Робин Янг

«Реквием»

Благодарности

Трилогию о тайном братстве я писала почти десять лет и все эти годы чувствовала поддержку семьи и друзей. Спасибо всем, кто принимал участие в моей работе.

Благодарю Дебору Друба и остальных сотрудников издательства «Юниверс поше» за теплый прием в Париже; Жоффре Сегена, показавшего мне памятные места Средневековья французской столицы; Элисон Вейр, щедро поделившуюся со мной своими исследованиями эпохи правления и личности Филиппа IV, а также Кристину Томкинс за перевод французских текстов.

Большое спасибо всем, кто так увлекательно рассказывал об истории шотландских городов, которые я посещала. Особенно Элану Кеннеди из «Центра исторического наследия Бэннокберна», Дэвиду Фрейму, смотрителю замка Стерлинг, и Саре из туристического информационного центра Берика-апон-Туид.

Выражаю благодарность Стивену Чарлтону: он помог мне разобраться в тонкостях соколиной охоты. Спасибо каскадерам Уэйну де Стрету, Джеффу Бейкеру, Карлу Александру, Марку Гриффину и Шону Джорджу, показавшим, как сражались рыцари в Средние века, а также Марку, экспертно оценившему батальные сцены, описанные в романе.

Выражаю большую признательность «Клубу третьего понедельника», доктору Марку Филпотту из «Центра изучения Средневековья и эпохи Возрождения», а также сотрудникам Оксфордского Кебл-колледжа за экспертную оценку рукописи.

Огромное спасибо моему агенту Руперту Хиту, с которым было так интересно и весело работать. Он верил в трилогию с самого начала. Также спасибо Дэну Конвею из литературного агентства «Райтерс хаус».

Я в долгу перед сотрудниками издательства «Ходдер и Стоутон» за энтузиазм, проявленный ими в работе над трилогией. С ними было так увлекательно трудиться. Отдельно я хочу поблагодарить моего редактора Ника Сейерза, а также Энни, Эмму, Тару, Келли, Лоренс, Люси, Ричарда, Аслана, Мелиссу, Лору и Хелен. Особая благодарность Тони, Шарлотте и Эмме за организацию дивного ленча. Последних по очереди, но не по значению, я благодарю Алаздэра Оливера и Ларри Ростанта за потрясающее художественное оформление.

Низкий поклон сотрудникам издательства «Даттон», проявившим большой интерес в работе над трилогией, а также моему американскому редактору Джули Даути. Разумеется, большое спасибо всем моим редакторам и издателям за огромную работу.

В конце выражаю искреннюю признательность моей семье и друзьям, делившим со мной радости и печали этого порой невероятного трудного, но всегда интересного процесса работы над трилогией. И, как всегда, моя любовь и благодарность Ли — соавтору, критику, помощнику и преданному другу.

Пролог

Когда юноша опустился на колени, на душе его стало чуть спокойнее. Каменный пол, холодный, шероховатый, зато твердый, казался юноше единственным, что существовало здесь реально. Висевший в воздухе туман имел горьковатый запах горящих листьев и жег глаза. Возможно, это был ладан, но совсем другой, не такой приятный, как в церкви. Вокруг по стенам скользили тени бесформенных, расплывчатых фигур. Подсвечники были расставлены на полу далеко друг от друга, так что шипящее, подрагивающее пламя свечей не столько освещало, сколько сбивало с толку. Слева, неподалеку от юноши, на полу поблескивали брызги чего-то черного. Однако он знал — при дневном свете черное сделалось бы жутковато красным. Острый металлический запах перебивал даже едкий ладан. Юноша напряженно сглотнул, пытаясь подавить подступающую тошноту.

Все происходило не так, как он ожидал. И отчасти юноша был этому даже рад, потому что он бы, возможно, не выдержал испытаний, если бы знал о них заранее. Из тени за ним наблюдали множество глаз, и он приходил в ужас при мысли, что его сочтут слабым и ни на что не годным. Он даже представить не мог, что будет потом. Нет, надо держаться, изо всех сил, несмотря на тревогу и смятение. И юноша смотрел прямо перед собой, сцепив потные руки за голой спиной.

Наконец тени перестали двигаться и в зале опять стало тихо, так что можно было слышать слабое щебетание птиц, доносящееся из высоких окон, закрытых тяжелыми черными шторами. Там, снаружи, должно быть, занимался рассвет.

Слева послышался неясный шум. Юноша метнул туда взгляд и похолодел. К нему направлялся человек в плаще, сшитом из множества наложенных друг на друга шелковых кружков. При свете свечей плащ блестел и переливался различными оттенками синего и розового. Он выглядел то темно-синим, то сапфировым, то розовым, то фиолетовым. Местами ткань была прострочена серебряными нитями. Казалось, плащ покрыт рыбьей чешуей. Юноша знал: этот человек главный, потому что он руководил церемонией, но его лицо скрывал капюшон, сшитый из той же ткани, что и плащ. Края капюшона свисали почти до груди. Удивительно, как он не сбивался с пути.

— Ты поступил мудро, избрав этот путь. — Голос у человека в блестящем плаще звучал густо и слегка приглушенно. Ты стойко держался, не поддавшись искушениям и страху. Теперь тебе предстоит последнее испытание, самое серьезное. Но ты его выдержишь, если будешь повиноваться мне. — Человек на секунду замолк. — Отвечай, ты будешь повиноваться мне отныне и впредь?

— Буду, — выдохнул юноша.

— Тогда докажи! — рявкнул человек в блестящем плаще, сбрасывая капюшон.

Юноша в ужасе отшатнулся. На него, скалясь, смотрел человеческий череп. В изменчивом свете свечей кости казались призрачно желтыми и массивными, а пустые глазницы зияли дьявольской чернотой.

Юноша, конечно, знал, что это просто маска, он даже успел мельком разглядеть в глазницах черепа темные человеческие глаза, но это ничего не меняло. Ужас по-прежнему сковывал тело. Готовое вырваться из груди сердце бешено колотилось. А человек тем временем выхватил из складок похожего на рыбью чешую плаща небольшой золотой крест.

— Плюнь сюда.

— Что?

— Докажи, что он над тобой не властен. Докажи, что ты предан лишь мне одному, как и все присутствующие здесь братья.

Юноша метнул тревожный взгляд на фигуры, теперь выдвинувшиеся из тени. Их лица тоже закрывали маски. Белая оленья голова на кроваво-красном фоне.

— Плюнь! — снова прозвучал приказ.

Чувствуя на себе пристальные взгляды людей в оленьих масках, юноша наклонился над протянутым крестом, с трудом собрал в пересохшем рту слюну, закрыл глаза и плюнул.

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

Бордо, королевство Франция 23 ноября 1295 года от Р.Х.

Матье сжал рукоять меча еще сильнее и взглянул на командира стражи в поисках поддержки. Тот стоял набычившись, не сводя глаз со входных дверей. По лицу Матье стекали струйки пота, но он не решался поднять руку, чтобы их утереть. Двери снова затрещали от громоподобного удара. Девять стражей в переднем зале вздрогнули. В последовавшей затем тишине слышалось их напряженное дыхание. От следующего удара массивные дубовые двери раскололись. На каменные плитки полетели щепки, затем из образовавшейся дыры высунулся торец обитого железом бревна. Через пару секунд двери были окончательно выбиты и в зал хлынули королевские гвардейцы.

Матье стоял, парализованный страхом. Ему исполнилось всего девятнадцать, отец совсем недавно пристроил его на службу у знатного барона. В голове роились обрывки молитв. «Боже милостивый, избави меня от погибели». Затем прозвучал приказ командира, и Матье заставил себя двинуться вперед. На него шел гвардеец. Матье успел разглядеть ромбовидный щит с ало-голубыми символами, такого же цвета была у гвардейца накидка, надетая поверх кольчуги. Вокруг стражей разгорелось сражение. Оглушительно звенела сталь мечей, трещали щиты, гулко топали ноги гвардейцев в тяжелых сапогах. Они все были облачены в длинные кольчужные рубахи и железные шлемы, а стражей защищали только плотные кожаные безрукавки и подбитые войлоком набедренники.

Матье каким-то чудом удалось отбить удар, направленный в голову, но гвардеец ударил снова, свирепо, чуть не выбив из его руки меч. Бежать было некуда, гвардеец наступал, прижимая Матье к стене. Пот заливал глаза. Юноша отчаянно вскрикнул, попытался оттолкнуть гвардейца, неуклюже махая мечом, увернулся от быстрого удара в бок, отбил другой, направленный в грудь. Гвардеец небрежно уклонялся от меча Матье, а затем неожиданно ткнул ему в лицо своим щитом с рельефным металлическим украшением в центре. Из носа потекла кровь. Шатаясь, Матье попятился к стене, продолжая махать мечом. А потом все кончилось. Изловчившись, гвардеец всадил острие меча ему под мышку, не прикрытую кожаной тужуркой. Матье снова вскрикнул, когда гвардеец, хрипя, извлек лезвие из его плоти и, уронив меч, сполз на пол, оставляя на стене широкий красный мазок.

А гвардейцы все прибывали на помощь своим товарищам, хотя в этом не было нужды. Стражи были повержены. Все случилось очень быстро. Они из окна увидели, как к воротам подскакала группа королевских гвардейцев, которые безжалостно расправились со стражами и ворвались во двор. Они едва успели запереть дверь на засов. Но он не помог. Замутненным взором Матье увидел, как один из его товарищей упал, пронзенный мечом насквозь. Остальных гвардейцы оттеснили к лестнице, ведущей на галерею.

Сверху раздался повелительный крик. Гвардейцы остановились, позволяя стражам отступить. По лестнице спускался человек с мечом в руке. Рывком преодолев последние несколько ступенек, он двинулся на гвардейцев, пристально вглядываясь в лица.

— Что это значит? — Его голос подрагивал от гнева. — Как вы посмели вторгнуться в мои владения и убивать моих людей? — Он вскинул руку в сторону лежащих на полу мертвых стражей, на секунду задержав взгляд на Матье, самом молодом. — Кто вами командует? Я желаю говорить с ним. Где он? Отвечайте!

— Извольте говорить со мной, лорд Пьер де Бург. — В разбитый дверной проход, ловко переступая через деревянные обломки, вошел человек, по виду сановник. На вид ему можно было дать лет тридцать с чем-то. Карие глаза, длинное лицо землистого линялого цвета. Как будто прежде оно было смуглым, но давно не видело солнца. Голову покрывала белая шелковая камилавка, а с плеч аккуратно свисал длинный дорожный плащ, в котором он выглядел солиднее, чем был на самом деле. Простой, но превосходно сшитый плащ украшали небольшие металлические накладки с обеих сторон груди, в которые была продета серебряная цепь, служившая застежкой.

— Кто вы? — спросил Пьер.

Сановник снял шелковые перчатки, обнажив длинные изящные кисти с голубыми прожилками вен, затем твердо посмотрел на лорда.

— Меня зовут Гийом де Ногаре.

Он говорил с легким выговором, выдающим уроженца юга Франции. Гвардейцы расступились, давая пройти Гийому де Ногаре, но продолжали держать мечи наготове.

— Опустите оружие, — произнес Ногаре.

Пьер еще пытался храбриться, хотя было ясно, что это бесполезно.

— И не подумаю. Вы ворвались в мой дом, убили моих людей. По чьему приказу?

— Я министр короля Филиппа. Мы явились сюда по его повелению.

Пьер посмотрел на королевских гвардейцев, чей полк стоял в Бордо под командой брата короля, Шарля де Валуа.

— Нам донесли, — продолжил Ногаре, — что вы шпионили за нашим войском и посылали вести англичанам в Байонн.

— Какая нелепость! Где вы это услышали?

— Опустите оружие, — повторил Ногаре. — Или мои люди заставят вас это сделать.

Пьер помедлил, но подчинился.

— Теперь прикажите своим стражам сложить оружие и отойти к стене.

Пьер повернулся и напряженно кивнул. Гвардейцы мигом собрали с пола мечи и согнали стражей в угол зала. В другой стащили мертвые тела, Матье и остальных, свалив их в одну кучу.

— Сколько еще человек в доме? — резко спросил Ногаре.

— Только моя семья и слуги. Но они тут ни при чем.

— Обыщите комнаты наверху, — приказал Ногаре пятерым гвардейцам. — И ведите всех, кого найдете, сюда. Если будут сопротивляться — не церемоньтесь.

Пьер с тревогой посмотрел вслед гвардейцам, когда они зашагали наверх, затем повернулся к Ногаре.

— Там моя жена и дети. Умоляю вас, не трогайте их!

Ногаре с бесстрастным видом показал на коридор слева.

— Там кухня? — И, не дождавшись ответа, чуть повысил голос: — Да?

Пьер молча кивнул.

— Пошли. — Ногаре подал знак двум гвардейцам.

В центре обширной, с рядом высоких окон вдоль одной стены кухни на столе стояли две кастрюли с нарезанными овощами, рядом лежали нож и несколько бугристых морковин. Из котла на очаге вырывался пар, с крюка свешивалась связка фазанов, поблескивающих на свету бронзовыми и бирюзовыми перьями. В кухне было тепло и приятно пахло зеленью.

Взгляд Ногаре остановился на моркови. Одна была наполовину порезана.

— Где повара?

— Наверху. Когда появились ваши люди, я велел им идти, пока не выясню, в чем дело. — Пьер мрачно посмотрел на Ногаре. — Зачем вы ворвались? Сломали дверь, убили моих людей.

— С предателями именно так и поступают. А вломиться в дом меня вынудили именно ваши люди. Они отказались нас впустить, бросились на гвардейцев, прежде чем те смогли объяснить причину своего появления.

— Я не предатель! — воскликнул Пьер.

— Это мы выясним. — Ногаре направился к столу, взял нож и посмотрел на гвардейцев. — Держите его.

— Что вы делаете?! — Пьер пытался вырваться, но дюжие гвардейцы крепко схватили его.

Ногаре деловито осмотрел нож, тонкое лезвие, влажное от сока овощей.

— Нам известно, что вы постоянно встречаетесь с англичанами в Байонне, посылаете им вести о численности нашего войска, размещенного в Бордо. Ну и все остальное.

— Не знаю, с чего вы взяли, но я никаких вестей англичанам не посылал. И ни с кем из них не встречался.

Ногаре криво усмехнулся:

— Да быть того не может. Во время пребывания здесь короля Эдуарда вы, должно быть, встречались со многими. Помогали ему строить поселения, когда он как пес метил ими свою территорию.

— Это совсем другое дело. Король Эдуард был моим сеньором, я владел землями по его милости. Тогда любой барон в герцогстве Гиень общался с англичанами.

— Вот именно! — резко бросил Ногаре. — Эдуард был вашим сеньором. А теперь уже больше года ваш сеньор — король Филипп. Но вы по-прежнему преданы Эдуарду.

— Нет. Я вассал короля Филиппа и предан ему. — Пьер вскинул голову. — Несмотря ни на что.

— Это как прикажете понимать? — задумчиво произнес Ногаре. — Несмотря ни на что?..

— А так, что повсюду в герцогстве люди короля изгоняют баронов с земель и захватывают их собственность. Я наблюдал за этим с возмущением, но англичанам никаких вестей не посылал.

— И что же вас возмущает? — тихо проговорил Ногаре. — То, что король по праву конфискует собственность чужеземцев и возвращает ее своей стране, своему народу? Вас это возмущает? — Ногаре посмотрел на гвардейцев. — Ведите его сюда.

Сопротивляющегося Пьера подтащили к столу.

— Кладите его руки ладонями вниз. — Пьер вертелся, брыкался, но тщетно. Ногаре протянул нож одному из гвардейцев. — Нет, Пьер де Бург, пока у вас еще не было причин для возмущения.

Из коридора послышался шум. Ногаре оглянулся. Дверь открылась, и вошел человек, запыхавшийся, с раскрасневшимся лицом. Он был примерно того же возраста, что и Ногаре, невысокий, худощавый, с крючковатым носом, безвольным ртом и невыразительным подбородком. Сзади нерешительно топтался королевский гвардеец. Ногаре внимательно рассмотрел вошедшего. Широкий плащ с капюшоном, обшитый коричневым мехом, под плащом белая льняная туника до пят, из-под которой выглядывали сандалии. Это был священник.

Вошедший заставил себя отвести взгляд от занесенного над Пьером ножа.

— Заклинаю вас, отпустите этого человека!

— Кто вы, и что вам здесь надо? — требовательно спросил Ногаре.

— Я Бертран де Гот, епископ Команжа.

— Что заставило вас проделать столь дальний путь от своей епархии?

— Я приехал в Бордо навестить племянника, местного священника. Как раз был в его церкви, когда узнал, что королевские гвардейцы посланы арестовать лорда де Бурга.

— А вам какое до этого дело?

Бертран вздохнул.

— Пьер — достойный прихожанин и щедрый жертвователь. Я не могу представить, чем он мог заслужить такое обращение. Архиепископу будет доложено об этом возмутительном факте, — добавил он со значением.

Ногаре воспринял его слова весьма равнодушно.

— Ваш достойный прихожанин — предатель. Наряду с другими он сообщал о передвижениях нашего войска англичанам, которые, как нам известно, не оставили попыток вновь захватить герцогство.

— Я не могу в это поверить.

— Придется. Пьер де Бург имел тесные отношения с Эдуардом Английским и, очевидно, продолжает поддерживать своего бывшего сюзерена.

— Но большинство почтенных людей в этом герцогстве имели отношения с королем Эдуардом, — возразил Бертран. — Я сам несколько раз встречался с ним в период его временного пребывания в Гасконии.

— Епископ, мне нет нужды пускаться с вами в дальнейшие объяснения. — Ногаре впервые обнаружил что-то вроде эмоции. Он кивнул гвардейцу, стоящему сзади Бертрана. — Проводи епископа на выход. И проследи, чтобы он покинул поместье.

— Возмутительно! — Бертран с вызовом посмотрел на Ногаре. — Архиепископ не потерпит самоуправства в своей провинции.

— Поместье конфисковано в пользу королевской казны. Уходите, или я позабочусь, чтобы вас наказали за вторжение в королевские владения.

— Я этого так не оставлю. — Бертран де Гот посмотрел на лорда и покачал головой. — Извините, Пьер, я сделал что мог.

Пьер напрягся в руках гвардейцев, расширил глаза.

— Ради Бога, Бертран, помогите!

Ногаре подошел к Пьеру и проговорил, кривя рот:

— Бог на этих землях больше не властен.

— Бертран! — крикнул Пьер, но епископ направился прочь, подталкиваемый гвардейцем. Дверь на кухню захлопнулась, частично заглушив вопли Пьера, когда нож принялся кромсать его пальцы.

Закончив пытку, Ногаре вернулся в передний зал, оставив Пьера с беспамятстве с одним из гвардейцев. Другой последовал с ним, вытирая руки о кухонное полотенце. В переднем зале собрали слуг, троих мужчин и четырех девушек. Рядом стояла стройная бледная женщина в элегантном платье, прижав к себе двух мальчиков. Один не переставая плакал.

Женщина в ужасе смотрела на гвардейца, чья накидка была заляпана кровью. Один слуга, пожилой человек, дернулся вперед, но тут же был остановлен мечом, упертым в живот. Ногаре заметил, что к мертвецам в углу зала прибавился еще один страж. К нему приблизился гвардеец в накидке, обшитой желтой парчой.

— Капитан, что случилось?

Они отошли к дверям, чтобы никто не слышал.

— Стражи услышали крики лорда и бросились на нас, — угрюмо проговорил капитан. — Один сумел выбить меч у одного из наших. Надеюсь, этот каналья предатель признался?

— Пока нет.

Капитан кивнул.

— Дело идет? — спросил Ногаре.

— Да, фургон грузят. — Капитан помолчал. — Но если он не признался, может быть, нам подождать? Может быть, он действительно не виноват?

— Виноват, — твердо произнес Ногаре. — Этих людей нужно держать в узде, пока они нам не навредили по-настоящему. С англичанами шутки плохи. Помните, как в начале войны они отвоевали у нас Блей и Байонн?

Капитан опять кивнул.

— Лорда с семьей отвезите в гарнизонную тюрьму. Их судьбу решат в свое время. — Оставив капитана, Ногаре вышел во двор.

Стояла ясная ноябрьская погода. Оруженосцы присматривали за конями, а гвардейцы с громким топотом двигались туда-сюда, вынося из боковой двери к большому фургону разнообразных предметы: изящные канделябры, стопки серебряных тарелок, книги, два меча в дорогих ножнах, шкатулку для пряностей из красного дерева. Краснолицый гвардеец под насмешки товарищей тащил кучу шелковых платьев, волоча их по земле.

Ногаре заглянул в фургон. Мебель, одежда, утварь. Потянулся к чему-то поблескивающему на полу. Поднял ожерелье со стеклянными бусинами и брезгливо бросил безделушку обратно. Он горячо надеялся, что королевская казна существенно пополнится, ведь конфискация имущества гасконских баронов была его идеей.

— Мессир, — окликнул Ногаре один из гвардейцев, показывая на ворота.

Прищурившись от солнца, министр увидел всадника в облаке пыли. На мгновение он подумал, что это вернулся епископ, но затем разглядел форму королевского гонца.

Гонец спешился, достал из пыльной кожаной сумки свиток и с поклоном передал министру.

Ногаре сорвал восковую печать, развернул свиток, просмотрел послание. Затем крикнул капитана гвардейцев.

Из дома выволокли жену лорда. Она плакала, причитая о детях.

— Заканчивайте здесь, — сказал Ногаре капитану. — Фургон везите прямо принцу Шарлю. Он проследит, чтобы все быстро переправили королю Филиппу в Париж.

— Будет сделано. — Капитан вопросительно глянул на гонца. — Вы нас покидаете, министр?

— Да. Я возвращаюсь в Париж. — Ногаре кивнул оруженосцу подавать коня. — Меня призывает король.

2

Набережная Сены, Париж 19 декабря 1295 года от Р.Х.

Медленно скользя, галера остановилась у стенки причала. Кинутые на берег канаты просунули в железные кольца и натянули. Вскоре судно перестало качаться. Затем спустили трап, и на пристань начали сходить рыцари. Их белые мантии отсырели от тумана, который стелился вдоль реки и лениво обволакивал главную мачту, где вяло колыхался пестрый флаг. Обветренные лица рыцарей покрывал коричневый загар.

Уилл Кемпбелл встал у борта, с удовольствием вдыхая влажный морозный воздух. Перед ним простирался город, мешанина крыш и шпилей. В туманном воздухе смутно вырисовывались ряды каменных и деревянных домов высотой в несколько этажей, перемежающиеся массивными громадами церквей и аббатств. Над Гревской площадью высилась величественная ратуша. От нее вдоль правого берега реки паутиной расходились улочки и переулки, рынки, мастерские ремесленников, жилые дома. Какие-то здания Уиллу казались знакомыми, но разглядеть их сейчас в тумане было трудно. К тому же в последний раз он видел Париж много лет назад. Справа из Сены выступал остров Сите, также окутанный белым клубящимся туманом. Сердце Франции. Увидев в западной оконечности острова дворцовые башни, Уилл напрягся. С этими местами было связано очень много воспоминаний.

Подошел Саймон. Уперся своими массивными руками в борт.

— Тут ничего не изменилось, верно?

За время плавания он сильно оброс, особенно борода. Но на макушке волосы стали заметно редеть.

— Мы с Робером пытались вспомнить, сколько лет прошло. Я думаю, больше тридцати.

— Двадцать девять.

Саймон грустно улыбнулся, показав сломанный передний зуб.

— Тогда я проспорил Роберу.

— Кто тут произнес мое имя?

К ним направлялся высокий сероглазый рыцарь, все такой же по-мальчишески красивый, несмотря на морщины на лице.

— Ты выиграл, — сказал Саймон.

— Я не сомневался. — Робер с улыбкой хлопнул Саймона по спине. Затем посмотрел на Уилла, молча разглядывающего город. — Странно возвращаться сюда… — Его улыбка растаяла. — …после всего пережитого.

— Саймон, тебе пора идти следить за выгрузкой коней, — отрывисто произнес Уилл и двинулся к трапу.

Робер переглянулся с Саймоном и последовал за ним.

— Великий магистр, кажется, забыл дорогу к прицепторию.

Когда они сошли по скрипучим доскам трапа на каменную мостовую пристани, Уилл почувствовал — в его жизни что-то бесповоротно меняется. Хотелось вернуться и продолжить плавание.

Они двинулись вдоль пристани. Кругом грязь, слякоть, мусор — сломанные ловушки для угрей, деревянные башмаки, дохлые птицы. Дальше слякоти стало меньше. Утоптанный песок, невысокая жесткая трава. На улицах царило оживление, люди шли на работу после утренней мессы. Мимо протарахтел запряженный лошадьми экипаж, в котором сидели две богато одетые женщины. За экипажем бежала группа грязных оборванных детей, выпрашивавших подаяния. Те с привычным безразличием смотрели в другую сторону. Из переулка появилось стадо свиней, погоняемое свинопасом.

За верфью рыцари выстроились в колонну во главе с великим магистром Жаком де Моле, крупным крепким мужчиной за пятьдесят с жесткими седыми волосами, густыми волнами спадающими ему на плечи. Как все рыцари-тамплиеры, он был бородат, но в отличие от Уилла и Робера бороду не стриг, и она у него достигала почти середины груди. Уилл слышал, как некий рыцарь однажды рассказывал, что перед битвой великий магистр заплетает бороду и заправляет в рубашку.

— Отправляйся к провосту, — приказал Жак порученцу глубоким гортанным голосом, — и выясни, где нам поставить на якорь судно. А мы отправимся в прицепторий. Надеюсь, мое послание уже пришло и нас там ждут.

— Да, мессир. — Порученец пропустил проезжающую повозку и направился к ратуше.

Увидев Уилла, Жак кивнул:

— Командор Кемпбелл, иди впереди, показывай путь.

Взвалив на плечо котомку, Уилл повел группу из шестидесяти рыцарей в сторону церкви Сен-Жерве, чей величественный шпиль терялся в тумане. Из прохожих мало кто обращал на них внимание, большинство спешили мимо, занятые своими мыслями. Париж был главной базой ордена на западе, и тамплиеры здесь встречались так же часто, как школяры Сорбонны и королевские чиновники с острова Сите. У церкви Уилл свернул в лабиринт узких улочек с деревянными домами, наклонившимися один к другому. Верхние этажи некоторых сходились настолько близко, что сосед мог пожать соседу руку. На протянутых через улицу веревках сушилось белье, то и дело орошая головы рыцарей слабым дождем. Уиллу неказистые улицы были до боли знакомы. За каждым углом таилось прошлое, проступающее в выцветших вывесках, облупившихся ставнях, обшарпанных стенах, дверях магазинов, мелькнувшем между домами церковном фасаде, украшенном горгульями, и даже в лицах спешащих мимо людей. Знакомые места пробудили воспоминания. Они постоянно его терзали во время казавшегося бесконечным путешествия с Кипра, но он не давал им хода. А теперь сдерживать прошлое стало невозможно.

Два мясника торчали в дверном проходе в коричневых от крови фартуках. Пекарь оживленно болтал с женщиной, купившей два каравая хлеба. Все они казались Уиллу старыми знакомыми. Впереди девушка, переходя улицу, поскользнулась в грязи и уронила корзинку. Когда она наклонилась поднять, накидка на ее голове чуть сползла, открыв золотисто-медные волосы. Уилл замер, не отрывая от девушки глаз, и не сошел с места, даже когда она выпрямилась и он увидел ее лицо.

Робер тронул его за локоть.

— Что случилось?

Уилл вздрогнул, только сейчас осознав, что остановился.

— Ничего. Просто вспоминаю дорогу.

Девушка поспешила дальше. Робер проводил ее взглядом, затем глянул на Уилла, и они молча продолжили путь.

Туман уже не был таким густым, и вскоре впереди возникли бледно-желтые городские стены с башнями. В отдалении рядом с воротами Темпла собралась толпа. Когда рыцари подошли ближе, они услышали причитания:

— Плачьте, дети мои! Плачьте о потере Божьего Царства на земле! Плачьте о падении Иерусалима и возвышении Вавилона! Плачьте, глядя на деяния тех, чьи грехи завели нас в эту пору тьмы!

На ступенях церкви стоял человек. Вскинув руки, он взывал к толпе напряженным, хриплым голосом. Это был монах нищенствующего ордена францисканцев, последователей святого Франциска Ассизского, проповедника Евангелия. Монах был молод, темноволос, с выбритой на макушке тонзурой. Обтрепанная серая сутана, измазанные в грязи босые ноги. Уилл не видел францисканцев много лет.

— Плачьте, глядя на деяния ваших рыцарей и правителей, которые продали Святой город за золото, желая обогатиться и нарядить своих шлюх!

Одни прохожие шли дальше, поглядывая на монаха без интереса, другие, их было больше, останавливались послушать, одобрительно кивая.

— Но больше всего, дети мои, плачьте, глядя на королей, чья храбрость пробуждается, только когда им это выгодно. Когда же нет, они оставляют стариков и детей уповать лишь на молитвы! — Монах вскинул руку, показывая на ворота Темпла. — Они развели в Божьем городе погребальный костер и превратили в пепел наши мечты!

Толпа возбужденно загудела.

— Это еще что? — пробурчал Жак де Моле.

Монах тем временем перевел дух и, увидев тамплиеров, замер. Его глаза вспыхнули злобой.

— Вот они! — Он показал на рыцарей. — Чья алчность и нечестивость вызвала нашу скорбь!

Собравшиеся перед церковью оглянулись. Некоторые, увидев белые мантии с красными крестами, начали поспешно расходиться. Оставшиеся мрачно смотрели на рыцарей.

— Они сбежали от сарацин, спасая свое добро, оставив женщин и детей во власти насильников и убийц.

Жак схватился за рукоять меча.

— Бог с ним, мессир, — сказал один из командоров. — Несчастный не ведает, что говорит.

— Тогда я его вразумлю, — буркнул великий магистр и зашагал к монаху, заставляя людей почтительно расступаться.

Рыцари остановились. Задние вытягивали шеи, стараясь увидеть причину задержки.

— Кто ты такой? — вопросил Жак гулким голосом. Его массивная фигура в белой мантии с окаймленным золотом крестом резко выделялась на фоне серой толпы. — Кто ты, чтобы поносить моих братьев?

— Я глашатай правды, — дерзко ответил францисканец, делая несколько шагов навстречу Жаку. Толпа беспокойно загудела. — И каждый день прихожу сюда просвещать горожан.

— И в чем же твоя правда?

— А в том, что вы бросили Святую землю. — Монах повернулся к толпе, возвысив голос. — Две сотни лет рыцари могущественного Темпла твердили, будто защищают паломников на Святой земле, и наживались на этом. И вот теперь они бросили этих самых паломников вместе с нашими церквями на поругание сарацинам, заботясь лишь о спасении своих жизней и богатства. — Он с вызовом посмотрел на Жака. — Может быть, когда-то Темпл и защищал христиан, но сейчас орден погряз в алчности и высокомерии. У вас роскошные жилища, богатая одежда, вы вкушаете за трапезами мясо, запивая хорошим вином. Вы дали обет бедности, но не соблюдаете его.

По строю рыцарей пронесся ропот.

— Заткни свою лживую глотку, мерзавец! — рявкнул великий магистр. — Ты распространитель злобных порочных слухов. Тысячи рыцарей нашего ордена отдали жизнь, защищая Святую землю.

Уилл вспомнил Акру и другого великого магистра, стоящего на подиуме в церкви, призывавшего старейшин города пойти на мир с мусульманами. Но те не слушали, обзывали его предателем, а потом заплатили за свою глупость и невежество кровью.

— Нас было слишком мало, чтобы сдержать сарацин, — продолжил Жак, обращаясь уже к толпе. — Когда их полчища ворвались в Акру, мы укрыли в своей крепости тысячи христиан. Многих удалось спасти, переправить на Кипр. — Его голос зазвенел. — Наш последний корабль отплыл с беженцами незадолго до падения Темпла, где наши братья остались на погибель.

Уиллу казалось, что это было вчера. Ринувшееся в пробитые стены Акры войско мамлюков, бурлящая людская масса, свист стрел, взрывы горшков с нафтой, небо, черное от дыма, гибель товарищей, заваленные трупами улицы, ручьи крови. Хаос, бойня, а потом еще этот пожар. Уилл закрыл глаза. Ужасный пожар.

— Это что, я спрашиваю вас, высокомерие? — крикнул Жак де Моле в безмолвную толпу. — Трусость? — Люди начали расходиться, опуская глаза под стальным взглядом великого магистра. Он повернулся к монаху. — Если я еще раз услышу эту ложь, то прикажу тебя высечь здесь, на этой улице. Мои братья десятилетиями защищали мечту христиан, сражались и умирали с Богом на устах. Они умирали и за тебя. И ты обязан оказывать им уважение, они его заслужили. Он повернулся уходить, но монах не унимался.

— Акра пала по вашей вине. Сарацины собирали и укрепляли свое войско, а вы враждовали с госпитальерами.

Францисканец следовал за великим магистром, продолжая вопить:

— Вам придется ответить за погибших детей и женщин. Вам придется принять на свои головы позор! Вы их бросили, спасая свои жизни. Вы называете себя воинами Христа? Так я говорю, Христос вас проклянет!

Уилл побледнел и рванулся к монаху. Он больше не мог переносить этот отвратительный скрипучий голос. Его надо заставить замолчать.

Он схватил францисканца за рясу.

— А ты был там? — Сзади кто-то крикнул, но Уилл не слышал. — Я спрашиваю, ты был там?

Не получив связного ответа, Уилл ударил монаха кулаком в лицо. Раздался хруст ломающихся костей, голова монаха откинулась назад, из его рта хлынула кровь. Уилл занес руку для следующего удара, но ее схватила другая сильная рука.

— Довольно! — прозвучал голос Жака.

Уилла отпустил монаха.

Великий магистр повернул Уилла лицом к себе.

— Возьми себя в руки, командор. Нам не пристало драться на улице, как простолюдинам, даже если нас побуждают.

— Извините, мессир, — пробормотал Уилл, тяжело дыша.

— Тебе придется в этом покаяться.

— Да, мессир.

Оставив монаха валяться в грязи, рыцари в напряженном молчании направились к воротам Темпла, куда их с почтением пропустила городская стража. Уилл шел, избегая взглядов Робера. Группа двигалась вдоль крепостного рва мимо больших поместий, госпиталя для прокаженных, нескольких подворий. Париж сильно разросся за пределами стен, воздвигнутых больше века назад. Миновав несколько аббатств и окруженных кукурузными полями и виноградниками деревень, рыцари увидели величественные башни бенедиктинского монастыря Сен-Мартин-де-Шампс, за которыми поднимались высокие стены прицептория.

Темпл приветствовал Уилла как старый друг. Ничто не забылось. Очень долго его домом была Акра, и вот теперь, среди этих напоенных влагой полей, бесконечно далеких от сухих равнин Палестины, он с удивлением обнаружил, что наконец вернулся домой. Сразу вспомнились и другие два его дома, лондонский прицепторий и поместье отца в Шотландии. В первый раз за многие годы Уиллу захотелось их увидеть.

Главная башня осталась прежней, такой, какой он ее помнил, с пестрым флагом ордена, колышущимся в центре на шпиле. Ее окружали около дюжины зданий разной высоты, создавая зубчатый силуэт. Рыцари приблизились к воротам. Им отсалютовали стоящие на страже сержанты, не сводя восхищенных глаз с огромной фигуры Жака де Моле. Ворота со скрипом отворились, и один из сержантов побежал через двор объявить прибытие великого магистра.

Уилл вошел, захваченный воспоминаниями.

Он узнавал каждую мелочь. Он помнил острый запах конюшен и приятное тепло кухни, где суетились повара. Помнил все до одной надворные постройки, волнующий аромат яблок в амбарах, холод часовни на рассвете, где молились пять сотен тамплиеров. Помнил, как ломит зубы от воды из колодца, как во время кормления бурлит рыба в пруду у казарм для слуг, помнил морозный воздух на учебном турнирном поле в ноябре, оглушительные удары деревянного меча по доспехам. Он оказался здесь в тринадцать лет, упрямый сержант, потерявший наставника, только недавно ставший свидетелем его гибели. Здесь он похоронил Овейна, здесь встретил Эврара, здесь началось все. Ему хотелось побежать обратно сквозь время, назад по залам и коридорам, где эхом отдавался смех мальчишек и топот их ног. Хотелось отыскать того встревоженного мальчика и сказать, чтобы он никуда отсюда не уходил, не слушал Эврара, не отправлялся на восток. И тогда бы сейчас здесь не стоял человек, потерявший все, не понимающий, что еще можно ждать от жизни, не смеющий оглянуться назад, где только смерть и обман.

Рыцари разошлись по двору, разглядывая величественные здания прицептория — главную башню, казначейство, здание старейшин, Большой зал и Зал собраний капитула. Слуги замирали, провожая взглядами Жака де Моле, шествующего впереди. Зазвонил колокол, и вскоре двери здания старейшин распахнулись. Во двор вышла группа рыцарей во главе с невысоким кряжистым человеком. Зачесанные набок длинные черные волосы, крупный нос, жесткие усы и борода. Старый товарищ Уилла. В последний раз он встречался с Гуго де Пейро в Акре десять лет назад. Тогда им обоим было под сорок. Инспектор ордена тамплиеров с тех пор изменился — поседел, кожа на лице одрябла, мускулистая фигура оплыла, появилось брюшко.

Гуго встретился взглядом с Уиллом, коротко кивнул и поклонился великому магистру.

— Позвольте приветствовать вас, мессир.

Жак нетерпеливо кивнул.

— Вы получили мое послание?

— Два месяца назад. И с нетерпением ждали вашего прибытия. Я разослал вести о счастливом событии в наши прицептории по всему королевству и в Англию.

— Что ж, приятно, что хотя бы кто-то здесь рад нас видеть.

Гуго посмотрел на великого магистра, не понимая, и тот рассказал ему о францисканце.

— Мы знаем этого смутьяна и неоднократно пытались его отсюда изгнать.

— Пытались? — Жак де Моле насупился. — А почему монаха не взяли под стражу, если он вам не повиновался? Было время, когда оскорбление Темпла считалось преступлением. Неужели жизнь так изменилась, что этот человек может спокойно стоять посреди улицы и позорить нас перед всеми?

— Мы не хотели привлекать внимание к его проповедям, — произнес стоящий рядом с Гуго командор.

Великий магистр хмуро молчал, и Гуго добавил:

— Но если вы прикажете, мессир, мы с этим проповедником быстро разберемся.

— Дело не в нем. Монаха слушали много людей и, кажется, с одобрением. Неужели действительно здесь, на западе, нас считают виновными в потере Святой земли?

— Находятся некоторые, — ответил Гуго после непродолжительного молчания, — но их меньшинство. И винят не только нас, но и госпитальеров, и тевтонцев. — Он усмехнулся. — Даже францисканцев — за то, что молились недостаточно усердно. Вы бы видели, какая тут поднялась паника, когда пришла весть о падении Акры. Люди решили, что Бог от нас отвернулся. Некоторые даже перешли в ислам, сбежали в Гранаду, другие начали искать виновных. Но сейчас шум поутих. Появились другие причины для тревоги — отречение папы Целестина[1] и, конечно, война.

Жак шумно выдохнул носом.

— Упоминание об этом есть в вашем последнем послании, которое я получил на Кипре, но с тех пор как мы покинули нашу базу, прошло много времени. Я желаю знать, что все-таки происходит.

— Я доложу вам, мессир. Но может быть, нам следует удалиться в подобающее место? Я приказал слугам приготовить ваши покои, а пока мы могли бы расположиться в моем соларе.

— С нами пойдут и мои командоры, — сказал Жак. — И мы будем избавлены от необходимости повторять несколько раз одно и то же. Остальные рыцари и сержанты пусть отправляются отдыхать.

— Мы с великой скорбью восприняли весть о кончине великого магистра Година, постигшей его вскоре после избрания, — произнес Гуго, направляясь к зданию старейшин. — Трагедия случилась так скоро после гибели Гийома де Боже в Акре. Нас воодушевило, мессир, что пост великого магистра заняли вы.

Жак пожал плечами:

— Должен признаться, инспектор Пейро, избрание явилось для меня сюрпризом. Мои недавние предшественники были искушены в политике, а я воин.

— Но вы служите ордену дольше, чем большинство братьев. Вас ведь посвятил в рыцари еще мой дядя Хамберт, магистр Темпла в Англии?

— Верно.

Гуго помялся и заговорил о другом:

— Надеюсь, ваше плавание из Италии прошло благополучно?

— Да. Из Генуи мы направились в Монпелье, хотя я очень желал посетить наш прицепторий в Колиуре.

— Вы поступили разумно, выбрав такой маршрут. После того как англичане захватили Байонн и Блей, стоявшие в Гиени королевские гвардейцы Шарля де Валуа начали сильно свирепствовать. До нас доходят вести о притеснениях жителей Гасконии. Король Филипп повелел захватывать владения баронов, бывших вассалов английского короля. А таковыми на землях в южном течении Гаронны являются все рыцари. Когда король Эдуард владел этим герцогством, почти каждый землевладелец оказывал ему почтение. Они вошли в здание старейшин.

— Насколько мне известно, все началось с потопления нескольких торговых кораблей. Неужели нельзя было договориться?

— К сожалению, мессир, все гораздо сложнее, — отозвался Гуго, когда они двинулись по освещенному факелами коридору. — Больше тридцати лет прошло с тех пор, как король Людовик подписал с Генрихом Третьим Английским парижский договор, закрепляя Гиень за ним и его наследниками. А ведь Гаскония — это один из самых богатых регионов Франции, и нашему королю не нравится, что другой король владеет частью его страны, особенно такой богатой. И его можно понять. Формально Эдуард считается вассалом французского короля, но это сильный и надменный вассал. Парижский договор давно уже стоит костью в горле у короля Филиппа, и он использует любой повод, стремясь изгнать англичан из Франции. — Гуго распахнул двойные двери и вошел в обширные покои, практически пустые — лишь заваленный свитками и картами стол у окна, рядом стул с высокой спинкой и огромный шкаф вдоль одной стены, а над камином — флаг Темпла.

Жак придирчиво оглядел покои и, оставшись удовлетворенным их строгостью, повернулся к Гуго.

— Но кто затеял войну, французы или англичане? Ведь именно они потопили французские купеческие корабли.

— Да, потопили, — ответил Гуго, — но, как вы справедливо заметили, дело можно было уладить, договориться о возмещении ущерба. Однако Филипп воспользовался предлогом для вторжения в герцогство.

Уилл напряженно слушал. Все, что касалось Эдуарда, было ему интересно.

— В начале прошлого года, — продолжил Гуго, — Филипп призвал короля Эдуарда в Париж держать ответ за нападение на французских купцов. Эдуард послал своего брата, который в конце концов согласился на временную передачу Франции нескольких городов и размещение в Бордо небольшой группы французского войска. Затем Филипп выдал за Эдуарда свою сестру. Казалось бы, мир восторжествовал, но вскоре Филипп ввел в Гиень не группу, а целую армию. В ответ на протесты Эдуарда он вообще объявил герцогство своим.

— То есть войну объявил Эдуард?

— Да. Но только так он мог вернуть себе французские территории.

Жак направился к окну.

— И как идет война? — задал вопрос один из командоров.

— Англичане отвоевали несколько городов, — ответил Гуго, — но Бордо и прилегающие к нему районы остаются в руках французов. Сейчас там наступило затишье, правда, по приказу Филиппа продолжаются аресты местных баронов. — Инспектор посмотрел на Жака, разглядывающего поля за стенами прицептория, над которыми еще плавали клочья тумана. В отдалении слышалось мычание коров. — Как прошла ваша встреча с папой, мессир?

Жак повернулся.

— Папа Бонифаций произвел на меня благоприятное впечатление. В тревожные времена именно такой духовный пастырь нам и нужен.

— А что правители Запада? Они нас поддержат?

— Мои предложения вызвали интерес, — сказал Жак. — Но сейчас нужны не разговоры, а дела. Святую землю можно вернуть, только если все королевства объединят свои силы. А мы покажем, что рыцари Храма Соломона не потеряли мужества и не забыли своего предназначения. Я намерен искать помощи у Филиппа и Эдуарда. Но удастся ли в создавшейся обстановке организовать встречу?

Гуго помолчал.

— С Эдуардом вы сможете поговорить очень скоро.

— Он прибывает сюда?

Уилл насторожился, ожидая ответа Гуго.

— Нет, мессир. Но королю Эдуарду стало известно о ваших планах прибыть в Париж, и в прошлом месяце он прислал приглашение вам, мессир, посетить Англию. Король предлагает встречу в лондонском Темпле.

— И что он намерен обсуждать?

— Это нам неизвестно, мессир. В послании сказано, что требуется срочно обсудить некоторые дела. В Лондон также прибывает папский легат.

Присутствующие принялись строить предположения, с чем может быть связана срочность обсуждаемой встречи, а Уилл задумчиво молчал, крепко сжимая рукоятку фальчиона.

3

Иудейский квартал, Париж 21 декабря 1295 года от Р.Х.

Этот городской район, примыкающий к восточной стене, являлся самым густонаселенным, особенно запутанным лабиринтом переулков. Небо над головой ограничивала лишь узкая молочно-белая полоска. Стояло раннее утро. Легкая струйка пара изо рта напоминала о близящемся Рождестве. Уилл остановился, сверился со смятым пергаментом и двинулся дальше. Наконец показался нужный дом, зажатый между двумя книжными лавками. Из полуоткрытой двери доносились негромкие голоса. Его размышления, следует ли постучать, прервали выскочившие на улицу мальчик и девочка.

— Это дом рабби? — спросил Уилл.

— Да! — крикнула на ходу девочка, уворачиваясь от мальчика, пытавшегося выхватить у нее кожаный мяч.

Уилл ступил на постеленный в прихожей темно-красный ковер, оглядел яркие гобелены на стенах. В воздухе стоял слабый аромат фимиама и пряностей. Почти как в Акре, подумал он, если бы не холод на улице и не иней на сапогах. В конце коридора были слышны голоса.

На небольшой кухне у жарко натопленного очага оживленно спорили двое, потные, с красными лицами. Уилла заметил сидевший за столом старик.

— Погодите, — произнес он подрагивающим голосом и медленно поднялся на ноги. Двое собеседников разом замолкли. — Уильям. — Слезящиеся глаза старика тронула улыбка.

— Рабби Илайя, — промолвил один из гостей, бросив подозрительный взгляд на Уилла. — Но мы так и не закончили.

— Почти закончили, — сказал другой. — Тебе осталось лишь признать свою неправоту.

— Довольно, Исаак! — повелительно бросил Илайя. — Ступай домой, остынь и приходи завтра. — Из коридора послышались смех и крики детей, затем там что-то затрещало. Рабби нахмурился. — И уводите поскорее своих детей, пока они не разрушили мой дом.

Оба спорщика с поклоном встали. Когда они проходили мимо, Уилл увидел пришитые у них на туниках ярко-красные кружки: король Людовик IX повелел иметь такие отметины всем иудеям, чтобы отличать их от христиан.

Илайя направился к Уиллу.

— Я узнал о прибытии вашего нового великого магистра и надеялся, что ты при нем. Так оно и вышло.

Они обнялись.

— Вы выглядите усталым, рабби Илайя, — сказал Уилл, прижимая к себе хрупкое тело старика. Кожа да кости. Он перешел на арабский. Слова приятно ощущались во рту, как любимая еда, которую давно не пробовал.

— Как тут не утомиться, если идут один за другим. В иные дни здесь собирается людей не меньше, чем в синагоге. — Илайя усмехнулся. — Мне грех жаловаться. Покидая Кипр, я не имел ничего, кроме одежды на себе. А здесь, как видишь, мне справили дом, дали все необходимое. И я стараюсь отплатить людям за их щедрость чем могу. Служу в синагоге, даю советы, помогаю воспитывать детей. А как ты? — Он вгляделся в лицо Уилла. — Отчего встревожен?

— Просто немного сбит с толку возвращением. — Уилл снял шерстяной плащ и сел на предложенный табурет. — Вы продолжаете торговать книгами?

