркин Ю.Б. Гражданские войны в Риме. Побежденные. СПб., 2006.

Энглим С, Джестис Ф.Дж., Райе Р.С., Раш СМ., Серрати Д. Войны и сражения Древнего мира / Пер. с англ. М., 2004.

* «Звездочкой» обозначены специальные научные труды, требующие от читателя дополнительной подготовки.

Примечания

1

Тога – верхняя национальная римская одежда, представлявшая собой большой кусок ткани, который особым образом надевали на тело. Туника – длинная рубаха, надевавшаяся под тогу.

2

Комициями (буквально «сходками») назывались в Риме народные собрания.

3

Ростры – ораторская трибуна, украшенная прибитыми к ней носами кораблей.

4

Триумфатор – полководец, удостоенный за свои победы триумфа.

5

Понтифики (мостостроители) – первоначально должны были наблюдать за постройкой моста через Тибр, имевшей исключительную важность в религиозном отношении.

6

Плац – площадь в военном лагере, которая служила для строевых занятий, торжественных построений и парадов.

7

Парфяне – народ, создавший сильное государство на территории Месопотамии и Ирана.

8

Кифаристы – музыканты, игравшие на кифаре – древнем струнном инструменте.

9

Югер – около одной четверти гектара.

10

Каждый легион сопровождали отряды ремесленников, прежде всего кузнецов.

11

Трибунал – возвышение на центральной площади лагеря, откуда военачальник обращался к войску и вершил суд.

12

Название «иго» происходит от латинского слова iugum – ярмо, в которое запрягали волов. По форме оно также напоминало букву П.

13

Курсор означает «бегун».

14

Гидра – в греческой мифологии чудовище, у которого вместо отрубленной головы вырастало две новые.

15

Ливийцы – жители Северной Африки к западу от Египта, которую греки называли Ливией.

16

Двух других звали Гасдрубал и Магон.

17

Бриарей – в греческой мифологии сторукий гигант.

18

Проконсул – полководец с полномочиями консула. Обычно таких полководцев назначал сенат из числа бывших консулов. Избрание проконсула на народном собрании – дело, совершенно необычное для римского государства. Необычным является и избрание на эту должность человека, который еще не занимал высших магистратур. Это указывает на действительно чрезвычайный характер ситуации.

19

Эта победа не уступает победе Ганнибала при Каннах. Римляне разбили армию Антиоха, которая более чем в два раза превышала их по численности. Побежденные потеряли, включая пленных, 50 тысяч человек. Потери римлян немногим превышали 300 человек.

20

Вифиния – небольшое царство в Малой Азии.

21

Так называют царство, созданное после смерти Александра Македонского одним из его полководцев Селевком. Оно простиралось от Малой Азии до Индии и включало в себя Сирию (поэтому называлось также Сирийским царством).

22

Смоквы – плоды инжира, ценный пищевой продукт в странах Средиземноморья.

23

Курия – здание, где проходили заседания сената.

24

Легаты – высшие офицеры, помощники командующего.

25

Римляне и греки называли этого бога Асклепием, т. е. богом-врачевателем.

26

Откупщиками назвали богатых людей, которые брали сбор налогов и податей на откуп: объединившись в компании, они вносили в государственную казну свои деньги в той сумме, которая по закону причиталась с той или иной провинции, а потом собирали с провинциального населения эту сумму со значительным превышением, извлекая таким образом большую прибыль.

27

Имеется в виду жезл центуриона, сделанный из виноградной лозы.

28

Под турмой в данном случае имеется в виду конный отряд, составлявший охрану полководца.

29

То есть так называемым квадратным строем, когда колонну тяжеловооруженной пехоты и обоз со всех четырех сторон окружают конница и легкая пехота.

30

Квестор – офицер, который в штабе полководца ведал денежными делами, выплатой жалованья, продажей добычи, снабжением, но мог выполнять и различные боевые поручения командующего.

31

Так по городу Нарбонну называлась римская провинция, образованная в Южной Галлии.

32

Трофей – знак победы, сооружаемый победителем на поле битвы. Он состоял из сложенного в кучу или подвешенного на столб оружия, отнятого у неприятеля.

33

В 91-88 гг. до н. э. против Рима восстали союзные общины Италии, добивавшиеся одинаковых прав с римскими гражданами. Это опасное восстание, известное под названием Союзнической войны, было с большим трудом подавлено. Но в итоге союзники добились своего и получили права римского гражданства, хотя и оставались гражданами «второго сорта».

34

По другим сообщениям, Цезарь, напротив, умышленно сбросил плащ, и враги, не сразу поняв, что к чему, еще долго метали в плащ дротики и камни.

35

Боспор – небольшое самостоятельное царство на Черном море.

36

Вексиллариями называли солдат, которые уже отслужили положенный срок службы, но еще не получили официального увольнения из армии. Они собирались в отдельный отряд со своим знаменем (вексиллум) и освобождались от работ в лагере, но в случае необходимости должны были сражаться.

37

Имеется в виду Луна, почитавшаяся римлянами как богиня.

38

Трибунал – специальное возвышение, помост в центре лагерной площади, с которого полководец обращался к солдатам с речью.

39

Калигула по-латински значит «сапожок». Солдатская обувь называлась калиги.

40

Обол – мелкая монета.

41

Так, после поражения у Тап Децебал приказал валить деревья и размещать на их стволах оружие так, чтобы римляне могли принять их за воинов, готовых к отражению врага и, испугавшись, отступить.

42

Портик – открытая с одной стороны галерея с колоннадой.

43

Тускские холмы – холмы в Этрурии.

44

Поска – солдатский напиток из воды, уксуса и яиц.

45

Портик – архитектурное сооружение, представляющее собой колоннаду с крышей.

46

Батавы – одной из союзных Риму германских племен.

Content

Александр Махлаюк
Римские войны. Под знаком Марса

Введение

Глава I Война и римский характер

Глава II Война и религия в Древнем Риме

Глава III Римская армия в эпоху Республики

Глава IV Борьба за Италию

Глава V Рим и Карфаген

Глава VI Ганнибал против Рима

Глава VII Сципион против Ганнибала

Глава VIII «Карфаген должен быть разрушен»

Глава IX Гай Марий. Победы и реформы

Глава X Завоевание Цезарем Галлии

Глава XI Битвы гражданской войны

Глава XII Армия императорского Рима. Успехи и неудачи римского оружия

Глава XIII «Держать волка за уши»

Глава XIV Последние великие завоевания

Глава XV Переход к обороне. Отражение великого натиска

Основные даты и события

Что читать по военной истории Древнего Рима

Сочинения античных авторов

Работы современных ученых

Примечания