— О нет. — Илайя вернулся к своему месту у очага. — Я долго жил затворником в Акре, уютно устроившись в своей маленькой лавке. И забыл о долге. Нет, Уильям, сейчас я все время с людьми, учу, наставляю. Разрешаю споры. — Он посмотрел на Уилла. — Исаака ты, конечно, не узнал.

— А разве мы встречались?

— Он был среди тех, кого ты спас тогда на пристани в Акре. А также его жену и дочь. Теперь видишь, как девочка выросла. — Илайя кивнул. — В тот день ты спас много людей, Уильям. Иногда вспоминаешь об этом?

— Нет, рабби, я покончил с воспоминаниями. Больно.

Уилл завидовал рыцарям, у которых из памяти выпали и осада Акры, и последняя битва. Очень завидовал. Прошло больше четырех лет, а для него все было так свежо, как будто случилось на прошлой неделе. Он помнил каждый час, каждую минуту с невыносимой четкостью: как он стоял в конце восточного мола у внешней бухты и смотрел на темное бушующее море, а позади лежал город, весь охваченный пламенем; меч в его руке красный от крови — только что в воду скатилось тело, и пучина поглотила его.

— Уильям.

Он поднял глаза. Илайя стоял у очага с висящим котлом.

— Я спросил, не хочешь ли ты чего-нибудь выпить.

Уилл рассеянно покачал головой.

— Спасибо, но я зашел ненадолго — только сообщить вам о моем прибытии.

Илайя налил себе в кружку дымящейся жидкости, источавшей запах гвоздики и корицы.

— Ты намерен здесь обосноваться?

— Это зависит от великого магистра.

Илайя задумчиво грел руки о кружку.

— Впрочем, не важно, где ты будешь находиться. Инспектор, член братства, сделает все, что нужно, здесь, на Западе. — Уилл молчал, и Илайя подался вперед. — Ходят слухи, будто великий магистр готовит новый Крестовый поход. Это правда?

— Да. Он затем и прибыл сюда. Ищет поддержку.

— И как ты этому противостоишь?

— Никак.

— Нет, Уильям, — твердо произнес Илайя, — как глава «Анима Темпли» ты обязан этому противостоять. — Он тяжело вздохнул. — Конечно, бегство из Акры — это не то, о чем мы мечтали. Никто не ожидал, что длящийся два столетия конфликт между Востоком и Западом разрешится для нас так трагически. Но сейчас, когда христиане были вынуждены покинуть Святую землю, «Анима Темпли» может установить более прочные отношения с мусульманами. — Илайя напряженно вгляделся в Уилла. У братства теперь больше возможностей для осуществления своих целей — примирения трех мировых религий. Делиться знаниями, просвещать, торговать, взаимно обогащаться и жить всегда в мире. Эврар учил нас, что мусульмане, иудеи и христиане — дети одного Бога, только по-разному его называющие. Он любил повторять, что, заставляя страдать своих братьев, мы страдаем сами. Думаю, пришло время отправить к султану мамлюков посланника. Пора наконец начать диалог. — Он покачал головой. — Конечно, если ваш великий магистр будет продолжать в том же духе, все закончится войной. Ты должен ему помешать.

— Войны на Востоке не будет, — ответил Уилл. — У ордена для этого нет ни людей, ни денег. И, как я слышал, властители на Западе не слишком горят желанием помогать Жаку. С них достаточно собственных распрей. — Страстное высказывание Илайи его совершенно не тронуло. Сколько раз он слышал такие речи от Эврара. Теперь наивные мечтания старика сгорели в пожаре Акры. «Анима Темпли» существует уже больше ста лет, братству удалось предотвратить много конфликтов, но они не смогли остановить вражду христиан и мусульман.

— Но ты согласен, что посланца на Восток все-таки следует отправить?

— По правде говоря, рабби, у меня не было времени об этом подумать. — Перед внутренним взором Уилла возникли насмешливые серые глаза на холодном сером лице. Он сжал кулаки. В последние два дня все его мысли занимал только король Эдуард.

Илайя прищурился.

— А я полагал, что времени у тебя как раз в избытке.

— Но что я могу сделать? — Уилл встретил взгляд старика. — Больше половины членов братства погибли в Акре, оставшаяся горстка разбросана по всему Западу. За последние четыре года у Темпла сменились три великих магистра, все разные. Теперешний одержим манией Крестового похода. Объезжает христианские страны в поисках помощи. И как в таких условиях действовать «Анима Темпли»? Без базы на Востоке, без связей с мусульманами, потерянных после смерти Калавуна. Все кончено.

— Если Темпл существует, значит, жива его душа. Эврар, должно быть, сейчас ворочается в своей могиле, слыша, как его преемник произносит такие слова! Как может быть все кончено, когда Восток и Запад по-прежнему свирепо смотрят друг на друга, готовые сцепиться вновь? — Илайя вскинул руку в сторону двери. — Скажи мне, как может быть все закончено, если иудеи носят на спинах позорные отметины? — Он понизил голос. — Эврар возложил на твои плечи тяжелую ношу, и со временем она становится все тяжелее. Но действовать надобно. Мир между христианами важен не меньше, чем мир между религиями. И ты, как глава «Анима Темпли», не можешь сидеть сложа руки. Особенно сейчас, когда Франция и Англия воюют и скоро к ним присоединится Шотландия.

Уилл вскинул голову.

— Шотландия?

Илайя кивнул.

— Недавно к королю Филиппу приехали посланцы из Эдинбурга. Предлагают союз против Англии. Пойми — твоя работа не закончена. Она только начинается. — Илайя откинулся на спинку стула и долго переводил дух. Затем допил кружку до дна. — Но ты только что прибыл. Обживись, посмотри, как тут обстоят дела. Если понадобится моя помощь, только скажи. — Старик помолчал. — Как Роуз?

Уилл вперил взгляд в стол, пораженный известием о возможной войне на его родине. В Акру новости доходили с большим опозданием и то лишь обрывками. Сейчас это кажется глупым, но Уилл представлял, что на Западе все осталось таким, как прежде. Долгие годы в сотрясаемых войнами пустынях Палестины и Сирии его утешала мысль, что однажды он сможет вернуться домой, на твердую землю. И вот теперь под его ногами земля шаталась.

Он поднял глаза.

— Я ее еще не видел. Как раз собирался от вас пойти к ней.

— Тогда не стану тебя задерживать. — Илайя встал. Они пожали руки. — Главное, Уильям, не забывай о своем предназначении.

Королевский дворец, Париж 21 декабря 1295 года от Р.Х.

Гийом де Ногаре шагал по королевскому саду вдоль аккуратно подстриженной живой изгороди из тиса. Под сапогами хрустела тронутая морозом трава. Работавшие в саду слуги с поклоном расступились, и он прошел под арку во двор в самой оконечности острова Сите. Не считая нескольких строений, все остальное пространство вдоль стен здесь занимали птичьи клетки в форме миниатюрных домиков, обнесенных заборами. Там были крыши, окна и даже ставни — все как настоящее. Снаружи виднелась площадка с насестом.

Их обитатели сейчас следили за Ногаре маленькими блестящими глазками. Ястребы-перепелятники, чеглоки и разнообразные соколы. Дальше шли кречеты, числом двенадцать, усевшиеся на деревянных брусьях, обитых льняной тканью. Один, сверкая на солнце пестрым оперением, неожиданно взмахнул крыльями и рванулся к министру. Тревожно зазвенели серебряные колокольчики на лапах. Ногаре попятился. Птица натянула повод, затем, стуча крыльями, грациозно уселась на насест, впившись когтями в лен. Когда министр двинулся дальше, кречет издал ему в спину пронзительный крик, похожий на презрительный смех. Ногаре ускорил шаг, приближаясь к группе впереди. Молодой мужчина со светло-каштановыми волосами, намного превосходящий по росту остальных, повернулся. На кожаной рукавице у него сидел сокол-сапсан, сложив крылья, как будто присыпанные серым порошком. Ногаре поклонился, слегка поежившись под пристальным взглядом двух пар глаз — черных, обведенных золотом, над острым, как будто стальным клювом, и голубых ледышек, широко поставленных на поразительно красивом лице.

— Почему так долго?

— Прошу прощения, сир, дороги занесло снегом.

Король Филипп замолк, словно обдумывая серьезность услышанной причины. Остальные двое почтительно стояли, чуть наклонив головы. Один, в черном богатом костюме, поглядывал на Ногаре, поджав губы. Это был Пьер Флоте, первый министр и хранитель королевской печати.

Наконец Филипп слегка улыбнулся, и Ногаре успокоился.

— Мейден сломала перо, но его превосходно вправили. — Король поднял руку. Птица вскрикнула и развернула крылья, готовясь к полету. — Почти незаметно. Подойдите ближе, Ногаре. Она не кусается. Верно, Флоте? — Филипп рассмеялся, и первый министр тоже.

Ногаре молчал, пытаясь не хмуриться. У него остался шрам на шее, там, куда Мейден всадила своей острый клюв. Филипп тогда остался доволен ее свирепостью.

— Мой славный Генри превзошел себя. — Король бросил взгляд на главного сокольничего.

Генри улыбнулся и поправил украшенную голубиными перьями шляпу.

— На этой неделе, сир, мы заставим ее много летать, и она окрепнет.

— Я желаю, чтобы к Рождеству она была готова к охоте, — отрывисто произнес Филипп, передавая птицу Генри, который умело принял соколиху на свою рукавицу, ухватив за путы на лапах.

Филипп сбросил рукавицу, передал ее слуге. Затем посмотрел на министров.

— Извольте следовать в мои покои. Там поговорим.

Они двинулись по узкой дорожке к сторону дворца. Ногаре удалось ловко сманеврировать и оказаться рядом с Филиппом. К явной досаде Флоте.

— Брат посылает вам привет из Бордо, сир. Скоро он доставит деньги, которые нам удалось пока добыть.

— И сколько же? — спросил Филипп.

— Полагаю, достаточно для содержания войска в Гиене до весны. — Ногаре едва поспевал за широким шагом короля.

Филипп резко остановился.

— И это все?

— У баронов мы захватили поместья, виноградники, скот. Со временем это все можно превратить в деньги.

Филипп пошел дальше.

— Я надеялся, Ногаре, что вы привезете новости получше. Мне нужны деньги, много денег, иначе упрямого старого ворона не заставишь покинуть мое королевство. Со строительством флота задержка. Корабельщики запрашивают еще денег. — Ногаре собрался ответить, но Филипп поднял руку. — Нет, мне нужно подумать. — Он нахмурился, поднимаясь по ступенькам в апартаменты. Стоящие на страже гвардейцы распахнули двери.

— Сир, можно убавить расходы на другие нужды, — предложил Флоте, пристраиваясь слева, когда они двинулись по широкому коридору.

— Предлагаете убавить свое жалованье? — произнес Филипп с мрачной гримасой, направляясь вверх по винтовой лестнице, ведущей в его покои.

— За счет экономии сильно пополнить королевскую казну не получится, — возразил Ногаре, бросив взгляд на первого министра. — А власть короля можно укрепить только с изрядной казной. Иначе, сир, у вас под ногами всегда будут путаться своенравные бароны и епископы. — У покоев Ногаре поспешил вперед, торопясь отворить дверь.

Король вошел в залитый солнцем передний зал.

— Ногаре прав. Укреплять власть необходимо. При моем отце династия Капетингов утратила величие, отличавшее правление моего деда.

— Простите, сир, — сказал Флоте, — но король Людовик достиг могущества, не захватывая владения баронов. Он возглавил Крестовый поход, чем снискал уважение подданных.

Ногаре улыбнулся про себя, видя, как напрягся Филипп.

— Не умничайте, Флоте. — Король недовольно посмотрел на первого министра. — Я буду поступать так, как сочту нужным.

— Да, сир.

Филипп подошел к столу. Сбросил на руки Флоте отороченный мехом горностая зимний плащ и сел, откинувшись на спинку дивана. Скрестил длинные ноги. На столе были аккуратно разложены чистые пергамента, гусиные перья, стояли чернильницы.

— Меня тревожит будущее Бордо. Я получил недавно весть, достойную внимания. — Голубые глаза Филиппа остановились на Ногаре. — Два дня назад в город прибыл великий магистр Темпла. Здесь его ждало приглашение от короля Эдуарда на встречу в лондонском прицептории. Там будет также папский легат Бертран де Гот.

— Епископ?

— Вы его знаете?

— Да, познакомился в Бордо. — Ногаре рассказал королю, как епископ пытался помешать аресту одного барона. — Неприятный тип. Грозил пожаловаться архиепископу.

— Пусть жалуется. — Филипп усмехнулся. — Бертран — личность ничтожная. Я встречался с ним прежде. Этот маленький алчный стяжатель постоянно суетится, пристраивая на доходные церковные посты своих родственников. А весь прошлый год он провел в попытках снискать благосклонность папы, в чем частично и преуспел. Вряд ли Бертран доставит нам какие-то хлопоты, но, если будет нужно, бросим ему кость: дадим епископство кому-нибудь из племянников. Но перед этим заставим хорошенько попросить. А вот намечающаяся встреча меня заботит. Боюсь, как бы Эдуард не попытался повернуть против нас тамплиеров.

Ногаре покачал головой.

— А каким образом? Эдуард над Темплом не властен. Орден подчинен одному папе.

— Вот именно. — Филипп кивнул. — Не потому ли на встрече будет присутствовать папский легат Бертран де Гот. Сейчас мое войско сдерживает англичан, но если их поддержит Темпл… — Он помрачнел.

— В крайнем случае Эдуарда могут поддержать английские тамплиеры, но не французские, германские, португальские или приморских стран. Тамошние рыцари не станут рисковать привилегиями, дарованными баронами и королями.

— Я согласен с министром Ногаре, — подал голос Флоте.

— И вообще, какая цель у этих рыцарей теперь, когда Крестовые походы закончились? — спросил Филипп. — Не превратятся ли они в наемников, воюющих за того, кто больше заплатит? С их помощью англичане смогут взять Гиень за несколько недель.

— У них фактически нет войска, сир, — ответил Флоте. — Половина ордена расположена на Кипре, другая рассеяна по всему христианскому миру. После падения Акры они сосредоточились на торговле шерстью, а Жак де Моле, насколько нам известно, прибыл сюда искать поддержки Крестового похода, а не воевать на чьей-то стороне.

— Тем не менее я желаю знать определенно, что для тревоги нет оснований. Может быть, Эдуарду нужна не военная помощь, а финансовая? Он ведь тоже сильно поиздержался. Уцепился за Гасконию, а тут еще смута в Уэльсе.

— А если они его поддержат? — рискнул предположить Ногаре.

— Тогда мне придется срочно искать деньги для завершения строительства флота и пересмотреть сроки вторжения в Англию. — Филипп взглянул на Ногаре. — Отправляйтесь в Лондон. Немедленно. Опередите Жака де Моле. Выясните цели этой встречи.

— Но, сир, там есть наши люди, — возразил Ногаре, оскорбленный тем, что его, министра, в прошлом профессора одного из лучших университетов Франции, посылают в Лондон как обычного шпиона. Он сверлил взглядом Флоте. Не он ли это предложил? Но первый министр смотрел в сторону. — Любой из них лучше справится с такой задачей.

— Нет. — Голос Филиппа звучал твердо. — Я желаю получить ответ быстро. При дворе скажете, будто посланы навестить мою тещу, привезли письмо от ее дочери. Впрочем, сомневаюсь, что там кто-нибудь знает, кто вы такой, и станет в чем-то подозревать. Пусть она выяснит что сможет.

— Но ее супруг сейчас в Байонне, командует английским войском.

— Она живет в королевском дворце в Вестминстере и определенно узнает новости не только от своего супруга.[2]

Ответить Ногаре помешал стук в дверь. Появился придворный.

— Сир, шотландские посланники готовятся отбыть.

— Я скоро к ним выйду.

— Шотландские посланники? — удивился Ногаре, когда придворный закрыл дверь.

— Они прибыли в ваше отсутствие. Предлагают союз против Эдуарда. Он намерен захватить их королевство. Два месяца назад я подписал с ними договор о помощи.

— Сир, но шотландцы варвары. — Ногаре высокомерно скривил губы. — Живут в грязных хижинах и вечно спорят друг с другом, кто у них главный.

— Возможно, шотландцы таковы, но они враги Эдуарда, а значит, мои союзники. Шотландцы будут сдерживать его войско на своих границах, а я продолжу бить англичан здесь. Посмотрим, хватит ли у него сил удержать Гасконию. Разумеется, Эдуард уже знает о нашем союзе, поэтому, наверное, и устраивает встречу с тамплиерами. Вот почему я вызвал вас из Бордо. — Филипп вздохнул. — А теперь удалитесь оба. Я желаю переодеться перед выходом к моим друзьям варварам.

Филипп дождался ухода министров, затем направился к серебряному зеркалу в полный рост. Снял с головы золотой венец, положил его на стол, следом медленно расстегнул тисненый серебром пояс, стягивающий на талии темно-красную мантию, снял и повесил ее на подлокотник дивана. Все это время он не отводил глаз от слепящей поверхности зеркала, наблюдая свое отражение с холодной отстраненностью, словно перед ним стоял кто-то другой. Под мантией Филипп носил власяницу, сшитую из грубой козлиной шерсти с длинным ворсом. От нее исходил противный запах, особенно когда он потел. Филипп заметил, что ворс в некоторых местах свалялся, и напомнил себе повелеть портному сшить новую. Он носил власяницу почти постоянно, со временем она теряла жесткость, и приходилось менять. Филипп развязал кожаные ремешки власяницы и с невероятным облегчением сбросил ее. Положил рядом с мантией. Затем принялся изучать в зеркале результаты сегодняшнего укрощения плоти. Кожа была раздражена, став бордово-красной. Он повернулся в одну сторону, затем в другую. Осмотрел узор царапин на спине. Старые, серебристо-белые, и свежие с бусинками засохшей крови. Следы самоистязания заканчивались у лопаток. Дальше кожа Филиппа оставалась белой и ровной, как и на его великолепном лице. Поразительный контраст. Как будто лицо и торс принадлежали разным людям.

На полминуты он позволил себе удовольствие постоять у окна с голой грудью. Морозный воздух приятно холодил тело. Его взгляд блуждал по саду, где работали слуги. Ему нравилось за ними наблюдать. Взойдя на трон в семнадцать лет, Филипп сильно тревожился, что челядь при дворе не будет его почитать, как отца или тем более деда. И даже сейчас, спустя десять лет, это его по-прежнему немного волновало.

Внимание Филиппа привлекла девушка, направлявшаяся через двор к калитке для слуг. Она шла быстро, подобрав рукой юбки, чтобы они не волочились по земле. Девушка на минуту исчезла за высокой внешней стеной, затем снова появилась на берегу реки. Здесь она сняла чепец, распустив по плечам рыжевато-каштановые волосы. Филипп уже собирался отвести взгляд, но нахмурился, увидев, что у кромки воды ее ждет мужчина. Он приблизился к девушке, и они обнялись. Когда она отстранилась, повернув лицо в сторону дворца, острые глаза Филиппа разглядели ее черты. Он в гневе отвернулся. Надо приказать дворецкому прогнать служанку. Нарушающий правила слуга сеет семена непослушания среди челяди. Этому учил Филиппа отец. Он был слабовольный, не имевший цели человек, но кое-что из его поучений запало Филиппу в сердце. Королевская челядь должна быть безупречной, и ни один слуга не смеет порочить внука Людовика Святого. Филипп направился к дивану, взял власяницу. Подержал пару секунд, а потом, чуть морщась от боли, свирепо натянул на себя и туго завязал ремешки.

Набережная Сены, Париж 21 декабря 1295 года от Р.Х.

Минуло больше часа, как Уилл прошел по Большому мосту на остров Сите. Передал ли слуга записку? Он окинул взглядом холодно взирающие на него дворцовые окна. Здесь кое-что изменилось. По бокам ворот появились две новые башни, за стенами рядом с серыми королевскими апартаментами вздымалось несколько строений, украшенных башенками с разноцветными флагами. В дальнем конце виднелась величественная часовня Сент-Шапель, построенная Людовиком IX для хранения фрагмента тернового венца Христа. Весь дворцовый комплекс сейчас показался Уиллу больше похожим на крепость, чем когда-либо прежде.

Наконец вдалеке появилась девушка. Она шла в его сторону по слякотной дорожке. У него перехватило дыхание. Надетая поверх льняного платья облегающая белая туника подчеркивала ее рост и стройность фигуры. Ветер с реки трепал золотистые волосы, и она быстрым нетерпеливым движением откидывала их назад. Рельефные скулы на бледном лице подчеркивали крепкий подбородок, прямой, правильной формы нос и глаза, эти замечательные глаза. Облик дочери поражал Уилла своей знакомостью и одновременно незнакомостью. У него защемило сердце.

— Роуз!

Она резко остановилась. Он подбежал к ней, прижал к себе. Ее волосы пахли дымом камина. В последний раз Уилл обнимал дочь два года назад, но ему казалось, что много раньше.

— Я начал бояться, что ты не придешь.

— У меня были дела. — Она отстранилась, посмотрела на дворец.

Уилл молча разглядывал дочь. Он не ожидал, что она бросится к нему со всех ног и упадет в объятия. Нет. Их расставание было трудным, и за время скитаний у него не было возможности послать ей весть.

— Как ты? — произнес он нарочито бодрым тоном и немедленно пожалел, что задал такой скучный вопрос.

Роуз напряженно пожала плечами.

— Андреас заверил меня, что тебе здесь будет хорошо. Что королева тебя пристроит. — Уилл опустил глаза, не в силах смотреть на застывшее лицо дочери.

— Вот и прекрасно! — резко ответила Роуз.

Ветер поднял ее волосы, и она снова откинула их назад. В этот момент Уилл увидел на ее руке шрам от ожога. Она поймала его взгляд и быстро опустила руку.

— Тебе действительно хорошо здесь? — спросил он, сознавая, как беспомощно звучат его слова.

Она зло усмехнулась:

— Да, хорошо. Так что больше можешь об этом не думать. — Ее темно-голубые глаза зажглись гневом. — И не мучиться виной.

Превозмогая страдание, он положил ей на плечи руки. Как она выросла! Сколько ей сейчас? Семнадцать? Нет, в прошлом месяце исполнилось восемнадцать.

— Я знаю, тебе пришлось нелегко, но…

— Как только мы высадились на Кипре, ты меня оставил. И с тех пор мы почти не виделись.

— А что я мог сделать? — тихо произнес Уилл. — На корабле все считали, будто ты сирота, которую я спас, но на Кипре у меня не осталось выхода. — Он вгляделся в медленно несущую свои воды зеленую Сену. — Пришлось передать тебя на попечение рабби. — Уилл перевел взгляд на нее. — Мне грозило изгнание из ордена, если бы обнаружилось, что ты моя дочь. Это тебе известно.

Она снова усмехнулась.

Лицо Уилла отвердело.

— Я сделал все, что мог. У рабби тебе было хорошо.

— Да! А потом ты заставил меня приехать в Париж!

— Опять же вместе с рабби. Он собрался ехать, и тут ничего нельзя было поделать. К тому же великий магистр де Моле сразу, как его избрали, начал готовиться к поездке по странам Запада. Как я мог оставить тебя в Лимасоле одну. Париж — это совсем не плохо. Я знал, что Андреас, поставщик королевского двора, найдет для тебя достойную работу. — Уилл покачал головой. — Многим детям, потерявшим в Акре родителей, пришлось просить милостыню на улицах. Или хуже.

— Я их понимаю. Ведь я тоже потеряла родителей.

Уилл отшатнулся как от пощечины. Роуз стояла потупившись, с порозовевшими щеками. Он хотел промолчать, но не смог.

— И что это значит?

— Ничего, — пробормотала она.

— Я хочу знать, что ты имела в виду, сказав это. — На самом деле Уилл не хотел ничего знать.

Она повернулась.

— Это означает, что мои родители погибли в Акре. Оба!

Уилл вдруг увидел в дивных глазах Роуз его. Он смотрел и насмешливо улыбался, а потом подмигнул. И ему захотелось ее ударить. Что-то внутри раскололось, выпустив на свет поток ярости, боли и бессилия. Перед ним стояла девушка, поразительно похожая на свою мать, являя собой живое напоминание о чудовищном предательстве. Темно-голубые глаза Роуз унаследовала не от него и не от своей матери. Она получила их от кого-то другого, чье имя он не мог даже произнести.

Роуз пошла прочь. Уилл ждал, но она не оглянулась. Открыла калитку для слуг и исчезла. А он еще долго стоял, вскинув голову к небу.

Затем пересек Большой мост и направился обратно к Темплу, чувствуя во всем теле знакомое оцепенение. Там его вскоре нашли Гуго и Робер.

— Пойдем, — сказал инспектор. — Есть разговор.

Они прошли к зданию старейшин и поднялись в его покои.

— У нас мало времени. Скоро начнется служба девятого часа, на которой будет держать речь Жак. — Гуго плотно закрыл дверь. — Сегодня утром я получил весть из Лондона от нашего брата Томаса. Я попросил его выяснить, в чем цель приглашения Эдуарда. Так вот… — Гуго внимательно посмотрел на Робера и Уилла. — Кажется, папа вознамерился соединить Темпл и Госпиталь, а затем вместе послать нас в Крестовый поход отвоевывать Святую землю.

Уилл покачал головой:

— Но этого не будет.

— Откуда тебе знать? — вскинулся Робер.

Уилл пожал плечами, затем снова посмотрел на Гуго.

— Жак об этом знает?

— Я сказал ему сегодня утром. Эдуард, видимо, устраивает встречу по настоянию папы. Бонифаций хочет, чтобы он склонил нас к согласию.

— И что сказал Жак?

— Великий магистр бредит Крестовым походом и готов ради этого на многое — например, разорить орден. Но он хочет командовать один и на объединение с рыцарями святого Иоанна ни за что не пойдет. И правильно. Раздор между нами слишком велик.

Уилл помнил рассказы о печально известной осаде крепости госпитальеров в Акре, которую устроили тамплиеры по приказу великого магистра Армана де Перигора, длившуюся полгода. С тех пор много воды утекло, но госпитальеры этого им так и не простили. С тех пор на Святой земле при любых разногласиях между христианами они выступали против тамплиеров, а объединились единственный раз во время падения Акры, когда два великих магистра стояли рядом, встречая орды мамлюков. Но Уилл сомневался, что сейчас это может иметь хоть какое-то значение. Еще были живы многие рыцари-госпитальеры, помнившие рассказы братьев о том, как они умоляли тамплиеров позволить вывезти из осажденной крепости в Акре тяжелобольных, а те над ними насмехались. И у тамплиеров тоже насчитывалось немало поводов для ненависти к соперникам. Так что о слиянии рыцарских орденов нечего было и заводить разговор.

— А если папа Бонифаций будет настаивать? — спросил Робер.

— Тогда придется отбиваться. Хотя тот факт, что на эту встречу папа посылает легатом лишь епископа, говорит мне, что пока он желает лишь узнать нашу реакцию на его предложение. Ведь, насколько мне известно, во время пребывания великого магистра в Риме понтифик об этом не упоминал.

— Не упоминал, — подтвердил Уилл. — Но это неудивительно. Тогда он был поглощен умиротворением настроенных против него кардиналов Священной коллегии. Жак несколько месяцев провел у неаполитанского короля и в наших прицепториях в Венеции и Генуе. Так что мы с его святейшеством встречались лишь несколько раз весной.

— Приглашение пришло от Эдуарда, — сказал Робер. — Стало быть, он поддерживает папу. Мы всегда боялись этого, с тех пор как он начал требовать деньги у Эврара. Старик говорил, что рано или поздно английского короля потянет на Святую землю, и теперь, когда великий магистр только об этом и говорит… — Робер посмотрел на собеседников. — Впрочем, я его не осуждаю — ведь и сам был бы рад отомстить за Акру, и с тех пор с трудом могу представить мусульманина своим братом. — Он на секунду замолк. — Но Крестовые походы закончились, а король Эдуард поклялся служить делу братства. Ему положено вместе с нами крепить мир между Востоком и Западом, а не замышлять очередную войну, даже по наущению папы.

Уилл молчал. Его друг понятия не имел, как далеко готов пойти Эдуард ради желаемого. Если это ему выгодно, он будет с потрясающим цинизмом ратовать за мир, будет заключать союзы и разрывать их.

Гуго посмотрел на Уилла.

— Я знаю, ты Эдуарду не доверяешь. Но с момента подписания мира с мусульманами король не сделал ни одного движения на Восток. Откуда у тебя такая уверенность, что он наш враг? Отчего же Эврар выбрал его хранителем? Конечно, я не был близко знаком с капелланом, но за время пребывания в Акре понял одно: Эврар бесконечно предан «Анима Темпли» и никогда бы не стал подвергать его опасности.

— Эврар ошибся, — тихо проговорил Уилл. — После похищения «Книги Грааля» мы стояли на пороге краха, и он в своем стремлении укрепить братство поторопился, выбрал не того. Эврар сожалел об этом до своего смертного дня.

— Но нам неизвестно, почему Эдуард будет присутствовать на этой встрече, — продолжил Гуго. — Он хорошо знает Бертрана де Гота, они встречались в Гасконии. Может быть, король намерен нас поддержать? Если кто-то и мог бы отговорить папу и епископа от этой затеи, так только он.

— Эдуард никогда не был и не будет нашим союзником, — твердо произнес Уилл. — И вообще — он готов предать кого угодно.

— Почему ты так говоришь? — возмутился Гуго. — Да, он несколько раз требовал у Эврара денег. Ну и что? Я читал «Хроники Эврара», которые ты прислал после падения Акры. Там нет ни слова ни о каком предательстве — только опасения, высказанные, очевидно, под твоим влиянием, что король вовсе не миротворец и согласился стать нашим хранителем, намереваясь вымогать деньги для войны в Уэльсе. Но покорение Уэльса было необходимо. Каким бы миротворцем правитель ни был, с мятежниками он должен расправляться сурово.

— А чего он лезет в Шотландию? — бросил Уилл. — Он мечтал завладеть этим королевством многие годы и теперь, сокрушив Уэльс, развязал себе руки.

— После гибели короля Александра Шотландия погрузилась в хаос. Бароны грызутся друг с другом за право занять трон. Эдуард предложил им помощь.

— Ничего себе помощь! Он замыслил женить своего пятилетнего сына на наследнице Александра и получить контроль над Шотландией.

— И прекрасно. Не умерла бы Норвежская Дева,[3] на шотландской земле царил бы мир. — Гуго не нравилось выражение лица Уилла. — Вначале шотландцы выразили Эдуарду доверие — после смерти малолетней королевы сделали его своим сюзереном. Он начал восстанавливать у них порядок, укреплять замки, в неспокойных городах ставить гарнизоны. А в благодарность за это они заключили договор с его врагом.

— С каких это пор ты стал англичанином, Гуго? — удивленно спросил Робер.

— Я просто пытаюсь посмотреть на все с точки зрения Эдуарда, — ответил Гуго. — Пытаюсь понять, в чем причина подозрений Уилла. Ведь мы братья! — Он простер к собеседникам руки. — Единомышленники. Единственное, что должно нас заботить, — это благо Темпла. Особенно в столь неспокойные времена. Великий магистр готовит Крестовый поход, а папа задумал сделать из двух враждующих орденов один. Этого нельзя допустить. После Рождества Жак едет в Лондон. Мы будем его сопровождать. — Гуго на секунду замолк. — Эдуард нам поможет. Он друг, я в этом уверен.

Уилл вскинул голову.

— Ты в этом уверен?

— Да.

— Тогда и обсуждать больше нечего. — Уилл встал и направился к двери.

Гуго густо покраснел.

— Остановись, командор! Как ты осмелился повернуться ко мне спиной!

Уилл развернулся, его свирепый взгляд заставил Гуго замолкнуть.

— Мы обсуждали дела «Анима Темпли». На случай, если ты забыл, напоминаю: его глава — я. И если я сказал, что обсуждение закончено, оно закончено.

— Да проклянет тебя Бог, — пробормотал Гуго, глядя на дверь, за которой скрылся Уилл. Робер попытался заговорить, но он его остановил: — Нет, Робер, не пытайся оправдать своего друга. Если он снова позволит себе такую дерзость, я изгоню его из ордена.

4

Нью-Темпл, Лондон 7 января 1296 года от Р.Х.

Вздымающиеся в рассветное небо столбы черного дыма загораживали солнце. В городе бушевали пожары. Пущенные из осадных орудий валуны ударялись в стены, выбитый щебень убивал людей. Из бухты отплывали последние корабли. Не сводя глаз с ковыляющего по восточному молу человека, Уилл пустил коня мимо толпы измученных женщин с детьми.

«А за ниточки дергал Эдуард. Он меня крепко захватил, и я безвольно болтался в его руках, пока все мои надежды не растаяли, а все твои — сбылись».

Уилл резко сел в постели, с трудом переводя дух.

«Я так долго оставался марионеткой Эдуарда, что продолжал танцевать под его мелодию, даже когда он мной не управлял».

Уилл поднялся, подошел к окну. Уперся руками в подоконник. В воздухе пахло болотистой Темзой. Окаймленная крытой галереей лужайка внизу смутно напоминала о детстве. Он провел в Нью-Темпле всего два года, но здесь они расстались с отцом. Навсегда. Уиллу казалось, будто он пятится — со Святой земли в Париж, из Парижа в Лондон. Дальше лежала его родная Шотландия, о которой он много думал в последнее время. Среди его вещей в мешке лежало аккуратно сложенное письмо от Изенды. Слава Богу, она и старшая сестра Ида были еще живы.

По лужайке шли три сержанта-тамплиера. Черные туники свободно болтались на худых плечах. Когда-то он был вот таким же зеленым юнцом. С благоговейным трепетом посматривал на рыцарей, возвышавшихся над ним подобно могучим ангелам в своих безгрешных мантиях. Он вспомнил, как помогал Саймону в конюшне, как по утрам зимой вместе с Гарином бегал вприпрыжку вокруг учебного турнирного поля. Но это было давно и в совсем другой жизни.

Зазвонил колокол. Сержанты ускорили шаг и исчезли под арками. Уилл вернулся к своему скромному ложу. Согнувшись, вытащил из-под койки мешок и замер.

«Все кончено, Уилл. Разве ты не видишь? Для нас обоих кончено. Мы потеряли все. Единственное, что нам осталось, — это умереть!»

Голос Гарина эхом отражался от каждой частицы внутри его. Уилл болезненно поморщился и полез в мешок. Достал чистую ночную рубаху, в которую был завернут нож, утащенный вчера во время вечерни с кухни. Он явился в часовню с опозданием, но никто не обратил на это внимания. Магистр Англии и его командоры слушали приветственную речь великого магистра. Да если бы и обратили, это не имело значения. Ведь он тоже был командор. Длинное тонкое лезвие ножа заканчивалось крепкой деревянной ручкой. Его легко спрятать, а потом выхватить.

Гарин был пешкой, смертельно опасной, но все же пешкой. Фигуры на доске двигал Эдуард. Сам он, конечно, рук не пачкал, но направлял пешку куда надо и она творила зло. Начиная с убийства Овейна в Онфлере и дальше — события в парижском борделе, засада вблизи Мекки и, наконец, пожар в доме Андреаса. Эдуард всегда добивался своего, не гнушаясь ни убийствами, ни предательствами, изображая при этом искренность и честность. Он обманул даже Эврара. По вине Эдуарда Уилл потерял почти все самое дорогое в жизни и жаждал мщения.

Покидая руины Акры, он поклялся в этом на палубе «Феникса». Тогда в нем бушевал огонь ярости, но прошли годы и в душе остались лишь тлеющие угольки. И вот теперь здесь, на Западе, этот огонь вновь разгорелся, а сейчас, когда враг был совсем близок, пылал вовсю.

Уилл посидел в задумчивости несколько минут, крепко сжав рукоятку, а затем завернул нож в рубашку и сунул обратно в мешок. Он вернет нож на кухню завтра, прежде чем его хватятся.

Дверь отворилась, вошел Робер.

— Чего ты сидишь?

Уилл пинком убрал мешок под койку.

— Просто так.

— Ты что, не слышал колокол?

Уилл осознал, что монотонный звон продолжается.

— Он прибыл, — угрюмо проговорил Робер. — Тебе надо идти.

Уилл оглянулся на койку и начал молча одеваться. Затем они вышли.

На главном дворе лондонского Темпла царило оживление. К конюшне вели коней с богато украшенной сбруей. Уилл остановился. Прямо на него двигался Эдуард, рядом шел магистр Англии. За ними следовала свита, советники и гвардейцы.

Возраст не щадит никого, но то, что годы сделали с английским королем, казалось невероятным. Надменный молодой человек, которого Уилл в последний раз видел двадцать три года назад, изменился до неузнаваемости. Рост и богатырское сложение при нем, конечно, остались, однако все остальное… Теперь, в пятьдесят шесть, он выглядел глубоким стариком. Некогда густые темные волосы сильно поредели и стали совсем седыми. Как и коротко подстриженная борода. И глаза смотрели устало, совсем не так, как прежде. Однако шагал король довольно бодро, под стать магистру Англии Брайану ле Джею, моложавому черноволосому энергичному рыцарю.

Приблизившись, Эдуард задержал глаза на Уилле. Несколько секунд хмурился, узнавая, затем чуть улыбнулся:

— Кемпбелл. Давно не виделись.

— Командор.

Уилл скосил глаза вправо и встретил сверлящий взгляд Гуго.

— Поклонись, — произнес инспектор одними губами.

Все смотрели на Уилла. Брайан ле Джей озадаченно вскинул брови. Стиснув зубы, Уилл склонил голову перед Эдуардом. Король опять едва заметно улыбнулся и двинулся дальше.

Магистр Англии пригласил его жестом в дом капитула.

— Милорд, великий магистр де Моле ждет встречи с вашим величеством.

В зале капитула в креслах на возвышении сидели великий магистр и невысокий священник в сутане. Очевидно, епископ Бертран де Гот. Жак поднялся приветствовать Эдуарда, который сел в кресло рядом. Остальные места заняли Брайан ле Джей и Гуго. Рыцари и королевская свита расселись по скамьям. Жак остался стоять, дожидаясь, когда закроются двери, затем начал речь:

— Почти двести лет минуло с той поры, как Гуго де Пейн явился на восток с восемью соратниками-рыцарями. Свершился Первый крестовый поход, Иерусалим стал христианским, и в Святой город потянулись паломники. Молодой рыцарь Гуго возмечтал отвратить от них опасность, чтобы этим праведным людям было позволено свободно ходить по пескам, где ступал сам Христос, не опасаясь гибели от рук сарацин, и он основал рыцарский орден, предназначенный их охранять. — Присутствующие с серьезными лицами внимали гулкому голосу Жака, рассказывающего хорошо знакомую историю. — Гуго де Пейн стал нашим первым великим магистром. И хотя орден с той поры далеко распростер свои старания, наращивая с каждым годом силу, его миссия оставалась постоянной. Мы охранители Святой земли. Это наша судьба, наша единственная цель. — Он вскинул голову. — Это устремление нашей души.

Уилл удивился. Жак был скуп на слова. Он, как и многие в Темпле, с трудом читал и писал и обычно не был склонен к красноречию. Видно, постарался его писец, сейчас сидевший в первом ряду и время от времени довольно кивавший.

— И потому, пока мы существуем, наша миссия не завершена. Я горд тем, что стал двадцать третьим великим магистром ордена и, подобно всем моим предшественникам, не успокоюсь, пока Святая земля снова не станет христианской.

Рыцари на скамьях одобрительно загудели. Брайан ле Джей слушал с уважительным вниманием, Гуго задумчиво смотрел в пол, Бертран де Гот энергично кивал, а лицо Эдуарда оставалось холодным и бесстрастным.

Жак повернулся к епископу.

— Я верю, мы с папой Бонифацием устремлены к одной цели.

Бертран поднялся, оправив сутану.

— Ваша правда, магистр де Моле. Вы сейчас так ясно выразили устремления папы. Однако, наставляя меня перед отбытием сюда, его святейшество выразил сомнение, что ваши рыцари одни смогут отвоевать у сарацин Святую землю, и потому предложил объединить Темпл с Госпиталем. Пусть два благородных старинных ордена совместно достигнут святой цели.

По залу капитула пронесся ропот недовольства, хотя и не такой яростный, как ожидал Уилл. Видимо, большинство рыцарей уже знали о цели собрания.

— Это невозможно, — буркнул Жак после некоторого молчания.

Бертран, видимо, не ожидал такого ответа.

— Но, магистр де Моле, мы как раз и встретились здесь, чтобы обсудить это. Почему бы вам не выслушать мои соображения?

— Зачем? Я был бы рад приветствовать рыцарей святого Иоанна, поднявшихся вместе с нами в Крестовый поход, но как отдельный орден, как это было всегда.

— А не явилось ли ваше соперничество с госпитальерами одной из причин потери Святой земли? — Рыцари в зале возмущенно зашумели, и Бертран вскинул руки. — Я лишь высказал то, о чем говорят многие.

— Наше соперничество противостоянию сарацинам не мешало, — возразил Жак. — Оба ордена преданно служили делу христианства. На поле битвы один орден шел на врага, а другой прикрывал тыл.

— Так все и останется, — примирительно произнес епископ. — Единственная разница — вы будете нести одни и те же знамена. Вот и все.

— А как быть с моими старейшинами? — спросил Жак, делая жест в сторону Гуго и Брайана ле Джея. — У ордена не может быть два инспектора и два магистра Англии. И кто будет великим магистром? Я уверен, великий магистр Госпиталя не станет отказываться от своего поста в мою пользу. Рыцарям тоже не придется по нраву подчиняться тому, кого прежде считали врагом. Все будут недовольны, и хорошо, если такое войско доберется до Марселя и не передерется раньше.

Бертран насупился и посмотрел на Эдуарда, ища поддержки.

— Милорд, прошу вас, выскажите свое суждение.

Король кивнул:

— Я приветствую замысел Крестового похода.

Уилл подался вперед, чувствуя, как застучала кровь в висках.

— Но сейчас меня отвлекают другие заботы. — Король повернулся к Жаку. — Возможно вам известно, что посланцы короля Джона Баллиола заключили с королем Франции Филиппом договор. Я надеялся уладить наши дела по-хорошему, но теперь вижу — с этими людьми такое невозможно. Договор равнозначен объявлению войны, поэтому пришлось отвечать решительно и быстро. Вчера я приказал взять под стражу всех шотландцев в Англии.

Уилл сжал край скамьи.

— М илорд, — подал голос Жак, — среди наших рыцарей есть шотландцы.

— Тамплиеров это не касается. — Эдуард устремил каменные глаза на великого магистра. — Вы должны понять необходимость моих действий. Шотландцы договорились с Филиппом против меня. Разве я могу позволить им свободно разгуливать по своему королевству?

Помолчав, великий магистр ответил:

— Пожалуй, нет.

Бертран в недоумении смотрел на Эдуарда, видимо, ожидая от него совершенно иных слов.

— Милорд, при всем моем к вам почтении, позвольте заметить — мы собрались здесь обсудить возвращение Святой земли из рук сарацин. Надо говорить об этом, а не о войне с другим христианским народом.

— В отличие от Церкви, епископ, я не свободен выбирать себе врагов. Филипп и шотландцы поднялись против меня с оружием в руках. Я должен защищать свой народ. — Эдуард перевел взгляд на Жака. — Для похода на север мне не хватает опытных воинов и тяжелой конницы. Мой брат с войском пребывает в Гасконии, другая часть армии занята подавлением мятежа в Уэльсе. Я надеюсь на поддержку Темпла.

Уилл с облегчением увидел, что на великого магистра слова Эдуарда не подействовали.

— Милорд, я прибыл на Запад с единственной целью — подвигнуть королей на Крестовый поход. У меня на Востоке очень мало войска.

Эдуард недовольно скривил рот, собираясь что-то сказать, но тут встал Гуго.

— Милорд, я предлагаю на сегодня обсуждение закончить. Возникли неожиданные предложения, которые благоразумнее обдумать, чем принимать поспешные решения. — Он посмотрел на Жака. — Мы могли бы встретиться завтра.

Великий магистр кивнул:

— Да, инспектор де Пейро. Что вы скажете, милорд?

Эдуард задумался, затем кивнул.

— Я тоже склонен перенести обсуждение на завтра, — поспешно добавил Бертран, поглядывая на короля.

Рыцари, негромко переговариваясь, начали подниматься со скамей. Уилл продолжал сидеть, не сводя глаз с Эдуарда, двинувшегося вдоль прохода из зала капитула. За ним последовала его свита.

В Париже какие-то люди поставили свои росчерки на куске пергамента, и вот теперь Шотландии предстоит война с Англией.

Тауэр, Лондон 7 января 1296 года от Р.Х.

Гуго задержался у винтовой лестницы. Снизу тянуло гнилью и смрадом.

— Сюда, сэр, — проговорил гвардеец.

Гуго начал осторожно спускаться по крутым неровным ступеням, мгновенно оказавшись в кромешной тьме, прижимая ладони к влажным камням справа и слева. Вскоре темноту слегка рассеяло красноватое мерцание факелов, и он вошел в сводчатый коридор. Здесь вонь сделалась почти нестерпимой. Гуго старался дышать ртом. В конце коридора его встретили пятеро дюжих гвардейцев.

— Мне назначил встречу… — начал Гуго на ломаном английском.

— Я провожу вас, сэр, — сказал один из гвардейцев. — Милорд ждет вас. — Они двинулись налево по более широкому коридору. — Только держитесь правой стороны и смотрите под ноги, сэр. Не то угодите в грязь.

Гуго увидел, что вдоль коридора, посредине, пробита неглубокая канава, где текла маслянистая вязкая масса.

Теперь, зная источник вони, переносить ее стало труднее. Гуго сопротивлялся желанию зажать ладонью ноздри, но вскоре гвардеец толкнул одну из дверей.

В тесной камере находились четверо. Трое при появлении Гуго оглянулись, а четвертый оказался нелюбопытным. Он даже не поднял голову, продолжая висеть со связанными запястьями на цепи, надетой на свисающий с потолка крюк. Остро пахло горелым мясом. Гуго некстати вспомнилась жареная свинина, которую он ел за обедом, и его затошнило.

— Рад вас видеть, инспектор де Пейро.

Гуго поклонился Эдуарду и перевел взгляд на узника. На человеке оставалась лишь набедренная повязка, вся в кровавых пятнах. Его багровая кожа была сплошь покрыта порезами и ожогами. Рядом полыхала углями жаровня. Песок на полу вокруг был густо смешан с кровью. Трудившиеся над ним два палача приостановили работу.

— Я вижу, вы заняты, милорд. Позвольте прийти в другой раз.

— Нет! — коротко бросил Эдуард. — Я желаю говорить с вами сейчас.

Узник закашлялся и выплюнул на песок кровавую слюну. Гуго поморщился.

— Кто он?

— Шотландский шпион. — Эдуард направился в угол камеры, кивнув палачу. Тот сунул железный штырь в жаровню. Затрещали угли, и узник содрогнулся. — Он прокрался к моему двору много месяцев назад и шпионил. Славно, что мои придворные вовремя его разоблачили. Иначе бы шотландцы знали все о моих планах, прежде чем я покинул бы Лондон.

— Неправда, — прохрипел узник. — Я невиновен.

Эдуард щелкнул пальцами, давая знак палачу. Тот вытащил из жаровни железный штырь и прижал раскаленный оранжевый конец к груди узника. Зашипела горящая плоть. Узник дернулся.

— Боже! Молю вас… не на…до…

Эдуард наклонился.

— Тогда признавайся. Ты отослал весть Баллиолу? Он знает мои планы?

— Нет, — выдохнул узник и надолго замолк. Затем медленно поднял голову. — Но это ничего не значит. Он встретит тебя достойно.

— Еще посмотрим, — пробормотал Эдуард.

— Вероломный ублюдок, наши рыцари порубят тебя мечами на куски. — Узник крепко зажмурился и откинул голову. — Да здравствует король Джон!

— Убейте его, — приказал Эдуард.

Один из палачей с шумом выхватил меч и ткнул острие в живот узнику, выпустив кишки.

Эдуард кивком предложил Гуго следовать за ним в коридор.

— Шотландцы пришли ко мне просить помощи. После смерти короля, а потом его единственной наследницы. Умоляли помочь. Затратив тьму времени и средств, я наконец уладил их дела. Королем выбрали Джона Баллиола. Он взошел на трон, порядок в королевстве был восстановлен. Я ждал благодарности, однако не дождался. — Он посмотрел на Гуго. — Инспектор Пейро, мне нужна поддержка Темпла. Уговорите Жака дать мне людей для подавления мятежа Баллиола.

— Это будет непросто, милорд. Жак настроен на Крестовый поход. Сомневаюсь, что он захочет жертвовать частью войска.

Они поднялись по лестнице и вышли в продуваемый ветрами двор, где доминировал огромный сарай с расположенным в нем королевским зверинцем.

Эдуард резко повернулся.

— Я могу сделать так, чтобы все разговоры о слиянии Темпла с Госпиталем затихли.

— Вот как?

— Да. Бертран де Гот зануда и педант, но он пользуется благосклонностью Бонифация. И сможет отговорить папу, если я его как следует попрошу. У нас с вами всегда были доверительные отношения. И вы прежде откликались на мои просьбы. Не подведите и сейчас.

— Но вы тоже должны помочь Темплу, милорд. Теперь, когда Акра потеряна, нам нужна надежная база. Госпитальеры обосновались на Кипре, тевтонцы крепко уцепились за Пруссию. Мы должны следовать их примеру — искать надежную базу, далекую от светских и церковных властей. Прежде нашему ордену сетовать было не на что. Почти везде в христианском мире бароны и короли жаловали нам привилегии. Теперь не так, и потому приходится искать пути для продолжения существования. Нам нужны земли, милорд.

— Помогите мне разделаться с шотландцами, и получите там базу. У ордена уже есть прицептории в Шотландии. Будет еще один, с обширными землями вокруг. Вас это устраивает?

Гуго помолчал.

— Я сделаю что смогу. Попытаюсь уговорить Жака. Но все разговоры о слиянии нас с Госпиталем должны прекратиться. И после подавление бунта в Шотландии мы получим там земли для обустройства базы.

Эдуард посмотрел на зверинец, откуда доносились рыки животных.

— А что Кемпбелл? Он глава «Анима Темпли» и последователь Эврара. Сомневаюсь, что ему это понравится. К тому же он еще и шотландец.

— Да, Кемпбелл — глава братства, но я инспектор. И он подчинится моей власти.

5

Нью-Темпл, Лондон 8 января 1296 года от Р.Х.

Уилл сел в зале капитула на одну из передних скамей, выискивая глазами Гуго. Вчера он срочно созвал членов братства, но пришли только Робер и Томас, их единственный представитель в Англии. Поэтому решить они ничего не смогли. Потом он искал Гуго в большом зале за ужином, но там его не оказалось. Ночь он провел беспокойную, долго ворочался на койке, остро ощущая присутствие ножа внизу в мешке.

Садясь в кресло рядом с Брайаном ле Джеем, Гуго на секунду глянул на Уилла, но никак не отозвался на вопрос в его взгляде. Зато при появлении короля Эдуарда глаза инспектора заблестели.

Жак встал. Вид у него был утомленный, но голос твердый, как всегда:

— Я и мои старейшины много часов обсуждали предложение папы и пришли к решению. Мы с этим не согласны. Борьбе за Святую землю объединение рыцарских орденов принесет больше вреда, чем пользы. — Он повернулся к Бертрану де Готу.

Епископ, выглядевший бледным и изможденным, встал.

— Я тоже тщательно обдумал проблему. — Он скосил глаза на Эдуарда. — И решил с вами согласиться.

Рыцари встретили слова епископа одобрительным ропотом. Жак жестом потребовал тишины.

— И возвратись в Рим, — продолжил Бертран тоном, в котором чувствовалось сожаление, — я постараюсь убедить его святейшество, что Темпл и Госпиталь не следует объединять. Пусть благородные ордена участвуют в новом Крестовом походе отдельно.

Уилла, как и остальных рыцарей, сильно удивило столь резкое изменение убеждений епископа, но в отличие от рыцарей он не обрадовался, а почувствовал тревогу. Тут крылось что-то еще. Ответа долго ждать не пришлось.

Почтительно выслушав Бертрана, великий магистр продолжил:

— У нас также есть ответ на обращение короля Эдуарда. — Он кивнул королю. — Темпл поможет вам в подавлении бунта в Шотландии.

Уилл дернулся, порываясь встать. Эдуарда, как всегда, холодного и спокойного, казалось, вовсе не удивило решение великого магистра.

— Однако к вашему войску примкнут только рыцари из прицепториев Англии под командой магистра Джея. Союзников Темпла во Франции и других местах я сердить не намерен, — закончил Жак.

Эдуард повернул к нему голову.

— Меня радует ваше решение, магистр Моле, дающее возможность использовать ваш прицепторий в Шотландии как базу. Я намерен к Пасхе пересечь Туид у Берика, а затем двинусь на север. У Балантродоха[4] можно будет сосредоточить войско перед походом на Эдинбург.

— У нас нет возражений.

— Я полагаю, рыцари в Балантродохе также возражать не станут, несмотря на сочувствие некоторых из них к шотландцам? — Произнося эти слова, король бросил взгляд на Уилла.

— Они подчинятся моему приказу, — отозвался Жак. — В дополнение к пятидесяти рыцарям мы пошлем сто сержантов для вашей пехоты. Детали с вами согласует магистр Джей. Он лично будет командовать нашим войском.

— Я приветствую достигнутое соглашение, — проговорил Эдуард ровным голосом. — И верю — с вашей помощью битва с бунтовщиками будет выиграна.

Великий магистр принялся говорить о том, как он надеется обсудить с королем организацию Крестового похода, когда неприятности в Шотландии будут улажены, но Уилл не слушал. Увидев, что Гуго спускается с помоста и направляется к двери, он протиснулся мимо рыцарей на скамье и догнал его во дворе.

— Гуго!

Инспектор сердито обернулся.

— Тебе следует обращаться ко мне по уставу, командор.

— Что случилось? Почему Жак согласился?

— Говори потише. — Гуго показал глазами на рыцарей, выходящих из здания капитула. — Пошли. — Оказавшись в покоях инспектора, Уилл начал говорить, но тот его прервал. — Тебе пора взять себя в руки. После Акры прошло четыре года. Да, там было ужасно, но тебе уже давно пора вернуться к реальности.

— Гуго, мы не всегда соглашались друг с другом, но я уважал твое мнение и без колебаний ввел в «Анима Темпли». Ты должен поговорить с Жаком и убедить его отказаться помогать Эдуарду.

— Я не могу это сделать. — Гуго зашагал к окну.

— Почему?

Гуго смотрел во двор, где двигался Эдуард, возвышаясь среди своих рыцарей. Золотой венец на его голове блестел на солнце, образовывая гало.

— Я пытался объяснить тебе в Париже, но ты не слушал. — Гуго повернулся. — Запад изменился. Жак, как и ты, живет прошлым. По-прежнему смотрит на Восток, по-прежнему нацелен на Иерусалим. Мы не можем позволить ему тащить за собой Темпл.

— Согласен. Но давай поговорим с ним.

— Я знаю великого магистра меньше месяца и уже вижу — его не уговоришь ничем. Жак — воин до мозга костей. Ты ездил с ним больше двух лет, и если бы его можно было отвратить от войны, то ты бы, наверное, это уже сделал. — Гуго усмехнулся. — Послушай меня. Жак пойдет с поднятым мечом освобождать Иерусалим даже один. Его не остановишь. Но мы можем сберечь орден. Сейчас, когда времена изменились, особую важность приобрели земли. Это из-за них так свирепо сцепились Эдуард с Филиппом. Чем больше у тебя земель, тем больше власти, а стало быть, и независимости. Почти две сотни лет мы не подчинялись королям и баронам. Только папе. Но теперь власть наместника Бога на земле слабеет. Его начинают теснить короли. Мы не можем больше полагаться только на папу. Наше спасение в расширении территорий. Только так мы сможем оставаться одним из самых могущественных и богатых рыцарских орденов на земле. — Глаза Гуго вспыхнули. — Не короли будут нами помыкать, а мы ими. Мы будет властвовать на суше и на море, вести прибыльную торговлю, как делали это на вершине могущества. Крестовые походы закончились, и мы в глазах всего мира потеряли цель. Нам непременно нужно ее обозначить и приниматься самим решать свои дела. Иначе их за нас решат другие. Пример тому — предложение папы соединить наш орден с госпитальерами.

Уилл вскинул голову.

— А что же «Анима Темпли»? Как быть с ним?

— У братства нет будущего, — вздохнул Гуго. — Ты знаешь это, Уилл, лучше меня. Разве не потому ты бездействовал после падения Акры? — Он поднял руку. — Я тебя не упрекаю. Ты не имел никакой возможности. После потери Святой земли дело «Анима Темпли» закончилось.

Уилл молчал. Слова Гуго перекликались с теми, что он все это время говорил самому себе. Чем должно заниматься теперь «Анима Темпли»? Он вспоминал сенешаля, который, по его мнению, должен был стать преемником Эврара, как он наставлял его продолжать дело на Западе, оберегать Темпл от врагов, внешних и внутренних. Но сенешаль тогда не мог знать, насколько нереальной окажется поставленная задача.

Гуго кивнул, расценивая его молчание как согласие.

— Не отчаивайся, Уилл, со временем мы «Анима Темпли» восстановим. Надо только укрепить орден. Ты сам говорил тысячу раз: без ордена братство существовать не может. — Гуго на секунду замолк. — И укрепить Темпл нам поможет Эдуард. Он наш самый надежный союзник.

Уилл почувствовал, как его плечи наливаются свинцовой тяжестью.

— Боже, Гуго. Что ты наделал?

— Я сделал то, что должен был сделать.

— Это ты уговорил великого магистра помочь Эдуарду?

— Да, черт возьми, я! — Гуго ударил себя в грудь.

— Но все обещания Эдуарда — ложь. Он использует тебя и пинком отшвырнет в сторону, как поступил со многими другими.

— Чепуха! Он уже помог нам. Убедил епископа Гота отказаться от слияния орденов. А когда в Шотландии затихнет смута, Эдуард дарует ордену обширные земли для прицептория, который заменит нам Акру.

— Ты что, Гуго, действительно веришь, будто Эдуард захочет терпеть у себя под боком мощный, неприкасаемый рыцарский орден? Он жестокий обманщик и честолюбивый тиран, но не дурак. Нет.

— Эдуард видит преимущества от союза с нами, — настаивал Гуго.

— Да, но только в том случае, если сможет повелевать нами. Ты стал в его руках очередной марионеткой, Гуго! — Уилл подошел к нему. — Клянусь, это будет конец для нас всех. Этим союзом ты Темпл не спасешь, а погубишь. — Он замолк. — Ты что-нибудь слышал о Гарине де Лионе?

— Конечно. Он охотился за «Книгой Грааля» и сильно навредил «Анима Темпли». Робер мне о нем рассказывал.

— Робер не знает главного — для кого Гарин старался. Об этом не знает никто. В последние дни Акры Гарин признался мне, что являлся приспешником Эдуарда. Нападение на конвой тамплиеров, перевозивший в Париж королевские драгоценности, устроил не кто иной, как Эдуард. Затем, когда вернуть драгоценности не удалось, он узнал от Гарина о «Книге Грааля» и поручил ему ее добыть. «Книгой Грааля» Эдуард собирался шантажировать братство, добывая средства для расширения королевства. Его планам не удалось осуществиться, и, возможно, на этом все бы и закончилось, если бы введенный в заблуждение Эврар не сделал его хранителем «Анима Темпли». Эдуард использовал свой пост, чтобы опять вымогать у нас деньги. На сей раз на войну в Уэльсе. Кое-какие он получил, но затем мы с Эвраром начали его подозревать. За деньгами Эдуард каждый раз посылал Гарина, требуя от того всеми правдами и неправдами заставлять Эврара выдавать нужную сумму. Однажды, находясь в Акре, Гарин случайно узнал, что великий магистр де Боже замыслил похитить из Мекки Черный Камень, и попытался сам завладеть мусульманской святыней. Ведь тогда Эдуард мог потребовать за нее любой выкуп.

Гуго оторопело молчал. Затем наконец спросил:

— Это все рассказал тебе Гарин?

— Да.

— Где он сейчас? Что с ним случилось?

— Гарин погиб в Акре.

— Ты уверен?

— Да.

Гуго тяжело вздохнул.

— А если он тебе лгал, тогда что? Доказательств-то нет, верно?

— Нет, — расстроенно признался Уилл, — но…

— Хочешь знать мое мнение? — Гуго подошел к столу и присел на край, скрестив на груди руки. — Я думаю, в тебе говорит твоя ненависть к Эдуарду. Это ведь ты, а не Эврар, первым начал подозревать его в нечестности. Эврар об этом сообщает в своих «Хрониках». Не прямо, конечно, но, читая между строк, можно догадаться. Что касается Гарина, то капеллан считал, что тот старался только для себя. Конечно, когда ты прижал негодяя, он начал сваливать вину на Эдуарда. Это на Гарина очень похоже, судя по рассказам тех, кто его хорошо знал.

— Нет, это не потому…

Гуго подошел к Уиллу.

— Я думаю, ты возревновал, когда твой наставник капеллан назначил хранителем Эдуарда. До той поры ты считался его самым близким доверенным. А тут появился еще и Эдуард. И конечно, твое шотландское происхождение. Я знаю, у тебя там есть родственники, и тебе трудно примириться с тем, что мы будем воевать на стороне Эдуарда. Но нельзя позволять личным чувствам заслонять главное. Эдуард дает Темплу единственную возможность выжить, и я не могу позволить себе упустить ее. Извини, Уилл, но я всегда доверял и доверяю своей интуиции. А мне она говорит — Гарин, желая выгородить себя, свалил все свои подлости на Эдуарда.

Уилл чувствовал, как у него под ногами разверзается бездна.

— Но это же безумие!

— Мое решение окончательное.

— Но глава братства я! — выкрикнул Уилл, хватаясь за меч.

Гуго прищурился.

— Какого братства? Тайного, о чьем существовании никто не знает? — Он сделал шаг к Уиллу, положив ладонь на рукоять своего меча. — А я инспектор Темпла, второй человек после великого магистра. Так чья власть выше? Поэтому повинуйся мне, или я изгоню тебя из ордена! — Он продолжил, смягчив тон: — Когда Эдуард покорит немногочисленных мятежников в Шотландии, мы получим земли, которые помогут нам сохранить Темпл.

— Но Эдуард затевает кровавую бойню.

— Цитируешь Эврара? А разве не он говорил, что порой за мир может быть заплачено только кровью? Мы должны сознавать — иногда нужно жертвовать кое-чем ради свободы. — Гуго убрал ладонь с рукояти меча. — Ладно, Уилл, давай успокоимся. Советую — поддержи меня. Не заставляй применять власть.

Уилл повернулся и направился к двери. Не обращая внимания на оклики Гуго, быстро пошел по коридору. Выбежал из здания старейшин и припустил через двор. Навстречу из конюшни вели королевских коней. Эдуард еще находился здесь, разговаривая с Жаком. В рыцарских покоях Уилл, перескакивая через ступеньки, быстро поднялся в свою опочивальню. Распахнул дверь, прошел к койке, вытащил мешок, вывалил содержимое. Шоссы, подвеска на потускневшей цепочке, смятое письмо от сестры, пара гусиных перьев, нижняя рубашка. Уилл схватил рубашку и встряхнул, уже видя, что там ничего нет.

— Ты это ищешь?

Уилл рывком обернулся. У стола стоял Робер с ножом в руке.

— Эх, Робер, если бы ты знал, что происходит! — Уилл махнул рукой.

— Знаю. — Голос Робера дрожал. — Ты собрался убить короля. Думаешь, я не заметил, как ты вчера спешно запихнул мешок под койку? Видел бы ты тогда свое лицо!

Уилл молчал, сам плохо сознавая, правда это или нет. Он вообще уже перестал что-либо понимать.

— Ты считаешь, действия Гарина направлял Эдуард. Конечно, вероломный тиран действительно пытался использовать «Анима Темпли», но в том, что случилось с Элвин, виноват не он. Гарин, а не Эдуард, устроил пожар в доме.

— Ради Бога, не произноси ее имя!

— Мне кое-что рассказали Саймон и Роуз, когда мы плыли на Кипр. Я видел твое состояние, но так и не отважился поговорить. Боялся твоего гнева. — Робер шагнул вперед. — Боже, Уилл, неужели ты не видишь, что сделала с тобой жажда мести? За убийство короля ты пойдешь в ад.

— Я уже на пути туда.

— Цель братства — поддерживать мир между народами как угодно, только не насилием. Если ты спустишься во двор с ножом, все закончится. Ты погубишь себя и «Анима Темпли». Погубишь то, что создал Робер де Сабле, чему посвятили свои жизни твой отец, Хасан и Эврар.

Уилл встал и заходил по комнате, нервно приглаживая волосы.

Робер следил за ним глазами.

— Тебя прикончат раньше, чем ты успеешь выхватить нож. Но, даже убив Эдуарда, ты все равно погибнешь. И что тогда будет с нами? Кто нас поведет? Кто продолжит дело?

Уилл остановился.

— Какое дело? «Анима Темпли» обречено. Ведь Гуго уговорил великого магистра пойти на союз с Эдуардом.

Робер нахмурился.

— Мы с ним поговорим.

— Никто из вас не знает Эдуарда, как я. — Уилл тяжело опустился на койку, обхватив голову руками. Затем рассказал Роберу о признании Гарина. В конце, глядя на ошеломленного друга, добавил: — Мне давно следовало рассказать тебе обо всем, но я не мог себя заставить.

Робер подошел, присел на корточки.

— Позволь мне поговорить с Гуго.

— Поздно. Он получил одобрение Жака и Джея. Время для разговоров прошло. Я не позволю Эдуарду топтать память о моем отце и Эвраре. «Анима Темпли» такой цены не стоит. Я ни за что не стану его пешкой. Никогда. — Уилл вытащил из ножен фальчион — старый шотландский меч, которым сражались его дед и отец. Вот достойное оружие, чтобы поразить Эдуарда. Он бросил взгляд на разбросанные по койке пожитки.

«Неужели это все, что останется от меня после стольких лет напряженных устремлений к добру?»

— Его надо остановить, иначе он погубит Шотландию, а мы ему в этом поможем.

Робер поднялся.

— Король окружил себя единомышленниками. Его сын слишком мал, и править будут они. Шотландия все равно падет под мощью английского войска. Единственное, что ты можешь сделать, — отговорить Гуго от союза с Эдуардом.

Уилл махнул рукой.

— Если мы откажем Эдуарду в помощи, он найдет воинов где-то еще и все равно поведет войско на север. Он…

Уилл замолк. Нет, еще есть выход. Если шотландцам станут известны планы Эдуарда, у них будет время подготовиться.

Он вложил меч в ножны и расстегнул пряжку мантии.

— Что ты собрался делать? — спросил Робер.

Сбросив на пол украшенное красным крестом белое одеяние, Уилл почувствовал облегчение, какого не испытывал многие годы. Он быстро покидал пожитки обратно в мешок, затем набросил на кольчугу простой шерстяной плащ, который использовал вместо подушки.

— Я отправляюсь домой.

— Одумайся, Уилл! — воскликнул Робер. — Ради Бога!

— Войну я остановить не могу, но обязан сделать так, чтобы ему было труднее получить желаемое. И так я и поступлю. — Уилл забросил мешок на плечи. — Эврар был прав: порой за мир приходится платить кровью. Так пусть это будет кровь Эдуарда.

— А как же Темпл и мы? Как же Роуз?

Уилл остановился. В сознании зазвенели слова дочери. «Мои родители погибли в Акре. Оба!»

— А что Роуз? Без меня ей будет лучше. — Он посмотрел на Робера. — Вы за ней присмотрите. Ты и Саймон.

— Тебя по-прежнему терзает уход отца от семьи. Зачем ты делаешь то же самое с ней?

— Отец покинул дом, стремясь принести в этот мир больше добра. Мне не удалось воплотить его мечты. Может быть, нам следовало тверже стоять на Святой земле и чаще браться за мечи, а не болтать языками?

— Мы беремся за мечи, только когда нет надежды на переговоры.

— Вот это время сейчас и наступило.

Робер подошел, взял его руку.

— Но, Уилл, ты не сможешь после этого вернуться. Тебя бросят в тюрьму как отступника и дезертира. Ты понял? Ты не сможешь вернуться.

— А я и не хочу. — Произнеся эти слова, Уилл ощутил, как начинает укрепляться недавно возникшее ощущение цели. Отстранившись от Робера, он шагнул за дверь.

6

Королевский дворец, Париж 14 января 1296 года от Р.Х.

Дверь открылась, и в опочивальню вошла королева, сопровождаемая двумя камеристками, несущими принадлежности для вышивания. Филипп оторвался от чтения пергаментного свитка, следя краем глаза за одной из камеристок, положившей на стол несколько катушек шелка.

— В чем дело? — спросила Жанна, заметив, каким внимательным взглядом Филипп проводил камеристок. Голос ее звучал негромко и мягко.

— Кто эта девушка? — вопросом на вопрос отозвался он, кладя пергамент на стол и вставая.

— Маргарита?

— Нет, другая.

Королеву удивил тон супруга.

— Ее зовут Рози. Она славная аккуратная девушка. А что тебя встревожило?

— Я видел ее месяц назад. Она встречалась с мужчиной недалеко от дворца. Надо велеть дворецкому прогнать ее. — Филипп зашагал к двери.

— Погоди. — Жанна нежно тронула Филиппа рукой. — Вышло недоразумение. Мужчина, которого ты видел, не любовник, а отец.

— Почему же она встречается с ним тайно на берегу реки как какая-то шлюха?

— Он тамплиер.

Филипп вскинул брови.

— У рыцаря-тамплиера есть дочь?

— Да. Мать Рози служила камеристкой у твоей бабушки здесь, во дворце. Венецианский купец Андреас ди Паоло — он поставляет шелка и бархат моему портному — прислал письмо с просьбой пристроить девушку. Я всегда прислушивалась к его советам: Андреас — человек добрых суждений. — Жанна подошла к столу, куда Роуз положила шелковые нитки. Взяла яркую синюю катушку. — Рози мало рассказывала о себе. Я знаю, ее мать умерла в Акре. Она порой плачет ночью — так говорят девушки. — Вздохнув, королева положила катушку. — Мне ее жаль.

Филипп обнял супругу за плечи, заглядывая в ее изумительные карие глаза. Затем провел пальцем по щеке, такой же бархатистой и мягкой, как и вся она. В Жанне не было ничего твердого. Эта женщина состояла из восхитительных закруглений. Истинная южанка, уроженка Наварры. Красивое томное, слегка тяжеловатое, лицо, окаймленное густыми черными волосами. Жанна сильно пополнела после рождения шестого ребенка, девочки, которую нарекли Изабеллой, но для Филиппа она оставалась такой же красивой, как при первой их встрече, когда он ее узнал. Их обручили двенадцать лет назад — ей исполнилось одиннадцать, а ему шестнадцать, — но до этого они росли вместе в королевском дворце Винсеннес. Жанну, унаследовавшую королевский трон Наварры еще ребенком, привезла жить во дворец ее мать, вдова, и двое детей росли вместе. Филипп был ей за старшего брата.

Он притянул супругу к себе и погладил волосы.

— Мне больно видеть тебя печальной.

Руки Жанны скользнули по его спине, и Филипп поморщился, когда ее пальцы коснулись шнуровки власяницы. Почувствовав, как он напрягся, она отвела руку.

— Мне тоже больно при виде твоих мук. — Жанна устремила на него глаза, полные тревоги.

— Гийом Парижский говорит — это необходимо.

— Твоему новому исповеднику трудно угодить.

— Я король, Жанна, и Бог требует от меня много больше, чем от простых людей. — Филипп помрачнел. — Моего деда люди еще при жизни объявили святым. Смогу ли я внушить им такое же почтение?

— Дай им время. Когда они узнают тебя, как знаю я, то полюбят так же, как любили Людовика.

Филипп бросил взгляд на стол, заваленный пергаментами, которые сегодня утром принесли от Флоте: отчеты казначея по расходам в Гиене и расчеты, сколько понадобится денег на содержание там войска в следующие месяцы. Объединению королевства противились все: Эдуард, алчные герцоги на юге, упрямые графы в соседней Фландрии. Если не удастся найти денег на войско, то скоро под его правлением останется лишь остров Сите.

— Моя дорогая Жанна, король велик тогда, когда велики и славны его деяния. — Филипп поцеловал супругу в лоб, затем вложил ей в руки синюю катушку шелка. — Но тебя мои тревоги и заботы касаться не должны.

Оставив Жанну за вышиванием, Филипп в задумчивости двинулся по широкому коридору королевских апартаментов, не замечая поклонов слуг. Миновав анфиладу комнат, он вышел на крытый балкон над главным входом дворца, ведущий на верхний этаж часовни Сент-Шапель. Внизу, во дворе, придворные спешили по своим делам, не ведая, что их король сейчас застыл в неподвижности перед дверями часовни, устремив глаза на каменного Христа над порогом, а затем перевел взгляд на простенок наверху с вырезанной на камне сценой из Страшного суда, где клокочущая людская масса воплощала страдание и ужас. Искусный резчик заставил каждого грешника страдать по-своему, а стоящий в середине архангел Михаил внимательно оценивал душу каждого. Когда Филипп долго смотрел на них, ему начинало казаться, будто они двигаются.

Чувствуя, как усиливается сердцебиение и нарастает сухость во рту, он коснулся двери ладонями и, чуть помедлив, толкнул. Дверь раскрылась, впуская его в обширное пространство, где царила тишина.

— Сир.

Филипп вздрогнул и повернулся, разгневанно поджав губы. Неподалеку справа стоял первый министр Флоте, а рядом с ним Гийом де Ногаре.

— Я привез новости из Лондона, сир, — произнес Гийом с поклоном.

— И что? — спросил Филипп, запахнув вокруг плеч отороченный мехом плащ.

— Как вы и предсказывали, сир, Эдуард заключил союз с Темплом. Но не против нас, а против Шотландии. По словам королевы-матери, они встретились обсудить предложение папы слить Темпл и Госпиталь, но Эдуард быстро перевел разговор на Шотландию. Королева шлет приветы дочери.

— Я передам их Жанне, — рассеянно ответил Филипп. Затем посмотрел на Флоте. — Что скажете вы?

— Это хорошие новости, сир. Опасения, что Эдуард направит Темпл против нас, не оправдались.

— Но они стали союзниками. Меня это по-прежнему беспокоит. — Филипп пожевал нижнюю губу. — Вам удалось выяснить что-то еще, Ногаре? Планы Эдуарда на Гасконию, как он собирается двигать войско?

— К сожалению, королеве-матери неведомо содержание посланий, какие ее муж пишет Эдуарду. И вообще, мне кажется, с тех пор как его брат отправился в Гасконию, король настороженно относится к присутствию Бланш при дворе и держит ее под пристальным наблюдением. Но совершенно очевидно, что сейчас его в основном заботит Шотландия. Пока не будет подавлен бунт короля Джона, он никаких действий на ваших землях, сир, предпринимать не станет. Мы могли бы воспользоваться передышкой.

Филипп кивнул.

— Сир, — быстро вмешался Флоте, — в свитках, которые я послал вам сегодня утром, сказано: у нас нет средств на содержание войска на юге. Может быть, мы заключим с Эдуардом перемирие, пока он разбирается с Шотландией? Тогда у нас будет время собрать средства и…

— Нет, — возразил Ногаре, — королю негоже показывать слабость. Англичане не должны знать, сколь ненадежно наше положение.

— И что вы предлагаете? — спросил Флоте с вызовом. — Разорить королевство?

— Опять обложить налогом духовенство, сир, — ответил Ногаре, глядя на короля.

Флоте отрицательно покачал головой.

— Опасно делать из Церкви врага. В прошлом году, когда мы ввели налоги, это вызвало возмущение. Многие епископы просто отказались подчиниться.

— На сей раз их придется заставить, — сурово произнес Ногаре. — Богатство духовенства соперничает с их жадностью. Когда вы в последний раз видели бедно одетого епископа? Или тощего кардинала?

— А францисканцы? — бросил Флоте. — Или доминиканцы?

— Они исключение. Их отцы-основатели понимали, что роскошь и Церковь несовместимы.

— Довольно, — прервал Филипп. — Идея мне нравится. Первый министр, немедленно напишите декларацию. — Флоте попытался возразить, но король его остановил. — Духовенство еще будет меня благодарить, когда страна станет сильнее и богаче. А теперь я разрешаю вам удалиться.

Ногаре с поклоном вышел, но Флоте задержался.

Филипп вскинул брови.

— В чем дело?

— Сир, это не выход. Нам нужно искать другую стратегию. — Флоте понизил голос. — Ногаре молод и неутомим, но меня тревожит отсутствие в нем веры и уважения к Церкви. Я думаю, сир, вам не следует слишком внимательно прислушиваться к его советам. Им правит ненависть.

— К обложению духовенства налогами это отношения не имеет. Ногаре прав — баланс сил должен измениться. Церковь — мать, она наставляет и утешает, а государство — отец, который устанавливает законы и защищает. Так пусть же епископы заботятся о душах моих подданных, а я позабочусь о защите их страны. — Филипп двинулся по балкону в сторону королевских апартаментов. — Мир меняется, Флоте. Власть переходит к государству. Я полагал, такое положение дел должно прийтись вам по душе.

— Конечно, сир. Но мы не должны становиться безбожниками.

Филипп замер, оглянувшись на дверь часовни.

— Сир… — смущенно произнес Флоте.

— Нет, не должны, — пробормотал Филипп, — но декларацию напишите. Немедля.

Быстро глянув на Флоте, король повернулся и направился обратно в часовню.

Мидлотиан, Шотландия 7 февраля 1296 года от Р.Х.

Наступили сумерки, но Уилл упорно продолжал путь. Копыта коня с каждым шагом выбрасывали фонтаны грязи, утопая в болотистой почве. Пару раз конь провалился в затянутые льдом рытвины, чуть не сбросив его с седла, но он не останавливался. Ведь он почти достиг цели. До дома оставалось всего несколько миль.

Прошло тридцать дней, как он скинул мантию и увел верхового коня из конюшни Нью-Темпла. Тридцать дней, как он дезертировал.

Покинув Лондон, Уилл двинулся по лесным дорогам на север, от селения к селению, остерегаясь разбойников. Одинокий всадник на славном коне для них всегда привлекательная добыча. Короткие дни удивляли своей непривычностью. Только занималось утро, как вскоре свет начинал меркнуть. Небо над головой оставалось серым и тяжелым. Затем мелкий моросящий дождь сменился снегом, засыпавшим рытвины на дорогах. Пришлось замедлить ход с двадцати семи миль в день до самое большее пятнадцати. Вдобавок ко всему Уиллу пришлось сделать несколько объездов в поисках брода: за проезд по мосту взималась плата. С тамплиеров никаких поборов не брали, и они могли остановиться на ночлег почти везде. Но он перестал быть рыцарем и ругал себя, что ничего не предусмотрел и зря не захватил мантию. Свой дерзкий жест он расценивал теперь как глупость. Покидая Темпл, он даже не осознавал, что у него совсем нет денег, и уже на второй день вынужден был продать единственную ценную вещь, какая у него оставалась, кроме меча.

В городке Сент-Олбанс Уилл присел на ступенях церкви и онемевшими от холода пальцами протер потускневший кулон, где под слоем глубоко въевшейся грязи проступила фигура святого Георгия. Подарок Элвин. Чтобы надеть кулон ему на шею, ей тогда пришлось подняться на цыпочки. Боже, каким восхитительным было ее теплое дыхание!..

К своему удивлению, Уилл, передавая кулон купцу, вместо боли в сердце ощутил чуть ли не облегчение. Чем меньше оставалось связей с прошлым, тем лучше. Взамен он получил достаточно монет для ночлега и еды на всем пути до Эдинбурга.

Пейзаж менялся медленно. Леса, поля, засеянные озимыми, селения, амбары, мельницы, небольшие городки, придорожные торговые лавки. На подворьях, где останавливался Уилл, никто о грядущей войне не вспоминал. Один человек как-то сказал, что в Шотландии арестовали всех англичан, другой намекнул, будто шотландцы готовятся к походу на юг, и больше ничего. В городах и селах Англии шла обычная жизнь, словно ничего не случилось. Возможно, люди что-то и знали, но виду не подавали. Обстановка стала меняться, только когда он оказался за полуразрушенной стеной, построенной римлянами, попытавшимися отгородить дикий север от благодатного юга. Вначале едва ощутимо. Люди в тавернах вели себя настороженно, неохотно заводили разговоры. Затем на дорогах почти полностью исчезли отдельные всадники, только кавалькады, причем многие вооруженные. В продуваемых ветрами нагорьях графства Нортумберленд, где холмы сливались с матовой белизной неба, гостеприимство в домах стало редкостью, и ему приходилось ночевать рядом с отарами овец в каменных хижинах на склонах холмов.

Неделю назад снегопад прекратился, и выглянуло красное зимнее солнце. Спустя четыре дня Уилл пересек у городка Келсо реку Туид с ее притоком Тевиотом и двинулся по району, именуемому Границы. Здесь напряжение ощущалось сильнее. В городах он заметил много воинов, ворота охраняли и рано запирали. Люди были необщительны, и Уилл обходился без расспросов. Шотландцы проявляли странную уверенность. Им казалось, что они были готовы к войне, а некоторые ее как будто даже ждали. Собирались группами у недавно сооруженных частоколов и проходились насчет слабаков англичан. Уилл двигался на изможденном коне к Эдинбургу, встревоженный их веселостью. Если бы они знали, что грядет…

Скоро, очень скоро по дорогам Англии двинутся пешие и конные колонны. Призванные на службу королю графы и бароны поведут своих рыцарей, облаченных в боевые доспехи. Через три недели они сойдутся у города Ньюкасл, откуда объединенное королевское войско под украшенными геральдическими львами знаменами двинется на север. Такой армии шотландцы не видели сто лет. Что будет с веселыми молодыми парнями, помахивающими деревянными дубинками?

Впрочем, пока его беспокойство смягчало обаяние знакомых с детства мест. Чем ближе он подходил к Эдинбургу, тем сильнее чувствовалось присутствие дома.

И вот сегодня, в начале дня, находясь всего в семи милях от столицы, Уилл свернул через холмы на запад и, поднявшись по крутому склону, пустил коня по дорожке, где на снегу отчетливо виднелись следы копыт. Примерно через пятьдесят ярдов он свернул за угол. Вскоре следы закончились, и впереди возник дом, в котором он родился. Ему было удивительно, что дом по-прежнему стоит на месте, а не исчез, как многие из тех, кто жил в его стенах. Это было чудом видеть его перед собой неизменившимся, окруженным все той же низкой стеной. Те же надворные постройки и загон. Уилл соскользнул с седла и повел коня в сторону. После отъезда отца в Лондон поместье перешло к Темплу, а его мать и сестер поселили в аббатстве близ Эдинбурга. Уилл сомневался, что весть о его бегстве уже достигла здешних мест, но не хотел ни с кем встречаться без необходимости.

Поднявшись на холм, он направился к роще, где отец обычно рубил дрова. Привязал поводья к ветке и крадучись двинулся вдоль стены. В загоне стояли два крепких коня, сзади в амбаре виднелись несколько коров. Он пригнулся сильнее. Из амбара вышел человек с ведром и исчез за домом. Уилл двинулся дальше. Боже, как разрослись кусты, которые посадила мама в саду! Но все остальное выглядело как прежде. Он застыл, захваченный нахлынувшими образами детства. Мать, пахнущая шалфеем, младшая сестра Мэри, бегающая по загону без остановки, отец, поднимающий его на коня, старшая сестра Элис, та, что умерла несколько лет назад, негромко напевающая у камина.

Шорох сзади заставил его оглянуться. Он успел увидеть искаженное страхом лицо юноши, прядь белокурых волос, вскинутую руку с чем-то зажатым в кулаке. Затем рука опустилась, и это что-то ударило его в лоб.

7

Мидлотиан, Шотландия 7 февраля 1296 года от Р.Х.

Голоса звучали неотчетливо и приглушенно, как будто доносились из-под воды. Наконец сознание прояснилось. Он находился в доме, лежал на полу. Впереди были видны чьи-то ноги. В камине ярко горел огонь, рядом на крюке висел его плащ. Уилл попробовал пошевелиться и обнаружил, что его руки связаны за спиной. В голове стучало. Голоса замолкли, затем к нему прошагал дюжий мужчина. Тот, которого он видел во дворе с ведром. Сзади с решительным видом, засунув за кожаный пояс пальцы, стоял тот самый белокурый юноша.

— Он очнулся, — произнес дюжий по-шотландски.

До Уилла наконец дошло — он лежит на кухне. Невероятно, но кое-что из обстановки сохранилось.

— Кто ты?

Собравшись с силами, он подтянул колени и рывком поднялся на ноги. Дюжий и белокурый отпрянули.

— Дэвид, возьми нож! — испуганно крикнула женщина.

Уилл шагнул вперед.

— Вы всегда так встречаете гостей?

— Только английских шпионов, — ответил дюжий. Белокурый юноша тем временем внимательно оглядывал полки, видимо, высматривая нож.

— Но я не шпион. Развяжите мне руки и позвольте объясниться.

— Рот у тебя свободен.

Для устойчивости Уилл оперся спиной о стену.

— Я держу путь на Эдинбург, но решил завернуть ненадолго сюда. Я здесь жил когда-то, в этом доме. Поверьте, я не собирался причинить вам никакого вреда. Всего лишь хотел посмотреть на дом, где родился.

— Ты лжешь.

Властным голосом произнесенные слова прозвучали из уст появившейся в дверях женщины. На вид ей было за тридцать. Высокая, стройная, песочные волосы заплетены в две косы, свисающих по обе стороны удлиненного красивого лица. И это лицо, и темно-зеленые глаза, очень похожие на его, были ему странным образом знакомы.

— Не подходите близко, госпожа! — воскликнул дюжий.

— Этим поместьем тридцать лет владели рыцари-тамплиеры, — продолжила женщина, не обращая внимания на предупреждение. — А раньше оно принадлежало только одной семье, хорошо мне известной. Тебе по виду не больше сорока, так как же ты мог здесь родиться?

— Мне сорок один год, — уточнил Уилл. — И я знаю семью, о которой вы говорите. В этой семье я старший сын.

Несколько секунд женщина стояла, закрыв лицо ладонями. Затем опустила руки. Ее зеленые глаза вспыхнули.

— Боже милостивый!

— Кто он, мама? — удивилась девушка, вышедшая на кухню посмотреть на Уилла. Из-за ее спины выглядывала девочка лет двенадцати.

— Мой брат.

От неожиданности Уилл негромко охнул, вспомнив дитя, плачущее на руках у матери. «Выходит, эта женщина — моя сестра, с которой я расстался, когда мне было одиннадцать, а ей четыре месяца?» Он перевел дух. «А эти девочки и белокурый юноша — мои племянники?»

— Изенда, — произнес он одними губами.

Женщина махнула дюжему.

— Пожалуйста, Том, развяжи его.

Уилл поморщился, разминая затекшие руки.

— Мама думала, ты умер, — подала голос младшая девочка, стоявшая позади сестры.

— Выйдите, — неожиданно приказала Изенда. — Выйдите все.

— Мама!

— Выйдите! И ты, Том.

Изенда дождалась, пока они останутся одни, затем плотно закрыла дверь кухни и направилась к Уиллу. Ему даже показалось, что она собирается его обнять, но сестра остановилась у стола и села на табурет, упершись ладонями в столешницу.

— Ты надолго к нам?

Уилл сел за стол напротив нее. Совершенно неготовый к разговору, он не знал, что сказать, поэтому произнес первое, что пришло в голову:

— Как случилось, что ты снова живешь здесь?

— Тамплиеры из Балантродоха сдавали дом одному овцеводу. Год назад он умер, и они решили продать поместье. — Изенда слегка расслабилась и задвигала руками. — А я хорошо знакома с капелланом прицептория. Он по-доброму к нам относился, помогал матери. Узнав о продаже поместья, я попросила мужа купить его.

— Хорошо иметь богатого мужа.

— Дункан правильно рассудил, что жить здесь нам будет удобнее. Ведь он много времени проводит в Эдинбурге.

Изенда поднялась, нашла тряпку, окунула в ведро с водой у двери, выжала и протянула Уиллу.

— Вытри голову.

— У твоего сына крепкий замах, — сказал он, стирая со лба засохшую кровь. — Будущий славный рыцарь.

— Ждем посвящения на следующий год, когда ему исполнится восемнадцать.

— В тамплиеры? — спросил Уилл, опуская тряпицу.

— Нет, — отрывисто ответила Изенда.

Они помолчали.

— Мать говорила, я похожа на Мэри. Как она все-таки умерла? Ида и Элис толком ничего не могли рассказать. А мать молчала.

— Она утонула, — с трудом проговорил Уилл. — Я толкнул ее, и она сорвалась с обрыва в озеро. — Он провел рукой по волосам. — С тех пор не было в моей жизни дня, чтобы я не мучился виной. Но время вспять не повернешь.

Они снова замолкли.

— А Ида?.. — начал Уилл.

— Жива. — Изенда кивнула. — Несколько лет назад переехала с мужем в Элгин. В последнее время от нее редко приходят вести, но я надеюсь на милосердие Божье. У нее три сына, теперь уже взрослые. — Изенда вздохнула. — Скажи, каким он был?

— Кто?

— Наш отец.

— Расскажу позже, когда будет время.

Изенда нахмурилась.

— А где твоя мантия? Дэвид привел коня, но в мешке ее не оказалось.

— Я ушел из Темпла. — Уилл встал, предупреждая дальнейшие вопросы. — Мне нужно как можно скорее попасть в Эдинбург. У меня важные сведения для короля Джона. Меньше чем через месяц здесь будет войско короля Эдуарда.

— Боже, значит, они идут на нас? — Изенда перекрестилась.

— Король Джон должен готовиться.

— Джон Баллиол смирился с требованиями Эдуарда, и бароны отодвинули его в сторону. Теперь в стране верховодит их совет.

— Они в Эдинбурге?

— Нет. Объезжают границы вместе с королем. Собирают войско. По королевству послан Огненный Крест.[5] — Она замолкла. — Но мой муж в Эдинбурге. Он может свести тебя со своим сюзереном.

— Но, Изенда…

— Дункан — рыцарь сэра Патрика Грэма Кинкардина. Это очень могущественный барон. Завтра на рассвете я пошлю с тобой Дэвида. — Он попытался возразить, но Изенда твердо посмотрела на него. — А теперь садись и рассказывай о себе… брат.

Королевский замок, Эдинбург 3 марта 1296 года от Р.Х.

Уилл стоял на крепостном валу, заслонив глаза от весеннего солнца. Оно блестело на влажных крышах домов, которые, теснясь, спускались по склону холма в сторону аббатства Холируд, смутно вырисовывающегося на фоне могучей скалистой горы. Порывистый ветер поднимал в воздух пыль и солому.

— Сэр Уильям!

Уилл повернулся, придерживая капюшон плаща. Ветер все время норовил сорвать его с головы. К нему направлялся Дэвид с отцом.

— Зови меня просто Уильям. Я теперь больше не рыцарь.

Племянник расплылся в улыбке.

— Для меня вы всегда будете рыцарем, командором тамплиеров, хотя и не носите мантию.

— Вы хотели меня видеть? — Дункан положил руку на плечо сына.

— Да, Дункан. Прошло уже три недели, и ничего. Неужели я напрасно день и ночь гнал сюда коня?

Выражение лица Дункана не изменилось.

— Я говорил вам, что надо ждать возвращения моего лорда.

— А что же шериф? Констебль?[6] Английское войско собирается в Ньюкасле. К Пасхе Эдуард намерен быть в Берике. До нее осталось меньше месяца.

— В замке достаточно воинов, склады забиты запасами. Городские укрепления проверены и где надо поправлены. Донесения об этом приходят со всего королевства. У них нет времени на разговоры с вами.

— Даже если речь идет о спасении королевства?

Дункан молчал.

— Но вы сами мне верите?

— При чем тут я? — холодно осведомился Дункан. — О правдивости и точности ваших сведений судить будут высокие лица. А я выполню свое обещание. Как только сэр Патрик вернется, вы с ним встретитесь.

— И что мне тем временем делать?

— Ждать.

Сдерживая злость, Уилл смотрел вслед Дункану, который направился прочь, увлекая за собой Дэвида, явно желавшего задержаться. Подозрительность этого человека понять было можно. Уилл — чужак, хоть и брат жены, многие годы не подававший о себе вестей, а тут вдруг непонятно откуда явившийся и что-то настойчиво требовавший. А что, если его подослали англичане? Даже понимая это, Уилл все равно расстраивался. Он привык, чтобы его уважали, даже боялись. Он командовал войском, вел переговоры с монархами, а ныне стал никем. Стоило лишь снять мантию. И что теперь? Отправляться искать родню — Кемпбеллов, живущих где-то далеко на Западе, которых его дед покинул много лет назад?

Уилл отрешенно смотрел, как в сторону порта Ли из устья реки вышли четыре корабля. Черная вода поблескивала золотом в тех местах, где ее освещало прорывающееся сквозь густые облака солнце. Эта земля казалась нетронутой, почти девственной. От нее исходила странная энергия, как будто она дремала, погруженная в раздумья, не показывая до поры до времени свою необъятную силу, на которую намекали неприступные крепости, построенные шотландцами на огромных отвесных скалах. Да взять хотя бы этот замок и город внизу — разве они не стоят здесь наперекор природе?

Однажды отец приводил его в этот замок с делегацией тамплиеров из Балантродоха, которые вели переговоры с королем Александром III, кажется, относительно платы за аренду земель. Но он почти ничего не помнил.

Ощутив сзади какое-то движение, Уилл оглянулся и увидел Дэвида.

— Ты, я вижу, славный охотник. Подкрадываешься бесшумно, как лиса.

Дэвид встал рядом.

— Мой отец… — Он замялся. — Пройдет время, и он к вам привыкнет, перестанет осторожничать.

Несколько минут они молча смотрели на устье реки.

— Вы так интересно рассказываете об Акре. Я никогда не устану слушать. Особенно мне запомнилось, как вы спасли великого магистра.

Уилл улыбнулся:

— Давние дела, очень давние.

У них это уже почти вошло в обыкновение. Он рассказывал Дэвиду о Святой земле, а тот ему о Шотландии. О том, как десять лет назад король Александр упал с коня и сломал шею. А его внучка, Норвежская Дева, вскоре тоже умерла. Вот тогда-то на Шотландию и свалились беды. Четырнадцать претендентов на опустевший трон грозили ввергнуть страну в пучину гражданской войны, но вмешался Эдуард. На правах родственника: его сестра была замужем за королем Александром. Он взялся быть третейским судьей, определить, у кого из претендентов больше прав, но вскоре потребовал от шотландцев признать его сюзереном. Бароны нехотя согласились в ответ на обещание, что после избрания короля Эдуард откажется ото всех притязаний.

Спустя год преемником Александра выбрали Джона Баллиола, и на время в Шотландии установился мир. Однако Эдуард вовсе не собирался отдавать всю власть в королевстве Баллиолу. Он распорядился все споры шотландцев разбирать в судах Англии и вообще всячески подчеркивал, что король Шотландии всего лишь его вассал. Баллиола однажды даже вызывали в Вестминстер в чем-то оправдываться. Наконец в прошлом году шотландские бароны взбунтовались против этих унижений. Разгневанные наглостью Эдуарда и слабостью Баллиола, они потребовали передать власть совету и отправили послов королю Филиппу просить помощи.

Слушая племянника, Уилл еще раз убеждался в подлости Эдуарда и в правильности своего решения уйти из Темпла, ставшего союзником английского короля.

Его размышления прервали звуки фанфар.

По склону холма к замку двигались кавалькада — богато одетые всадники, развевающиеся знамена.

— Король! — Дэвид схватил Уилла за руку. — Пойдемте к отцу. Скоро вы получите аудиенцию.

Но племянник ошибся. Королевского внимания Уиллу было пожаловано меньше, чем конюхам, которые вышли взять поводья усталых коней. Стражники у ворот его грубо оттолкнули в сторону. Он мельком увидел Баллиола, слезавшего с коня с помощью оруженосца. Затем король и бароны быстро направились в замок, и стражники с гулким стуком захлопнули за ними двери.

Минуло почти пять часов, а Уилл все слонялся по двору рядом с конюшней. В замке царило оживление. Постоянно заходили и выходили слуги и гонцы, иногда прибывал окруженный рыцарями граф или лорд. Медленно тянулось время. Пойти и потребовать аудиенции с королем Уилл не решался.

Наконец его окликнул Дункан, но выражение его лица Уилла не обрадовало.

— Что?

— С вами никто разговаривать не пожелал. — Дункан оказался настолько вежливым, что сообщил ужасную весть извиняющимся тоном.

Уилл отказывался верить. Неужели все, что он сделал, оказалось ни к чему? Неужели люди могут быть такими недалекими?

— Вы точно передали мои слова? Вы сказали о намерении Эдуарда взять Берик, а затем, сосредоточив войско в Балантродохе, пойти на Эдинбург?

— Сэр Патрик все сообщил Баллиолу, но у короля и совета баронов свои планы, и они намерены придерживаться их.

Уилл устало опустился на стоящую у конюшни бочку.

Дункан вздохнул.

— Я лишь повторяю их слова. Думаю, они не правы.

Уилл даже не нашел в себе сил почувствовать благодарность за неожиданную поддержку.

— Все напрасно!

Дункан сел рядом, скрестил мускулистые руки.

— Понимаете, Кемпбелл, они готовятся к войне несколько месяцев. Теперь все расставлено по местам. Заключен договор с Францией, укреплена граница.

— Если Эдуард возьмет Берик, все их укрепления быстро падут.

— Защищать Берик будет сэр Уильям Дуглас, один из самых бесстрашных рыцарей в королевстве. Если вы сказали правду и Эдуард действительно вначале пойдет на Берик, ему придется туго.

— Если я сказал правду? — эхом отозвался Уилл. — То есть они мне не верят?

— Бароны восприняли ваше появление с подозрением, — признался Дункан. — Шпион, которого они внедрили при дворе Эдуарда, чтобы выведать его планы, видимо, раскрыт. Некоторые полагают, что вас подослал Эдуард, стремясь посеять здесь семена смятения и заставить сосредоточить силы в одном городе, оставив остальные незащищенными. Они требовали вашего ареста.

Уилл вскинул голову.

— Но я попросил сэра Патрика поручиться за вас. Надеюсь, мы не ошиблись. — Дункан встал. — Бароны намерены идти на Карлайл. В прошлом году он был под защитой семейства Брюса, который теперь предал свою страну и переметнулся на сторону Эдуарда. Похоже, они не желают бросать свои владения в Англии. Туда направляются семь графов, в том числе и мой лорд. Но Дэвида я с собой не возьму. Он останется здесь с защитниками замка. К серьезным битвам мой сын еще не готов. А вы, — внимательно посмотрел на Уилла Дункан, — …перевезите сюда мою жену и дочерей. Если Эдуард возьмет Берик и… в общем, тут им будет надежнее.

С этими словами Дункан ушел.

Уилл поднялся, собираясь направиться в казармы, где в тесной опочивальне, кроме него, жили еще четверо воинов. В тот момент к нему приблизился человек, некоторое время наблюдавший за его разговором с Дунканом.

— Вы Уильям Кемпбелл?

Уилл кивнул, бросив взгляд на большой меч на поясе незнакомца. Не исключено, что его все же решили арестовать.

У незнакомца были карие глаза и густые рыжеватые волосы.

— Я сэр Патрик Грэм, — произнес он сиплым голосом.

Удивленный Уилл почтительно поклонился.

Сэр Патрик улыбнулся:

— Мой благородный Дункан и его сын рассказывали о вас, и, я полагаю, это мне следовало бы вам поклониться. К сожалению, большинство баронов не разделяют моих чувств. Им безразлично, на какие жертвы вы пошли, лишь бы предупредить нас. Я пытался их переубедить, но тщетно. Они упрямы.

— Благодарю вас за поддержку. Вы явно рисковали.

— Наше королевство подвержено гораздо большему риску. — Патрик тяжело вздохнул. — Бароны настолько ненавидят Эдуарда, что просто жаждут битвы с ним. Меня тревожит их самонадеянность. Конечно, у нас есть отважные бойцы, и бароны последние несколько недель усиленно поднимали дух в войске, но все упирается в его численность. Думаю, это хорошо понимал ваш отец, он ведь знал толк в цифрах. — Увидев на лице Уилла изумление, он с улыбкой пояснил: — Мой отец имел тяжбу с тамплиерами из Балантродоха относительно большого земельного надела. Магистр Шотландии назначил вести дело Джеймса Кемпбелла, и он разобрался по справедливости. Так что потом мой отец все время считал, что он у Джеймса в долгу. Этот достойный человек затем покинул Шотландию, и от него не было никаких вестей. Когда Дункан сказал мне, кто вы, я сразу вспомнил слова отца перед смертью, что частью своих земель мы обязаны Джеймсу Кемпбеллу.

— Спасибо за память о моем отце, — смущенно пробормотал Уилл.

— Как бы бароны ни храбрились, но с нашим войском мы достойно противостоять Эдуарду не сможем. Тут ничего не поделаешь. Остается лишь сражаться и молить Бога, чтобы он принял нашу сторону. — Патрик окинул Уилла взглядом. — Вы нам очень нужны, Кемпбелл. Как опытный воин и знаток повадок Эдуарда. Я позабочусь, чтобы вам дали достойный пост в обороне Эдинбурга. Конечно, если вы останетесь с нами.

— Можете не сомневаться, — не колеблясь, ответил Уилл.

8

Берик-апон-Туид, Шотландия 30 марта 1296 года от Р.Х.

На крепостной вал, обдирая о жесткую траву голые коленки, карабкались четверо мальчиков. Увенчанная деревянным частоколом насыпь простиралась далеко влево, к возвышавшемуся на берегу Туида замку, и вправо, огибая городскую стену до самого моря. В заборе, между глубоко вбитыми в землю брусьями, были оставлены щели для наблюдения. Затуманивая дыханием воздух, мальчики сгрудились вокруг одной. Впереди насыпь круто обрывалась.

Дальше шел опоясывающий город глубокий ров, за которым начинались поля с кое-где видными крестьянскими домами. Утро было хмурым, но без тумана, так что расположившееся на невысоком холме меньше чем в миле на северо-восток войско просматривалось хорошо. Детали на таком расстоянии мальчики разглядеть не могли. Только массу людей и коней, перемежающихся яркими флагами и блеском стали.

— Сколько их? — прошептал самый младший, в красной войлочной шапке.

Один из его товарищей вгляделся, как будто пытаясь сосчитать. В неподвижном воздухе можно было расслышать неясные звуки — крики воинов, ржание и хрипы коней, собачий лай, звон металла.

— Сто тысяч, — объявил наконец мальчик.

Самый младший в изумлении раскрыл рот, но его брат, старший в компании, толкнул того, кто объявил.

— Дурак. У них не больше десяти.

— Десять тысяч? — прошептал самый младший, успокаиваясь.

— Да они даже близко к городу не подойдут, не бойся, — весело сказал брат, натягивая красную шапку ему на глаза. — Наши лучники их перебьют. — Он выкопал из земли камень и, встав на цыпочки, швырнул через частокол в сторону неприятеля. — Вот вам, английские собаки! — Камень перелетел через ров и упал в кустарнике.

Другие два мальчика заулыбались. Им нравилось, как защитники города выкрикивали в сторону английского войска разные обидные слова. Они присоединили свои голоса к старшему.

— Английские собаки! Английские собаки! Идите к нам, мы отрежем вам хвосты!

Младший мальчик смотрел на них, расширив глаза. Они улыбались, но он видел их страх. Неожиданно столб, за который уцепился его брат, сломался. Мальчик упал бы, если бы не ухватился за приятелей. В его руке остался весь гнилой обломок.

— Эй, вы там!

Дети повернулись. Внизу стояли городские стражники из войска Уильяма Дугласа.

— Ну-ка слезайте! — крикнул один.

Мальчики быстро соскользнули с насыпи на слякотную улицу.

— Идите домой к своим матерям, — проворчал другой, давая подзатыльник старшему.

На подступах к Берику-апон-Туид, Шотландия 30 марта 1296 года от Р.Х.

Король Эдуард хмуро созерцал земляной вал вокруг города. Тупая ноющая боль в голове не проходила. Он был простужен уже несколько дней и проклинал такой пагубный для него пронизывающий северный ветер. Текло из носа. Эдуард болел редко, и это состояние его раздражало. Сзади раздался стук копыт. К нему подскакал Энтони Бек, епископ графства Дарем. Когда он спешивался, фиолетовая сутана с его богатырского плеча чуть сползла, открыв великолепную кольчугу и меч.

— Корабли стоят в устье, милорд. Ждут вашего сигнала.

Эдуард окинул епископа взглядом. Этот служитель церкви был настоящим воином. Его вотчиной являлась Земля святого Куберта,[7] северный форпост Англии, и он привел оттуда войско, которым умело командовал. Шесть лет назад, когда английский принц должен был жениться на Марии Норвежской, Эдуард назначил епископа лордом-наместником Шотландии, и в этой кампании Бек стал его правой рукой.

Эдуард снова принялся вглядываться в лабиринт улочек позади частокола. За сгрудившимися вокруг приземистых каменных церквей безыскусными деревянными строениями виднелось сливающееся с пепельным небом Северное море, похожее на тусклый серебряный поднос. Трудно было представить, что скромный, незаметный городок в устье медлительного Туида и есть самый богатый город Шотландии с двенадцатью тысячами жителей и большой общиной иноземных купцов, в основном из Нижних Земель,[8] которые вывозили во Фландрию и Германию кожи и шерсть, а взамен привозили красный фламандский кирпич.

— Горожане постоянно выкрикивают оскорбления, — проворчал Бек. — Эти люди понятия не имеют о рыцарском благородстве.

— Мы его им покажем, — ответил Эдуард. — Начнем оттуда. — Он сделал жест рукой в перчатке.

Бек вгляделся.

— Да, там насыпь ниже.

Эдуард кивнул.

— Лазутчики донесли, что там есть перемычка через ров. Видимо, чтобы водить на пастбище скот. И вот там мы и войдем. — Натянув поводья, король развернул своего коня по кличке Байард. Массивную голову мерина закрывали доспехи. — Поехали. Пора перед битвой посвятить юношей в рыцари.

Сопровождаемые доносящимися из города негромкими выкриками, они поскакали по широкому склону туда, где было построено английское войско.

Большую часть конницы и пеших воинов, повинуясь феодальному закону, привели две сотни вассалов Эдуарда. В это войско численностью больше восьми тысяч входили еще уэльские лучники и тамплиеры Брайана ле Джея. Три дня назад, после Пасхи, на Уорк напали шотландцы, а местный правитель, английский лорд, перешел на их сторону. Потому-то войско выдвинулось к Берику чуть позже, чем планировал Эдуард. Первая кровь в войне пролилась там. И тогда уже взбешенный Эдуард форсировал Туид у деревни Колдстрим. Большой берикский мост два года назад смыло наводнением, и деревня являлась самым близким местом, где можно было пересечь реку. За английским войском по морю следовали больше сорока галер, притаившихся теперь в устье Туида недалеко от города.

Прошлой ночью прибыли гонцы с вестью, что шотландское войско направляется в Карлайл. Это происходило далеко отсюда на юго-запад, и Эдуард посылать туда никого не стал. Карлайл — хорошо укрепленная крепость под командой одного из самых преданных ему шотландских вассалов, Брюса Аннандейла. Король решил, что Брюс удержит город, к тому же шотландцы оставляли свободным путь на Эдинбург. Берик был единственным препятствием, и чем скорее он будет сокрушен, тем ближе станет победа. Эдуард ненавидел холодный север и с досадой думал, что, останься жива внучка Александра III, ничего бы этого не потребовалось.

Шесть лет назад, с одобрения папы и при неохотном согласии шотландских баронов, он устроил брак своего сына и наследника, Эдуарда Карнарвона, с малолетней королевой, обеспечив в будущем власть Англии над Шотландией. Но неожиданная смерть невесты спутала все его планы. Теперь для сохранения здесь власти пришлось прилагать усилия, а главное — тратить деньги. Он надеялся обеспечить контроль над Шотландией, посадив на трон мягкотелого нерешительного Баллиола. Так оно поначалу и случилось, пока не взбунтовались бароны. Мирная жизнь им пришлась не по нраву. Ну что ж, теперь он даст презренным вассалам возможность почувствовать его силу, как это было с Уэльсом.

Подобно своему кузену-сопернику, королю Филиппу, Эдуард стремился расширить и укрепить свое королевство, подчинить слабых соседей и создать могучую феодальную империю, которой дальше станут править многие поколения его наследников. Королевский казначей и советник Хью Крессингем, человек неприятный, но весьма полезный, называл покорение соседей разглаживанием складок на плаще. Эдуарду это сравнение нравилось. Он надеялся к концу дня выровнять еще одну складку под названием Берик.

Перед авангардом войска, которым командовал граф Суррей, выстроились тридцать юношей, сыновья знатных баронов. При приближении Эдуарда и Бека все затихли. Король спешился, отмахнувшись от протянутых рук оруженосцев, коротко переговорил с графом Сурреем и другими военачальниками, затем прошагал к юношам, вытаскивая из ножен меч. Склонив головы, юноши опустились на колени. Торжественную тишину нарушали лишь лай собак, ржание коней да время от времени негромкий лязг доспехов. Эдуард подошел к первому посвящаемому. За королем следовали двое придворных, чтобы вполголоса напоминать имена юношей. Эдуард положил меч на плечо молодого человека, и тот четким голосом произнес клятву рыцаря. Ему вторили все стоящие позади. Затем юноша поднялся, широко улыбаясь, готовый пролить кровь, лишь бы доказать, что он уже настоящий мужчина, рыцарь и воин. Когда вновь установилась тишина, со стороны крепостного вала Берика донеслось отчетливое скандирование. Приблизившись ко второму юноше, король хмуро вскинул голову и прислушался.

— Эдуард Длинноногий, убирайся домой на своих мосластых ногах! Подожми хвост, ты, английский пес!

Щеки Эдуарда покрылись красными пятнами. Епископ Бек свирепо развернулся к своим офицерам.

— Приветствуйте короля! А ты, — он бросил взгляд на воина, державшего королевское знамя, украшенное тремя золотыми львами, — подними выше флаг, или я всажу древко тебе в зад!

Знаменосец неистово замахал королевским знаменем. Воины хором восславили короля, заглушая оскорбительное скандирование из Берика. Стиснув зубы, Эдуард положил меч на плечо юноши.

Посвящение последнего рыцаря закончилось под восторженный рев восьми тысяч глоток. Граф Суррей первым заметил появившиеся на реке корабли и быстро подъехал к Эдуарду.

— Почему они вышли? — угрюмо пробормотал Бек. — Сигнала не было.

— Мы выступаем, — коротко бросил Эдуард, направляясь к Байарду.

Войско быстро изготовилось к бою. Только что посвященные рыцари в радостном предвкушении ринулись к своим коням. Рыцари, лучники, пешие воины — все пришли в движение.

В отдалении небо осветили множество зажженных стрел, пущенных к первому кораблю. Эдуард напрягся. Там явно что-то пошло не так: корабль намертво застрял в воде. Видимо, сел на мель в тине недалеко от берега. Вскоре его главный парус вспыхнул как факел.

— За мной! — рявкнул Эдуард, вонзив шпоры в мускулистые бока Байарда.

Конница галопом ринулась вниз по склону. Рядом с королем скакал граф Суррей. На правом фланге Брайан ле Джей вел тамплиеров в белых мантиях. На левом Бек в фиолетовой сутане скакал впереди своих воинов Земли святого Куберта. Следом размашистым шагом шли лучники, направляясь к позиции, откуда они должны будут прикрывать рыцарей и пехоту. На реке корабль уже весь был охвачен желтым пламенем, раздуваемым ветром с моря. Доносящиеся с корабля крики заглушал топот коней.

На помощь первому кораблю двинулись еще два, но вскоре один, под торжествующие вопли шотландцев, тоже сел на мель. В его сторону полетели огненные стрелы, а затем связки пылающего хвороста. Сухие палубные доски мгновенно вспыхивали. Команда не успевала их погасить, воинам приходилось уворачиваться от стрел. Спасаясь от огня, они прыгали в воду и, увлекаемые весом своих кольчуг, тут же тонули в топкой грязи. Дым не позволял им сориентироваться, в какой стороне враг. Немногих спасшихся на заболоченном берегу встречали мечами вышедшие из задних ворот защитники Берика.

Эдуард направлял коня к узкой прогалине в крепостном валу, за которой виднелись городские ворота. Они были высокие и на вид крепкие, но разве может дерево выдержать натиск восьми тысяч человек, особенно если задета их гордость. Оскорбления горожан звенели в ушах Эдуарда, а вид горящих ярким пламенем английских кораблей приводил его в неописуемую ярость, какую можно было погасить лишь большой кровью. Так что на милосердие короля Берику рассчитывать не приходилось.

У крепостного вала в англичан полетели стрелы. Одна ударила в грудь рыцаря. Он вылетел из седла, и его тут же затоптали скачущие позади боевые кони. Стрелы со звоном ударялись о шлемы, отскакивали от кольчуг, попадали в коней. Животные спотыкались и сбрасывали всадников в грязь. Эдуард заслонился щитом, но ни одна стрела не пролетела даже близко. Ему везло. Сзади уэльские лучники начали обстрел крепостного вала, кося защитников наверху. У рва Эдуард замедлил ход коня, пропуская вперед недавно посвященных рыцарей. Он с трудом себя сдерживал, ярость требовала пришпорить Байарда и пробиться к воротам, но тридцать молодых рыцарей горели нетерпением, как охотничьи собаки, почувствовавшие запах добычи во время гона. До сей поры юноши сражались только на турнирном поле. Наивные, смелые, безрассудные, они еще не испытали ужаса битвы. Так пусть же идут вперед и пробиваются в город или умрут.

Бек вместе с еще одним военачальником, ветераном многих сражений под водительством Эдуарда, включая битвы при Льюисе и в Уэльсе, направили к воротам четырех своих рыцарей с веревками и крюками. Одного вскоре сразила стрела, однако остальные трое забросили крюки на ворота. Уэльские лучники тем временем осыпали защитников города градом стрел. Многие находили цель, за частоколом то и дело раздавались крики. Убедившись, что крюки зацепились надежно, рыцари обвили веревки вокруг луки седла и пришпорили коней, направляясь обратно через ров. Веревки туго натянулись. Один крюк попал на гнилой участок дерева и с шумом вырвался. Другие два через секунду тоже сорвались, но увлекли за собой верхнюю часть ворот, за которыми показались испуганные лица воинов.

— Вперед! — воскликнул Бек, пришпоривая коня. — Ворота гнилые!

Рыцари ринулись на улицы города, почти не встречая сопротивления. Они обгоняли друг друга, каждый стремился быть первым.

Наконец пустил коня и Эдуард. Его огромный Байард легко перепрыгнул сломанные ворота. За ним, сметая остатки заграждения, устремились остальные.

Самоуверенность молодых защитников Берика, насмехающихся над англичанами с крепостного вала, сменилась ужасом, когда улицы города затопили рыцари с лицами, скрытыми за сталью шлемов. С яростными рыками они обрушивали на головы и шеи шотландских воинов мечи и топоры. Затем их свирепо затаптывали огромные боевые кони. Они таких прежде никогда близко не видели. И кольчуги имелись лишь у командиров-рыцарей, остальных защищали кожаные доспехи, легко пронзаемые железными наконечниками стрел и копий. Шотландцы в беспорядке отступали.

Два молодых рыцаря с горящими от возбуждения глазами погнались за горнистом. Первый рубанул его мечом по спине, но промахнулся. Шотландец успел свернуть в узкую боковую улицу. Рыцарь выругался и поскакал дальше, а его товарищ продолжил погоню, изготовив копье, как на турнирном поле. Вскоре он всадил его горнисту между лопатками, пронзив насквозь, а следом одно подкованное копыто боевого коня раздавило несчастному голову, а другое смяло горн. Воодушевленный успехом рыцарь двинулся дальше в поисках следующей жертвы, на которой можно будет показать свою удаль.

Наконец с большим опозданием Уильям Дуглас привел своих рыцарей. Они сражались отважно, но их насчитывалось всего две сотни против восьми тысяч англичан. Все равно что несколько булыжников против лавины. А на улицах города уже шла настоящая бойня. Отталкивая друг друга, английские пешие воины врывались в дома, грабили, насиловали и убивали. Конники сгоняли жителей на площади и тоже убивали. В некоторых местах защитники возвели баррикады, закидывали рыцарей камнями и пускали стрелы, но за каждого своего англичане убивали десять. Копьями и топорами. Три английских корабля сгорели, но остальным удалось преодолеть предательскую топь, и теперь их команды высадились на берег и атаковали защитников города, оставшихся на укреплениях.

На улицах Берика избежать меча не удалось ни единому человеку — не важно, молодой это был или старик, мужчина или женщина. Группу мальчиков взялись преследовать семеро рыцарей. Вопя от ужаса, дети забежали в тупик за церковью и, скорчившись, присели у стены в надежде, что англичане не заметят. Рыцари остановились в начале переулка, гарцуя на разгоряченных конях. Один крикнул мальчикам подойти, обещая пощадить. Мальчики сидели, прижавшись друг к другу. Рыцарь крикнул снова. Мальчики встали и с опаской двинулись вперед. Все, кроме самого младшего. Он остался сидеть, прислонившись к стене. Смотрел, как они приблизились к рыцарям, как их окружили, а затем порубили мечами, забрызгивая кровью стены домов. Самый младший вскочил на ноги и в отчаянии полез на стену церкви, ставя ноги на выступы кирпичей. Но вскоре раздался стук копыт и ему в спину впилось что-то твердое. Падая, мальчик уронил с головы свою красную шапку.

Смертоубийства продолжались весь день и не затихли даже к вечеру. Эдуард с графом Сурреем и пятью сотнями рыцарями оттеснил воинов Дугласа к замку, где они затем скрылись. Дуглас последним вошел в ворота, понурив голову, не в силах слышать раздающиеся в городе крики. Рыцари выволокли из церкви Святой Марии порубленные тела горожан, которые пытались найти там убежище. Теперь здесь расположился король. В поздний вечер в городе было светло почти как днем. Во многих домах бушевали пожары. В малиновом свете закапанные кровью лица рыцарей казались личинами монстров.

К рассвету сгорел Красный Дом, владение фламандских купцов. Там собралось сорок человек. Они стойко держались всю ночь, пуская из верхних окон стрелы в англичан. Одна стрела через щель в шлеме угодила английскому рыцарю в глаз. Ликование купца удвоилось, когда стало известно, что убитый рыцарь приходился кузеном королю Эдуарду. Но радость длилась недолго. Англичанам наконец удалось забаррикадировать входы и поджечь дом. Они со смехом наблюдали, как люди сгорают заживо, и выкрикивали оскорбления.

Холодное серое утро застало Берик окутанным густыми клубами дыма. На заваленных трупами улицах копыта коней поскальзывались в лужах крови. Она ручьями стекала в реку. К рассвету воды Туида стали красными. Бойня продолжалась, но теперь без азарта, почти безразлично. Рыцари и кони устали, жажда крови была утолена с лихвой, ярость иссякла. Оскорбление было отомщено. Однако Эдуард по-прежнему не желал отдавать приказ остановиться.

Несколько часов назад магистр английских тамплиеров Брайан ле Джей попросил его это сделать.

— Милорд, город повержен. Разве не пришло время закончить?

— Пусть это послужит им уроком, — ответил король. — Теперь шотландцы знают, что их ждет, если они поднимутся против меня.

Джей не стал возражать. Бек накануне предупредил его, что королю в таком настроении лучше не перечить.

Теперь, рано утром, после мессы в церкви Святой Марии и завтрака, король поехал осмотреть город. Рядом в напряженном молчании двигались епископ Бек и Брайан ле Джей. Его рыцари, осторожно объезжая трупы, следовали за ним.

Вдруг где-то впереди воздух огласил леденящий кровь крик. Невозможно было даже сказать, мужчина это или женщина. Крик за мгновение стих, затем возобновился. Свернув за угол, они увидели молодую женщину, ползущую на четвереньках в сторону дома, где вместо двери зияла черная дыра. Ее огромный живот качался из стороны в сторону. Сзади белое платье сделалось алым от крови. Возможно, кровь шла из раны в боку, видневшейся через прореху в платье, а возможно, женщина рожала. Сзади нее с земли поднялся воин и со злобным криком потянулся за мечом, лежащим в нескольких футах справа. Прежде чем кто-то из королевской свиты успел крикнуть, воин ринулся вперед и зарубил женщину. Крик прекратился.

Стиснув зубы, Брайан ле Джей повернулся к Эдуарду.

— Милорд, прикажите прекратить бойню, обуздайте своих людей.

Король вскинул брови, наблюдая, как двое рыцарей оттаскивают забрызганного кровью воина от мертвой женщины, которую он продолжал кромсать мечом.

— Вы мне приказываете?

— Нет, предупреждаю, — прохрипел магистр Англии. — Если вы не остановите бойню, я уведу своих людей. И вам не будет позволено останавливаться в Балантродохе.

— Но великий магистр приказал вам помогать мне.

— Великий магистр Моле приказал мне помочь вам подавить мятеж, но не убивать на улице беременных женщин.

В наступившей тишине раздался негромкий голос Бека:

— Милорд, прошло много времени. Зачем тратить силы на этот город, когда впереди нас ждут еще битвы?

Эдуард быстро глянул на епископа, и в его пустых серых глазах вспыхнула маленькая искра благоразумия. После долгого молчания он кивнул:

— Прикажите войску закончить боевые действия, затем доставьте весть Дугласу, чтобы сдавался, и тогда я сохраню жизнь ему и его рыцарям. Пусть обыщут дома. Все оставшиеся живыми женщины и дети свободны, но каждый мужчина должен заплатить выкуп, иначе будет убит. Я больше не позволю этим людям растить сыновей-мятежников. — Он повернулся к Брайану ле Джею и понизил голос: — Сегодня я вас прощаю. Но вам не сносить головы, если вздумаете снова так со мной говорить. — Затем Эдуард громко обратился к епископу Беку и остальным: — После того как очистят улицы и разберут укрепления, я прикажу восстановить Берик. Отныне он станет английским городом.

Выдохшееся, изможденное войско наконец начало приходить в себя. Воины перевязали раны, прочитали молитвы над мертвыми товарищами. Некоторые передали командирам мешки с драгоценностями и серебром. Из города к берегу выстроились людские цепочки, сбрасывающие трупы в Туид, — изнурительная работа, поскольку горожан погибло больше восьми тысяч. Медленно, одно за другим, тела подхватывало течение. В устье тысячи мертвецов образовали затор. Чайки и вороны то и дело бросались вниз. Вот уж для кого наступило раздолье. Настоящее пиршество.

9

Темпл, Париж 23 апреля 1296 года от Р.Х.

— Кормушки тебе придется снова вымыть, Этьен, — сипло проворчал Саймон, выговаривая прыщавому сержанту на выходе из большого зала. — И на сей раз, если я не увижу в них твоего отражения, будешь целый день таскать навоз.

— Хорошо, мессир, — виновато пробормотал Этьен и заковылял к конюшне.

Саймон внутренне усмехнулся. Ему было приятно такое обращение молодых. Сын кожевника из Чипсайда, он был таким же сержантом, как и они, но его почитали почти так же, как рыцаря, поскольку на конюшне Саймон считался вторым человеком после главного конюха. Впрочем, увидев направляющегося к зданию в конце площади высокого седеющего рыцаря, он забыл о благодушии.

— Сэр Робер! — крикнул он и, не обращая внимания на неодобрительный взгляд проходящего мимо капеллана, поспешил за рыцарем. Догнать Робера удалось в крытой галерее, соединяющей рыцарские покои с дворцом великого магистра.

Робер повернулся и кивнул Саймону. Они остановились в пятне солнечного света, отбрасывая на стену причудливые тени.

Саймон вдруг увидел, каким постаревшим выглядит Робер. Постаревшим и усталым.

— Я услышал, что вы возвратились сегодня утром, но нигде не могу найти Уилла. И никто не знает, где он. — Робер молчал, и Саймон добавил: — Не думал, что вы пробудете там так долго.

— Великий магистр захотел посетить в Англии несколько прицепториев.

— Тут друг Уилла из Акры, рабби, спрашивал о нем. Он огорчен, что Уилл его не навещает.

Робер устало кивнул.

— Я повидаю Илайю и все объясню. Когда найду время.

— Что объяснишь?

Робер отвернулся. Саймон подошел вплотную.

— Что случилось? Где Уилл?

— Наверное, в Шотландии. — Робер подождал, пока мимо пойдут два рыцаря, затем добавил с тяжелым вздохом: — Уилл ушел. Я не смог его остановить.

Выслушав рассказ о происшедшем в Лондоне, Саймон сбивчиво заговорил:

— Возможно, ты не так понял его. Уилл не мог взять и покинуть орден. Бросить Роуз. Конечно, ты ошибся. Наверное, он и впрямь отправился в Шотландию повидаться с сестрой, а потом вернется.

— Нет, Саймон, Уилл не вернется, — скорбно проговорил Робер. — Он при мне сбросил свою мантию.

— Это из-за Элвин. Да, он ушел из-за Элвин. Обезумел от горя. Он сказал что-нибудь на прощание? Наказал передать что-нибудь Роуз? — Лицо Саймона сморщилось. — Или мне?

— Только просьбу присматривать за ней.

Саймон сел на выступ в стене.

— Великий магистр кого-нибудь за ним посылал?

— Гуго сумел его прикрыть. Сказал, будто отправил Уилла с посланием в Шотландию. О том, что он дезертировал, не знает никто, кроме нас двоих. А теперь еще и ты. Хотя я сомневаюсь, что это можно будет долго хранить в тайне.

— Надо же, а я всегда считал инспектора строгим относительно устава.

Робер помолчал.

— Я сказал инспектору, что Уилл отправился предупредить своих родных о нашествии английского войска. — Его тон сделался твердым. — Никто не должен знать о намерении Уилла сообщить шотландцам планы Эдуарда. Слышишь? Никто. Дезертирство карается тюрьмой, а за предательство его ждет казнь. Ведь он ставит под угрозу и жизни наших рыцарей. — Челюсть Робера напряглась еще сильнее. — Но это, кажется, его совсем не волновало.

Саймон вскинул голову.

— Я же говорю, он обезумел от горя. Не ведал, что творит. — Он помолчал, затем неожиданно бросил: — Я пойду за ним.

— Что?

— В Шотландию, вразумлю его.

— Не будь глупцом.

— Что в этом глупого? Разве ты не хочешь, чтобы он вернулся?

— А почему ты думаешь, что сумеешь его уговорить, когда я не смог?

— Надо попытаться. — Саймон вгляделся в рыцаря.

— А как ты собираешься уйти?

— С твоей помощью. Ты пошлешь меня в Балантродох с какими-нибудь бумагами. Я найду Уилла и постараюсь убедить его вернуться со мной.

— А ты не боишься туда ехать? — спросил Робер. — Ведь в Шотландии война.

— Не боюсь, — не раздумывая ответил Саймон. — К тому же Уилл сделал бы для нас то же самое.

— А если он не захочет вернуться?

— Захочет, я постараюсь.

После долгого молчания рыцарь вздохнул.

— Необходимо все взвесить.

Саймон направился в конюшню, а Робер продолжил путь в здание старейшин. Настроение, поднятое на короткое время неистребимым оптимизмом конюха, вновь испортилось. Последние несколько месяцев он постоянно прокручивал в памяти разговор в Нью-Темпле и винил себя. После Акры следовало действовать более решительно, тогда, возможно, Уилл не зашел бы так далеко. Он ведь не просто друг и собрат по оружию, а также глава «Анима Темпли». Может быть, стоит попробовать? Ведь Уилл и Саймон — друзья детства, и если кто и может уговорить его вернуться, то только конюх.

Он вошел в покои инспектора.

— Ты опоздал. — Гуго отложил свиток и поднялся из-за стола. — Закрой дверь. — Он внимательно посмотрел на Робера. — Утром я встречался с великим магистром. Через несколько недель он намерен возвратиться на Кипр и готовить Крестовый поход. Надеется на поддержку Запада. К весне короли обещали послать на Святую землю войска.

— Но ты в это не веришь.

— Конечно, нет. Ты видел, как они погрязли в собственных распрях? Король Эдуард сразу же снова сцепится с Филиппом из-за Гасконии, как только подчинит Шотландию, заручившись при этом поддержкой Фландрии. Тем временем король Филипп, кажется, намерен враждовать с Церковью. Он снова обложил духовенство налогами. Я слышал, королевские гвардейцы уже убили одного священника; который не позволил им взять ящик для сбора пожертвований. Глашатаи объявляют, будто священник напал на гвардейцев и погиб в стычке, но это убедит только самых легковерных прихожан. — Гуго подошел к Роберу и положил руку на плечо. — Наступили тревожные времена, и я попросил великого магистра оставить тебя здесь.

— Он согласился?

— Я его убедил. Ты один из немногих, кому я полностью доверяю. А мне сейчас нужна помощь. Придется опять управлять орденом, к тому же я — глава «Анима Темпли».

— Ты назначил себя главой? — пробормотал Робер, удивляясь, как сильно изменился его старый товарищ.

— Но ведь место свободно.

— А если Уилл вернется? — рискнул спросить Робер.

Гуго помрачнел.

— Кемпбелл сбежал, а значит, потерял всякое право занимать этот пост. Родня ему стала ближе братства. — Он помолчал. — Но если он вернется и покается, то, может быть, я оставлю его под своим началом.

Робер теперь сомневался, что Гуго и Уилл когда-либо смогут ужиться. Он не стал делиться своими соображениями с конюхом, не ведающим о существовании «Анима Темпли», почему Гуго так спокойно принял бегство Уилла. Инспектор не привык делить с кем-то власть, и у него были свои взгляды на будущее братства и ордена, которые противоречили взглядам Уилла. Гуго с большой легкостью поверил королю Эдуарду и согласился ему помогать. А Уилл считал Эдуарда врагом братства. Потому он и ушел.

— Робер, мне нужен рядом надежный человек. Вместе мы поможем обрести ордену былое могущество. — Гуго вернулся к столу. — Давай дождемся, когда Жак уедет готовить свою бессмысленную войну, и начнем создавать новый Темпл.

Латеранский дворец, Рим 14 мая 1296 года от Р.Х.

Едва поспевая за папским клириком, Бертран де Гот шагал через площадь к главному зданию дворцового комплекса. Рим сверкал подобно драгоценному камню в ослепительном сиянии солнца. Над крышами домов вздымались изящные башни и роскошные купола церквей. Томный Тибр извивался голубой лентой, огибая недавно сооруженные палаццо и развалины древней цивилизации, когда-то правившей миром.

Наконец запыхавшийся и вспотевший Бертран вместе с клириком поднялся по мраморным ступеням в благодатную прохладу дворца. Мимо туда-сюда сновали чиновники папской курии.[9]

— Должен вас предупредить, епископ, что его святейшество, возможно, пребывает в дурном расположении духа. — Клирик вздохнул. — Смерть Целестина принесла ему неожиданные хлопоты.

— Целестин умер?

Клирик хмуро посмотрел на Бертрана.

— А вы разве не слышали?

— Я только что прибыл.

Клирик остановился, осматриваясь. Бертран обрадовался возможности перевести дух.

— Целестин умер в тюрьме две недели назад. — Клирик сильно понизил голос. — Сразу, как привезли его тело, Джакомо и Пьетро Колонна[10] потребовали дознания. Официально причиной смерти Целестина объявлены старческая немощь и хвори. — Клирик говорил уже еле слышно. — Это сущая правда, но Колонна принялись распространять злонамеренные слухи о причастности к этому его святейшества.

— Неужели кардиналы Колонна обвиняют папу в убийстве? — спросил потрясенный Бертран.

— Не прямо, конечно. Но нет сомнения: подобные слухи исходят от кардинала Джакомо. Он стал врагом папы, когда его святейшество приказал арестовать Целестина за отречение от папского трона. Однажды даже заявил, будто его святейшество уговорил Целестина отречься, чтобы самому надеть тиару. Но Джакомо заботит не Целестин. Он думает только о себе. Этот человек не перестает злобствовать по поводу избрания Бонифация. — Мимо прошли два чиновника канцелярии, и клирик замолк. — Пойдемте. И я советую вам воздержаться от новостей, способных огорчить его святейшество.

У Бертрана похолодело под ложечкой. Ведь его новости никак нельзя было назвать приятными. Они поднялись по винтовой лестнице на несколько пролетов, прошли вдоль величественного коридора к огромным дверям. Клирик осторожно постучал.

Бертрану не сразу удалось увидеть понтифика. Обстановка в просторных покоях папы поражала роскошью и богатством отделки. Бонифаций VIII восседал у сводчатого окна в большом кресле на подушке. Стоящий сзади цирюльник приглаживал его волосы расческой из слоновой кости. В шестьдесят два года Бонифаций обладал еще довольно пышной шевелюрой, хотя и седой с сизоватым оттенком.

— О, епископ! — воскликнул понтифик бодрым голосом. — Довольно.

Бертран не сразу понял, что вторая фраза адресована цирюльнику, который снял с плеч Бонифация накидку и, глубоко поклонившись, неспешным шагом удалился через дверь в дальнем конце покоев. Бонифаций поднялся и протянул руку для поцелуя. Краснея, Бертран приложился губами к золотому перстню папы. В его присутствии он всегда чувствовал себя неловким мальчиком-прислужником при алтаре.

Бонифаций убрал руку и, волоча по полу сутану из алого венецианского шелка, прошагал к мраморному столу, где водрузил на голову украшенную драгоценностями тиару.

— Я ждал вас раньше.

— Прошу прощения, ваше святейшество. Прежде чем отправиться сюда, я после долгого отсутствия посетил свою епархию.

— Как прошла ваша миссия в Англии? — Папа посмотрелся в изящное зеркало и поправил тиару.

— Не так удачно, как надеялся, — признался Бертран. — Я написал королю Эдуарду о вашем желании слить рыцарские ордена и долго не получал ответа. Затем пришло приглашение на встречу в Лондоне с Жаком де Моле. — Бертран осознал, что говорит раздраженно, но не мог удержаться. Ему хотелось вызвать в Бонифации гнев на английского короля. Его также удручала собственная наивность. — Король обещал обсудить на встрече ваш замысел, но почти сразу направил разговор в нужное ему русло.

Отраженный в зеркале Бонифаций нахмурился.

— А именно?

— Король попросил у Темпла помощи в войне с Шотландией. Я предупредил его, что вы будете огорчены распрей между христианами и что вас заботит освобождение Святой земли от сарацин, но он не стал слушать.

— Так-так. — Бонифаций развернулся и устремил на епископа пристальный взгляд. — Ну и как вы отстояли мой замысел?

— Ваше святейшество, я… — Бертран не мог сказать папе, что в благодарность за уступку Эдуард обещал пристроить его племянника в доходную епархию, когда вернет свои земли в Гиене. — Король, однако, обещал мне возглавить Крестовый поход сразу после подавления мятежа в Шотландии. Жак де Моле также полон решимости отвоевать у сарацин Святую землю. Значит, наши надежды на возвращение Иерусалима еще живы.

— Надежды надеждами, но о них придется пока забыть. Передайте мне скипетр.

— Забыть? — удивился Бертран, взяв с богато украшенного сундука символ папской власти.

— Я получил из Франции тревожную весть. Король Филипп обложил духовенство налогом и даже применяет насилие. Протестующих против его варварских требований священников грабят и даже избивают. В прошлом году, когда Филипп предпринял подобное, я его предупредил. Казалось, он воспринял мои слова серьезно. И вот теперь опять.

— Что вы намерены делать?

— Уже сделал. В булле, «Clericis laicos», я запретил мирянам облагать налогами духовенство без моего дозволения. Ослушавшиеся будут отлучены от Церкви.

Бертран не смог скрыть удивления.

— Но деньги на свои войны короли почти всегда брали у Церкви.

— А теперь им придется подчиниться моей воле. И в каждом случае я буду решать, дозволять им или нет.

— Кардиналы знают об этом? — спросил Бертран, беспокоясь, как воспримут буллу противники папы в Священной коллегии. Семейство Колонна вряд ли останется безучастным. Они всегда поддерживали Францию.

— Большинство знают, — твердо ответил Бонифаций. — А остальным станет известно через час, когда я оглашу буллу на церковном суде. — Он заметил тревогу на лице Бертрана. — Не бойтесь, епископ Гот. Мою волю исполнят. Я преемник святого Петра, и потому надо мной властен лишь один Господь. Филиппу придется смириться. — Он взялся обеими руками за свой массивный крест. — Пусть попробует мне противостоять.

10

Королевский замок, Эдинбург 15 мая 1296 года от Р.Х.

Уилл рывком проснулся.

— Что?

Он два дня подряд простоял на стене замка в карауле и рухнул на койку всего час назад, не озаботившись даже снять башмаки.

Разбудивший его Дэвид присел на корточки.

— Отец вернулся.

Стоило Уиллу взглянуть на лицо племянника, и усталость как рукой сняло. Он сбросил грубое одеяло и встал. Надел кольчугу и плащ. Дэвид протянул ему фальчион. Пристегнув меч, Уилл последовал за племянником во двор, где собралась большая толпа.

Близился рассвет, звездное небо на востоке уже сияло бирюзой. Внизу все было окутано туманом, как будто замок, подобно кораблю, плыл по призрачному морю. В холодном воздухе пахло едким дымом горящих факелов. У конюшни стояло около тридцати коней. Оруженосцы снимали седла и поили животных водой. На земле на носилках лежали раненые. Самый ближний к Уиллу потерял ногу. При свете факелов лицо воина отливало болезненной синюшностью. Уилл видел — этот человек долго не протянет: в теле уже началось заражение.

Дункан разговаривал с шерифом Эдинбурга. Протолкнувшись к зятю, Уилл увидел, что он тоже ранен. Лицо Дункана пересекала наскоро сшитая нитками глубокая резаная рана, похожая на ползущую по щеке черную гусеницу. От его плаща и кольчуги неприятно разило кровью. Дункан повернулся, и они встретились взглядами. Его было трудно узнать. Куда девался крепкий, уверенный в себе воин, каким Дункан был два месяца назад, когда покидал город с Патриком Грэмом? Сейчас перед Уиллом стоял изможденный, сломленный человек.

Он кивнул Уиллу и посмотрел на сына.

— Ты разбудил мать?

— Нет.

— Умник. Мне надо хотя бы это сбросить. — Он показал на свою одежду и попытался улыбнулся, но получилась вымученная гримаса.

— Расскажи, что случилось. — Во дворе было шумно, и Уиллу пришлось повысить голос. Выходили люди, разбуженные смятением. Раненых понесли к лечебнице.

Дункан нерешительно начал:

— Нас разбили у Данбара. Почти три недели назад. Карлайл взять не удалось, Брюс держал его крепко. И тут пришла весть о Берике. — Дункан понизил голос и огляделся. — Мы двинулись в Англию, в Нортумберленд. Жажда мести затмила нашим воинам разум. Они жгли деревни и монастыри, грабили поместья, уничтожали урожай и запасы еды. — Он замолк, собираясь с силами. Уилл понимал чувства шотландских воинов. В Эдинбург весть об участи Берика пришла месяц назад, но шок от услышанного до сих пор не прошел. — Потом мы свернули на Данбар. Тамошний граф встал на сторону Эдуарда. — Дункан стиснул зубы. — Эти ублюдки называют себя шотландцами, но в их жилах течет не кровь, а поганая вода. В счастью, его жена оказалась крепче сердцем и была готова впустить нас в замок, но англичане вскоре узнали о ее предательстве и нашем приближении.

Дункан опять ненадолго замолк.

— Джон Уоррен, граф Суррей, пришел со своим войском почти в одно время с нами. Но мы обладали преимуществом — располагались на более высоком месте. Все горели желанием пролить кровь англичан, отомстить за убитых в Берике. Колонны войска графа начали спускаться в долину. С наших позиций их не было видно, но мы знали: внизу течет широкий ручей, — и решили, что они рассредоточиваются, собираясь его пересечь. Клянусь Богом, все выглядело именно так. И мы ринулись вниз с холма, надеясь застать их врасплох. Но они ждали нас внизу, выстроившись в боевой порядок. Останавливаться было поздно, и мы разбились об англичан как морской вал о скалу. Многие конники погибли в самый первый момент, а потом они пошли в атаку и… положили сотни наших пеших воинов. — Он рассеянно тронул рану на щеке. — Следом начался хаос. Кто не успел бежать, тот погиб. — Его голос дрогнул. — Под моим лордом убили коня. Он успел вскочить и, рыча как лев, сражался с тремя английскими рыцарями. Лорд пал на моих глазах, поверженный ударами их мечей.

Уилл совсем не знал Патрика Грэма, не считая короткой беседы, но все равно гибель отважного рыцаря отозвалась в его душе острым горем.

— Большинство уцелевших скрылись в Селкеркском лесу. Мне с группой удалось подняться на холм. Мы подождали несколько дней, пока англичане уйдут. Ухаживали за ранеными, хоронили мертвых. Потом пришла весть, что многих наших командиров взяли в плен, включая трех графов.

— А сын сэра Патрика? — спросил Дэвид.

— Он тоже пленен. Всех узников повезли в Англию. Если за них не заплатят выкуп, сомневаюсь, что мы их снова увидим. — Дункан сжал плечо сына. — Я знаю, вы были дружны. Шериф сказал, от короля уже несколько недель нет вестей.

— Никто не знает, где он, — ответил Уилл. — Возможно, в Стирлинге или где-то дальше на севере.

Они замолчали.

После резни в Берике настроения в Шотландии изменились. Прежнюю уверенность сменила угрюмая решительность. Бессмысленная жестокая резня, в которой погибли тысячи ни в чем не повинных, подвигла шотландцев к объединению. Они были готовы сражаться, но им не хватало лидера.

Дверь со стуком распахнулась, и, набрасывая на ходу шаль, с распущенными волосами во двор выбежала Изенда. Увидев Дункана, она остановилась. Вгляделась в его лицо.

— Боже мой, Дункан!

— Со мной все в порядке, жена, — прохрипел он, прижимая ее к себе. — Со мной все в порядке.

Она отстранилась, пытаясь рассмотреть его рану, затем прильнула губами к его губам.

Уилл потупился. Казалось бы, такая любовь должна была его радовать, но он испытывал тревогу и горечь.

Продолжая обнимать Изенду, Дункан бросил ему через плечо:

— Пришла весть, что пал замок Роксбро. Так что они идут сюда.

Королевский замок, Эдинбург 7 июня 1296 года от Р.Х.

Вырубленную в скале у основания замка кладовую сейчас почти до отказа заполняли женщины с детьми. От глухого удара стена чуть дрогнула, а следом с потолка посыпался крупный песок. В темноте кто-то чихнул, потом пронзительно заплакал младенец. Следом стену сотряс очередной глухой удар.

— Как там наверху? — спросила Изенда, протягивая Уиллу бурдюк.

— Держимся.

Он сделал несколько глотков, вернул бурдюк и осмотрелся. Большая часть помещения тонула во мраке. Мерцали лишь несколько свечей. Уилл пробыл здесь совсем недолго, но ему уже стало душно, а как же люди находятся тут семь дней и ночей, прижавшись друг к другу среди мешков с зерном и бочек с элем, дыша спертым воздухом? Раздался еще один глухой удар, и младшая племянница Уилла поморщилась. Он наклонился и ущипнул девочку за подбородок.

— Не бойся — стены такие же крепкие, как и земля, на которой построены.

Элис слабо улыбнулась и положила голову на плечо матери.

— Тебе надо перевязать руки, — сказала сестра.

Уилл пожал плечами. Он даже не помнил, когда содрал кожу на костяшках.

— Ничего.

— Вы там присматриваете за Дэвидом?

— Не беспокойся. — Уилл слабо улыбнулся. — Наш рыцарь все рвался наверх, но Дункан оставил его во дворе. — Он начал подниматься. — Мне пора.

Изенда схватила его запястье.

— Береги себя тоже.

Он кивнул и сжал ее руку. Затем медленно направился к лестнице, стараясь ни на кого не наступить.

Во дворе столбом стояла пыль, но дышалось много легче, чем там внизу. Почти все пространство заполняли люди, нашедшие убежище в замке: пастухи, крестьяне, торговцы. Из большого зала выходили рыцари, спешно надевали доспехи. Между ними двигались гонцы, доставляющие приказы защитникам на стенах. Под свесами крыши резиденции констебля на койках лежали раненые. Среди них метались два лекаря с серыми изможденными лицами, то и дело крича помогающим женщинам принести еще воды или позвать священника. У часовни Святой Маргариты всю землю покрывали мертвые тела. На некоторых набросили мешковину, другие лежали открыто. Над ранами витали черные облака мух. Сильно обезображенных спрятали от людских глаз в часовне.

Уилл поднимался на бойницы, стиснув зубы. Обстрел стен из осадных орудий продолжался. Время от времени раздавались крики. Под ногами у воинов бегали мальчики, хватали упавшие стрелы и несли наверх лучникам.

Кое-где валялись свежие трупы, но ни у кого не было времени их убрать.

Уклонившись от пролетевшего рядом большого валуна, Уилл преодолел последние пролеты. Наверху только что с шумом выбросила заряд баллиста. Управляющие ею воины оглянулись на Уилла. В начале осады они все выглядели разными, но теперь стали неотличимы один от другого. Лицо каждого густо покрывала каменная пыль.

Уилл взялся помогать двоим нести камень, взятый из кучи рядом с баллистой. Куча уменьшалась. А этот камень недавно прилетел оттуда. Теперь его посылали назад. Воины отошли в сторону, и командир махнул рукой.

— Огонь!

Брус качнулся, приводя в действие баллисту. Камень скрылся из виду. Уилл подбежал к бойнице понаблюдать за его движением. Валун упал в траву у подножия замка и покатился вниз, не причинив врагам никакого вреда. Взгляд Уилла двинулся дальше, к шести огромным требюшетам. Ждать пришлось недолго. Вскоре один пустил в стену ответный камень. Эти машины появились здесь неделю назад с английским войском. Каждую тащили двадцать волов.

В требюшетах использовались не лунки, а пращи. И они били намного точнее, чем баллисты шотландцев. В самом начале защитники замка смеялись, не веря, что англичане смогут перебросить через стену хотя бы один камень. Но когда требюшеты установили на высокие башенные платформы, которые быстро возвели, загородившись щитами, им стало уже не до смеха. Лучникам не удалось поджечь пропитанное уксусом дерево. Конечно, шотландцы могли полюбоваться на свою единственную удачу — поверженную башню, раздавившую под собой требюшет, когда в нее удачно попали три больших камня. Это случилось на второй день осады, но больше везение не повторялось и потому не утешало.

Вдалеке располагалось множество шатров. Над самым большим, с голубыми и белыми полосами, развевался красный флаг. Уилл знал — на флаге вышиты три золотых льва. Шатер находился далеко за пределами досягаемости, но он все равно продолжал в него целиться всю неделю, по-детски надеясь, что достаточно только очень захотеть и дальностью полета камня можно увеличить усилием воли. Один счастливый выстрел, одно даруемое Богом чудо — и все будет закончено.

Раздосадованный Уилл вернулся готовиться к следующему выстрелу. В нескольких ярдах справа просвистел камень, угодивший в лучника. Несчастный с криком полетел вниз. Уилл с остервенением помог подтащить заряд к машине. Через минуту она выстрелила, а еще через две к ним прибежали два воина с приказом от шерифа.

— Остановите стрельбу! — крикнул один. — Остановите!

Воины у баллисты разогнулись.

— В чем дело? — спросил командир.

К ним подошел один из порученцев шерифа, другой побежал к остальным баллистам.

— Мы сдаемся.

— Что? — Уилл вышел вперед. — Не может быть!

— Уже сдались. Шериф вышел вести переговоры.

Вокруг них, переглядываясь, начали собираться воины. Лучники покинули свои места на бойницах.

Уилл подошел к смотровой щели. Из лагеря англичан к замку двигалась группа всадников с поднятым королевским флагом. Увидев в центре человека с золотым венцом на голове, он побежал к куче камней и, крикнув воинам: «Помогайте!», схватил один.

— Остановись, — сказал командир. — Ты слышал приказ?

Напрягшись изо всех сил, Уилл подтащил камень к баллисте и со стоном уронил в лунку. Затем, протиснувшись мимо воинов, взялся за веревку.

К нему подошел командир.

— Я сказал — перестань!

Уилл оттолкнул его, натянул веревку, но отлетел назад, получив удар кулаком в лицо. Над ним навис командир.

— Если я приказал, ты повинуешься.

Уилл вытер окровавленный рот и в бешенстве двинулся вперед. Его остановил Дункан.

— Черт возьми, что ты делаешь? — Он прижал его к стене и обернулся к командиру. — Позвольте мне разобраться с ним, сэр.

— Как мы можем сдаваться, — прошептал Уилл, — ему?

— Шериф и констебль решили принять условия короля. Мы потеряли больше сотни.

— Значит, он победил?

— Но мы сохраним людей и наши земли.

Сзади подошел Дэвид.

Дункан обернулся.

— Зачем ты пришел?

— Я не могу смириться с его победой. — Уилл с мольбой посмотрел на Дункана. — Не могу.

— Придется. Пока у тебя нет выбора. — Дункан повел Дэвида вниз, а Уилл скользнул по стене и остался сидеть на осколках камней.

У стен замка, Эдинбург 8 июня 1296 года от Р.Х.

Эдуард смотрел на свое отражение в воде, и оно ему не нравилось. Да и как может нравиться костлявое, изможденное, морщинистое лицо, обрамленное седыми волосами. Особенно много морщин появилось после смерти любимой жены Элеоноры. Да и большинство своих детей ему тоже суждено было пережить. «У тебя осталось мало времени, — произнес внутри тихий голос. — Ты должен оставить сыну сильное королевство. Не забывай об этом».

Стоящий на коленях паж чуть пошевелил серебряный таз, и отражение в воде пошло рябью.

— Стой смирно! — раздраженно бросил Эдуард, погружая в воду белый льняной лоскут, которым затем обтер лицо. В шатре было душно и влажно. Последние несколько дней стояла сильная жара, редкая для здешних мест. Он велел пажам жечь благовония, решив заглушить пропитавший воздух запах пота, но все равно от вони некуда было деваться. Эдуард глянул на Джона Уоррена, жадно поедавшего куриную ножку, сидя на табурете с подушкой. Темные пятна на его тунике, особенно под мышками, вызвали в Эдуарде неожиданную злость. Ему захотелось приказать пажу вылить на графа воду из таза, ведь скорее всего главным источником вони являлся именно он.

Полы шатра раздвинулись. Вошел дородный человек в черном — Хью Крессингем, казначей.

— Милорд, — произнес он резким голосом, — скоро вы сможете занять замок.

Эдуард поднялся, уронив тряпицу в таз, обогнул пажа и вышел. Вдалеке за платформами осадных машин из ворот замка вниз спускалась толпа.

— Там епископ Бек, — добавил подошедший Крессингем. — Решил лично убедиться, что больше никто сопротивляться не намерен.

Присоединившийся к ним Джон Уоррен бросил обглоданную куриную кость разлегшейся на солнце собаке, вытер об одежду жирные пальцы и сыто рыгнул.

Крессингем посмотрел на графа и брезгливо поджал губы. Сам он оставался безукоризненно аккуратным.

— Хорошо, что он их торопит, — произнес граф, не подозревая об отвращении Крессингема. — Чем скорее мы покинем эту кучу дерьма, тем лучше. — Он свирепо отмахнулся от мух. — Чертовы твари! Как они мне досаждают!

Крессингем хотел что-то ответить, но передумал и посмотрел на короля.

— Вы намерены их всех отпустить, милорд?

Сложив руки за спиной, Эдуард наблюдал, как спускаются с холма прятавшиеся в замке простые шотландцы.

— Конечно. А кто же иначе будет обрабатывать поля, молоть зерно и стричь овец? Кто будет помогать мне наполнять сундуки?

— Славное решение, — заметил Уоррен.

Эдуард кивнул.

— Отсюда мы двинемся на Стирлинг — их последний оплот.

— Да, — согласился Уоррен. — Форсируем реку Форт, возьмем Стирлинг, и вся Шотландия будет наша. — Он довольно улыбнулся.

— Я хочу поставить это королевство на колени ко дню Михаила Архангела.[11] — Эдуард повернулся. — А затем проеду по его большим и малым городам, чтобы каждый житель воздал своему новому повелителю почтение. Тем временем ремесленники из Нортумберленда закончат восстановление Берика. Он станет нашим форпостом на севере. А вы оба останетесь здесь командовать.

Улыбка Джона Уоррена растаяла, а Крессингем, напротив, выглядел как школяр, которому объявили, что он сдал экзамен.

— Мы это обсудим, когда… — Эдуард замолк, заметив приближение двух гвардейцев. Между ними шел человек с кожаной сумкой на плече. — Кто это?

— Гонец, милорд, — ответил гвардеец. — Говорит, будто послан из лагеря Баллиола.

Эдуард внимательно посмотрел на угрюмого гонца.

— И с чем послан?

Гвардеец протянул свиток. Эдуард кивнул Крессингему. Тот взял свиток и быстро прочитал.

— Что? — спросил Эдуард.

Крессингем посмотрел на короля.

— Баллиол капитулирует и отказывается от договора с Филиппом.

Углы губ Эдуарда тронула улыбка.

— Я сказал — ко Дню святого Михаила? — Он глянул на графа. — Думаю, это случится раньше. Напишите немедленно ответ, Крессингем. Мы принимаем капитуляцию. И пусть каждый шотландец благородного происхождения явится засвидетельствовать мне почтение.

— И что потом, милорд?

— Потом я вернусь в Англию, — холодно ответил Эдуард, словно это было очевидно. Затем он вновь посмотрел на хмурого гонца и расплылся в улыбке. — Какое же это облегчение — избавиться от скопившегося внутри дерьма.

11

Мидлотиан, Шотландия 5 июля 1297 года от Р.Х.

После палящего полуденного солнца тенистая прохлада леса была истинным отдохновением. Запахи лета и гул насекомых навевали дремоту. Дождавшись, когда олень на поляне опустит рогатую голову к траве, Уилл двинул коня вперед. Привязанный к седлу охотничий пес едва слышно взвизгнул. Уилл заставил его замолкнуть рукояткой плети и посмотрел на оленя. Тот поднял голову и понюхал воздух. Один его темный глаз, казалось, зафиксировался на Уилле, который находился совсем близко с наветренной стороны. Он сидел в седле тихо, сливаясь с деревьями благодаря зеленым шоссам и тунике. Его лицо маскировали листья, свисающие с венка, свитого из молодых побегов. Олень продолжил пастись, но теперь напряженные мускулы на его спине чуть подрагивали. Он насторожился, видимо, уловив какой-то запах. Уилл чуть сдавил бока коня, направляя его вперед. Олень тоже начал двигаться в том же направлении. Он чувствовал угрозу, но пока не подавал виду. Сосредоточив все внимание на олене, Уилл не заметил торчащую ветку. Она задела за венок. Олень вздернул голову и молниеносно скрылся в густой чаще.

Уилл, чертыхнувшись, крикнул:

— Он идет прямо на тебя!

Сидящий в укрытии Дэвид натянул тетиву своего огромного, почти двухметрового, лука. Когда олень неожиданно свернул направо, он быстро развернулся и выстрелил, целясь с некоторым опережением. Зазубренный наконечник стрелы впился точно в бок. Животное заревело, встало на дыбы и тут же рухнуло, спазматически дергая задними ногами. Дэвид побежал, вытаскивая свободной рукой из ножен кинжал. Но оружие не понадобилось, олень был мертв.

— Точно попал, — проговорил он, убирая кинжал.

Уилл рассматривал оленя, восхищенно качая головой.

— Ты мог бы справиться с ним даже голыми руками. Настоящий рыцарь.

Племянник помрачнел и, достав из сумки кусок мягкого желтоватого сыра, начал кормить пса.

Они забросили добычу на коня и направились через лес к дому.

— Я рассказывал тебе, как меня посвящали в рыцари? — спросил Уилл, желая разрядить обстановку.

— Нет, — ответил Дэвид, не поднимая головы.

— Пришлось долго ждать.

— Почему?

— Еще мальчиком я напился вина из чаши для святого причащения и заснул в часовне. — Уилл вспомнил, как Эврар разбудил его пинком в ризнице в парижском Темпле. Вспомнил сердитое морщинистое лицо капеллана, когда тот разглядывал пустую чашу и разбросанные вокруг крошки облатки.

— Так это было вам в наказание, — произнес Дэвид без улыбки, отбрасывая с глаз прядь белокурых волос. — А я не сделал ничего дурного. — Он натянул повод, сдерживая пса, когда тот попытался броситься за мелькнувшим между деревьями зайцем.

— Тебя обязательно посвятят, когда обстановка изменится.

Дэвид вскинул голову.

— А когда это будет? Когда обстановка изменится? И как?

Уилл не знал ответа. Они продолжили путь в тишине, нарушаемой лишь хрустом веток под ногами и криками потревоженных птиц.

Выйдя из леса на ленивую полуденную жару, Уилл снова, уже в который раз, удивился равнодушию природы. Прошел год, как Эдинбург капитулировал перед войском Эдуарда, год с тех пор, как Шотландия стала английской вотчиной, а все также менялись времена года, холмы все также купались в золотистом свете, под легким ветерком колыхалась высокая трава, благоухали душистые цветы, как будто ничего не случилось. Люди тоже старались жить как прежде, но это им удавалось хуже. Они отказывались верить, что тишина установилась надолго, и ждали перемен.

Уилл покинул Эдинбург и поселился с семьей сестры в Мидлотиане. Английское войско тем временем двинулось на Стирлинг. В замке их встретил единственный обитатель, сторож, вручивший победителю Эдуарду ключи. Переправившись через реку Форт, король двинулся на север и дошел до Элгина. Причем в каждом городе и замке ему свидетельствовали почтение все аристократы без исключения. В Монтрозе король Баллиол признал свое поражение и отрекся от трона. Выбранный Эдуардом король-марионетка осмелился бунтовать и за это теперь был заточен в лондонский Тауэр. Затем Эдуард, пожелав утвердить свое завоевание, нанес Шотландии смертельное оскорбление, повелев перевезти из Сконского аббатства в Вестминстер легендарный Камень судьбы, древнюю реликвию, у которой короли Шотландии короновались свыше четырехсот лет. К осени новой столицей королевства стал восстановленный на костях своих обитателей Берик. Эдуард вернулся в Англию, оставив своим наместником Джона Уоррена и казначеем Хью Крессингема с кучей английских чиновников.

Позднее он помиловал и выпустил из тюрем шотландских баронов, среди которых был и Дэвид Грэм, наследник сэра Патрика. Полторы тысячи шотландских аристократов были вынуждены присягнуть на верность Эдуарду и теперь владели своими поместьями его милостью. Мелким же землевладельцам, таким как Дункан, было позволено заниматься хозяйством, как прежде. Дункан жил в Кинкардине, но постоянно навещал Изенду и детей. Он решил, что в Мидлотиане, вдалеке от городов, где правили чиновники ненавистного Крессингема, им будет спокойнее.

Наконец сквозь зеленое марево стал виден дом.

— Похоже, нас ждет обед, — сказал Уилл, показывая на струйки дыма, вьющиеся из трубы.

Из загона вышел Том. Он оставался в поместье всю войну и как мог поддерживал хозяйство. Потом стало еще хуже. Большая часть урожая погибла на полях. За зиму они потеряли трех коз, остались две, и тех прокормить было трудно.

Дэвид взял поводья коня.

— Пойду вперед, мы с Томом снимем оленя.

Уилл через огород направился к дому. Толкнул дверь.

Изенда подняла от кухонного стола глаза.

— Добыли что-нибудь?

— Твой сын подстрелил оленя.

Она улыбнулась.

— Теперь нам хватит мяса надолго.

Уилл сбросил башмаки, придвинул табурет и, вытирая со лба пот, сел за стол.

— Дункан не приехал?

Изенда отрицательно мотнула головой, соскребая нарезанные травы в котел, где варился мясной суп. Пряди ее песочных волос от жара прилипли ко лбу.

Запах трав напомнил Уиллу о матери, и он помрачнел. В этом доме у каждого было дело: Дэвид охотился, Изенда вела хозяйство, Дункан служил у сэра Грэма в Кинкардине, девочки помогали Тому и матери. Все занимались чем-то определенным, только он единственный мотался от одного к другому без ясной цели и все ждал непонятно чего.

На кухню вприпрыжку вбежала Элис.

— Когда мы будем обедать?

Уилл улыбнулся племяннице и вдруг замер, задержав взгляд на маленьком серебряном кулоне на ее шее. Затем встал, с шумом отодвинув табурет. Элис перестала улыбаться и остановилась, глядя на его застывшее лицо.

Изенда обернулась.

— Что случилось?..

— Где ты это взяла? — спросил Уилл.

— Что? — испуганно отозвалась Элис.

— Кулон! Где ты его взяла, девочка? Рылась в моих вещах?

— Уилл! — воскликнула Изенда, откладывая нож.

— Это Маргарет… — пробормотала Элис. — Она подарила его мне в прошлом месяце на тринадцать лет. А ей подарил отец, тоже на тринадцать лет. — Элис оглянулась на сестру, которая вошла в кухню. — Это ведь твой, правда?

Уилл перевернул кулон и понял, что ошибся. Вместо поставившего ногу на змея святого Георгия там была изображена женщина под крестом — святая Маргарет Шотландская. Он теперь вспомнил, что присутствовал на церемонии дарения. Дункан даже улыбнулся, что бывало с ним не часто. Маргарет вырвала из его руки кулон и обняла сестру.

— Что с тобой? — тихо спросила Изенда, подходя.

— Извините, — пробормотал Уилл. — Я подумал, что… Извините. — Он вернулся к столу и сел на табурет. Как можно было забыть, что тот кулон со святым Георгием продан торговцу в Сент-Олбансе на другой день после бегства.

Изенда вернулась доваривать суп. Маргарет начала расставлять миски на столе. Элис, играя кулоном, скользнула на табурет. Уилл поморщился, когда Маргарет шлепнула перед ним миску. Он только начал налаживать отношения со старшей племянницей, а вот теперь сам их разрушил.

Дверь открылась, вошел улыбающийся Дэвид. От прежнего уныния не осталось и следа.

— Посмотрите, кого я привел.

Из-за спины появился Дункан.

— Отец! — Элис с такой силой бросилась к нему в объятия, что он даже пошатнулся.

— Можно подумать, я не был дома месяц.

— А нам показалось, что дольше, — сказала Изенда, целуя его в щеку.

Напряжение рассосалось. Дункан сбросил дорожный плащ, Дэвид поставил лук у задней двери. Изенда начала разливать по мискам суп.

— На завтра я приготовлю оленину. — Она с улыбкой посмотрела на Дэвида. — Будем пировать по-королевски.

— Поблагодарим же Бога, что он к нам так милостив, — устало проговорил Дункан.

Все склонили головы, бормоча молитву.

— Теперь станет полегче, когда соберут урожай, — произнесла Изенда, глядя на мужа, с аппетитом отправлявшего в рот ложку за ложкой.

— Может, и станет, если предатель позволит людям оставить хоть что-нибудь на прокорм.

Дэвид улыбнулся. Большинство шотландцев называли казначея Хью Крессингема предателем.

— Однако, боюсь, — продолжил Дункан, — большая часть урожая сразу отправится на юг, вместе с шерстью и арендной платой. В Кинкардине есть семьи, которые не могут накормить детей. У них забрали все. А теперь, когда начали действовать мятежники, английские шерифы злобствуют еще сильнее. — Он замолк, глядя в миску. — Лучше бы эти мятежники шли работать на поля, приносили пользу, как все мы, а не нарушали то небольшое спокойствие, какое еще осталось.

Дэвид помрачнел.

— Отец, пока мы под англичанами, никакого спокойствия у нас быть не может. — Он положил ложку. — Нам бы следовало поддержать мятежников, а на осуждать их.

Изенда бросила на сына укоризненный взгляд.

— Не разговаривай так с отцом.

— Но я говорю правду. — Дэвид глянул на Уилла. — Вы согласны со мной, дядя? Я вижу, как вы маетесь здесь и не можете притвориться, будто все прекрасно. — Он перевел взгляд на отца. — Том привез весть из Эдинбурга — Уоллес[12] убил шерифа Ланарка, а в Сконе прогнал английского правителя. Говорят, с ним уже сэр Уильям Дуглас и другие бароны. Тебе не хочется сделать то же самое? Или ты потерял гордость?

Дункан побагровел и вскочил на ноги. Ударить сына ему помешал испуганный крик Элис.

Через заднюю дверь вошел Том. Хмуро оглядев сидевших за столом, он нерешительно приблизился к Дункану.

— Сюда едут, сэр. Пятеро.

Дункан отвел взгляд от сына.

— Иди встреть их. Я сейчас выйду.

— Кто это может быть? — удивилась Изенда.

— Не знаю. — Дункан вытер тряпицей руки и направился к двери. Заметив, что Уилл тоже поднялся, он резко добавил: — Я выйду один.

Несмотря на гнев, Дункан внутри понимал — сын прав. Вместо того чтобы встать рядом с мужественными соотечественниками, борющимися против тирании, он каждую неделю объезжает с сэром Дэвидом Грэмом его земли и следит, чтобы крестьяне Кинкардина исправно сдавали англичанам оброк. Но если он уйдет к мятежникам, что тогда будет с его семьей?

Том уже встретил всадников. Сердце Дункана упало: гости были в кольчугах. Английские воины. Один в расшитом золотом плаще остался в седле. Остальные спешились.

— Добрый день вам, — напряженно произнес Дункан, приближаясь.

— Кто здесь хозяин? — спросил человек в плаще, властно оглядывая усадьбу. Его приторный английский выговор звучал особенно противно. Конь попытался тряхнуть головой, но он сильно дернул поводья. На поясе рядом с большим кожаным кошелем у него болтался меч.

— Я хозяин, — ответил Дункан.

— Тебе придется заплатить налог.

Дункан покачал головой.

— Но я уже заплатил. Сборщик приезжал в прошлом месяце.

— С тех пор плата поднялась.

— Насколько? — спросил Дункан, пытаясь говорить спокойно. Затем, выслушав ответ, покачал головой. — Так много я заплатить не могу.

— Можно не деньгами, — ответил сборщик и кивнул на загон, где пасся конь. — Славный мерин.

Дункан стиснул зубы.

— Мне нужен конь, ездить по землям моего хозяина, следить, чтобы крестьяне исправно платили вашему королю оброк.

Сборщик нахмурился.

— Разве король Эдуард не наш общий властитель?

Сзади раздались шаги. Дункан оглянулся.

— Иди в дом, Дэвид.

— Твой сын? — Сборщик усмехнулся. — Здоровый парень. Хорошо его кормишь. Видно, есть на что. А? — Он посмотрел на своего воина.

Тот нагло ухмыльнулся:

— Да, сэр.

— Трудные сейчас настали времена, — продолжил сборщик, переводя взгляд на Дункана. — И вини в этом своих земляков. Если бы они не бунтовали, король Эдуард не стал бы увеличивать налог. Чтобы побить этих жалких недоумков, нужны деньги. Так что они сражаются, а платить приходится тебе.

— А потом эти деньги мятежники отбирают у вас. Говорят, люди Уоллеса захватили в Сконе вашу казну.

Дункан развернулся к Дэвиду.

— Отправляйся сейчас же в дом!

Сборщик сузил глаза.

— Держи сына в узде, не то я увеличу плату. — Он пристально посмотрел на Дункана. — Но я добрый. Пусть твой работник приведет мне коня, и мы уедем с миром.

— Я же сказал — коня отдать никак не могу. — Дункан подошел ближе и понизил голос. — В следующий раз заплачу больше. Я рыцарь сэра Дэвида Грэма, он может за меня поручиться.

— Говорю в последний раз: прикажи работнику привести коня.

— Черт возьми, — крикнул Дункан, теряя терпение, — я же сказал…

— Убейте его, — приказал сборщик воинам, кивнув на Тома.

Дункан и Дэвид одновременно вскрикнули, увидев, как один из воинов выхватил меч и с ходу вонзил острие в живот Тому. Несчастный работник даже вскрикнуть не успел — лишь удивленно посмотрел на торчащее из живота лезвие. Воин деловито повернул меч и резким движением выдернул. Том согнулся, ухватившись за рану, пытаясь остановить льющуюся густым потоком кровь, затем посмотрел на Дункана, как будто не узнавая, и повалился на бок.

Прежде чем Том коснулся земли, Дункан метнулся к воину. Увернувшись от меча, он с ревом врезался в него и повалил на землю. Когда воин выронил меч, обезумевший от ярости Дункан сбросил с него шлем и, схватив за волосы, со всей силой ударил головой о землю. Затем рванулся, схватил меч и изготовился для боя. На него шли три воина. Отразив первый удар, Дункан сделал выпад к тому, что двигался слева. Пятясь, англичанин споткнулся. Дункан воспользовался замешательством и пронзил его насквозь. Но, извлекая из тела меч, он слишком поздно услышал сзади стук копыт и хриплый крик сына, поэтому даже не успел оглянуться. Лезвие меча вонзилось ему между лопаток. Дункан развернулся к дому, где на пороге стояла жена со вскинутыми руками, как будто собиралась танцевать или молиться. Затем накатившая дикая боль, какой он никогда прежде не испытывал, заставила его пошатнуться. И рыцарь упал на землю лицом вниз.

— Убейте их! — кричал сборщик налогов, вскинув красный от крови меч. — Убейте их всех!

Один воин бросился на Дэвида. Тот в ужасе побежал, но запнулся за ногу воина, которого повалил его отец, и упал. К нему бросилась Изенда.

В тот момент появившийся из-за угла Уилл нацелил стрелу на сборщика налогов. Тот сидел в седле, по-прежнему вскинув меч, с которого стекала кровь Дункана. Два воина остановились, быстро переводя взгляды с Уилла на своего господина.

Сборщик взревел и пришпорил коня. Уилл выпустил стрелу. Сборщик согнулся набок в седле, но Уилл целился не в него. Стрела попала коню в шею. Животное встало на дыбы и повалилось, подминая сборщика, чья нога застряла в стремени. Направлявшийся к Изенде воин бросился ему на помощь. Уилл выхватил из колчана за спиной еще стрелу и пустил в другого воина, устремившегося к лежащему на земле Дэвиду. Стрела воткнулась в землю рядом. Уилл выругался и, бросив лук, выхватил из ножен фальчион.

Воин рубанул Дэвида мечом, но парень перекатился вбок и, встав на четвереньки, метнулся схватить воткнувшуюся в землю стрелу. Изенда вскрикнула, когда воин снова бросился на него. Дэвид опять увернулся и, рыча от ярости, воткнул стрелу в не защищенную кольчугой промежность англичанина. Тот застонал, замахнулся мечом, но вовремя подоспевший Уилл вонзил острие фальчиона ему в шею, в то место, где заканчивался шлем. Дэвид отпрянул, увидев, как меч вышел из горла англичанина вместе с брызгами крови. Уилл ударил того ногой в спину, выхватил меч и метнулся к другому, пытавшемуся вытащить сборщика налогов из-под коня. Захватив рукой его голову, он откинул ее назад и полоснул лезвием фальчиона по горлу. Затем наклонился над сборщиком.

— Нет! — крикнул англичанин. — Прошу тебя… я не…

Вопли резко оборвались, когда фальчион Уилла снес ему голову. Он расправился с последним воином, лежащим без сознания под Дунканом. Пришлось прикончить и хрипящего от боли коня — единственное существо, которое Уилл убил, испытывая сострадание.

Изенда сидела на земле, прижав к себе сына. Она долго смотрела на Уилла, вытиравшего фальчион о тунику англичанина, не решаясь повернуть голову к Дункану. Муж лежал на спине с раскинутыми руками. Наконец она рванулась и, захватив его лицо в ладони, принялась звать, ожидая, что он пошевелится. Когда этого не случилось, ее крики превратились в обращенные к небу вопли. Бледный, весь забрызганный кровью Дэвид склонился к матери и крепко ее обнял.

— Боже… Боже… — бормотал Уилл, вкладывая меч в ножны и приглаживая мокрые от пота волосы.

У входа в дом, упираясь ладонями в косяки, сидела Маргарет. Ее губы беззвучно шевелились. Уилл нежно поднял племянницу. Она не сопротивлялась, не отрывая глаз от матери и брата, склонившихся над телом отца.

— Маргарет, послушай меня, пойди принеси все деньги, какие оставались у Дункана. Потом принеси одеяла, пищу и бурдюки с водой. Пусть Элис тебе поможет. Выходить из дому ей не позволяй.

Девушка безучастно смотрела перед собой, как будто не слыша.

Уилл ее встряхнул.

— Маргарет! — Она испуганно вскинула глаза. — Делай, что я сказал! Быстро! — Он с силой повернул ее в сторону прихожей.

Племянница поковыляла прочь, а он направился к Изенде и Дэвиду. Поставил на ноги племянника. Дэвид взбрыкнул, и Уилл сжал его плечи.

— Будь рыцарем, Дэвид. Это сейчас необходимо. Ты меня понял? — Дождавшись, пока племянник придет в себя, он пристально посмотрел ему в глаза. — Иди оседлай обоих коней, возьми свой лук, меч и щит отца и возвращайся сюда. Будешь помогать мне таскать трупы в лес. Ты это сделаешь?

Дэвид рывком отвернулся.

— Да.

Уилл проводил его взглядом и опустился на колени рядом с рыдающей Изендой. Притянул сестру к себе. Ее горе было и его горем. Он видел в своей жизни много смертей, но его сердце не ожесточилось.

— Нам нужно уходить отсюда. Их скоро хватятся, и тогда пощады от этих людей не жди.

— Как же я оставлю здесь мужа? — воскликнула Изенда, прижимаясь к его груди. — Я не могу!

— Ты должна, ради детей.

— Куда мы пойдем? — всхлипнула она. — Боже, куда мы пойдем?

— В Селкерк, — ответил Уилл. — Это недалеко. Пересидим там, подождем, пока уляжется пыль. Я думаю, у англичан скоро будет много хлопот и они забудут о гибели какого-то сборщика налогов.

Она подняла на него опухшие от слез глаза.

— Я хочу в Кинкардин. К сэру Грэму.

— Именно там нас и будут искать в первую очередь. — Уилл поднялся и вгляделся в зеленое марево. — Нет, мы пойдем в лес.

Тауэр, Лондон 6 июля 1297 года от Р.Х.

— Немедленно отправь послание графу Уоррену.

— Всенепременно, милорд, — ответил писец, едва поспевая за шагающим по коридору королем.

— Он, конечно, в Йоркшире, — мрачно добавил Эдуард. — Нежится в своем замке. Напиши, что я повелеваю ему идти в Берик к Крессингему. И пусть они отправят оттуда войско. — Лицо короля напряглось. — Подлые мятежники хотят войны? Что ж, с Божьей помощью они ее получат. Напиши графу — я повелеваю подавить мятеж, и пусть к моему возвращению головы главарей торчат на шестах на Лондонском мосту.

Отпустив писца, Эдуард двинулся дальше, морщась от болей в суставах. Весть о мятеже в Шотландии с участием некоторых недавно помилованных баронов его сильно разгневала. А тут подоспели новые заботы. Пока он занимался Шотландией, Филипп укрепился в Гиени. И бароны — опять бароны, на сей раз во Франции — перестали ему служить. С ними тоже придется разбираться. Баронов распускать нельзя, быстро взбунтуются. Этому научил его Симон де Монфор.

Во дворе Эдуарда встретили два советника.

— Ваш корабль готов, милорд, — сказал один. — Можно отплывать.

— Я хочу быть во Фландрии к концу недели. — Эдуард оглянулся на возвышающийся сзади надменный белый Тауэр. — Попробую договориться с врагами моего дорогого кузена.

12

Селкеркский лес, Шотландия 20 июля 1297 года от Р.Х.

Поднявшись на вершину холма, Уилл вытер с лица пот, затем протянул руку Дэвиду. И они двинулись дальше по лесу, нагруженные бурдюками с водой, которую набрали в ручье внизу.

Вот и поляна, где семейство расположилось три дня назад, после того как Элис подвернула лодыжку. После компрессов опухоль заметно спала, но девочка продолжала плакать и жаловаться на боль, отказывалась идти дальше.

Хмуро глянув на сидевшую рядом с Элис мать, Дэвид сбросил бурдюки и пошел в тень под большую сосну, где лежал его пес, спасаясь от жары. Рядом пощипывал траву и отгонял хвостом мух пегий мерин Дункана. Маргарет сидела на бревне и, склонившись над догорающим костром, тыкала палочкой в красные угольки. Она потеряла свой чепец, и теперь ее волосы свободно рассыпались по плечам. Уилл с раздражением заметил, что она не принесла дров, как он ей велел.

— Мне нужно воды, — подала голос Изенда.

Дэвид не пошевелился. Уилл подошел, протянул сестре бурдюк. Элис, прислонившись спиной к дереву, морщилась от боли. Изенда осторожно сняла с ее ноги компресс, Уилл увидел, что лодыжка племянницы в полном порядке.

Когда смоченная в воде тряпица коснулась ноги, девочка охнула.

— Больно? — с тревогой спросила Изенда.

— Просто вода холодная, — сказал Уилл твердым голосом.

Элис вскинула глаза, и гримаса боли с ее лица моментально исчезла.

— Откуда ты знаешь? — спросила она с вызовом. — У тебя же нога не болит.

— У тебя тоже, Элис. — Он пытался говорить мягко, хотя хотелось кричать. — Уже все прошло.

Лицо Элис вспыхнуло, она начала что-то объяснять, но расплакалась.

— Чего ты?! — возмутилась Изенда. Уилл заметил на ее шее следы комариных укусов. В Селкеркском лесу спасу не было от этих гнусных насекомых, но сестра страдала от них больше всех. — Если она говорит, что болит, значит, болит! Ты же не лекарь.

— Она жалуется на боль, потому что не хочет идти, — возразил Уилл. — Если бы ты не потакала ее капризам, мы бы уже продвинулись на несколько миль дальше. — Он хотел сказать это давно, но, покинув поместье, они почти не разговаривали и Уилл не хотел начинать общение с ссоры. А теперь уже было поздно.

— На несколько миль дальше?! — Изенда почти кричала. — Куда на несколько миль дальше? — Он вскинула руки к густой чаще. — Ты ведешь нас вслепую уже две недели. Куда мы идем? — Уилл заговорил, но она не стала слушать. — Я хотела идти к сэру Грэму, но ты заставил меня бросить все нажитое добро и скрыться в лесу, как будто мы какие-то разбойники! — Изенда встала и заходила по поляне. Маргарет уронила палочку и схватилась руками за голову. Дэвид принялся громко насвистывать веселую мелодию, пес рядом залаял.

— Я же говорил тебе, Изенда, англичане начнут нас искать прежде всего у сэра Грэма.

— Мы могли пойти к Иде. Она бы нас приютила. А ты… явился невесть откуда после стольких лет… и я, дура, тебя послушала…

— Ты даже не знаешь, живет ли Ида на прежнем месте, — тихо сказал Уилл. — От нее давно не было вестей.

— Перестаньте! — закричала Маргарет, вскакивая на ноги. — Перестаньте оба! Я больше не могу это переносить!

Изенда резко повернулась к Уиллу.

— Ты заставил меня увести детей из дому! Бросить могилу их отца!

При этих словах Маргарет вдруг ринулась в лес. Элис ревела во весь голос, но теперь уже стоя, забыв о больной лодыжке.

Дэвид посмотрел вслед убежавшей Маргарет и пожал плечами:

— Пусть уходит. Нам больше еды останется.

Изенда ринулась к нему. Дэвид не успел увернуться и получил звонкую пощечину. Затем схватил мать за руки. Вокруг них с яростным лаем забегал пес. Они оба кричали.

Уилл направился их разнять и остановился. Крики сына и матери заглушил пронзительный вопль, доносившийся откуда-то совсем рядом.

Изенда застыла, метнув взгляд на Уилла.

Он подбежал к одеялу, где лежал фальчион, выхватил из ножен и бросился в лес. Вскоре крик повторился, на сей раз ближе. Наконец он ее увидел.

— Маргарет!

Племянница развернулась, с облегчением охнула, но в следующий момент ее нога соскользнула с камня, и она с криком повалилась назад. Уронив меч, Уилл успел ухватить ее за край платья. Оно с треском разорвалось, но ему удалось дотянуться до ее руки и подтащить к себе. Затем он посмотрел, куда она летела. Там был обрыв, а внизу камни. Так что без поломанных костей бы тут никак не обошлось, даже если бы она осталась жива. А лекаря здесь нет. Но об этом лучше не думать. Он осмотрел Маргарет. В волосы набились сосновые иглы, щека поцарапана, а в остальном все было в порядке.

— Слава Богу, у тебя крепкое платье, а то бы…

Уилл замолк, увидев, как расширились глаза Маргарет.

Он развернулся и наконец понял причину ее крика. По склону спускались трое, поигрывая булавами. Четверо других стояли наверху, нацелив на них стрелы. Еще двое продирались сквозь деревья справа. Один направлялся к его фальчиону.

Королевский дворец, Париж 20 июля 1297 года от Р.Х.

— Хорошая новость, сир.

Филипп улыбнулся, вспыхнув бледно-голубыми глазами.

— Пожалуй, — согласился он, кладя пергамент на стол и откидываясь на спинку кресла. — Впрочем, Ногаре, это следовало сделать много лет назад. Но лучше поздно, чем никогда. — Он глянул на папскую печать на пергаменте, символизирующую его победу. Хорошо бы этот документ повесить всем на обозрение у входа в Нотр-Дам. Французы называли Людовика святым, но лишь благодаря стараниям внука Филиппа деда наконец канонизировали. Теперь, когда в церквях по всему королевству зажгли свечи в честь святого Людовика, прихожане будут славить и своего короля. Размышления Филиппа прервал вошедший Пьер Флоте.

— Сир, я… — произнес, запыхавшись, первый министр.

— Вы слышали, Флоте? — оборвал его Филипп, поднимаясь. — Папа Бонифаций откликнулся на мои настойчивые просьбы и наконец канонизировал моего деда.

— Сир…

— Смотрите. — Филипп подошел к первому министру показать документ. — Ногаре оказался прав. Нам нельзя было уступать. — Король с улыбкой посмотрел на Гийома. — Замечательная идея — запретить вывоз из Франции золота и серебра. Уступить пришлось именно папе, когда он понял, что не сможет пополнять свою казну за счет французских церквей.

— Да, нам удалось его одурачить, — произнес Ногаре, довольно улыбаясь. — С какой помпой он издал свою буллу «Clericis laicos». Только затем, чтобы вскоре пойти на попятный, когда осознал, что от нее ему больше вреда, чем пользы. Мы поставили Бонифация на место, сир.

— Сир!

Филипп раздраженно повернулся к первому министру.

— Чего вы так разволновались, Флоте?

— Прошу прощения, сир, но я только что получил весть из Англии. Король Эдуард отплыл во Фландрию.

— Во Фландрию? — удивился Ногаре, вмиг посерьезнев.

Флоте не удостоил его взглядом.

— Он собирается женить своего сына на дочери Ги де Дампьера.[13]

Филипп сжал кулаки и мрачно прошагал к окну, где остановился в молчании, спиной к ним.

— Будь он неладен, этот Эдуард, — пробормотал Ногаре.

— Мне кажется, для особого беспокойства нет повода, — сказал Флоте, обращаясь к величественному силуэту короля на фоне сияющего солнца в окне. — Английские бароны отказались сражаться для него в Гасконии, и, возможно, стремление породниться с правителем Фландрии — всего лишь жест отчаяния.

— Нет, — произнес Филипп, поворачиваясь. — Кузен решил вступить в мою игру. Он пожелал, чтобы я вел войну на два фронта, разделив войско между Гасконией и Фландрией. Подписывая договор с Шотландией, я точно так же рассуждал насчет его.

— Но у Эдуарда ничего не получится, — задумчиво произнес Ногаре. — Если он пошлет сюда войско, то сильно ослабит свои позиции в Шотландии.

Филипп махнул рукой.

— А мой флот тем временем так и стоит на верфях недостроенный, и денежки из казны все текут и текут. — Он сел за стол, сердито глядя на пергамент с печатью Бонифация. На разрешение конфликта с папой ушел весь прошлый год, но теперь он казался ему мелким и незначительным эпизодом, не стоившим такого внимания.

Филипп полагал, что, подорвав нюренбергский союз, который Эдуард заключил с правителями Нижних Земель три года назад, он решил проблему. Тогда удалось соблазнить деньгами графа Голландии, и он вышел из коалиции. Но Филиппу продолжал противостоять Ги де Дампьер, не желавший отдавать Фландрию в вассальную зависимость. И его поддерживали могучие гильдии ткачей, чей доход в основном определяли фламандцы. Филипп думал, что сможет сладить с графом, поскольку англичане в Гиени побеждены. Но вот теперь два врага задумали против него объединиться. Неожиданный удар для Филиппа.

— Мне следовало предусмотреть такой ход. — Он поднял глаза на министров. — И вам тоже.

— Сир, всего не предусмотришь, — начал Ногаре, но Флоте его перебил.

— Я согласен с вами, сир. Нам следовало предвидеть такой поворот событий с учетом союза, заключенного в Нюренберге. — Он глянул на Ногаре. — Преобладающее ремесло во Фландрии — ткачество, в то время как Англия богата шерстью. Они сблизились гораздо раньше, чем фламандские графы стали вассалами французских королей. Так что стремление Эдуарда породниться с Ги де Дампьером закономерно. — Флоте посмотрел на Филиппа. — Теперь надо думать, как этому браку помешать.

— А что, если мы… — снова забормотал Ногаре.

— Я пошлю туда войско, — сказал Филипп, повернувшись к Флоте. — Но хватит ли денег?

Первый министр задумался.

— Надо поговорить с казначеем, но, думаю, с учетом налога на церковь… на несколько месяцев должно хватить.

Филипп уселся на край стола, продолжая смотреть на первого министра.

— Если мы начнем действовать сейчас, пока Эдуард не закрепил союз с Фландрией, то убьем одним камнем двух птиц — завладеем наконец Фландрией и перехитрим Эдуарда. — Филипп улыбнулся.

— А если вы на время откажетесь от строительства флота, сир, — добавил Флоте, — то войско можно будет держать там до конца года. Если понадобится.

— Так и сделаем, — сказал Филипп. — Пошлем туда войско и заставим фламандцев и англичан воевать, а не готовиться к свадьбе. Если повезет, покончим с ними одним ударом.

Ногаре не выдержал и заявил:

— Сир, меня беспокоит отказ от строительства флота. На это ушло столько времени и денег.

— Смею заметить, министр де Ногаре, — произнес Флоте, опережая короля, — что потраченные время и деньги не оправдывают расточительства.

Темные глаза Ногаре вспыхнули, но он промолчал.

Король двинулся к двери.

— Флоте, завтра после молитвы девятого часа соберите совет. Будем начинать.

— Хорошо, сир.

Они вышли из покоев — король, следом за ним Флоте, потом Ногаре. Дувший из окна ветерок шевелил оставленный на столе пергамент с объявлением канонизации короля Людовика.

Продолжая размышлять, Филипп направился в королевскую опочивальню. Он внутренне ликовал, хотя Эдуард опять загнал его в угол, откуда можно выбраться только с помощью войны.

«Английский король считает возможным сломить меня вот такими ходами? Как бы не так. Справился с папой, справлюсь и с Эдуардом». Мысль о папе вызвала у Филиппа смущение. Вернее, не сама мысль, а удовлетворение, какое он испытывал после поражения понтифика. «Мне негоже уподобляться Ногаре и зубоскалить по поводу победы над Церковью. Тут пристойно сожалеть о своих действиях. Но, издав свою буллу, папа меня вынудил. Надо поскорее встретиться с исповедником и покаяться. Очиститься от греха».

Филипп толкнул дверь опочивальни. Перед зеркалом стояла женщина, одетая в платье его супруги. Но не его супруга.

Роуз вскрикнула и повернулась, прикрывая руками грудь, как будто скрывая наготу. Впрочем, не затянутая сзади кружевная ткань малинового платья и в самом деле оставляла открытым треугольник тела, вплоть до расселины между ягодицами.

Филипп созерцал Роуз несколько секунд, пока она не метнулась к кровати, где лежало ее простое белое платье.

— Сир, я… — Роуз схватила платье и прижала к груди. — Я извиняюсь, я…

— Где Жанна? — спросил Филипп. Платье супруги, слишком большое для стройной камеристки, висело на ней. — Зачем ты его надела?

— Искала дырку, — неожиданно выпалила Роуз. — Госпожа сказала, в платье дырка, но я все никак не могла ее увидеть. И решила надеть… подумала, так легче будет найти.

Врет, решил Филипп. Но, как ни странно, это не вызвало в нем раздражения. Напротив, он почувствовал давно не посещавшее его возбуждение. Впрочем, сейчас, на пороге войны, подобным чувствам не было места.

— Ступай, — кивнул он на дверь, ведущую в опочивальню камеристок.

Роуз упорхнула, одной рукой подхватив платье, а другой пытаясь прикрыть заднюю часть платья королевы. Ее щеки горели. Прежде чем за ней захлопнулась дверь, он успел еще раз увидеть ее голую спину, ослепительно белую на фоне малинового шелка.

Селкеркский лес, Шотландия 20 июля 1297 года от Р.Х.

— Что с нами будет? — прошептала Изенда.

Уилл скосил глаза на сестру. Она шагала рядом с прямой спиной, не желая выдавать страх ни перед своими детьми, ни перед захватившими их девятью неизвестными.

— Думаю, нам ничто не угрожает, — пробормотал он, оглядывая странных разбойников.

Особенно выделялись трое. Коня Дункана с поклажей вел дюжий косматый человек. Босой. Из одежды на нем были только потрепанные кожаные штаны, широкую грудь и руки покрывали шрамы. В свободной руке он держал булаву. Судя по виду, можно было решить, что этот человек живет в лесу с рождения. Двое других были одеты получше, но не столь могучие. Короткие кольчуги, добротные накидки. В руках луки. Еще четверо больше походили на пастухов, чем на воинов. Вооружение одного из них состояло из длинного копья. Завершали процессию двое в одежде шотландских горцев. На поясе у каждого висел меч. В руке лохбурский топор с длинной ручкой. У одного Уилл увидел свой фальчион, у другого — меч Дункана.

— Откуда ты знаешь? — тихо спросила Изенда.

Элис и Маргарет шли впереди, Дэвид — с другого боку, рядом с Уиллом. Маргарет время от времени оглядывалась, а Элис смотрела прямо перед собой. Притворяться больной она перестала, но продолжала молчать.

— Зачем им с нами возиться, будь они грабители? Забрали бы все и ушли. Хотели бы убить, давно бы уже убили. Насколько я понял из разговоров, они ведут нас в свой лагерь.

— Так они…

— Да, мятежники.

Изенда бросила на него внимательный взгляд.

— Ты знал, что они здесь?

— Знал. Том сказал мне, что где-то в лесу есть лагерь мятежников.

— Вот, значит, почему ты повел нас сюда. К ним!

— Тихо, — предупредил конвоир с копьем.

Щеки Изенды вспыхнули.

— Ты привел моих детей, своих племянников, в логово воров и головорезов, за чьи головы назначены награды. Привел, потому что захотел быть с ними! — Она положила руки на плечи Маргарет и Элис.

— Здесь твои дети будут в большей безопасности, чем где-либо, — пробормотал Уилл. — Если бы мы остались, нас бы рано или поздно нашли. Ты слышала, как англичане свирепствовали в Берике? Думаешь, они пощадят тех, кто убил четырех их воинов и сборщика налогов? Так что и твоим дочерям тоже грозила страшная участь. Рыцарского благородства от этих людей не жди.

Но Изенда не желала слушать. Она убыстрила шаг, став между Элис и Маргарет. Затем оглянулась и позвала сына, но он отрицательно мотнул головой.

— Идите, не задерживайтесь, — проворчал конвоир.

Примерно час спустя, когда забрезжили сумерки, в отдалении стали слышны звуки, свидетельствующие о людском присутствии. Косматый три раза коротко свистнул, дождался ответа и повел группу дальше. Уилл разглядел за деревьями фигуры людей, блеснуло оружие. Это был караул на подступах к лагерю. Дальше их встретило негромкое многоголосие, перемежающееся выкриками, смехом, стуком топоров, лаем собак и ржанием коней. Запахло костром и едой. Их вывели на большую поляну.

Вокруг костров на чурбаках сидели повстанцы, одетые как попало и евшие из деревянных мисок. Другие ухаживали в загонах за скотом. Некоторые отдыхали на мшистой земле под навесами. Дальше, на сколько хватал глаз, стояли шалаши, среди которых виднелось даже несколько шатров. Обитатели лагеря провожали пленников глазами. Один парень присвистнул вслед Маргарет. Его товарищи рассмеялись. Изенда бросила через плечо колючий взгляд на Уилла. Через секунду из шалаша вынырнула молодая женщина, стукнула шутника по голове и извиняющись посмотрела на Изенду. Они двигались дальше. Теперь из сопровождающих остались только косматый и двое горцев.

У шатров на крик косматого появился мальчик, взял поводья коня. Сам косматый направился к большому шатру с синими и белыми полосами, оставив пленников на попечение горцев. Вскоре он вернулся с коренастым человеком в кожаной куртке и острым шотландским кинжалом на поясе. Волосы с проседью и загорелое обветренное лицо все в шрамах, почти как у косматого, никак не подходили его возрасту. На вид этому человеку было не больше тридцати. Он без интереса скользнул взглядом по Изенде и девочкам, более внимательно оглядел Дэвида и остановился на Уилле.

— Смотри, Грей, что я у них нашел, — сказал косматый, протягивая кошель с монетами, который Уилл срезал с пояса сборщика налогов. Туда же они добавили сбережения Дункана.

Человек по имени Грей взвесил кошель в руках.

— Прилично.

— Это деньги моего отца! — крикнул Дэвид.

Косматый вскинул булаву. Грей посмотрел на Уилла.

— Прикажи сыну держать язык за зубами.

— Он мой дядя, — мрачно бросил Дэвид.

— И что же привело столь странную семейку в дикие дебри Селкерка с кошелями, набитыми золотом, рыцарским конем и доспехами? — спросил Грей. — Что-то мы здесь раньше таких не встречали. Кому это может взбрести в голову путешествовать в наши тревожные времена одним, без защиты? — Он криво усмехнулся и бросил взгляд на косматого. — Верно, Адам?

— У нас есть защита, — возразил Дэвид.

— Кто? — Грей рассмеялся и глянул на Уилла. — Он? Не знаю. По мне, так ему осталось всего три зимы до кладбища. Конечно, трудно сказать, что скрывает такая борода. Ты что, старик, потерял свою бритву?

— Мы не замышляли зла, — сказал Уилл, опуская руку на плечо Дэвида, чувствуя, как напряжено тело племянника. — Нам пришлось искать убежище в лесу после спора с английским сборщиком налогов.

— Должно быть, спор оказался серьезным, если ты привел сюда и своих женщин.

— Сборщик и его люди убиты.

Грей снова улыбнулся:

— И кто же их убил? Ты?

Уилл кивнул.

— Неужели один? — хмыкнул Адам.

— Да, один, — огрызнулся Дэвид. — Ведь он тамплиер.

Грей перестал улыбаться и пристально посмотрел на Уилла.

— Я сейчас. — Он кивнул Адаму и скрылся во мраке.

— Извини, дядя, — пробормотал Дэвид, глядя на хмурое лицо Уилла. — Но они бы все равно узнали.

Ждать пришлось всего несколько минут, но им показалось, будто прошла целая вечность. Наконец из чащи вышли двое: Грей и рядом с ним великан, каких Уиллу видеть еще не доводилось.

Этого человека отличал не только огромный рост. Он был также широк в плечах и мускулист. Настоящий богатырь. Гигантские размеры не мешали великану двигаться легко и быстро. Под простой темно-синей туникой Уилл разглядел у него кольчугу. Каштановые волосы свободно свисали, завиваясь у висков. Выглядел он примерно лет на двадцать пять.

— Это он, — прошептал Дэвид, восхищенно расширив глаза. — Точно, он.

Гигант остановился перед ними. Долго рассматривал Уилла, затем спросил:

— Кто ты и откуда?

— Меня зовут Уильям Кемпбелл, — ответил Уилл. — Я родом из здешних мест. Мой дед давным-давно переехал сюда из Аргайла. А я покинул Шотландию мальчиком.

— Грей говорит, ты тамплиер. — Гигант бросил взгляд на Изенду, обнимавшую Элис. — Где же твоя мантия?

Уилл устал, проголодался и не хотел рассказывать о себе незнакомцу, но у него не было выхода. К тому же разве не за этим он сюда пришел? Изенда права — он желал встречи с этими людьми.

И Уилл начал медленный рассказ: о своей службе на Святой земле в бытность командором тамплиеров, о возвращении на Запад, бегстве. Странно было вспоминать о своей жизни с разбойниками, в лесных дебрях, когда вокруг сгустились сумерки. Время от времени гигант прерывал его, задавал уточняющие вопросы, что напомнило Уиллу беседу перед посвящением в рыцари двадцать семь лет назад. К тому времени, когда он добрался до осады Эдинбурга и гибели Дункана, стало совсем темно.

Вид у гиганта был неприветливый, но Уилл уловил в его глазах что-то вроде понимания.

— Я не могу вас принять к нам. — Гигант простер свои большие руки в сторону лагеря. — Здесь все при деле. Даже дети.

— Но разве вам не нужны воины? — спросил Уилл.

— Нужны, конечно. — Гигант кивнул. Затем посмотрел на Изенду и девочек. — А как быть с ними?

— Моя сестра и племянницы будут вам полезны. Они умеют читать, писать, готовить еду, шить.

Гигант молчал. Тишину нарушил Грей.

— Женщин можно приставить к еде, а то жена Адама так готовит, что есть просто невозможно.

Косматый нахмурился, и Грей с улыбкой хлопнул его по спине.

Наконец гигант кивнул:

— Ладно. Если все будут работать, я согласен. Только все, — добавил он со значением, глядя на Элис, спрятавшую лицо на плече Изенды. — Грей, отведи их в шалаши. А ты, — гигант посмотрел на Уилла, — пойдешь со мной. Мне нужна твоя помощь. — Он наклонился под ветками и исчез в лесу.

Уилл ободряюще кивнул Дэвиду и в сопровождении Адама последовал за ним.

— Когда Грей сказал мне, что ты тамплиер, — гигант оглянулся и подождал Уилла, — я подумал, что ты поможешь нам разобраться с одним из вашего ордена.

Уилл остановился.

— Может быть, мне лучше с ним не встречаться? Ведь я дезертир.

— Он тут не гость, а пленник. И просто так, без выкупа, мы его не отпустим. Ты посоветуешь, сколько за него запросить. — Гигант взял факел и свернул в сторону.

Они миновали несколько постов. При его приближении люди прекращали разговоры и вставали. Уилл подумал, что Дэвид прав: не назвавший своего имени гигант, возможно, и есть Уильям Уоллес, вождь шотландского сопротивления. Они пришли к устроенному среди деревьев небольшому загону. Факелы осветили примерно десяток человек. Кто лежал на земле, кто сидел, прислонившись спиной к дереву. Вскоре Уилл разглядел, что они все связаны.

Увидев их, один узник попытался встать, но путы на ногах позволили ему только подняться на колени.

— Я требую встречи с вашим главным! Знаете, кто я такой?

— Заткнись, английская собака! — рявкнул Адам.

— Разбуди этого, — приказал Уоллес, показывая на узника, свернувшегося на земле в стороне от остальных.

Один из сторожей подошел и ткнул через ограждение копьем. Узник дернулся и вскрикнул.

Уилл увидел косматые рыжие волосы, расширенные в страхе карие глаза, спутанную бороду и ринулся вперед.

— Саймон!

— Ты его знаешь? — настороженно спросил Уоллес.

Уилл увидел, что Адам уже поднял булаву.

— Ты пришел сюда его выручать? — продолжил Уоллес. — В лесу прячутся еще ваши?

— Нет. — Уилл не отводил глаз от Саймона, стоявшего на коленях и ошеломленно смотревшего на него. — Я покинул Париж восемнадцать месяцев назад, и с тех пор мы не виделись. Вот вам мое слово.

Сверкая глазами, Уоллес пристально вгляделся в Уилла и кивнул Адаму. Тот опустил булаву.

— Где вы его нашли? — спросил Уилл.

— В лесу, несколько месяцев назад. Вел себя этот человек странно. Молчал, не желал объяснить, как здесь оказался. Мы решили, что он шпион. В любом случае за него можно получить выкуп. Скажи, какое положение он занимал в ордене?

— Этот человек — мой друг. И он вовсе не шпион, а конюх. Правда, очень искусный в своем деле.

— А что конюх из Парижа делает здесь?

Уилл посмотрел на Саймона.

— Полагаю, ищет меня.

Они отошли подальше от загона. Саймон их не слышал, но, когда Уилл повернулся к нему, крикнул:

— Уилл! Прикажи им отпустить меня!

Остальные узники тоже зашевелились и начали умолять их выпустить.

Уилл повернулся к Уоллесу.

— Я за него ручаюсь. Саймон — честный и добрый человек.

— Он англичанин! — прорычал Адам. — Этого достаточно.

Уоллес молчал.

— У вас все наши деньги, а также конь моего зятя и доспехи, — продолжил Уилл. — Это выкуп по крайней мере за десять сержантов.

— Но деньги уже наши, — ухмыльнулся Адам. — А за него мы можем получить еще. Тем более он конюх, а значит, стоит дороже.

— Вот именно. — Уилл показал на Саймона. — Он очень ценный работник. В мире не сыщется конюха, который бы мог лучше ухаживать за лошадьми, чем он. К тому же прошло несколько месяцев, так что получить выкуп у вас нет надежды. Оставьте его, и если он покажется вам бесполезным, продайте Темплу. Но только вместе со мной. В любом случае вы ничего не теряете.

— Развяжи его, — приказал Уоллес сторожу.

— Уильям, зачем? — пробурчал Адам.

— Знаешь, кузен, среди англичан иногда попадаются хорошие люди, — сказал Уоллес. — Поверь мне, я таких встречал.

Остальные узники не унимались, но сторожа утихомирили их копьями.

Саймон приковылял из загона. Его было трудно узнать.

— Уилл. Слава Богу!

Они обнялись. Уилл схватил его за руку и потащил в сторону, подальше в лес.

— Как ты здесь оказался?

— Искал тебя. Уговорил Робера, он послал меня с бумагами в Балантродох.

— Зачем?

Саймон смутился.

— Неужели ты думал, что я не захочу узнать почему?

— Не все ли равно почему. У меня что, нет права решать свою судьбу?

— Какое, к черту, право? — Смущение Саймона сменилось гневом. — Ты оставил орден, своих братьев, друзей, свою дочь. Я знаю, ты горюешь по Элвин, но это не причина бросить все и, подобно трусу… — Саймон не закончил, получив удар в лицо. Он качнулся и ухватился за дерево.

Уилл застыл, глядя, как кровь закапала на тунику Саймона, болтавшуюся на нем как на палке. Он ужасно отощал от мытарств и недоедания. В Уилле горячей волной поднялся стыд.

— Саймон…

Он сделал шаг, затем остановился. Слова извинения застряли в горле. Произнести их было равнозначно признанию, что друг прав, что его невероятные усилия похоронить прошлое были напрасны.

«Зачем он сюда явился? Я не просил его искать меня, как стосковавшийся пес ищет хозяина. Мне это не нужно».

Оставив Саймона у дерева, Уилл повернулся и пошел прочь.

13

Селкеркский лес, Шотландия 25 августа 1297 года от Р.Х.

Обнаружив шалаш пустым, Саймон постоял и осмотрелся. Уилла нигде видно не было, в лагере шла обычная жизнь. Спустя минуту Саймон сел на траву, прислонился к дереву и начал прокручивать в голове разговор, который собирался завести.

Они жили в лагере повстанцев уже больше месяца. Недели шли одна за другой, но их отношения не менялись. Во время еды и вечером, когда они сидели у костра, Уилл отличался немногословностью, избегал его взгляда. Возможно, мучился виной. Саймону очень хотелось, чтобы это оказалось так. Синяк под глазом давно прошел, но Уилл по-прежнему его избегал. Стало быть, вина тут ни при чем. Он действительно не хотел его здесь видеть, и это было трудно перенести.

Размышляя ночами, Саймон начинал склоняться к мысли, что хорошо бы вернуться в Париж, в свои конюшни, к сравнительно спокойному существованию. Но уйти отсюда означало никогда больше не увидеть Уилла, а он не представлял, как сможет жить после этого дальше и сможет ли вообще. Саймон любил Уилла как брата, и, хотя никогда его полностью не понимал, жизнь без друга теряла всякий смысл. Единственное, что он мог сделать, — это уговорить Уилла вернуться в Париж, а для этого следовало снова обрести его доверие.

Сегодня утром Саймон проснулся с твердым пониманием — с выбором Уилла надо примириться. Он должен идти туда, куда идет его друг, и делать то, что делает он. Даже сражаться. А битва грядет, об этом говорят все вокруг. Ну что ж, он был с Уиллом на войне и прежде, и уцелел. Антиохия, Акра, месяцы неволи в плену у шотландцев его закалили. По правде говоря, умелым воином Саймона назвать было трудно, но силы он имел больше, чем у многих, и знал, как ее применить. Неужели теперь, после стольких мук, сворачивать с пути?

На Саймона упала тень. Он поднял глаза.

Рядом стоял Дэвид с луком в руках.

— Пошли на охоту.

Саймон посмотрел на пустой шалаш и, подтянув шоссы, встал. Он сообщит Уиллу о своем решении вечером.

Уилл плеснул водой в лицо. Подождал, пока рябь в реке успокоится, увидел свое отражение и начал медленно водить бритвой. Металл холодил сильнее, чем вода. Он тщательно скреб щеки, удаляя последние черные волосинки. В некоторых местах появлялись бусинки крови.

Закончив, Уилл умылся со странным ощущением обнаженности. Он не видел себя без бороды с восемнадцати лет. Но бороду положено носить только старикам и тамплиерам, а он не был ни тем и ни другим.

Уилл взял рубашку и неспешно двинулся вдоль берега мимо деревьев, окутанных янтарной дымкой утреннего тумана, которую еще не удалось пробить солнцу. Влажный воздух наполнял аромат трав. Впереди, у глубокого омута, где стирали женщины, слышались всплески и смех. В лагере многие повстанцы жили с семьями, поэтому женщин и детей было в избытке. Элис и Маргарет усиленно терли о камни мокрые рубашки. Дальше Изенда стирала рядом с молодой рыжеволосой женщиной.

Внешне сестра, казалось, подавила в себе горе по Дункану, но Уилл знал — она старается ради девочек, чтобы те меньше страдали. Жизнь в лесу, атмосфера доброжелательности и товарищества повлияли на нее благотворно. Элис и Маргарет приноровились к будничной рутине, стали спокойнее.

При виде его изменившейся наружности Изенда удивленно расширила глаза. Молодая рыжеволосая женщина по имени Кристин заулыбалась. Уилл им кивнул и направился к поляне, где стучали топоры и звенели пилы. Оглядел наполовину построенные осадные машины, обошел только что поваленное дерево и двинулся дальше, мимо группы лучников, стрелявших по прикрепленным на деревьях мишеням, и юношей, которых натаскивал во владении длинным копьем плотный кряжистый горец.

У своего шалаша Уилл повесил на ветку рубаху, затем заглянул к Дэвиду и Саймону. Убедился, что они пошли на охоту. Вернув лезвие владельцу, он опустился на колени на мшистую землю читать «Отче наш». Эту молитву Уилл всегда читал в отлучке из прицептория, когда не имел возможности присутствовать на всех семи службах. Делать это он никогда не забывал.

Произнеся последние строки, Уилл почувствовал, что сзади кто-то остановился. Он обернулся и встретился взглядом с очень худым человеком в сутане. Перед ним стоял Джон Блэр, капеллан войска Уоллеса, с которым его познакомили две недели назад.

— Доброе утро, святой отец.

— Извини, что потревожил тебя во время молитвы, — произнес Джон своим тихим голосом.

— Я закончил.

— Меня удивляет, Уильям, почему ты не посещаешь мессу в моей часовне вместе с другими. Я всегда рад тебя видеть.

Часовней капеллан называл лесную поляну с алтарем, устроенным на высоких пнях.

— Спасибо, но я привык молиться один.

— Ты мог бы на одной из служб рассказать людям о Святой земле, — терпеливо продолжил Джон. — Мог бы их вдохновить.

— Чем? — Уилл встал. — Святая земля вовсе не рай, каким люди ее здесь представляют. Крестоносцы, явившись туда со своими мечами, на самом деле осквернили эту землю. Чем я могу их вдохновить? Рассказами об ужасах битв? О смертях? Если донесения лазутчиков верны и английское войско в пути, они скоро почувствуют это сами и без моих рассказов.

Джон нахмурился.

— До сих пор им удавалось противостоять врагу, больше числом и лучше вооруженному.

Уилл понизил голос:

— Они храбры и мужественны, но до сей поры брали лишь хитростью. Внезапные нападения на слабые гарнизоны, засады.

— Они взяли Перт и Глазго. — Голос Джона оставался ровным. — Обратили в бегство англичан в Сконе, свергли ублюдка шерифа Ланарка и положили пятьдесят его воинов.

Поселившись в лагере, Уилл слышал рассказы об этих событиях почти каждый вечер, и с каждым новым открытым бочонком вина, взятого из английского обоза, картины становились все ярче и обрастали новыми подробностями. Вначале это производило на Уилла впечатление. В Мидлотиан новости почти не доходили, и он не представлял размаха сопротивления.

Восстание поднялось весной. На юге выступил Уоллес, а на севере молодой барон Эндрю Морей, сын верховного судьи Шотландии. Вскоре оно охватило большую часть королевства. Уоллес предпринял смелую вылазку на Перт, Глазго и еще несколько городов, выбил оттуда англичан и скрылся с трофеями в дебрях Селкеркского леса, после чего к восстанию присоединились многие шотландские бароны.

Уилла восхищали победы Уоллеса, и он чувствовал, что нашел то, что искал. Теперь можно было продолжить борьбу с Эдуардом, но мешал Саймон. Он следовал за ним тенью, напоминал о прошлом, от которого Уилл пытался загородиться. Будил воспоминания, возрождал едва затихшую боль, напоминал о попранном долге.

Он посмотрел в пытливые глаза Джона Блэра.

— Люди Уоллеса брали города, где население отчаянно желало избавиться от ига англичан. Им еще не приходилось сражаться против тяжелой рыцарской конницы в открытом поле.

— Обрести свободу нелегко, — ответил Джон, помолчав. — Это знает каждый из нас. Но каждый из нас носит внутри нечто такое, — капеллан устремил на Уилла грустный взгляд, — что, я думаю, ты потерял.

— И что это?

— Вера. — Джон кивнул и, не дав Уиллу ответить, двинулся прочь. — Моя часовня всегда открыта. Доброго тебе дня.

Уилл смотрел вслед Джону Блэру. Очень хотелось верить, что капеллан прав и шотландцы могут победить. После поражения в Эдинбурге он жаждал победы, но узнав, что из Берика движется английское войско под командой Крессингема и Уоррена, не мог избавиться от тревоги. На них шли опытные бойцы, рыцари, а большинство повстанцев Уоллеса — это пастухи, крестьяне, кузнецы и торговцы. Среди них тоже, конечно, попадались люди опытные и отважные, но в основном войско повстанцев представляло собой почти беспорядочную толпу, не способную противостоять английской мощи.

Натянув сухую рубаху, Уилл направился к шатрам, намереваясь поговорить с Уоллесом. Он нашел его с командирами войска. Каждый был одет по-своему, все в шрамах, грязные, но веселые. Пестрая компания. Они сидели вокруг уютно потрескивающего костра, над которым висел железный котел. В желудке заурчало. Уилл уловил запах оленины и приправ. Неделю назад Дэвид убил оленя на глазах Уоллеса и потом с ликованием передал Уиллу слова вождя повстанцев — это был один из лучших выстрелов, какой он когда-либо видел.

Уилл остановился неподалеку.

— Нет, — произнес Адам, мотнув головой, — это случилось в Эре.

— И что там случилось? — Скрипучий голос принадлежал ирландцу Стивену.

— В этом городе служил один английский воин, — ответил Адам, — здоровенный такой бугай. Так вот, он держал пари, что положит на лопатки любого. Какую он сделал ставку, кузен? — Адам посмотрел на Уоллеса. — Три пенни?

— Четыре, — ответил Грей, опередив Уоллеса.

— Так вот, Уильям поставил восемь, — продолжил Адам, ухмыльнувшись. — И сломал этому идиоту спину.

— Боже, — пробормотал Стивен.

— Тут на Уильяма бросились его товарищи, и он убил семерых.

— Троих, — поправил его Уоллес, — а потом меня бросили в тюрьму, где мучили пять недель — морили голодом, били. В общем, я дошел до такого состояния, что… — он пожал плечами, — …заснул.

Все затихли.

— И они решили, будто ты умер? — подал голос воин, сидящий рядом со Стивеном.

— Так оно и есть, — произнес Адам с серьезным лицом.

— Да, — подтвердил Уоллес, взяв бурдюк с водой, — англичане действительно приняли меня за мертвого. И выбросили на кучу навоза.

— Сволочи, — прохрипел один из командиров.

— Но тут привалило счастье, — произнес Адам, подхватывая рассказ. — Англичане объявили о смерти Уильяма, и это услышала одна пожилая женщина, знакомая его матери. Она велела сыновьям привезти тело и как следует похоронить. Когда на Уильяма надевали саван, он вдруг ожил. Женщина взяла его в свой дом и выходила. Ей помогала дочка. — Он улыбнулся Уоллесу. — Расскажи им, кузен.

Уоллес напился из бурдюка.

— Та добрая женщина никак не могла меня накормить. Я был настолько слаб, что не хватало сил есть. Так она позвала дочку, — его рот начал кривиться в улыбке, — которая недавно родила, и у нее еще оставалось молоко.

Грей разразился смехом, его подхватили остальные.

— С ней получилось, — закончил Уоллес.

— И как она себя вела?

— Улыбалась. Когда молоко в одной груди иссякло, сунула мне другую.

— Да, Уоллес, перед тобой не устоит ни одна женщина! — воскликнул Стивен. — И как они любят тебя, такую громадину?

— За размер его меча, — сказал Адам, кивая на огромный клеймор,[14] прислоненный к дереву рядом с Уоллесом. Длина от рукояти до острия почти шесть футов, большинство воинов в лагере были ниже ростом.

Все опять рассмеялись, но Уоллес к ним не присоединился. Последнее замечание Стивена заставило его посерьезнеть. Он поднялся, взял два бурдюка и двинулся к реке, оставив друзей продолжать разговор.

Выждав пару секунд, Уилл последовал за ним и быстро догнал.

Уоллес повернулся.

— Чего тебе?

— Надо поговорить. — Уилл зашагал рядом. — Вы, я вижу, любите рассказывать друг другу разные истории о ловкости и геройстве.

— Это не истории.

— Я верю, что так оно и было. Но не слишком ли вы полагаетесь на свои прежние победы?

— Тебе бы следовало подумать о своей подготовке, Кемпбелл. Скоро предстоит сражение, а ты, как рассказывал твой племянник, давно не участвовал в битвах.

— Да ты послушай меня. — Уилл обошел Уоллеса и встал перед ним, вынуждая его остановиться. — Побить гвардейцев в уличной драке не то же самое, что командовать войском на поле битвы. Не думаю, что твои люди полностью понимают, с чем столкнутся в этой войне и что от них потребуется.

— Мне кажется, это ты не понимаешь. — В глазах Уоллеса вспыхнул гнев. — Истории, которые мы вспоминаем, нас ободряют, веселят, но ты не слышал другие, которые не дают спать по ночам, терзают наши души. У меня была жена. Я навещал ее тайно в Ланарке, переодевшись, так как меня объявили вне закона за убийство англичанина, который хотел отобрать у моего дяди коня. Мэрион все понимала. Ее брата убили англичане, как и моего отца. Ей исполнилось восемнадцать, она была богатой наследницей, но я женился на ней не из-за приданого, как болтают англичане, а по любви. Мэрион обладала удивительной душой. Потом она родила мне дочку. И вот однажды я напоролся на засаду. Мне удалось бежать, но они схватили Мэрион. Мою жену допрашивал шериф Ланарка, требовал сказать, где я скрываюсь, и, ничего не добившись, приказал ее убить вместе с маленькой дочкой. Это шерифу даром не прошло. Некоторое время спустя я ворвался к нему в дом и зарезал изверга прямо в постели. Нет, тамплиер, ты не знаешь меня и моих людей.

— Я уже не тамплиер, — тихо отозвался Уилл, не находя утешения в том, что его жизнь похожа на жизнь Уоллеса.

— Думаешь, сбрил бороду и тем себя изменил? — Уоллес покачал головой. — Ты по-прежнему тамплиер, сбившийся с пути, а я вдовец, сын барона, отдавшего жизнь за свою страну.

Он двинулся дальше, Уилл за ним.

— Вы еще не проверяли себя в настоящей битве с англичанами. У тебя три тысячи, а у них по меньшей мере двадцать. И ты действительно рассчитываешь их побить? Или в тебе лишь горит огонь мщения?

— Прихвостни Эдуарда разоряли наши земли еще до того, как Баллиол восстал против англичан и лишился трона. Ты сражался за веру на заморских землях, но и мы здесь воевали уже семь лет. — Уоллес оживился. — Присягнув на верность Эдуарду, шотландские бароны пустили на свои земли волка. Голодного свирепого волка. Наши города и замки наводнили английские воины. Они вели себя так, как будто это их земля, а мы их рабы. Называли нас, не таясь, грубыми и грязными. Наши протесты быстро подавляли вначале угрозами, затем кулаками, а после и мечами. Шотландские бароны дрожали лишь за свое добро, остальное их не интересовало.

— Шесть лет назад недалеко от дома моих родителей в Эршире дети взялись кидать камни в замок, где стоял английский гарнизон. И представь себе, рыцари поднялись на стену и застрелили детей из луков. Четырех мальчиков и девочку. Самому старшему было двенадцать. В ту ночь группа, куда входили мои отец и брат, атаковала замок. Большинство рыцарей перебили, некоторым удалось бежать, а пятерых захватили и повесили на городской площади. После чего у нас началась с англичанами война. Но их было во много раз больше, и в сражении у селения Лаудон-Хилл они нас одолели. Мой отец погиб, ему отрубили обе ноги. — Уоллес на секунду замолк. — Но ты находился в чужих краях и ведать об этом не ведал.

Сзади раздался стук копыт и крики. Уоллес быстро пошел через кусты обратно. Уилл следовал за ним. Впереди они увидели Грея, Адама и остальных командиров, окруживших двух всадников.

— Что случилось? — крикнул Уоллес.

— Прибыли лазутчики, — ответил Адам, направляясь к нему. — Предатель вместе с Джоном Уорреном ведет английское войско на Стирлинг.

— Понятно. — Уоллес кивнул. — Они собрались пересечь там Форт и двинуться на север, намереваясь вернуть земли, откуда мы их выгнали. Думаю, в первую очередь они попытаются захватить Перт, затем Данди. — Он вздохнул. — Но мы встретим врага в Стирлинге.

— Лазутчики принесли еще одну весть, — весело продолжил Адам. Его покрытое шрамами лицо сияло. — К нам желает присоединиться со своим войском Эндрю Моррей.

На лице Уоллеса появилась свирепая улыбка.

— Собирай людей, кузен. — Он бросил взгляд на Уилла. — Мы выходим.

14

Лагерь англичан, Стирлинг, Шотландия 11 сентября 1297 года от Р.Х.

Утро в тот день выдалось солнечным и золотистым. Трава посверкивала росой, ослепительно вспыхивали в лучах солнца воды Форта. Но уже было по-осеннему свежо, и граф Джон Уоррен, с мрачным видом обозревавший местность, не пожалел, что поверх доспехов надел плотную мантию из золотисто-синей парчи. Он еще не оправился от простуды, подхваченной на охоте: кашлял, текло из носа. Сидеть бы ему сейчас в своем замке в кресле у хорошо натопленного камина, а не на боевом коне во главе войска. Как же ему опротивела эта мерзкая холодная страна.

— Сколько можно ждать? — произнес рядом громкий голос. — Скорей бы вернулись доминиканцы.

Уоррен поморщился и скосил глаза на Хью Крессингема, подъехавшего на гнедом жеребце.

Став казначеем Шотландии, Крессингем быстро изменился, превратившись из толстого напыщенного чиновника в тучного высокомерного вельможу. Чтобы посадить его на коня, требовалось четыре оруженосца. Уэльские лучники потешались, глядя, как надрываются несчастные. В широком седле и яркой кольчуге Крессингем напоминал огромного блестящего слизняка. Ремешок его шлема исчезал между двумя подбородками, а лоб, несмотря на холод, покрывали капельки пота. Уоррен, уже не такой крепкий и жилистый, как в молодости, рядом с этой дряблой жабой все же выглядел настоящим витязем. Такой хлюпик не имел права надевать доспехи воина, не говоря уже о том, чтобы командовать многотысячным войском, которое заполнило долину Форта у города Стирлинг.

— Мы начнем наступление, когда я отдам приказ, — угрюмо бросил граф.

Крессингем вскинул брови.

— Вот как? А мне показалось, вы его уже отдали.

Уоррен помрачнел, но спорить не стал. Крессингем был прав. Он отдал приказ ночью, и на рассвете по длинному узкому мосту над чернильными водами Форта протопали три сотни уэльских лучников, а за ними последовали пять тысяч пеших воинов. Затем поднялось солнце, но Уоррен продолжал сидеть в шатре. Увидев, что основное войско стоит на месте, авангард развернулся и, раздраженно ворча, промаршировал по мосту обратно.

Свою медлительность граф оправдывал нездоровьем и апатией. Но не это было главным. Те два дня, что они провели у Стерлинга, почти непрерывно шел моросящий дождь, и только этим утром, когда небо прояснилось, Уоррен мог внимательно осмотреть местность. И его начали одолевать сомнения.

Здесь, на равнине, у воздвигнутого на высокой скале замка, почва была твердой, но за мостом, где река делала петлю, тянулись непроходимые для тяжелой конницы заболоченные луга. Через них была проложена более или менее твердая пешеходная дорожка, которая заканчивалась у вулканической скалы Эбби-Крейг. Но дорожка эта была узкая, в ряд по ней могли проехать не больше четырех всадников. Что касается моста, то переход через него сам по себе представлял серьезную трудность. По нему тоже в ряд могли пройти лишь четыре воина.

Теперь, когда солнце осветило речную долину, можно было разглядеть шотландцев, расположившихся на пологих склонах меньше чем в миле на север, слева от скалы. Значит, войску Уоррена придется двигаться к врагу по этой самой дорожке, где справа и слева топь. А потом сражаться на склоне. Незавидная перспектива.

— Чем дольше мы будем здесь топтаться, тем больше уйдет денег, — проговорил Крессингем в ответ на напряженное молчание Уоррена. — Король Эдуард повелел подавить мятеж немедленно. Ему нужно войско во Фландрии. Там тоже забунтовали. Да и воинам не терпится. Они жаждут битвы. — Он вскинул похожую на обрубок руку. — Молодая кровь играет. Давайте же отпустим вожжи.

Больше всего на свете графу сейчас хотелось сбросить казначея с седла, но он подавил в себе это желание. Крессингем находился в фаворе у Эдуарда, даже несмотря на то что, по слухам, часть собранных денег жирный боров прятал в свой кошель. Уоррену следовало бы винить себя. Будучи наместником короля в Шотландии, он все заботы об управлении переложил на казначея, а сам большую часть времени развлекался охотой в своем поместье в Йоркшире. Так что ему приходилось укрощать в себе ненависть к этому вельможе. С целью сэкономить провиант Крессингем уже отправил обратно в Берик резервные полки. И в случае необходимости мог навредить еще сильнее.

— Отпустим вожжи через час. Если к тому времени доминиканцы не вернутся, начнем переходить мост.

Не ожидая ответа, Джон Уоррен развернул коня и поскакал назад, где его ждали рыцари. Граф был уверен — посланные на переговоры с шотландцами два монаха-доминиканца скоро вернутся. Он также испытывал непоколебимую уверенность в результате переговоров. Числом шотландцы сильно им уступали, да и были значительно слабее. Как могут разбойники и воры, собравшие войско из простолюдинов, надеяться победить знатных английских рыцарей? Они наверняка сдадутся.

Доминиканцы действительно скоро вернулись. Но весть они принесли не ту, что ожидал граф Суррей. Об этом можно было догадаться по походке монахов, когда они появились на мосту в трепещущих от ветра изодранных одеяниях.

У шатра Уоррена встретить монахов собрались генералы английского войска в мокрых от росы накидках.

— Ну? — спросил Крессингем. — Что сказали разбойники?

— Шотландцы сдаваться не пожелали, — ответил монах с печалью в голосе. — Они будут сражаться.

Над гневными голосами возвысился один, принадлежащий Генри Перси, честолюбивому и богатому молодому лорду, любимцу короля Эдуарда.

— Вонючие мужланы желают сражаться? Да знают ли они, кто им противостоит?

— Знают, — промолвил второй монах. — Но их вождь Уоллес сказал — лучше умереть, чем терпеть английское иго. И заключать с тиранами мир они не станут.

Несколько генералов рассмеялись.

— Уоллес пообещал отомстить за свою страну и погибших, — грустно продолжил монах.

Смех затих. Раздались возгласы.

— Так давайте же зададим шотландцам жару!

— Они собрались нам мстить? Надерем же им задницы!

Уоррен воспрянул духом.

— Шотландцы свое решение приняли, так пусть потом о нем и сожалеют. Они найдут здесь могилы. Теперь дело за нами. — Он повернулся к монахам. — Какая у них примерно численность?

— Пеших воинов много, но конников горстка, — сообщил один.

Генералы заговорили, но их перебил резкий, пронзительный голос Крессингема:

— Я не вижу предмета для обсуждения. — Он посмотрел на Уоррена. — Вы уже отдали приказ пересечь мост. Так пусть войско его выполняет, а там посмотрим. Промедление стоит денег.

Уоррен помрачнел, хотел что-то ответить, но его опередил рыцарь из свиты Перси.

— Я понимаю нерешительность графа Уоррена. — Он поклонился погруженному в раздумья графу. — Мост узкий, местность за ним ненадежная. Но недалеко вверх по реке есть брод, который легко перейти во время отлива. В том месте близко к реке подступает лес, так что можно подойти с севера незаметно. Пусть наши пешие воины идут по мосту, побуждая шотландцев к атаке, а мы обрушимся на них с тыла.

Уоррен задумался, но с больной головой соображалось плохо, да еще генералы орали, стараясь перекричать друг друга.

И тут опять всех победил Крессингем.

— Нет. Ждать отлива долго, да и не нужно. Давайте перестанем спорить и пересечем наконец эту чертову реку! Шотландцы бросятся наутек, как только нас увидят. Если нет, мы расправимся с ними прямо на месте. — Он повернулся к Уоррену. — В Данбаре у них тоже было преимущество на местности, и вы их разбили. А там со своим войском сражался знатный шотландский барон, а не шайка грязных разбойников.

— Я согласен, — решительно подал голос Перси.

Возражать никто не стал. Все смотрели на Уоррена, по-прежнему погруженного в раздумья. Заносчивый лорд Перси привел с собой три сотни рыцарей и восемь тысяч пеших воинов. К тому же он близок к королю. Против денежного мешка Крессингема идти рискованно, а против Перси — безрассудно. Кроме того, отданный ночью приказ пересечь мост пока не отменен. Граф раздраженно потер лоб. Полежать бы сейчас несколько часов, пока голова не прояснится, да нет возможности.

— Ладно, — прохрипел он. — Пускаем войско по мосту.

Лагерь шотландцев у Стирлинга, Шотландия 11 сентября 1297 года от Р.Х.

Уилл натянул поводья, успокаивая своего серого мерина. Нервозность вытянувшихся вдоль пологого склона всадников передалась коням. Животные били копытами, фыркали, трясли гривами. Воины Уоллеса наблюдали, как англичане пересекают мост.

Зрелище повергло людей в трепет.

Первыми шли уэльские лучники с большими луками. Их меткая стрельба была хорошо известна и ужасала своей смертоносностью. За ними двигались знаменосцы, высоко вскинув флаги и штандарты лордов и баронов. Синие, пурпурные, желтые и красные полотнища украшали олени, быки, львы, грифоны и орлы. За флагами скакали сами лорды и бароны, окруженные рыцарями и оруженосцами. Над быстрыми темными водами Форта, по бревнам моста, отбивали дробь железные подковы облаченных в доспехи боевых коней. Следом, посверкивая на солнце шлемами и мечами, следовали пешие воины. За мостом людская масса растекалась по равнине. Группа всадников числом пятьдесят оторвалась от основного войска и направилась в сторону Эбби-Крейг. Их задача была прикрыть авангард. Движение по мосту продолжалось медленно и монотонно. Основная часть многотысячного английского войска ждала внизу, под стирлингским замком, готовая двинуться, когда освободится путь. Долину оглашал стук копыт и рев труб.

Уилл прищурился на солнце. Белых мантий тамплиеров нигде не было видно. Значит, Эдуард настолько уверен в победе, что не стал призывать орден на службу. Да и сам он не соизволил сюда пожаловать. Говорили, король во Фландрии, воюет с французами.

— Боже правый, — негромко произнес молодой ирландец из отряда Стивена, глядя на движение англичан.

Он посмотрел на Уилла.

— Ты когда-нибудь видел такое?

Уилл кивнул, вспомнив Антиохию и Акру.

— Боже, — прошептал ирландец и перевел взгляд на английское войско.

Он был не единственный, кто встревожился. Уилл повсюду видел расширенные глаза, застывшие лица, пульсирующие жилки на шеях, опущенные плечи, капли пота на лицах. Страх заразителен. Он передавался от ста шестидесяти всадников их коням и распространялся дальше по склону к десяти тысячам пешим воинам, которыми командовали Уильям Уоллес и Эндрю Морей.

Уилл вспомнил прошлую ночь. Люди сидели у костров, смеялись, пели песни. Он ощущал их уверенность, но теперь она его не тревожила, как в прошлом году, когда он, прибыв в Шотландию, обнаружил, что здесь английскую угрозу никто всерьез не воспринимает. Урок Берика пошел на пользу. Теперешнюю уверенность им внушили победы Уоллеса и Морея. Их всех объединила любовь к отчизне. В отличие от англичан, которые в большинстве своем служили по принуждению или за деньги, шотландские простолюдины пришли сюда по доброй воле. Они не были ни землевладельцами, ни могущественными графами, не имели рыцарских званий. Лишь немногие могли похвастаться доспехами, а некоторые явились даже босиком, с голой грудью. И вот сейчас эти люди, преодолевая страх, сжимали в руках копья, топоры, шотландские кинжалы и булавы, готовые сразиться с одной из самых грозных армий христианского мира.

Где-то среди этого множества находились Дэвид и Саймон. Уилл вглядывался в ряды пеших воинов, но не мог их увидеть. Он горячо молился, прося Бога забрать у него жизнь, лишь бы уцелел племянник. Изенда очень переживала. Когда шотландское войско выходило из Селкеркского леса, Дэвид с трудом вырвался из ее объятий, оставив мать плакать на руках Кристин.

Уилл провожал глазами идущих по мосту англичан, и его сердце начало биться в такт их барабанам. Неопытные воины вокруг беспокойно ерзали, что-то бормотали, поигрывали оружием, бегали мочиться, а он, наоборот, успокаивался. Его ждало очередное сражение, каких на своем веку Уилл видел немало. Он не струсит и не повернет назад. Никогда! Скоро его спокойствие перерастет в возбуждение. Сердце ускорит ритм, в висках запульсирует кровь. Затем, ощутив знакомый трепет, он улыбнется и возьмет копье наперевес.

Время шло, солнце поднималось выше. Уилл прикинул, что мост уже перешли тысяч семь. Скоро должен прозвучать сигнал. В ожидании он поднял глаза на скалистую вершину Эбби-Крейг, откуда Уоллес и Морей наблюдали за продвижением англичан. Свой отважный план они разработали поздно ночью на военном совете. Уилл узнал о нем утром, перед выходом, и удивился, каким замечательным стратегом всего за несколько лет стал Уоллес, младший сын незнатного рыцаря. Этот гигант был вполовину моложе Уилла, но он ставил его в один ряд со своими кумирами и наставниками — отцом, Овейном и Эвраром.

— Мы будем сражаться во имя короля Джона! — проревел Уоллес, обходя утром выстроившееся войско. — Мы будем сражаться за нашу Шотландию, которую топчут сапоги тиранов!

Наконец с вершины Эбби-Крейг протрубил горн, и Уилл напрягся. Звук разнесся вдоль холмов, заглушая трубы англичан и вызывая трепет в сердцах шотландцев. Уилл выровнял копье, ухватил покрепче, прислушиваясь к воинственным крикам вокруг.

— Мы будем сражаться за нашу землю.

Шотландское войско начало спускаться по пологому холму к дороге в тени Эбби-Крейг. Впереди двигались конники, и среди них Уилл.

— Мы будем сражаться за нашу свободу.

Сзади всей своей массой ринулась на поле пехота. Правое крыло, состоящее из копейщиков, по команде отделилось и быстро двинулось к мосту, где пятьдесят всадников прикрывали находящееся в движении английское войско.

Уилл стремительно мчался. Внутри его звучали слова Уоллеса. Они повторялись снова и снова, пока не стали его собственными. Это было его сражение, к которому он готовился много лет, сам того не осознавая. Немногочисленное шотландское войско выступило против английской мощи, как Давид против Голиафа. И он будет сражаться вместе с ними против Эдуарда. Рыцарь, пославший вызов королю. Король здесь не присутствовал, но перед Уиллом стояла его армия, олицетворявшая его гордыню и спесь. Вот почему в Уилле кипела ненависть, зажигая кровь, заставляя пришпоривать коня. Губы внутри шлема скривились в свирепой улыбке. Впереди приближался строй англичан. Они разворачивали коней, поднимали щиты, нацеливали копья. Он воспринимал их как нелюдей. Один из таких пронзил мечом Тома, как будто это был не человек, а скотина. Другой ударил мечом в спину Дункану. Уилл видел в них размножившиеся ипостаси Эдуарда, которые надо истребить.

Засвистели стрелы. Уэльские лучники открыли огонь, но шотландцы шли вперед, не сбавляя шага. Настигнутые летучей смертью кони вставали на дыбы, валились на землю и жалобно ржали от боли. Люди кренились в седлах и тоже падали. Одни с трудом поднимались на ноги, другие нет. К войску наконец присоединились Уоллес, Морей и их командиры. Уоллес рычал, вращая массивным топором.

И вот с дьявольским лязгом мечей, доспехов и щитов шотландская конница врезалась в ряды англичан на дороге. На топкой местности кони шотландцев были более маневренны, чем английские боевые, отягощенные доспехами и амуницией. Уилл нацелил копье на одного из рыцарей. Наконечник пробил тому кольчугу и пронзил грудь. Англичанин повалился назад, увлекая за собой копье. Уилл выхватил фальчион и ринулся вперед. Мечом деда, более коротким, чем у англичан, в такой тесноте действовать было удобнее. В давке конь Уилла попятился и врезался в другого коня рядом. В ту же секунду в нескольких дюймах от его шеи просвистел меч, следующий удар был направлен в голову, но Уилл отбил его деревянным щитом. Удары сыпались один за другим, Уилл едва успевал увертываться, махая фальчионом направо и налево.

Уоллес тем временем прорубил кровавую просеку сквозь шестерых английских рыцарей и с ревом врезался в ряд уэльских лучников, которые вели обстрел шотландцев, быстро двигающихся по лугу. Он кромсал топором рассеявшихся лучников словно стебли кукурузы.

В рядах шотландских пеших воинов шел Дэвид, сжигаемый желанием отомстить за отца. Он умело маневрировал длинным копьем, как его научил Уоллес. Рядом копьем орудовал Саймон, расставшийся наконец с сержантской туникой.

Десять тысяч шотландцев врезались в английский авангард с такой невероятной свирепостью, что воины дрогнули. Воздух огласили крики пронзенных копьями. Вспарывались животы, трещали черепа. Ноги англичан увязали в скользкой черной жиже, и шотландцы, рыча от ненависти, теснили их к реке, где у самого берега начиналась глубина. Вскоре отягощенные доспехами английские пешие воины начали падать в воду и тонуть, а рыцари не могли прийти к ним на помощь, поскольку находились слишком далеко, да и не до того было.

Пока основной отряд шотландского войска бил по авангарду, оторвавшиеся в начале атаки копейщики схватились у моста с пятьюдесятью английскими конными рыцарями. Почва здесь была сильно болотистая, и рыцари вязли в ней вместе с конями, падали и погибали под натиском шотландцев. Некоторые, спасаясь, ринулись обратно через мост и столкнулись с теми, кто двигался навстречу. Началась давка, в которой свои затаптывали своих. Боевые кони рыцарей взбрыкивали, вставали на дыбы, сбрасывали пеших воинов с моста. Несколько коней тоже полетели в воду вместе со всадниками, вызвав шумные всплески. Рыцари выплывали, отчаянно молотили руками по воде, хватали ртом воздух и шли на дно. Тех, кому удавалось схватиться за сваи, поражали копьями шотландцы.

Уилл поворачивался на своем коне, поражая одного рыцаря за другим. Дорога на Эбби-Крейг теперь была вся усыпана трупами. Сквозь заливающий глаза пот он увидел Уоллеса. Гигант потерял коня, но продолжал крушить любого на своем пути, яростно махая огромным двуручным мечом. Его удар не выдерживали никакие доспехи. Рядом с ним сражался Адам. Весь забрызганный грязью и кровью, он действовал одной булавой, с легкостью ломая кости и черепа. Эти два кузена наводили на англичан такой ужас, что некоторые даже не сопротивлялись. Бежать было некуда, и они погибали под безжалостным натиском шотландцев.

Один из лучников нацелился в Уоллеса. Заметив это, Уилл пришпорил коня. Он подоспел вовремя, когда лучник натянул тетиву, и с ходу рубанул фальчионом, угодив по плечу. Лучник завопил, но стрелу выпустил. Она упала в воду. Секунду спустя его добил другой всадник.

Уилл узнал Грея. На его седых жестких волосах запеклась кровь от раны на голове, но он свирепо улыбнулся Уиллу и вскинул меч в сторону прорванных рядов англичан.

— Мы их побьем! Побьем! Осталось совсем немного!

Джон Уоррен с противоположного берега в ужасе увидел, что шотландские копейщики прорвались к мосту. Его мощное войско оказалось расколотым. Голова отделилась от тела. Теперь, когда ощетинившиеся копьями шотландцы не давали англичанам выйти на дорогу, ему оставалось только в бессильном отчаянии наблюдать, как прямо у него на глазах гибнут почти семь тысяч его воинов. Шотландцев могли сдержать лучники, но их взял с собой в передовой отряд Крессингем. Граф больше нигде не видел знамени казначея. Он даже не мог выкрикнуть приказы. Их заглушал грохот битвы.

К нему подъехал рыцарь с бледным лицом.

— Милорд, что нам делать?

И Джон Уоррен, один из самых знатных лордов Англии, ветеран больше десятка походов, растерянно пожал плечами.

— Не знаю. Я… — Граф замолк, глядя, как теснимые шотландцами рыцари прыгают в реку. Воины на мосту, те, кто там еще оставался, ринулись назад. Иные ползли на четвереньках, других тащили товарищи. Шотландские копейщики медленно двигались, приканчивая умирающих, но слишком далеко заходить остерегались. — Передайте мой приказ, — прохрипел Уоррен, — поджечь мост и отступить.

Бросив своих людей на погибель, Джон Уоррен развернул войско спиной к Форту и начал отступать.

Меньше чем через час битва закончилась. Торжеству шотландцев не было предела. Конечно, пришлось возиться с ранеными и хоронить убитых, но радости это не омрачало. Они положили больше сотни английских рыцарей, пять тысяч пеших воинов и очень много уэльских лучников. Всех мертвых сбросили в реку, предварительно забрав оружие. Сами шотландцы понесли небольшие потери. Правда, тяжелую рану в грудь получил Эндрю Морей. Среди мертвых нашли огромную тушу Хью Крессингема с распоротым животом. Под неистовые крики товарищей один из воинов отсек казначею гениталии. Это возбудило остальных, и они, теснясь и отталкивая друг друга, принялись кромсать труп предателя. Каждому хотелось получить свой трофей в виде маленького окровавленного кусочка кожи — лучшее свидетельство их победы, такой трудной и долгожданной.

Уилл нашел Дэвида у реки, рядом с полыхающим Стирлингским мостом. Черный дым вздымался в небо, жег глаза. Уилл сбросил шлем и крепко обнял племянника. Затем, отстранившись, увидел, что к ним, опираясь на копье, ковыляет раненный в бедро Саймон. Они обнялись. Уилл забыл, что за все это время перебросился с другом всего несколькими фразами. Вокруг долина оглашалась победными криками шотландцев.

Уилл нашел лекаря, принявшегося перевязывать рану Саймону, и в изнеможении опустился на землю. Пригревало полуденное солнце, усиливая запах смерти. Он закрыл глаза, представив лицо Эдуарда, когда ему скажут, что его могучее войско разгромили предводимые разбойниками простолюдины. Наслаждение длилось недолго. На Уилла упала тень, он открыл глаза. Над ним возвышался Уоллес в забрызганной запекшейся кровью кольчуге.

— Благодарю тебя, Кемпбелл. Грей сказал, ты прикрыл мне спину.

— Не стоит благодарности.

Уоллес улыбнулся:

— Пошли. — Он протянул руку и поднял Уилла на ноги. — Наша битва еще не закончена.

Когда начался отлив, Уоллес и его командиры повели усталое войско через брод преследовать отступающих англичан. Они убивали отставших пеших воинов, захватывали коней и фургоны с грузом. И так до самой границы.

Позднее дошла весть, что, спасаясь от них, Джон Уоррен скакал с бешеной скоростью, не давая коню отдохнуть, пока не скрылся в Берике.

15

Селкеркский лес, Шотландия 21 июня 1298 года от Р.Х.

Уилл снял рубашку и закатал штаны. Несмотря на жару, вода в реке была ледяная, но он смело прошлепал к ней по поросшим мохом камням и, наклонившись, начал мыльной травой смывать жир, оставшийся в его миске после вчерашней трапезы.

— Доброе утро.

Уилл поднял глаза. В нескольких шагах стояла Кристин с деревянными мисками в руках.

— И тебе доброе утро.

Кристин заулыбалась и устроилась рядом мыть посуду. Она сейчас была необыкновенно хороша. Пробивающиеся сквозь листву солнечные лучи оставляли на ее лице яркие блики и заставляли вспыхивать чуть взъерошенные после сна прекрасные рыжие волосы.

— Сегодня снова будет жарко. — Она оглядела Уилла. — Откуда это у тебя?

Он не сразу понял, что речь идет о едва заметных серебристых шрамах на спине, оставшихся после порки, учиненной ему много лет назад Эвраром.

— Наставник наказал в детстве.

Кристин положила миску на траву и села, подтянув к груди колени. Ей было примерно тридцать с небольшим, но она выглядела восемнадцатилетней. Уилл опомнился, что слишком внимательно ее разглядывает, и снова взялся за миску, хотя она теперь уже сверкала чистотой.

— А это? — Кристин кивнула на его колено.

— Упал однажды в колодец, — ответил он, вспоминая изуродованное ожогами лицо Анджело Виттури. Сломанная в двух местах нога до сих побаливала. Особенно зимой по ночам.

— Об этих я знаю. — Кристин показала на шрамы на лбу, плече и ноге, полученные в битве у Стирлингского моста. — Но у тебя еще есть один, на руке. — Она вгляделась. — Маленький.

Уилл глянул на розоватое пятно, удивляясь, как она его рассмотрела. Стоя тогда перед бушующим пламенем, он не заметил, как на руку попали несколько горячих угольков. И вот остался шрамик. Каждый раз, глядя на него, Уилл испытывал приступ вины, что не смог спасти жену. А следом обязательно приходило другое, о чем не хотелось вспоминать.

Он выпрямился, собираясь выплеснуть воду из миски, но она выскользнула из его руки и закачалась на воде, как игрушечный кораблик.

Кристин приподняла платье и, морщась от холода, вошла в воду.

— Куда ты? — крикнул Уилл. — Там же глубоко.

Осторожно ступая на камни, он направился к ней.

— Вот. — Охая от холода, Кристин схватила миску. Вода дошла ей почти по бедра. Уилл подался вперед, но в этот момент она поскользнулась и, выронив миску, с тихим смехом ухватилась за его протянутую руку. Затем искоса глянула и вспыхнула румянцем. — Уилл, я…

— Ничего, я сейчас достану.

Затем они вышли на берег, где в отдалении стояли Саймон и Дэвид. Уилл отпустил руку Кристин.

— Дядя, — крикнул Дэвид улыбаясь, — тебя хочет видеть сэр Уильям. — Он помолчал, затем добавил: — Конечно, если ты не очень занят.

— А что, похоже, будто я занят? — Уилл скосил глаза на Кристин.

Она выжала платье и, повернувшись к нему спиной, продолжила мытье мисок. Он быстро надел рубашку и подошел к ним.

— Что, ловко мы тебя застукали? — проговорил Дэвид, когда они направились через заросли к лагерю.

Уилл резко остановился.

— Чем подглядывать, ты бы лучше занялся отработкой ударов мечом.

Дэвид перестал улыбаться.

— Извини, я…

— Занятия на турнирном поле тебе бы не помешали.

Племянник помрачнел.

— Я и так много упражняюсь. Недаром сэр Уильям посвятил меня в рыцари.

Уилл хлопнул его по плечу.

— Ладно, не будем ссориться.

Дэвид кивнул и скрылся в чаще.

— А я считаю, это не шутки. — Саймон кивнул в сторону реки.

Уилл поморщился.

— И ты туда же?

— Когда живешь на виду, то все всё замечают. — Саймон прибавил шаг, поспевая за Уиллом. — На твоем месте я бы поостерегся. Ты ведь не хочешь, чтобы ее брат стал твоим врагом.

— Она была замужем за братом Грея, — напряженно проговорил Уилл. — Так что он ей приходится деверем.

— Не важно, кем он ей приходится. Изенда говорила, Грей поклялся заботиться о Кристин после гибели ее мужа.

— Боже, Саймон, о чем речь? Я пошел вымыть миску. Потом пришла она. Что, надо было не замечать ее?

— Дело не в ней, Уилл, а в тебе! — неожиданно выпалил Саймон. — Прошло больше года. И сколько еще ты намерен здесь прятаться?

— Прятаться? — Уилл повернулся. — Я сражался.

— Но это не твоя война, Уилл. Это война Уоллеса, Грея и остальных. Даже Дэвида. Они сражаются за свой дом.

— Это и мой дом.

— Твой дом остался на Святой земле.

— Дом там, где ты родился.

— Нет. Дом — место, которое ты обжил. Где тебе привычно, удобно и хорошо. Уилл, мы дружим с малолетства, и я знаю — тебе здесь непривычно и нехорошо.

— Хватит об этом. Сколько раз я тебе говорил?

Они шли с полминуты молча. Затем Саймон начал снова:

— Я от тебя не отстану, пока ты не назовешь дату ухода.

— Вот одолеем Эдуарда, тогда…

— Ты называешь войной грабежи и убийства, какие вы творите в Англии? Обездоливаете простых людей и думаете, будто расправляетесь с Эдуардом? — Саймон устремил на него твердый взгляд.

Уилл остановился.

— Я никогда никого не грабил. Я не… — Он замолк.

— Не ты, так твои люди, которые называют тебя товарищем.

— Уоллес пытался остановить разбои, как тебе хорошо известно. — Уилл пожал плечами. — Но ты не можешь их осуждать, Саймон. Они мстят. Мстят за семь лет тирании. Мстят за Берик и Эдинбург. И добывают себе прокорм. Ведь прошлый урожай весь пропал на полях. Мы победили у Стирлинга, но пшеница от этого не выросла выше, а скот не стал тучнее. Еду приходится брать в Англии, иначе страна будет голодать.

— А что станет с людьми в Нортумберленде и Камбрии? Что будут есть зимой они?

— Найдут прибежище в Ньюкасле и Карлайле, — угрюмо буркнул Уилл, зная, что это не ответ.

После битвы у Стирлингского моста шотландское восстание не затихло, а разрослось. Весть о невероятной победе над англичанами распространилась со скоростью лесного пожара, обжигая сердца и умы шотландцев. Англичане перестали быть неостановимой, наводящей ужас силой, а сделались просто людьми, уязвимыми, как все прочие. Эндрю Морей так и не оправился от полученной раны, и после его смерти сотни шотландцев со всей страны начали стекаться под знамена Уоллеса. Несколько недель после битвы, когда запах крови был еще свеж, неистовый молодой гигант повел свое войско на Англию.

Двинувшись вдоль берегов Туида к Нортумберленду, они уничтожали урожай на полях, угоняли домашний скот, сжигали монастыри, грабили города, безжалостно убивали людей. Население северной Англии в полной мере заплатило за жестокость своего короля. Те, кто успел убежать до появления мародерствующих шотландцев, вернулись в свои опустошенные города, где не осталось ни единого зернышка и негде было укрыться. Их дома шотландцы сожгли. И это накануне зимы. Скоро Ньюкасл наводнили сотни бездомных. А шотландцы отвозили награбленное к себе, стремясь накормить свои голодающие семьи.

Народ северной Англии остался без защиты — король Эдуард пребывал во Фландрии, — и шотландцы, не встречая сопротивления, вошли в раж, изливая на английские города и села годами сдерживаемую ярость. Уоллес пытался восстановить порядок, даже приказал повесить нескольких, но после Стирлинга плотина прорвалась и ее невозможно было остановить. Скверно было и то, что все эти бесчинства творились под именем Уильяма Победителя — так в народе стали называть Уоллеса. И для людей во всех английских графствах зло олицетворял именно он. На него была направлена вся ненависть. Временное облегчение в северной Англии наступило только в середине зимы, когда выпал первый снег и шотландцам пришлось отступить.

— Ты обещал подумать о возвращении во Францию, — проговорил Саймон, наблюдая за Уиллом. — Может быть, Роберу удастся вернуть тебя в Темпл. Ведь Гуго столько лет был твоим другом. Но в любом случае это не дело тебе оставаться здесь, притворяясь, будто никогда не был рыцарем. Ведь в этом заключалась вся твоя жизнь. Нельзя давать волю своему горю. Элвин погибла, но ты остался жить. И я знаю, ты скучаешь по дочери. Это можно прочитать в твоих глазах, когда при тебе Изенда обнимает Элис, бранит Маргарет или хвалит Дэвида. Да я и сам, черт возьми, скучаю по Роуз! Скучаю по нашим товарищам, по нашему дому.

— Она не моя дочь, Саймон. — Слова вырвались у него невольно. Уилл сам удивился, когда их произнес.

— Гарин? — спросил Саймон после молчания. — А я все не понимал, что он такое тогда говорил во время пожара дома Андреаса. Ты точно знаешь, что он ее отец?

Уилл собирался что-то ответить, но сказал другое:

— Я обещал подумать о возвращении во Францию до того, как пришла весть, что сюда идет войско Эдуарда. Сейчас я нужен здесь.

Уилл направился к шатру Уоллеса.

— Но ты больше нужен там, — крикнул Саймон ему вслед, но он не обернулся.

После битвы у Стирлинга Уилл вновь начал радоваться общению с другом. Ведь Саймон оставался единственным по-настоящему своим среди чужих. Однако после набегов на Англию Саймон снова взялся докучать ему вопросами о возвращении к прежней жизни, как будто это было неизбежно. Он думал, что бежать в Шотландию Уилла вынудило горе по Элвин и тревога за родственников. Но как расскажешь ему правду? Ведь тогда придется рассказать и о братстве, и обо всем остальном.

— Кемпбелл, рад тебя видеть, — приветствовал его Уоллес. Он стоял у костра с потрепанной картой в руках. Рядом Адам и Грей тоже сосредоточенно ее изучали. После великой победы минул год, и Уоллес изменился — стал старше и угрюмее. Такая бойня не могла не оставить следы. Его глаза стали чуть другими, а на лице и руках появилось больше шрамов. — У нас новость.

— Англичане?

— Да. Идут в Роксбург. Передовой отряд будет там через несколько дней. С ним следует король.

— Известно их число?

— Лазутчики дознались, что у них семь тысяч конников и большое пешее войско под командой Бека и Уоррена.

— Граф, конечно, хочет искупить свою трусость у Стирлинга, — презрительно проговорил Адам.

— У них больше двадцати тысяч пеших воинов, — закончил Уоллес.

— Боже, — пробормотал Уилл.

Грей буркнул:

— Этот ублюдок намерен расправиться с нами.

— Мы получили также весть, — продолжил Уоллес, глядя на Уилла, — что войско Эдуарда приняли тамплиеры в своем прицептории в Листоне. Теперь рыцари идут с этим войском на север под командой Брайана ле Джея.

Уилл почувствовал тяжесть в груди.

— Неужели тамплиеры будут сражаться за Эдуарда? — спросил Уоллес.

Он неохотно кивнул:

— Если великий магистр приказал, будут.

— У них больше тяжелой конницы, чем у нас дубин, — пробормотал Адам. — Мы не имеем и тысячи коней.

Уоллес переместил на него взгляд голубых глаз.

— Мы знали, что этот день придет. И весь этот год готовили войско, обучали копейщиков. Ничего не меняется. Будем действовать по плану. — Он повернулся к Уиллу. — Поручаю тебе и Грею разорить наши земли на юге и востоке. Горожане укроются в лесу. У них будет время собраться. Пусть не медлят. — Уоллес стиснул зубы. — Я хочу, чтобы там сожгли всю пшеницу до зернышка, отравили всю воду, а скотину угнали в лес. Пусть Эдуард приведет свое войско на выжженную и мертвую землю. Когда закончите, идите на север. Мы станем лагерем у Стирлинга.

— А ты уверен, что Эдуард поведет свое войско туда? — спросил Грей.

Ответил Уилл:

— Дорога на север идет через прицептории тамплиеров в Листоне. Если Эдуард сделал там остановку, значит, идет на Стирлинг. Туда, где его войско потерпело позорное поражение. Он хочет взять реванш.

— Стоит жара, — пробормотал Уоллес, глядя в неподвижное голубое небо. — Пусть ей помогут голод и жажда. Мы ударим, когда его воины ослабнут и падут духом.

— А потом благодарные подданные падут к твоим ногам! — неистово воскликнул Грей.

Уоллес промолчал.

Уилл чувствовал, что подобные речи ему не нравятся. Уоллеса тяготила слава, возросшая после Стирлинга настолько, что даже могущественные шотландские бароны были вынуждены признать его за равного и пожаловали ему почетное звание хранителя королевства.

Церемонию посвящения устроил граф Роберт Брюс. Этот молодой человек открыто перешел на сторону повстанцев, бросив вызов своему отцу, верному прихвостню Эдуарда. Его примеру последовали многие лорды и епископы. Однако, даже получив высокое звание, Уоллес продолжал жить в Селкеркском лесу в тех же условиях, что и товарищи. Уилл однажды спросил его, почему он так поступает, и Уоллес ответил, что презирает баронов, чьи алчность и высокомерие привели к крушению Шотландии. Бароны это чувствовали, и многие негодовали, что он поднялся до их ранга. Они боялись его могущества.

— Если мы собираемся опередить англичан, то надо выходить, — сказал Грей.

Он пошел собираться, а Уилла задержал Уоллес.

— Ты сможешь сражаться против своих братьев тамплиеров?

Уилл ответил не сразу, удивленный и самим вопросом, и суровостью, прозвучавшей в нем.

— Ты сомневаешься в моей верности?

— Ты мне верен, Кемпбелл, я не сомневаюсь. Ты доказал это не раз. Но Темплу ты служил много дольше, чем мне. Я бы понял тебя, если бы ты отказался сражаться против ордена, которому присягнул на верность.

Уилл задумался. Перед ним возникло высокомерное лицо Эдуарда, и он ощутил в себе лишь нарастающее нетерпение встретиться с ним на поле битвы. И больше ничего.

Он отрицательно покачал головой:

— Я останусь верен тебе, которому не присягал.

Прицепторий Темпла в Листоне, Шотландия 21 июля 1298 года от Р.Х.

Эдуард закрыл глаза, пытаясь расслабиться. Потная шелковая рубашка прилипла к спине. Из распахнутого окна веяло жаром как от очага. За стенами прицептория расположился лагерь английского войска. Его монотонный гул перебивали звуки арфы. Музыка, призванная успокоить короля, наоборот, раздражала его своей назойливостью.

Он поднялся с постели.

— Довольно.

Музыка стихла.

Приблизился паж с кубком вина.

— Выпьете, милорд?

Эдуард глотнул и поморщился.

— Да оно горячее.

— Извините, милорд. Бочки долго стояли на солнце.

Он швырнул кубок, облив стену и другого пажа.

— Убирайтесь с моих глаз!

Пажей не требовалось подгонять. Они исчезли, оставив короля мерить шагами покои. На душу давила тяжесть. Тревоги толпились, налезая одна на другую, мешая ясно мыслить. Он не понимал, как это получилось. Ведь всего месяц назад все складывалось так удачно.

Посланные по всей стране глашатаи и священники в церквях создали ему поддержку народа, объявив войну почти священной. Эдуард собрал пеших воинов и лучников из Уэльса и Ирландии, призвал конников и арбалетчиков из Гасконии, поднял на ноги всех вассалов, а церковники тем временем приводили его подданных в состояние неистовой ненависти. По всему королевству была послана весть о злодействах Уоллеса и его разбойников, о том, что шотландцы людоеды, что они разоряли английскую землю, пожирали младенцев, насиловали монахинь, жестоко и бессмысленно убивали священников. Когда Эдуард с войском выступил в поход, за него молилась вся Англия. Его призывали сокрушить ненавистных шотландцев, отомстить за зверства в Нортумберленде и Камбрии, убить монстра Уоллеса и его злобных пособников.

Они двинулись к Эдинбургу, единственному из замков, устоявшему против шотландских бунтовщиков. Но утолить жажду мести, навести ужас на население и разграбить города не получилось. Земля, куда бы они ни ступали, лежала брошенной. Вначале это короля удивляло. Но шли дни, нещадно палило солнце, накапливалась усталость после долгих утомительных переходов. И он потерял покой.

На всем пути от Роксбурга до листонского прицептория тамплиеров они не встретили ни одного человека. Во всех деревнях дома стояли пустые с распахнутыми настежь дверями. Английские воины заходили, пинали мебель, переворачивали бочки, открывали шкафы и, не найдя ничего ценного, двигались дальше месить кольчужными сапогами пыль на полях, где, на сколько хватал глаз, цвели оранжево-красные маки. Губы трескались, кровоточили, доспехи натирали кожу, на ногах вспухали мозоли. Рацион становился все скуднее, а потом еда и вовсе закончилась. Иногда лучникам удавалось подстрелить круживших над падалью ворон, и немногие счастливчики тайком делили между собой горькое мясо. Но большинство воинов засыпали с пустыми желудками и просыпались с мыслями о еде.

И никто не знал, где находится враг. Лазутчики возвращались ни с чем. В Лейт должны были прибыть корабли с продовольствием, но, когда войско достигло Эдинбурга, пристань оказалась пуста. Потом пришла весть, что корабли из-за шторма повернули назад. В войске Эдуарда назревал голод. На следующий день в порт причалило три рыбацких баркаса. Но там оказалось всего нескольких мешков пшеницы, которая пошла командирам и королевской гвардии. Остальной груз составляли бочонки с вином. На пути в Листон в войске начались болезни. Уэльсцы и ирландцы, самые выносливые, которым прежде хватало даже скуднейшего рациона, начали есть траву и древесную кору. Король повелел Энтони Беку взять два замка, расположенных поблизости, но прошла почти неделя, а от епископа не было никаких вестей.

Эдуард устало опустился на кровать. Ее привезли с обозом из его резиденции в Йорке и теперь поставили здесь, в замке тамплиеров. Кошмарная весть о поражении у Стирлинга дошла до Фландрии лишь через месяц. Он еще не оправился от потрясения. Такого никто не ожидал.

Прибыв прошлой осенью в Гент, Эдуард встретился с Ги де Дампьером, как раз когда тот получил донесение, что на Фландрию идет войско короля Филиппа. Навстречу ему вышло англо-фламандское войско, которое французы наголову разбили у Вив-Сен-Бавона. Сражение длилось меньше часа. Не успели уцелевшие остатки войска дотащиться до Гента, как Эдуард узнал о битве при Стирлинге. Пришлось взять назад предложение руки и сердца сына и оставить Ги де Дампьера встречать победоносных французов, а самому вернуться в Англию, чтобы отомстить за поражение.

И вот сейчас Эдуард с болью сознавал свое бессилие. Поддержавшие его в этой войне бароны наверняка уже перешептываются. Их недовольство быстро перерастет в бунт, если он вскоре не одержит решительную победу. Такое случалось не раз.

Несколько месяцев назад, выступая перед придворными в Йорке, Эдуард повелел после своей смерти написать на гробнице слова: «Scottorum Malleus». — «Молот, сокрушающий шотландцев». Теперь, когда его войско голодало, а непокорные мятежники сделались неуловимыми, эти слова казались ему насмешкой.

— Позвольте, милорд? — В дверях стоял граф Суррей.

Поражение при Стирлинге его сильно подкосило. Он выглядел старше своих лет. Весь изможденный, серый, одна нога, пораженная подагрой, не гнулась. За ним следовал магистр тамплиеров Брайан ле Джей. Ни тот ни другой симпатий Эдуарду не внушали. Один вид Уоррена напоминал королю о позорном поражении, а Джей больше мешал, чем помогал. Приказы выполнял неохотно, почти каждое решение оспаривал.

— Тамплиеры выдали остатки зерна, милорд, — проговорил Уоррен скрипучим голосом. — Больше ничего нет.

— А их личные запасы? — Эдуард внимательно посмотрел на Джея.

— Мы оставили кое-что для себя, милорд, — твердо ответил магистр тамплиеров. — Иначе на поле битвы от нас не будет пользы.

— Каком поле? — бросил Эдуард. — Какой битвы? Что, есть новости?

Джон Уоррен отрицательно покачал головой:

— Никаких.

— В следующий раз, граф, когда будете посылать лазутчиков, скажите, пусть не возвращаются, пока им не будет что доложить!

— Милорд, — пробормотал Уоррен, — в войске зреет смута. Если мы их не накормим, а затем не приведем на поле сражения, начнется дезертирство. Может, вернемся в Эдинбург? Там больше возможностей найти продовольствие.

— Нет! — резко ответил Эдуард. — Будем ждать здесь Бека. Я уверен, он кое-что привезет из замков. — Король замолк, остановив взгляд на бочонке с вином. У стен прицептория стояли груженые фургоны. — А пока для поднятия духа раздадим войску вино с рыбачьих баркасов.

— Вино, милорд? — спросил Джей. — Но люди не ели толком много дней. А тут еще жара. Оно подействует на них, как…

— Не перечьте мне Джей, — буркнул Эдуард. — Если не хотите, чтобы я направил войско на ваш прицепторий. Думаю, их не надо будет подгонять, особенно если пообещать мяса и эля из запасов тамплиеров.

Глаза Брайана Джея наполнились гневом. Подавив желание ответить, он напряженно кивнул и зашагал из покоев.

Час спустя по лагерю пронесся радостный ропот. Повсюду расставили бочонки превосходного гасконского вина. Изнуренные жарой и голодом воины жадно пили его мисками. Сладкая жидкость приятно обжигала иссохшее горло. Брайан ле Джей вместе с магистром тамплиеров Шотландии мрачно наблюдали из ворот Прицептория, как воины, спотыкаясь, бродили по полю. Пустой желудок не выдерживал, и некоторых тут же рвало. Как и следовало ожидать, вскоре пьяный смех и веселые возгласы сменились злобными выкриками. Уэльские воины принялись штурмовать фургоны с продовольствием для королевской гвардии. Началась потасовка. В смятении даже убили нескольких священников, которые вклинились между дерущимися, умоляя воинов образумиться.

В считанные минуты пьяная драка переросла в бунт. Бароны послали своих рыцарей, но было поздно. Уэльские воины поднялись все до одного, им противостояли англичане. В войске началась резня. Англичан было больше, и вскоре уэльские воины скрылись в ближайшем лесу, оставив почти сотню мертвых товарищей на усыпанной пустыми бочонками траве.

Эдуард смотрел на творившееся из окна. Близился вечер. Мертвых побросали в наспех выкопанную яму. Уоррен явился сообщить, что уэльсцы прислали сообщение, в котором угрожали перейти на сторону шотландцев. Пришедший в неистовство Эдуард приказал написать ответ. Пусть предатели делают, что пожелают. Все равно очень скоро их всех сокрушат на поле битвы. Вечер стоял теплый, но он ежился от озноба, стараясь скрыть подкрадывающееся отчаяние. Глупое решение могло обойтись ему очень дорого.

И вот случилось чудо. На освещенной закатным солнцем дороге появился Энтони Бек со своими воинами.

Эдуард разглядел нагруженные бочками и ящиками повозки, и в нем вновь вспыхнула надежда. Она укрепилась, когда епископ Дарема сообщил радостные вести. Он взял замки и добыл продовольствие, но его много больше теперь в Лейте, куда наконец прибыли долгожданные корабли. Обоз уже направлен в Листон. А самое главное, лазутчики Бека обнаружили, что Уоллес со своим войском находится всего в тринадцати милях к югу от Стирлинга, у городка Фолкерк.

Фолкерк, Шотландия 22 июля 1298 года от Р.Х.

К десяти утра английское войско уже встало фронтом перед узким ручьем. По другую сторону, на поросшем вереском склоне, разворачивал свое Уоллес. В воздухе не чувствовалось даже намека на ветерок. В тщетной надежде воины вскидывали головы к выцветшему от жары небу, но там не появлялось ни единого облачка.

Пешие воины постепенно выходили из леса, сжимая в руках четырехметровые копья. Следуя приказам Уоллеса и командиров, они образовали внизу четыре больших круга. Воины внешнего круга опустились на одно колено, уперев комель копья в землю и наклонив древко вперед. Стоявшие сзади также направили копья вперед и вверх. Это были знаменитые скилтроны,[15] призванные остановить врага. Между скилтронами расположились группы изготовившихся к стрельбе лучников. За ними ждала шотландская конница. Уоллес высился в окружении своих командиров. Там же были графы, лорды и рыцари. Они привели свое войско, но много меньшее, чем ополчение простолюдинов.

Воины тревожно поглядывали на врагов, ожидающих у подножия верескового холма. Теперь, когда большая часть Шотландии была освобождена от тиранов, они могли потерять много больше, чем в прошлом году, но столь же много и обрести. Если удастся опять одолеть англичан, на сей раз в присутствии их короля-изверга, это будет для него последним ударом.

Уоллес выехал перед строем со свирепой улыбкой на лице, выкрикивая слова ободрения, заражая воинов уверенностью.

— Теперь, когда вы встали в круг, покажите свое умение танцевать!

В ответ ему грянул гром воинственных криков.

Услышав вопли шотландцев, Эдуард стиснул зубы, однако невозмутимо продолжил отдавать приказы командирам. Уоллес хорошо выбрал позицию — на высоте под прикрытием леса, — но англичан насчитывалось много больше и они жаждали битвы. Четыре конных полка графов Линкольна, Норфолка, Херефорда, епископа Дарема и огромная масса пехоты. И это не считая рыцарей Джона Уоррена, английских тамплиеров Брайана ле Джея, конных рыцарей из Гасконии и большого количества малых групп под водительством вассалов короля, лордов и баронов. При самом Эдуарде находилась почти тысяча королевских гвардейцев в алых накидках цвета его знамени.

После прибытия вечером Бека с новостями все раздоры в лагере англичан прекратились. Вернулись уэльсцы, довольные, что их накормили. Ближе к ночи войско покинуло прицептории. Эдуард повелел разбить лагерь в Линлитгоу. Устроившись на теплой траве, воины готовились к битве — прилаживали доспехи, проверяли мечи и луки, повторяли молитвы.

Перед рассветом войско двинулось дальше и остановилось у Фолкерка, когда на ближайшем холме стали видны копья шотландцев. Эдуард повелел отслужить мессу. И вот теперь под рев труб английская конница пересекла ручей. Спускаясь в коричневую воду, рыцари откидывались в седлах назад, а затем резко выпрямлялись и переводили коней на уверенный шаг. Все их внимание было обращено на склон, где сосредоточились шотландцы, и они не видели впереди болото до тех пор, пока туда не въехали первые ряды. Кони тут же увязли в засасывающей черной жиже, предательски замаскированной тростником и полевыми цветами. Рыцари удивленно вскрикивали и пришпоривали коней. Те устремлялись вперед в поисках твердой почвы, но еще глубже погрязали в трясине. Глядя сверху на барахтающихся в вонючей грязи врагов, шотландцы радовались, как легко враги попали в ловушку.

Бормоча проклятия, Эдуард пересек на своем Байарде ручей и отдал распоряжения командирам. Передние ряды рыцарей начали медленно вылезать из болота. Епископ Бек со своими воинами определил, что его надо обходить справа. Другая группа, под командой графов Херефорда и Норфолка, нашла путь слева. Английская конница перестроилась и галопом обогнула болото с двух сторон. Шотландцы затихли.

Стоя на гребне верескового холма, Уоллес привстал в стременах и громовым голосом отдал приказ стоящим между скилтронами лучникам. На англичан посыпался град стрел. Но небольшие шотландские луки, в отличие от уэльских, не имели такой силы, чтобы пробить металлические доспехи, за которыми прятались англичане. Несколько стрел нашли цель, но это не могло остановить английское войско. Оно с грохотом перло на холм навстречу шотландской коннице. Закованная в сталь орда двигалась, выставив вперед копья, сокрушая все на своем пути. Лица шотландских воинов наполнились страхом. Некоторые повернули коней в лес, и Уоллес не смог их остановить. Впрочем, и мужество большинства оставшихся было тщетным. В первый раз шотландцы познали ужасающую мощь английской конницы.

Она ударила в них подобно железному урагану, внося хаос в нестройные ряды обороны, прорубаясь через стойких и разгоняя остальных. Вскоре шотландское войско обратилось в беспорядочное бегство. Стоящие в плотных скилтронах крестьяне в ужасе обнаружили, что командиры бросили их на поле битвы и скрылись в лесной чаще, где деревья и кусты затрудняли англичанам погоню. Уже понимая, что битва проиграна, Уоллес пустил коня вниз по склону. Затем спешился, отбросил свой боевой топор и, схватив копье, втиснулся в передний ряд скилтрона, выкрикивая приказы, пока не охрип. Тем временем английские рыцари принялись за шотландских лучников. Их быстро рассредоточили, заставив бежать по склону холма как испуганных зайцев. Рыцари с криками устроили погоню. Первые поражали шотландцев мечами и копьями, а двигавшиеся следом затаптывали их тела копытами коней. Кости и позвоночники ломались как сухие ветки. Не прошло и пятнадцати минут, как на поле от шотландского войска осталось лишь четыре больших скилтрона, окруженное англичанами.

— Держаться! — проревел Уоллес. — Держаться!

Подавшись вперед в седле, Уилл наблюдал из леса за битвой у скилтронов. Первый натиск шотландцы выдержали. Англичане врезались в их копья и откатились, оставив убитых и раненых. Кони валились, увлекая всадников на частокол других копий. Пытавшихся подняться раненых шотландцы из следующего ряда приканчивали мечами. Воины рядом с Уиллом вздохнули с облечением. Скилтроны пока держались.

Уилла окликнул Дэвид. Вытирая со лба пот, племянник поднимался на холм вместе с Адамом.

— Ты ранен. — Он посмотрел на плечо Уилла, где во время атаки его вскользь задел английский рыцарь.

— Ничего, выживу. — Уилл посмотрел на Адама. — Что графы?

— Разбежались со своими рыцарями. Ушли по лесу обратно в Стирлинг. Сказали, что нет смысла расставаться с жизнью. — Адам сплюнул. — Ублюдки!

Уилл оглядел остатки скрывшейся в лесу конницы Уоллеса. Их было, наверное, сотен пять. Половина ранены, некоторые смертельно. Примерно тридцать лишились коней.

— Нам остается надеяться на скилтроны. Жара скоро ослабит натиск англичан. Если наши выстоят, рыцарям рано или поздно придется отойти.

— А если не выстоят? — прорычал Адам.

Уилл не ответил. Он смотрел на скилтроны, где англичане бросались на копья и отходили, теряя людей и коней. Они швыряли в шотландцев боевые топоры и копья, выбивали одного-двух, но кольца тут же плотно смыкались. Уоллес хорошо обучил копейщиков. В центре каждого скилтрона уже образовалась куча английского оружия.

Наконец раздался сигнал трубы, и разозленные рыцари начали отходить. Уилл пристально вгляделся в правую часть поля, где развевался алый флаг Эдуарда. Король отдавал своим командирам новый приказ. Вскоре на смену потерпевшей неудачу коннице выдвинулись уэльские лучники. Шотландцы в лесу затаили дыхание.

Первый же залп из больших луков нанес скилтронам сильный урон. За ним последовали еще несколько. Стрелы легко пробивали одежду и доспехи шотландцев. Постепенно в защитных кольцах появились щели. А затем по сигналу трубы в атаку снова ринулась английская конница.

— Боже, — пробормотал Уилл.

Скилтроны распадались. А ведь там с ними были Уоллес, Грей и сотня других, которые за последний год стали его братьями по оружию. Самое скверное, что там находился и Саймон.

Уилл пришпорил коня и ринулся вниз.

И так поступил не он один. На помощь товарищам бросились десятки других, среди них Дэвид и Адам. Несколько английских рыцарей отделились от группы их встретить, но большинство были заняты скилтронами, где началась беспощадная резня. Англичане загоняли убегающих шотландцев в то самое болото, куда совсем недавно попали сами, и те крутились в черной грязи, как завязшие в меду мухи.

Магистр английских тамплиеров Брайан ле Джей, размахивая широким мечом, взялся преследовать четырех шотландцев, но не рассчитал скорость и его конь тоже влетел в топь. Выпавший из руки меч подхватил оказавшийся рядом шотландец. Конь Брайана ле Джея погрузился в топь почти по живот. Видя приближение шотландца, магистр успел вытащить ногу из стремени и попытался отпихнуть врага, но от этого движения конь потерял равновесие и повалился на бок, увлекая его за собой. В тот же момент шотландец ударил магистра английских тамплиеров мечом по шее.

Уилл гнал коня к скилтрону в дальнем левом конце, где, по его сведениям, стоял Саймон. Он смотрел прямо перед собой, и потому не увидел ринувшегося сбоку всадника. Пронзенный копьем конь взметнулся на дыбы и сбросил Уилла с седла. Падая, он успел заметить, что рыцарь развернулся и едет к нему. С трудом поднявшись на ноги, Уилл выхватил меч и вдруг заметил на белой мантии знакомый красный крест. Перед ним был брат тамплиер, жаждущий его смерти. Уилл метнулся в сторону и свирепо ударил фальчионом по передним ногам коня. Животное повалилось вперед, перебросив всадника через голову. Рыцарь с глухим стуком ударился о землю, но Уилл не дал ему возможности подняться. Он ринулся вперед и молниеносно ударил мечом в щель для глаз в шлеме. Оттуда хлынула кровь. Тело рыцаря несколько раз дернулось, и он затих.

Уилл вытащил меч и вгляделся в рыцаря, в его белую мантию, всю пропитанную кровью, текущей густой струей из-под шлема. Затем неожиданно для себя опустился на колени, желая увидеть его лицо, желая узнать, знакомо ли оно ему. Его сердце сжималось от ужаса. В сознании вспыхивали лица Робера, Жака и даже Гуго, хотя он знал — французских рыцарей здесь быть не может, не говоря уже о великом магистре. Но прежде чем он дотронулся до шлема мертвого тамплиера, послышался крик. Кто-то назвал его имя, а затем раздался стук копыт. Уилл встал, повернулся и увидел другого тамплиера, явившегося отомстить за своего брата. Он поднял блеснувший на солнце фальчион, зазвенел металл. Рыцарь проскакал мимо, а Уилл шатнулся назад. Падая, он увидел, что фальчион в его руке сломан. Затем все вокруг стало черным.

16

Поле битвы у Фолкерка, Шотландия 22 июля 1298 года от Р.Х.

Небо, земля, верх, низ — все перепуталось. Его рот был набит смешанной с кровью землей. Он попытался сплюнуть, но не было слюны. Своего тела он не чувствовал, оно как будто развалилось на части. Зато в голове стучало молотком. Громко.

Уилл с огромным усилием упер кольчужные рукавицы в землю и поднялся на четвереньки. Голова кружилась, тошнило. В воздухе висел ужасный запах, от которого было трудно дышать. Когда зрение прояснилось, он увидел причину. Склон холма был весь покрыт трупами, большей частью разрубленными на части. Под разными углами отдельно от тел валялись конечности с обрывками одежды. Задумчиво смотрели в небо отделенные от шеи головы. Один воин поблизости был наполовину погребен под своими внутренностями, вывалившимися из прорехи в животе. Уилл снова услышал стук и осознал — это не в голове. Стучали где-то неподалеку.

Вскоре источник стука стал ясен. Через вересковые заросли по склону холма пробирались английские воины и они разделывались с ранеными — рубили их топорами и мечами как дрова. Уцелевших, которые пытались спастись в лесу, преследовали конники. Уилл вспомнил, как дрогнули скилтроны, как он пустил к ним галопом коня, стычку с тамплиером. Потом… Он развернулся, нащупывая в траве фальчион, и нашел меч под собой. Поднял, оцепенело глядя на короткий зазубренный кусок длиной меньше фута от рукояти. Затем он вспомнил, что перед атакой второго тамплиера кто-то выкрикивал его имя. И теперь узнал голос. Дэвид. Он сунул сломанный фальчион в ножны и, превозмогая боль, пополз вперед. От непереносимой вони кружилась голова. В разных местах шевелились тела и раздавались стоны. Несколько раз он попадал рукой во что-то липкое, и скоро его рукавицы пропитались кровью.

Казавшийся мертвым воин неожиданно схватил его запястье. Уилл вздрогнул, встретив остекленевший взгляд несчастного.

— Пожалуйста, помоги мне. Я почему-то не чувствую свои ноги.

Уилл перевел взгляд с лица воина на то место, где должны были быть ноги, но его тело заканчивалось у торса.

— Извини, — глухо пробормотал он, выдергивая руку, и пополз дальше. А воздух вокруг содрогался от криков и стонов. Английские воины подходили все ближе.

Времени оставалось мало, и он начал остервенело поднимать головы за волосы, вглядываясь в лица, большинство из которых представляли кровавое месиво. Солнце нещадно пекло шею, повсюду жужжали мухи, кружащиеся над мертвецами и умирающими. Наконец в нескольких шагах впереди Уилл увидел мощного косматого человека, чья голова покоилась на крупе мертвого коня. Адам! Когда Уилл к нему добрался, стало ясно, что голова кузена Уоллеса раздавлена. Он сел на корточки, чувствуя, как уходят последние силы, и тут кто-то схватил его за тунику. Уилл резко дернулся. На него смотрел Дэвид. Племянник был весь в крови, но целый.

— Я пытался привести его в чувство, — забормотал Дэвид, стуча зубами. — Он спас меня.

— Нам надо идти, — простонал Уилл, заставляя себя подняться на ноги.

— Но я хочу найти Учителя. Когда ты видел его в последний раз?

Уилл похолодел, услышав неподалеку знакомый повелительный голос. Верхом на боевом коне сидел человек, лицо которого скрывала кольчуга. Но голос Уилл различил бы из тысячи других. Это был Эдуард. С королем находились несколько человек, в том числе тамплиер.

Дэвид потянул его за тунику.

— Уилл, пойдем!

Тамплиер направился к телу рыцаря, которого зарубил Уилл. Его белая мантия резко выделялась на фоне тускло-коричневых одежд валявшихся вокруг шотландцев.

Уилл как будто прирос к месту, не в силах оторвать взгляд от Эдуарда.

Дэвид потянул снова.

— Уилл!

Тамплиер двинулся к своему поверженному брату, не обращая на них внимания, но другой из сопровождения короля заметил двух шотландцев и, выхватив меч, пустил к ним коня.

— Беги, — прошептал Уилл, толкая вперед Дэвида.

— Этих приведите ко мне! — прозвучал приказ.

Двое спешились и с мечами на изготовку направились к Уиллу. А всадник отрезал путь Дэвиду. Уилла схватили и потащили к королю. Вскоре раздался крик Дэвида.

Эдуард смотрел на него с высоты своего седла. В его усталых серых глазах Уилл увидел удивление.

К королю подъехал гвардеец в алой накидке.

— Милорд, мы нашли магистра тамплиеров. Он утонул в болоте.

— Ладно, заканчивайте поиски. — Эдуард снова посмотрел на Уилла, затем на Дэвида и произнес, чуть усмехнувшись: — Эти двое — мои пленники.

Монастырь доминиканцев, Стирлинг, Шотландия 28 июля 1298 года от Р.Х.

Открылась дверь. Королевский гвардеец впихнул ногой миску, выплеснув половину содержимого.

— Жри с пола, ты, грязный пес!

Дверь захлопнулась. Уилл пополз к миске, где в воде плавали несколько ложек зерна. Он старательно собрал с пыльного пола одно за другим зернышки и вернул в миску. Затем, зажав ее в руке, отполз обратно к дальней стене, где солнечные лучи нагрели зеленые камни. Зерно сильно горчило, но это была первая кормежка за несколько дней, и каждое зернышко возвращало немного сил. Закончив жевать, он выпил воду до последней капли. Оросить иссохшее горло было величайшим наслаждением, какое только можно вообразить. Тщательно вылизав миску, Уилл взялся ее изучать. Заметив в днище глубокую зигзагообразную трещину, он схватил миску за края и сильно сдавил. Она развалилась, и в его руках оказалось два куска с острыми зазубренными краями. Не много, но все же кое-что.

Он спрятал разломанную миску в бадью, служившую ему для испражнений, и сел, прислонившись спиной к стене. Из одежды ему милостиво оставили только штаны. Остальное: кольчугу, тунику, сапоги, сломанный фальчион, — забрали еще на склоне холма у Фолкерка. А потом, когда Эдуард отъехал, его били два королевских гвардейца в алых накидках, методично всаживая в раны кулаки в кольчужных рукавицах. А третий держал, чтобы он не мог заслониться. Уилл смутно помнил, как его швырнули в повозку рядом с лежавшим без чувств Дэвидом и еще несколькими пленниками.

Он очнулся, когда английское войско вошло в Стерлинг. В чувство его привел едкий запах дыма. Повозка тряслась на дороге. С трудом разлепив склеившиеся от крови глаза, он увидел, что Стирлинг разрушен до основания. Прилепившиеся к скале под замком дома сгорели, причем недавно — струйки дыма еще вились над пепелищами. Стены замка почернели от огня. Там внутри тоже все было сожжено. Прислушиваясь к злому бормотанию воинов, Уилл понял, что это дело рук самих шотландцев. Такова была тактика Уоллеса — оставлять после себя выжженную землю. Уилл надеялся, что милостивый Господь оставил его живым. Во всяком случае, среди пленников на повозке Уоллеса он не обнаружил. Двух умерших гвардейцы по дороге сбросили в лесу. Дэвид лежал рядом — то ли спал, то ли еще не пришел в сознание. Прикоснуться к нему Уилл боялся. Тем временем передовой отряд англичан входил в Стирлинг.

Остальное войско встало лагерем на равнине вокруг разрушенного города, а Эдуард со своими командирами занял единственное не тронутое огнем строение — монастырь доминиканцев. Уилла сняли с повозки и потащили внутрь. Заволокли на второй этаж, в одну из монашеских келий. Зарешеченное окно выходило на крытую галерею. Койку, комод и табурет воины вынесли, а напоследок не забыли снова его хорошенько избить. И оставили лежать свернувшись в луже крови под распятием на стене.

Ему казалось, это произошло два дня назад, но он не был уверен. Постоянная боль искажала восприятие времени, и его сознание медленно дрейфовало, то и дело натыкаясь на ее островки. Они были все разные. Пульсирующая боль в голове отличалась от боли в разбитых пальцах и от резких вспышек в сломанных ребрах. После еды, хотя и скудной, сознание слегка прояснилось, и боль начала чувствоваться острее. Он стал думать о Дэвиде. Прошлой ночью Уиллу удалось уцепиться за оконную решетку и подняться к окну. Он негромко позвал его, глядя в темноту, в надежде, что племянник находится в одной из соседних келий, но никто не отозвался. Уиллу, отвыкшему от одиночества, тишина казалась непереносимой. А кроме того, только что прояснившиеся мысли начали метаться и мучить.

«Племянник здесь оказался из-за меня. Я привел семью сестры в Селкеркский лес в поисках повстанцев. Я сбежал из Темпла, не сказав ни слова Саймону, моему преданному другу с детских лет. А когда он в тревоге за меня отправился на поиски и нашел, я относился к нему как к грязи на сапогах. И вот теперь, возможно, Саймон лежит на поле битвы у Фолкерка, и его тело поедают черви. А кем был этот тамплиер, которого я убил, чье лицо навсегда останется скрыто под шлемом? Он тоже остался лежать на боле битвы, или его нашли и похоронили братья? А если это был Томас, единственный английский член „Анима Темпли“, и его убил глава братства?»

Перед Уиллом возникли лица отца и Эврара. Они смотрели на него с осуждением. Он предал их дело. Нарушил клятвы, презрел долг. Бросил своих братьев и… дочь.

Дверь с шумом отворилась. Уилл едва успел вскинуть глаза, как стражник поднял его на ноги.

Вошел король Эдуард. Сейчас на нем был малиновый костюм, на голове — золотой венец. Воины выволокли Уилла в центр кельи. Свирепый удар по ногам заставил его упасть на колени. Затем, повинуясь жесту короля, они отошли в сторону.

— Оставьте меня.

— Милорд, но… — начал один.

— Он не может даже стоять. Оставьте меня.

Воины с поклоном удалились. Эдуард посмотрел сверху вниз на Уилла и прошел к окну.

Боль притупилась. Уилл почувствовал, как напряглись мускулы. Давнишняя мечта остаться с врагом один на один сбылась. Его глаза метнулись к бадье с мочой, где лежали обломки миски.

— Ты выглядывал сегодня в окно своей камеры? — Эдуард повернулся. — Если нет, то посмотри. Там соорудили кое-что для тебя интересное.

Уилл вспомнил стук молотков утром.

— Догадываешься, что это?

— Думаю, там виселица, — отозвался он хриплым шепотом.

Эдуард подошел и снова встал перед ним.

— Ты, наверное, видел, как вешают людей, Кемпбелл. Правда, зрелище не из приятных? Лицо бедолаги становится красным, затем лиловым. Оно ужасно перекашивается. Высунутый язык распухает, глаза выпучиваются, кажется, они вот-вот вывалятся из глазниц. А шея вытягивается примерно настолько. — Эдуард раздвинул руки, показывая. — Иногда это длится почти полчаса. За это время опорожняется мочевой пузырь и кишечник. А собравшаяся толпа стоит и глазеет. — Он вгляделся в лицо Уилла. — Я могу избавить тебя от такой участи.

Уилл поднял на него глаза.

— Неужели вы собираетесь оставить меня в живых?

— Нет. Но я предлагаю тебе достойную смерть. Быструю, от меча. Это много лучше пытки на виселице. Но прежде ты назовешь мне причину, по которой оказался в Шотландии?

Уилл удивился. Он был уверен, что Эдуард знает о его бегстве из Темпла. Значит, король больше не встречался с Гуго. Такое вполне возможно. Эдуард все это время был занят — то во Фландрии, то в Шотландии. Можно ли его неведение как-то использовать? Превозмогая туман в мозгах, он напряженно думал.

— Что ты здесь делаешь? Отвечай! Тебя послал великий магистр установить контакт с Уоллесом? Темпл стал моим врагом?

Уилл подавил усмешку. Выходит, Эдуард сомневается в преданности ордена. Почему? Неужели Гуго образумился? Или есть что-то еще? Он вспомнил, как равнодушно воспринял король весть о гибели Брайана ле Джея. Может быть, не всем старейшинам понравилось, что Темпл поддерживает Эдуарда в этой войне.

— Я скажу вам все, что вы хотите знать, — медленно проговорил он. — Если вы отпустите человека, который был со мной.

— Кто он? Тоже рыцарь? — Эдуард презрительно хмыкнул. — Чего ради я стану делать такую глупость? Вы оба умрете. Но у тебя есть выбор — как.

Ну что ж. Уилл стиснул зубы. По крайней мере хорошо, что Дэвид еще жив. Он вскинул голову.

— В таком случае, Эдуард, ты никогда не узнаешь причину, почему я здесь оказался. И мне известно насчет Онфлера. — Глаза короля гневно сузились — возможно, от разоблачения, а возможно, от оскорбительно-фамильярного обращения к нему на ты и по имени. В любом случае гнев Эдуарда доставил Уиллу удовольствие. — Я знаю, ты нанял разбойников, чтобы вернуть королевские драгоценности, отданные твоим отцом в залог Темплу, а потом заставил Гарина похитить «Книгу Грааля». А потом использовал Эврара, так же как сейчас используешь Гуго. Мне известно о твоем предательстве.

Эдуард махнул рукой.

— Чепуха. Твой инспектор помог мне добиться от Жака де Моле того, что я хотел и когда хотел. У Фолкерка сейчас погибли примерно десять тысяч. Так что, даже если Гуго де Пейро что-то узнает, это не имеет значения. Темпл мне больше не нужен. Я сам справлюсь с шотландцами. И бароны теперь меня полностью поддержат.

— А когда война закончится, ты думаешь, великому магистру понравится, что его оставили в дураках? Думаешь, за этим ничего не последует?

Эдуард хрипло рассмеялся.

— А что может последовать? Ведь Темпл еле дышит. Набитый дурак де Пейро чуть ли не ползал передо мной на коленях, умоляя помочь восстановить орден! Время рыцарей закончилось. Пришла пора королей. — Его глаза блеснули. — Правителей империй.

— Но даже самый великий правитель состоит из плоти и крови. И его можно прикончить.

— Ах вот оно что? — пробормотал Эдуард. — Вот почему ты здесь?

Собрав последние силы, Уилл кинулся к бадье, выхватил обломки деревянной миски и ринулся на Эдуарда. От неожиданности король попятился, зовя на помощь гвардейцев. Они ворвались в келью в тот момент, когда Уилл ударил острым концом по шее Эдуарда. Однако сказалась слабость и он промахнулся на пару дюймов. Гвардейцы уволокли его к стене.

Сломанные ребра потерлись одно о другое. Уилл вскрикнул, обломки выскользнули из пальцев. Гвардейцы принялись молотить его кулаками, и эту боль скоро сменили десятки других, более мучительных.

— Довольно!

Сквозь затуманенный взор Уилл увидел приближающегося Эдуарда.

— Пусть он живет. — Голос короля звучал напряженно, серые глаза расширились. — И перед смертью пройдет через все страдания, какие только мыслимы. Нет, виселица тут не годится. Слишком быстрая смерть. — Он подошел ближе. — Ты умрешь на эшафоте, но очень медленно. Вначале тебя привяжут за руки и за ноги к двум коням и как следует растянут. Но ты еще будешь жить. — Голову Уилла поднял за волосы гвардеец. Эдуард наклонился к ней. — Потом тебя положат на стол, и начнется представление. Палач разрежет твое тело от шеи до промежности и начнет медленно вынимать внутренности и сжигать одну за другой перед твоими глазами. И только тогда твои мучения в этой жизни закончатся. Чтобы тут же начаться в следующей.

Уилл заметил на щеке Эдуарда грязные капли и понял — это его моча, которую он плеснул в лицо короля, когда бросился с обломком миски.

И его губы скривились в улыбке, обнажив окровавленные десны.

В сознание Уилл пришел ночью. В черном квадрате окна мерцали звезды. Он напряженно вгляделся в распятие на стене. Вчерашняя бравада перед Эдуардом казалась ему теперь глупой. В душе не осталось ничего, кроме безысходного отчаяния. Он обрек себя и Дэвида на мучительную смерть. Случится это скорее всего утром, и он умрет с запятнанной совестью, без возможности совершить покаяние и получить прощение. Он нарушил все клятвы, данные перед Богом. Его единственной надеждой было то, что король сосредоточится на нем и не станет уделять внимания Дэвиду.

Уилл подполз к стене. Вцепился окровавленными пальцами в камень, подтянулся и сдернул с гвоздя распятие. Затем соскользнул на пол, сжимая его в руках.

— Боже, будь ко мне милостив, ибо я…

Дальше не получалось. Слишком много надо было сказать, слишком во многом покаяться.

Уилл глянул на дверь. Его накормят, хотя бы один раз. Эдуарду он нужен достаточно крепким, чтобы до конца перенести все мучения. Но он не доставит негодяю удовольствия. «Как ты надеешься справиться с сильными вооруженными гвардейцами, когда едва можешь передвигаться?» — спрашивал голос внутри. Не слушая этот голос, он медленно прополз по келье и повалился рядом с дверью. «Я буду сражаться и умру».

Глаза Уилла закрылись, голова упала на грудь. Он уснул.

Его разбудили раздававшиеся где-то поблизости приглушенные звуки. Они становились громче. Цепляясь за дверь, Уилл поднялся с распятием в руке. Неожиданно дверь приоткрылась. Следом появилась голова, и он ударил по ней деревянным крестом что было сил. Человек охнул. В следующий момент дверь распахнулась, и запястье Уилла сдавила огромная ручища. Он выронил распятие. Обладатель огромной руки громко прошептал его имя, затем откинул капюшон. Уилл различил во мраке лицо Уильяма Уоллеса. К нему приблизился другой, потирая голову. Грей! В коридоре мелькали темные силуэты. Блеснула сталь кинжала.

— Как вы?.. — начал Уилл.

Уоллес мотнул головой.

— Потом. Скажи, Адам здесь?

— Адам…

— Они знают, что он мой кузен, — быстро проговорил Уоллес. — И должны были привезти его сюда с остальными пленниками. Грей сказал, что видел его с тобой на поле.

— Адам погиб, — с трудом выдавил Уилл.

Уоллес окаменел. Грей тронул его за плечо.

— Пошли!

Уоллес очнулся и, подхватив Уилла за талию, поволок в коридор.

Там находились ирландец Стивен и двое пленников, которых везли с Уиллом на телеге. Они уже оправились и даже могли держать оружие. В углу валялись трупы королевских гвардейцев.

— Погодите, — прохрипел Уилл. — Дэвид. Его надо… — Он замолк, когда из тени выскользнули двое. Дэвид в накинутом на голое тело плаще был весь в ссадинах, но шел сам, правда, прихрамывая. Его вел, обнимая за плечи, Саймон. Они исчезли во мраке коридора, прежде чем Уилл смог вымолвить хоть слово.

Группу вел монах-доминиканец, следом шагал Грей. Они спустились по винтовой лестнице, где внизу лежал еще один мертвый гвардеец, и вышли на крытую галерею. Дальше быстро двинулись по освещенной звездами лужайке мимо воздвигнутого в центре эшафота. Сзади послышались крики. Уилл обернулся. За ними бежали два гвардейца. Третий ринулся поднимать тревогу. Уоллес отпустил Уилла. Он покачнулся, начал падать, но его вовремя подхватил Саймон. А Уоллес, выхватив из ножен свой огромный клеймор, бросился на гвардейцев. Сталь звенела недолго, гвардейцы успокоились. Однако впереди показались другие, поднятые по тревоге. Вовсю звонил монастырский колокол.

— Быстро! — крикнул Грей и повел их через арочный проход к ведущей вниз лестнице.

По характерному запаху Уилл догадался, что они спускаются в монастырскую кухню. Ухватившись за руку Саймона и скрипя зубами от боли, он старался идти как можно быстрее. Вскоре их догнал Уоллес, вытирая капающую с меча кровь. Он убрал клеймор в ножны, затем сорвал со стены факел.

Монах провел их через кухню в кладовую и показал на люк в полу. Поднатужившись, Грей поднял крышку, пропустил Уоллеса с факелом, затем по одному начали спускаться остальные. Уилл успел увидеть какие-то бочки, земляной пол, затем невыносимая боль опять опрокинула его в темноту.

В окрестностях Перта, Шотландия 5 августа 1298 года от Р.Х.

— Ну теперь можно поговорить.

Уоллес пошевелил угли в костре и сел на бревно рядом с Уиллом.

Стояла тишина — в столь раннюю пору все в лагере еще спали.

— Ты что-нибудь помнишь? — Уоллес посмотрел на Уилла.

— Так, обрывки. Я слышал, нам помогли доминиканцы.

Уоллес кивнул.

— Как только в монастырь привезли пленников, монахи пришли ко мне рассказать о подземном ходе. В скале под стирлингским замком есть естественные пустоты, в которых пробили несколько подземных ходов. Один ведет в монастырь.

— Они сильно рисковали.

Уоллес пожал плечами:

— Но, разрушая город, монастырь мы не тронули. К счастью для тебя. Не будь монастыря, пленников поместили бы в лагере английского войска. Туда бы нам добраться не удалось.

— Жаль Адама.

Уоллес молча кивнул.

— И спасибо тебе, — продолжил Уилл. — Ты спас не только меня, но и Дэвида.

Уоллес бросил в костер палку.

— Я тоже обязан тебе жизнью, Кемпбелл, так что не нужно никаких благодарностей.

— Саймон сказал, ты разрушил Перт.

— Из Стирлинга англичане скорее всего направятся сюда. Единственное, что мы можем сейчас делать, — это опустошать перед ними землю. Наши лазутчики следят за их передвижением. Мы знаем, англичанам пришло по морю продовольствие. Но оно заканчивается. Если у них не будет еды и места, где укрыться, то рано или поздно они повернут назад. — Уоллес вгляделся в костер. — Пока ему придется кормить войско только своей победой.

— Он действительно считает себя победителем.

Уоллес поднял глаза.

— Эдуард не победил. Да, он разбил мою пехоту, но большинство конницы мы сохранили.

— А что бароны?

— Они, конечно, струсили у Фолкерка, но все равно к англичанам не переметнутся. Мало того, я слышал, что граф Роберт Брюс захватил Карлайл. — Уоллес положил на колени крупные кисти с отметинами на пальцах от боевых колец.[16] — Может быть, и другие поднимутся по всей Шотландии?

Уилл молчал. Он кое-как оправился только вчера, и это был их первый разговор.

— Ты сам знаешь, что так победить невозможно, — произнес он, решив действовать напрямую.

— Но у Стирлинга мы победили.

— Больше Эдуард такой ошибки не допустит. Он заставит нас сражаться в открытом поле, где мы проиграем. Так его не победить. На поле битвы англичане всегда возьмут верх.

— Так что ты предлагаешь? Сдаться?

— Я предлагаю воевать с ним иначе. Например, оживить союз с Францией. Ведь договор, который заключил король Джон, еще действует?

Уоллес кивнул.

— Когда меня сделали регентом королевства, я написал королю Филиппу, предлагая продолжать нашу дружбу и торговлю.

— Вот и воспользуйся этим. Поезжай к Филиппу, а затем к папе. Заручись их поддержкой. Пусть они заставят Эдуарда прекратить войну. Заведи дружбу со всеми его врагами. Вот тогда он дрогнет. — Уилл провел рукой по волосам. — Он приходил ко мне в камеру. Поговорить. Я знаю его много лет, но впервые увидел его страх. Он боится, что Темпл пошел против него.

Уоллес вскинул брови.

— Вот как?

— Брайан ле Джей со своими рыцарями, конечно, воевал за него в Фолкерке, но мне кажется, у них сложились неважные отношения. Когда нас захватили, я слышал, как королю сообщили, что магистр тамплиеров Англии утонул в болоте, а он и бровью не повел. Эдуард не знает, что я сам покинул Темпл, и думает, меня прислал великий магистр. И это его беспокоит. Он все требовал от меня правды. Даже обещал за это легкую смерть. — Уилл на пару секунд замолк. — И дело тут не только в его отношениях с Темплом. Он, кстати, признался, что орден ему больше не нужен. Эдуард просто боится за свою власть. Бароны недовольны его войной в Гасконии, а после разгрома во Фландрии ему будет трудно получить их поддержку. Победа при Фолкерке на время поднимет его авторитет, но если Филипп и папа надавят, бароны тоже среагируют. Угроза отлучения от Церкви очень действенна. — Уилл вскинул руки. — Ему не захочется остаться изгоем, когда все торговые соглашения будут расторгнуты. Это грозит стране крахом.

Уоллес молчал, устремив на Уилла свои голубые глаза. Рядом кто-то кашлянул. Подошел Грей, сплюнул в костер и кивнул Уиллу:

— Рад, что ты живой. — Он сел, глотнул из бурдюка воды. Затем посмотрел на Уоллеса. — Ночью умер брат Стивена. Сколько еще наших братьев приберет Господь?

Уоллес не ответил. Они посидели в тишине, время от времени нарушаемой кашлем Грея.

Поняв, что Уоллес продолжать разговор не намерен, Уилл нетвердо поднялся на ноги.

— Извини насчет этого. — Он показал на лиловый синяк на лбу у Грея.

— Это явилось еще одним доказательством, что тебя стоит спасать… брат.

Уилл улыбнулся.

— Я подумаю насчет твоих слов, — проговорил Уоллес ему вслед.

Уилл медленно двинулся по лесу, останавливаясь перевести дух. Никогда еще он не чувствовал себя таким слабым. Двое шедших навстречу приветствовали его, но большинство молчали, подавленные масштабами бойни при Фолкерке. Каждый потерял друзей или родственников.

Через поляну в центре лагеря шел Саймон с сумкой в руках. Увидев Уилла, он облегченно вздохнул.

— Я проснулся, увидел, что тебя нет, и вдруг подумал… — Саймон пожал плечами. — Ладно, не имеет значения.

— Что тут у тебя? — Уилл показал на сумку.

Саймон раскрыл.

— Вот.

Внутри лежал знакомый пояс с кожаными ножнами. Сердце Уилла екнуло.

— Как ты его нашел?

— В одной из келий в монастыре были свалены одежда и оружие. Я узнал ножны. Интересно, можно его починить? — Саймон показал на сломанное лезвие фальчиона.

— Мне тоже интересно. — Уилл встретил его взгляд. — Спасибо тебе, брат. И прости. — Он опустил голову. — Я был глупец, Саймон, сущий глупец. Мерзко относился к тебе, недостойно и вообще… — Он на секунду замолк. — Но теперь все будет по-другому. Я решил вернуться в Париж. У меня уже состоялся разговор с Уоллесом. Возможно, он поедет со мной, но я вернусь в любом случае, как только чуть окрепну. Там есть дела.

— Ты хочешь, чтобы я поехал с тобой? — спросил Саймон, глядя в сторону.

— Конечно.

— А Дэвид? Изенда?

— Они отправятся на север к нашей старшей сестре Иде. Дай Бог, чтобы она по-прежнему жила там.

— Дэвид этому не обрадуется.

— Я поговорю с ним сегодня, но вначале сделаю кое-что, очень важное. — Уилл протянул фальчион Саймону. — Пусть он пока останется у тебя.

Уилл направился к тому месту, откуда вчера доносились слова молитвы «Отче наш». Сейчас там, кажется, только что отслужили утреннюю мессу.

Он нашел Джона Блэра у ручья на краю поляны. Священник мыл руки.

Услышав шаги, он обернулся.

— Добрый день, отец, — произнес Уилл.

— И тебе доброго дня. — Джон Блэр направился к чурбаку, где рядом с дымящимся кадилом лежала Библия в кожаном переплете.

— Могу я исповедаться, отец?

Джон помолчал, удивленно вскинув брови.

— Конечно.

Уилл опустился перед ним на колени и заговорил. Вначале сбивчиво, затем отчетливее и громче. Он рассказал исповеднику о своей любви к Элвин, о том, как нарушил рыцарскую клятву и тайно с ней обвенчался, о рождении дочери. Рассказал о том, как Элвин предала его с Гарином, как ему не удалось вытащить ее из горящего дома, о падении Акры. Рассказал он и об убийстве Гарина, своего бывшего друга, и об убийстве тамплиера у Фолкерка. Он вспомнил все свои грехи, старые и новые, застоялые и свежие. А затем Джон положил на склоненную голову Уилла руки и все их ему отпустил.

17

Пристань, Париж 17 августа 1299 года от Р.Х.

День стоял ясный и ветреный. Над башнями Нотр-Дама кружили птицы, деревья на берегах Сены уже слегка тронул осенний багрянец. Через несколько месяцев наступит конец года и начнется новое столетие.

Уилл повернулся к Саймону.

— Здесь мы расстанемся. Ненадолго. — Он улыбнулся.

Саймон оглянулся в сторону Темпла.

— Странно возвращаться после всего.

— Сразу найди Робера. Расскажи ему что хочешь. Он имеет право знать. Остальным скажешь, будто ездил с поручением в Балантродох и задержался из-за войны.

Саймон кивнул:

— Это почти правда.

— Не имеет значения. Все равно проверить невозможно. После гибели Брайана ле Джея британский Темпл в смятении. — Уилл хлопнул Саймона по плечу. — Не тревожься.

— А ты… увидишься с Робером?

Уилла окликнул Уоллес. Он оглянулся. Пятеро шотландцев уже выгрузили из лодки поклажу и ждали на причале.

— Со временем.

Распрощавшись с Саймоном, Уилл направился к Уоллесу, забросив на плечо свой мешок.

У Гран-Шателе их остановили стражники, затем они прошли по Большому мосту на остров Сите. Живописную группу все провожали глазами. Уоллес всегда привлекал внимание своим ростом и комплекцией, и здесь, разумеется, тоже. В дорогой тунике, добротном плаще и сапогах красавец гигант шагал, гордо вскинув голову, по мосту мимо ошеломленных цветочниц и оборвавших разговоры лавочников. Его длинные волосы, сзади убранные в хвостик, открывали покрытое шрамами прекрасное лицо. Уилл подумал, что, наверное, в первый раз не видит рядом с ним верного Грея, оставшегося командовать войском.

Они приблизились ко входу во дворец, между Серебряной башней и Башней Цезаря. Хмурые стражники с почтением приняли протянутый Уоллесом свиток с печатью короля. Уилл оглядывал узкие окна башен и потирал подбородок. Он утром кое-как побрился на корабле. Вряд ли в королевском дворце сейчас окажется кто-нибудь из Темпла, но все равно, когда гвардейцы проводили их в зал приемов, он глубже надвинул на глаза капюшон.

Приняв в прошлом году решение вернуться в Париж, Уилл горел нетерпением отправиться в путь. Однако Уоллес не торопился, желая все сделать должным образом. И прежде всего сложить с себя полномочия регента королевства. Пышность, изысканные одежды и прочее ему претили. Он предпочитал жить по своим собственным правилам. Некоторое время спустя обязанности регентов согласились возложить на себя Роберт Брюс и Джон Комин. Уоллес остался этим доволен.

Между тем Эдуард вел свое войско по Шотландии. Захватывал замки, не встречая сопротивления, вторгался в города. Серьезных столкновений почти не было, и к концу лета, когда среди воинов началось недовольство, ему пришлось вернуться в Англию. Одержанная при Фолкерке кровавая победа обошлась ему недешево. Шотландцы радовались сообщениям лазутчиков, что англичане по пути домой были вынуждены есть своих истощенных коней.

Но война не закончилась, а лишь прервалась на время.

Лишь осенью Уоллес написал письма папе Бонифацию и королю Филиппу с просьбами аудиенции. К весне от обоих пришли приглашения встретиться и обсудить будущее Шотландии, которая по-прежнему жила без короля. Джон Баллиол пребывал в заточении у Эдуарда. Летом, заканчивая приготовления, Уоллес получил весть о мирном договоре, заключенном Эдуардом и Филиппом.

Уилла перед отъездом одолевали смешанные чувства. Предвкушение возвращения к прежней жизни омрачала печаль расставания с близкими. Ободрила весть, пришедшая из Элгина. Его старшая сестра Ида выразила готовность приютить семью Изенды, и они сразу отправились на север. Дэвид поехал тоже, торжественно заверив Уоллеса, что скоро вернется и будет сражаться в его войске. Перед отъездом племянник посидел с Уиллом. Затем Элис и Маргарет обнялись с ним по очереди, а Изенда, всхлипывая, надолго припала к брату. Следом пришла для Уилла пора прощания с Селкеркским лесом, рекой, ручьями, горными вязами. А вот какими словами он обменялся перед расставанием с Кристин, об этом не ведомо никому.

Слуга поспешил сообщить королю о прибытии гостей, оставив их ждать в большом зале приемов с величественными мраморными колоннами и шелковыми драпировками. Проходившие по залу пажи и придворные с хмурым любопытством оглядывали Уоллеса и его свиту. Когда Уилл достиг возраста Дэвида, этого зала здесь еще не существовало. Да-да, напомнил он себе с неприятным чувством, именно столько лет сейчас исполнилось его дочери.

Спустя десять минут дверь, за которой исчез слуга, отворилась, и появился худой вельможа с болезненным цветом лица. Он внимательно оглядел прибывших и коротким поклоном произнес:

— Сэр Уильям Уоллес, его величество король приглашает вас пожаловать в его личные покои.

Роуз стояла на коленях у двери, приникнув глазами к замочной скважине. Филипп вошел в покои, расстегнул рубашку. Она поморщилась при виде паутины шрамов на его спине. Однажды Жанна при ней сказала одной из камеристок, что боится прикасаться к его спине. Король начал надевать шелковый наряд, и Роуз представила, как она нежно проводит по его шрамам кончиками пальцев.

— Филипп Красивый, — выдохнула Роуз.

Так прозвали его подданные. Откуда это пошло, неизвестно. Говорят, прозвище придумал кто-то из придворных, и оно быстро прижилось. Теперь же его имя произносят, всегда прибавляя «Красивый», не только во Франции, но и во всем христианском мире. На разных языках прозвище французского короля имеет разные оттенки. На английском оно звучит грубовато, на итальянском, языке детства Роуз, вычурно и изящно. А вот на французском — тонко и нежно. Как мягкий шепот: Philippe le Bel.

Услышав шаги в коридоре, Роуз застыла, готовая вскочить на ноги, если дверная ручка повернется. Но постучали в дверь королевских покоев, и она снова прильнула к замочной скважине.

Филипп водрузил на свои светло-каштановые волосы венец, постоял, задумчиво глядя на дверь, затем неторопливо произнес:

— Войдите.

Первым в королевские покои ступил Гийом де Ногаре. Роуз неприязненно прищурилась. Она терпеть не могла гнусного аскета. Зато следующий за ним гигант ее поразил. Рядом с ним даже Филипп казался плюгавым. На гиганте была туника из крашеной шерсти, на поясе — огромных размеров меч. Значит, молва не врет: легендарный Уильям Уоллес действительно настоящий витязь из сказки. Во дворце уже несколько недель говорили о скором прибытии таинственного великана с дикого севера. Он поклонился Филиппу, а затем с непринужденной улыбкой протянул королю руку, как старому другу.

Филипп глянул на ладонь размером с большую тарелку и вежливо кашлянул.

— Сэр Уильям, давайте выпьем за ваше благополучное прибытие, — произнес Ногаре и кивнул стоящему у двери слуге.

Гигант опустил руку.

— Давайте.

Неловкость постепенно рассеялась. Слуга наполнил кубки вином.

— Присядьте. — Филипп показал на два табурета рядом с кроватью. — Вы, должно быть, устали с дороги.

Уоллес принял у слуги кубок и сел. Роуз затаила дыхание, боясь, что табурет не выдержит. Но, слава Богу, все обошлось. Рядом сел Филипп, но, к неудовольствию Роуз, его загородили трое из свиты Уоллеса, одинаково одетые — шерстяные плащи, туники. Она видела только их спины.

Как водится, вначале заговорили о пустяках, но Уоллес быстро перешел к делу.

— Милорд, я слышал, вы заключили с Англией договор, проговорил он, осушив кубок. — Это правда?

Один из людей Уоллеса подвинулся, и Роуз заметила, как Филипп переглянулся с Ногаре.

— Вести до ваших границ доходят быстрее, чем я думал. — Король помолчал. — Это правда, но могу вас заверить: мир с кузеном у меня временный. Пока я не улажу дела в Гасконии и Фландрии.

Весь последний год Роуз слышала много разговоров о Фландрии. За ужином в Большом зале, на выходе из Сент-Шапель и кое-что через эту самую замочную скважину. Она знала о плане захвата Фландрии, предложенном Пьером Флоте. Ногаре возражал против прекращения военных действий в Гасконии после всех усилий, какие там были приложены, но в конце концов доводы первого министра победили. Королевские войска в Гиене остались, но войну прекратили.

— Тогда мы сможем обсудить проблемы моей страны более подробно, милорд, — произнес Уоллес с облегчением.

— Вы можете гостить в моем дворце сколько пожелаете, — отозвался король. — Мы всегда рады видеть здесь наших шотландских друзей.

— Благодарю вас, милорд, но воспользоваться вашим милостивым гостеприимством я смогу лишь на одну ночь. Завтра я намерен отправиться в Рим на встречу с его святейшеством папой. Постараюсь возвратиться поскорее, а пока, если вам будет угодно, переговоры начнет мой советник и друг. — Уоллес показал на шотландца, стоявшего к Роуз спиной.

— Разумеется, я согласен. — Филипп встал. — Но мы еще встретимся за ужином и все подробно обсудим.

Видя, что встреча заканчивается, Роуз начала подниматься, но тут вдруг кто-то произнес ее имя. Она снова приложила глаз к замочной скважине, полагая, что ошиблась, и сразу отпрянула, когда слуга направился к двери. Метнувшись к кровати, она сбросила туфли, а когда слуга постучался, а затем открыл дверь, притворилась, будто надевает их.

— Вот она, ваша Рози.

Она подняла голову и встретилась взглядом с Филиппом. Он стоял в дверях ее комнаты, а рядом с ним… Роуз побледнела. Без бороды он выглядел моложе, но все равно его лицо оставалось для нее чужим. Множество чувств, среди которых доминировали радость, печаль и ненависть, всколыхнулось в ней одновременно.

— Сир, — позвал Ногаре из королевских покоев.

Филипп повернулся к Уиллу.

— Надеюсь увидеть вас за ужином. — Он вернулся к себе в покои, закрыв за собой дверь.

— Как ты здесь оказался? — прошептала Роуз, глядя на отца. Он заговорил, но она вскинула руки, отмахиваясь, словно его слова жалили как осы. — Нет. Я не хочу ничего слушать. — Она взялась за створку двери.

— Роуз!

Она замерла на мгновение, затем с силой захлопнула перед ним дверь, зло бросив перед этим по-французски:

— Я не желаю тебя видеть!

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

18

Нотр-Дам, Париж 10 апреля 1302 года от Р.Х.

Филипп слушал речь министра, сжав подлокотники трона, который сегодня утром перенесли из дворца и воздвигли на помосте. Голос Ногаре отдавался эхом от стен древнего собора. По витражным стеклам сводчатых окон нещадно хлестал дождь. Раскаты грома время от времени заглушали слова. В середине дня затянутое тучами небо чернело как ночью. На консолях вдоль длинного прохода висели факелы, но их свет доходил лишь до первой галереи и парящих над каменными колоннами ангелов. Остальное тонуло во мраке.

Филипп помнил свое первое посещение Нотр-Дама, когда отец привез его из королевской резиденции в Венсенском замке. Ему было тогда шесть лет. Он помнил потрясение от бескрайнего пространства собора, помнил, как вглядывался в потолок, достигавший Божьих небес. Вот почему сегодняшнее событие представлялось ему особенно важным.

Ногаре витийствовал перед заполнившими скамьи людьми:

— …и мы взываем к вам, подданным короля, за помощью. Ибо само будущее нашего королевства пребывает под угрозой. — Ногаре замолк, дожидаясь, пока стихнет негромкий ропот. Затем вскинул руку к скамье, стоящей справа от трона Филиппа. — А теперь наш первый министр и хранитель печати Пьер Флоте разъяснит суть папской буллы «Ausculta fili»,[17] чтобы вы могли полностью осознать серьезность намерений Святейшего престола против вас и вашего короля.

Возникла неловкая пауза, прежде чем Пьер Флоте поднялся с зажатым в руке пергаментным свитком. Метнув взгляд на усаживающегося рядом с королевским троном Ногаре, первый министр начал:

— Папа Бонифаций объявил его величеству нашему королю Филиппу Красивому, внуку Людовика Святого, что истинным нашим правителем, как духовным, так и мирским, является он, отвергая право монарха являться сувереном в своем королевстве. Папа Бонифаций требует освободить еретика Бернара Сассе, епископа Памье, справедливо обвиненного в государственной измене. Из чего явствует — папа не признает нашего короля законным правителем. — Флоте замолк, чтобы откашляться. Грохотавший снаружи гром делал его слова едва слышными. — В довершение ко всему он созвал в Риме собор, потребовав, чтобы на нем присутствовали все епископы Франции, где намеревается возвести на нашего короля мерзостные обвинения в обесценивании королевских монет, жестокости с подданными и обложении духовенства налогами без нужды и причины. — Флоте посмотрел в пергамент и продолжил, почему-то понизив голос и заставив Ногаре напрячься. — Отчего это Бонифаций разразился такой бранью? О каких тяжелых поборах с церкви идет речь, когда нам всем известно, что поборами на нашей земле занимается именно Рим. Папа набивает свои сундуки за счет нас и при этом безосновательно поносит нашего благородного короля и вмешивается в мирские дела.

Прислушиваясь к дрожащему голосу Флоте, Филипп еще сильнее сжал подлокотники трона. Ему казалось, изображенные на фресках, витражах и драпировках Бог, Христос, ангелы и святые обратили суровые взоры на него. Он вспотел, в горле пересохло. Казалось, он должен был гордиться своим могуществом, ибо такое во Франции происходило впервые. Впервые в истории в Нотр-Дама собрались Генеральные Штаты, представители трех сословий — Церкви, знати и простолюдинов. На скамьях перед ним сидели прелаты, епископы, графы, герцоги и главы ремесленных гильдий. Однако Филиппа одолевало смятение.

После того как он повелел арестовать упомянутого епископа Бернара Сассе, события развивались слишком быстро. Ногаре и Флоте тянули его в разные стороны. Открыто выступать против Святого престола было боязно, но Филипп знал, что поступает правильно. Первому сословию, духовенству, его действия против папы, возможно, не понравятся. Тогда им нужно показать, что он, Филипп, восседает сейчас на троне в главном соборе Франции согласно Божьему провидению. К тому же короля заверили в поддержке духовенства. Но он по-прежнему сомневался.

— И вот теперь мы просим вас помочь защитить нашу свободу, — произнес Флоте, завершая речь. — Знать и горожане, передайте нам письма, подписанные вашими представителями, для вручения папе и его кардиналам, где утверждается, что Франция не намерена стать их марионеткой. Епископы и священники, поклянитесь не присутствовать на соборе, куда призвал вас Бонифаций, в знак несогласия с несправедливыми обвинениями вашего доброго короля. Его величество Филипп намерен услышать ваше решение через час.

Филипп встал и, волоча по полу края мантии, торжественно прошествовал под взорами всех присутствующих в тень за хорами. За ним последовал Ногаре, оставив Флоте и других королевских министров обрабатывать представителей сословий.

Каноник проводил Филиппа в его личные покои в соборе и с поклоном удалился. В ту же секунду к королю повернулся Ногаре с искаженным злобой лицом.

— Сир, я не в силах сдержать возмущение. Убогой речью первый министр Флоте намеренно пытался сорвать наши планы. — Ногаре стиснул зубы.

— Скажите, Ногаре, я поступаю правильно?

Министр замолк.

— Сир, вы такой бледный. Как вы себя чувствуете?

Филипп отмахнулся.

— Ответьте мне, Ногаре. Я действую верно? Мне следовало арестовать Сассе?

— Без сомнений. Он подстрекал паству к бунту и высмеивал ваши решения. Этот человек порочил вас, сир, называя, извините, глупым безмозглым филином.

— Не в том дело. — Филипп судорожно вздохнул. — Ведь его обвиняют в ереси, а ее не было. Мой исповедник, Гийом де Пари, считает, что епископ столь отвратительного преступления не совершал.

Ногаре задумчиво пожевал губу.

— Ведь мы обсуждали это, сир. Церковь по-прежнему имеет сильное влияние на людей. Вы повелели арестовать видное духовное лицо, и нужно указать серьезную причину, которую бы они поняли. А народ лучше всего убеждает обвинение в ереси.

— Как и вас! — резко бросил Филипп.

Ногаре замолк. В тишине дождь продолжал барабанить по стеклам.

— Я стараюсь делать то, что полезно вам, сир. И полезно королевству. — Его голос звучал тихо и спокойно. — Если вы желаете править единолично в королевстве, то должны поставить себя выше священников, епископов и даже самого папы, иначе ваша власть всегда будет ограничена Церковью. Разве вы не хотите, чтобы подданные объявили вас святым? Чтобы они чтили вас так же, как вашего деда?

Глаза Филиппа остановились на гобелене позади Ногаре с изображением Мадонны с Младенцем. Сидевший в нежных руках Марии Христос смотрел на него глазами, похожими на два черных омута.

— Да, — прошептал Филипп. — Хочу.

— Тогда стойте твердо, сир, а я, не жалея сил, буду помогать вам добиться желаемого.

Представители сословий совещались меньше часа. Знать и горожане объявили о своей полной поддержке короля и зачитали письма протеста, которые будут направлены в Рим. От имени духовенства поднялся епископ Парижа. Филипп напрягся. Епископ говорил сбивчиво, как будто подбирая слова, но из его речи ясно следовало — духовенство остается с королем, и Филипп расслабился на троне.

Он переводил взгляд с одного священника на другого, замечая в глазах многих гнев и недовольство, сдерживаемые покорностью. Привилегии они ценили выше принципов. Его взгляд упал на Бернара де Гота, стоявшего во втором ряду. Маленький человечек, казавшийся еще меньше в церковном одеянии, бледный и изнуренный на вид, признаков гнева все же не показывал. Это Филиппу понравилось. Два года назад де Гота избрали архиепископом Бордо, и теперь он властвовал в сердце Гиена, по-прежнему пребывающего в смуте, несмотря на перемирие с Эдуардом. Симпатий к архиепископу он не питал, но такого человека лучше было держать на своей стороне.

Епископ Парижа закончил речь. Затем Ногаре поблагодарил представителей народа Франции за поддержку. На этом первая ассамблея Генеральных Штатов завершилась.

— Вы славно сегодня выступили, первый министр, — пробормотал Ногаре, схватив руку Пьера Флоте на выходе из Нотр-Дама.

Флоте бросил на него свирепый взгляд и выдернул руку.

— Я выступал как считал нужным.

— Но вы на службе у короля и должны понимать важность его намерений. И прилагать все усилия для претворения их в жизнь. А ваша речь на ассамблее Генеральных Штатов звучала как первая молитва робкого мальчика-певчего.

— Как вы смеете…

— Однако вам не удалось помешать им вынести правильный вердикт — единственное, за что вас можно поблагодарить.

Флоте усмехнулся:

— Вердикт? А разве он не был известен еще до начала ассамблеи?

— Да, но церковники могли взбунтоваться. Своей жалкой речью вы поставили под угрозу все наши замыслы.

Глаза Флоте расширились.

— Сами губите Францию и рассуждаете о каких-то угрозах? — Он увлек Ногаре в боковой проход. — Зачем вы затеяли суд над Сассе, похожий на балаган? Зачем вы настаивали на продолжении войны в Гиени, когда я убеждал короля сконцентрироваться на Фландрии?

— Я по-прежнему считаю, что нам не следует уступать герцогство, но дело в другом…

— Не могу поверить, будто вы не понимаете моих доводов! Фландрия столь же богата, что и Гиень, но с ней легче сладить. Там правит не король иностранной державы, а французский вассал. И последнее: относительно Гасконии наш спор с Англией до сих пор не разрешен и неизвестно, когда разрешится, а во Фландрии мы уже одержали победу. Теперь, когда наше войско стоит в Брюгге и Генте, нам легко будет присоединить это графство к Франции. — Ногаре пытался прервать Флоте, но тот быстро продолжил: — Фландрия покупает у Англии в больших количествах шерсть, и, владея Фландрией, мы сможем влиять на короля Эдуарда. В том числе и по вопросу Гиени. Неужели это не кажется вам разумным, Гийом?

Выражение лица Ногаре не изменилось.

— Дело Сассе никак не связано ни с Фландрией, ни с Гасконией. Епископ пытался подорвать авторитет короля и должен быть за это наказан.

— Но своими действиями вы преступили законы Церкви. Судить епископов может только Римская курия. У папы Бонифация есть полное право требовать освобождения Сассе. — Флоте понизил голос до громкого шепота. — Это знают в том числе и те, кто сегодня старался ублаготворить короля. Мы усугубили раскол между королевским и папским дворами.

— Чем шире будет раскол, тем лучше. Вы слышали о церемонии празднования юбилейного года Бонифация?[18] К собору Святого Петра прибыли четверть миллиона паломников. Он обещал им отпущение грехов. То еще представление! Папа восседал на троне с мечом и скипетром подобно Цезарю. — Ногаре злобно усмехнулся. — И теперь, когда он бросил в тюрьму почти все семейство Колонна, ему никто не смеет перечить. Бонифаций уже объявил себя Цезарем; недалек тот час, когда он провозгласит себя Богом.

Флоте поморщился.

— Это все слова, Ногаре. А вот ваши действия серьезно угрожают Франции. Вы хотя бы читали его буллу? Если Сассе не освободят, папа угрожает отменить все привилегии, данные нашему королевству Святым престолом. — Он развернул пергамент и начал читать: — «Вернись на путь Божий, дорогой сын мой. Не уверуй, что сможешь жить без наставника Божьего и освободиться от власти моей, как Его наместника на земле. Не предавайся безумию, ибо тот, кто уверует в это, станет отщепенцем и будет изгнан из стада». — Флоте поднял глаза. — Изгнан из стада. Разве вы не видите? Он угрожает отлучением.

— Бонифаций на такое не осмелится. Ему нужно, чтобы церковные деньги текли из Франции в его сундуки. Помните, когда мы перекрыли поток, он тут же пошел на попятный и отменил свою буллу «Clerics laicos»? И теперь, если мы проявим настойчивость, все закончится точно так же. А посему идите своим путем, а я пойду своим. — Ногаре двинулся прочь.

Флоте охватила ярость, он даже забыл, где находится.

— Вы безбожная тварь, Ногаре. Сын еретиков! И я сделаю все, что в моей власти, лишь бы положить конец вашему пагубному влиянию на короля.

Ногаре обернулся. Его темные глаза вгляделись в побагровевшее лицо Флоте.

— Первый министр, на вашем месте я бы остерегся делать такие заявления. Вы уже не юнец.

Церковь Сен-Жерве-Сен-Протэ, Париж 25 мая 1302 года от Р.Х.

Уилл зажег свечу от другой и поставил рядом перед алтарем. Затем произнес молитву под печальными взглядами вырезанных из слоновой кости святых Жерве и Протэ, братьев-близнецов, преданных мученической смерти во времена Нерона. Рядом мелькнула белая мантия. Облаченный в нее человек зажег еще свечу.

— Сядем?

Уилл встретился взглядом с Робером и двинулся к скамьям.

Ризничий у алтаря вежливо улыбнулся тамплиеру и мирянину в простом шерстяном плаще и, опустившись на колени у свечей, начал соскабливать воск с пола. Наступил конец дня, между службой девятого часа и вечерней. В церкви никого не было, кроме этих двоих, сидевших со склоненными головами. Тишину нарушал лишь скрежет ножа ризничего по камню.

— Я не знал, что ты еще в городе, — тихо проговорил Робер. — Думал, ты вернулся в Шотландию.

— Разве Саймон не сказал тебе?

— Саймон только назвал место и время нашей встречи. Он вообще меня избегает. Наверное, боится, что кто-нибудь подслушает наши разговоры. — Робер провел рукой по своим седым поредевшим волосам. — Либо он мне не доверяет.

Уилл вздохнул.

— Я уверен, он тебе доверяет. Просто осторожничает.

— А чего беспокоиться? Гуго о тебе уже давно забыл, а большинство знакомых рыцарей сейчас на Кипре с великим магистром. Так что держись подальше от прицептория, и тебя никто не заметит.

— И все же рисковать опасно.

— Боишься сорвать свои важные дела? — пробормотал Робер.

Уилл тихо заметил.

— Я полагал, ты понимаешь.

— Нет! — резко ответил Робер. — Ты надеялся, я стану смягчать твою вину? — Ризничий посмотрел на них, но, встретив взгляд Робера, вернулся к своему занятию.

— О чем ты, Робер? Я думал, мы…

— Что «мы»? Друзья?

— А разве нет?

— Теперь уже не знаю. Ты объявился три года назад, ничего не объяснив, и ожидаешь, что все будет как прежде? Но это невозможно. Ты, преемник Эврара, покинул Темпл, нарушил клятву служения братству. — Робер посмотрел на Уилла. — Зачем я тебе нужен, скажи? Ты посылаешь за мной каждые шесть месяцев как за слугой, чтобы я отвечал на твои вопросы. И ни разу даже не спросил об «Анима Темпли». Честно говоря, сегодня мне приходить сюда не хотелось. Кому ты сейчас служишь, Уилл? Уильяму Уоллесу? Королю Филиппу? Или кому-то еще? Ты что… стал наемником?

— Ты знаешь, что это не так.

— Откуда мне знать. Саймон по возвращении из Шотландии рассказал не так уж много, но мне известно, что вы оба участвовали в битве при Фолкерке. А там погибли тамплиеры. В том числе и магистр Англии. Может быть, его убил ты?

Уилл молчал, угрюмо уставившись в пол.

— Нет, Робер, я не изменился. Изменился Темпл. А я по-прежнему сражаюсь против человека, предавшего наши идеалы и использовавшего орден в своих целях.

— И как именно ты делаешь это на службе у Филиппа?

— Только король и папа могут повлиять на Эдуарда. Одну его войну уже остановили. Уоллес надеется также заставить его уйти из Шотландии. Кроме того, я шотландец, у меня там родня, и я намерен их защищать.

Робер помолчал.

— Но почему же ты, шотландец, так рьяно служишь Филиппу?

— Пока спор из-за герцогства Гиень не решен, королю будут нужны шотландцы. Они отвлекают силы Эдуарда. Вот почему он посылает Уоллесу деньги. Не много, конечно, но посылает. Уоллес оставил меня при дворе Филиппа, во-первых, чтобы я следил за пересылкой этих денег. А во-вторых, вообще для связи. — Уилл устало вздохнул.

— Я слышал, Уоллес погиб, — сказал Робер.

— Нет. Он надежно скрылся. Эдуард объявил на него охоту, в которой участвуют многие шотландские бароны. Лишь некоторые по своей воле, но большинство ради безопасности близких.

— Ты рассказал Филиппу об «Анима Темпли»?

— Конечно, нет. Он знает, что я был командором и бежал из Темпла, потому что великий магистр повелел английским тамплиерам примкнуть к войску Эдуарда в войне с шотландскими повстанцами. И это все. — Уилл замолк, пока ризничий проходил мимо с подносом, полным осколков желтого воска. — А что, Гуго по-прежнему имеет дела с Эдуардом?

— Они обмениваются посланиями, но нерегулярно. И, насколько мне известно, там нет ничего серьезного.

— Братство совсем захирело? — наконец спросил Уилл.

— А ты как думал? — сердито бросил Робер. — Нас всего трое: Гуго и я в Париже и Томас в Лондоне. И что нам делать? Заниматься примирением мировых религий на ежегодных встречах?

— Привлечь еще людей, — сказал Уилл.

— У нас много дел! — отрезал Робер. — Гуго руководит орденом. Занимается расширением торговли шерстью, подготовкой рыцарей, строительством кораблей, сбором пожертвований, а я ему помогаю. Кроме того…

— Что? — спросил Уилл.

— Пока ничего, просто проверяю слухи.

— Какие слухи?

Робер мотнул головой.

— Я уверен, тут нет причины для беспокойства. Ты ведь знаешь, как молодые сержанты изгаляются, пытаясь напугать один другого обрядом посвящения в рыцари. — Он проводил взглядом священника, направлявшегося в ризницу в сопровождении двух дьяконов с требником. — Приближается вечерня, так что, если короля что-то интересует, спрашивай.

Уилл выпрямился.

— Филипп тут ни при чем, Робер. Меня беспокоит Роуз. Я не могу до нее достучаться.

— Вы?..

— Понимаешь, прошло больше двух лет, а она по-прежнему ведет себя так, будто я не существую. При встречах во дворце делает вид, словно меня не видит. Все попытки заговорить отвергает. Просто не знаю, что делать.

— И чем я могу тебе помочь?

— Ты знаешь ее с детских лет, и она всегда тебя уважала. Мне нужно, чтобы Роуз поняла, почему я делал то, что делал.

— Как я могу ей это объяснить, если сам не понимаю?

— Пожалуйста, — тихо произнес Уилл. — Я тебя очень прошу.

Рыцарь помолчал, затем тяжело вздохнул.

— Хорошо. Я поговорю с Роуз, хотя сомневаюсь, что она станет меня слушать. Передашь через Саймона, где с ней встретиться и когда.

19

Сент-Шапель, Париж 30 мая 1302 года от Р.X.

— «Я есмь воскресение и жизнь. Верующий в Меня, если и умрет, оживет, и всякий живущий и верующий в Меня, не умрет вовсе», — читал священник из Евангелия.

Роуз подняла глаза, продолжая держать голову опущенной. Льющиеся в витражное окно лучи утреннего солнца расцвечивали верхний придел часовни Сент-Шапель множеством красок. Ей казалось, она стоит в середине огромного драгоценного камня.

Она очень любила часовню. Но не за великолепие архитектуры и находящиеся там реликвии, а за возможность каждый день незамеченной наблюдать за предметом своего обожания. Подсматривать в замочную скважину удавалось редко. В опочивальне обычно находились другие камеристки. А таращить глаза на короля во время трапез в Большом зале было неудобно, могли заметить. Зато вот здесь, когда головы придворных смиренно опущены, ей никто не мешал жадно впитывать каждое его движение, каждый штрих. Это давало волнующее ощущение власти. Ведь она единственная видела короля в столь интимные моменты.

Из окон веял свежий весенний ветерок. Роуз переступила с ноги на ногу, довольная прохладой. Сегодня на короле был черный бархатный плащ. Солнце ласкало его рассыпанные по плечам золотистые волосы. Она не сводила глаз с открытых участков шеи Филиппа, давая волю воображению, наслаждаясь теплом его кожи, ее мягкостью. Как будто прикасалась к ней кончиками пальцев и губами. Такое случалось не раз и не два. Точнее, многократно. И порой превращалось для нее в мучение. Сердце начинало бешено колотиться, лицо вспыхивало огнем, все тело трепетало. Казалось, внутрь к ней проник целый рой пчел и жалил в разных чувствительных местах, о существовании которых Роуз прежде не подозревала.

Она перевела взгляд на широкую спину Жанны, туго обтянутую сапфирово-синим платьем, и ее грезы рассеялись. Густые черные волосы королевы были убраны в косички, которые Роуз утром заплела и заколола булавками. Пухлое плечо Жанны прижималось к Филиппу. Рядом с матерью стояли ее пятеро детей: тринадцатилетний наследник Людовик, затем Филипп, Шарль, Робер и черноволосая семилетняя красавица Изабелла, их единственная дочка. Роуз равнодушно оглядела детей и собралась было снова устремить обожающий взгляд на короля, однако, встретившись с пристальным взглядом стоявшего рядом Гийомом де Ногаре, опустила голову и простояла так до конца службы.

Первым из часовни вышел Филипп, следом его семья, затем избранные придворные. Замыкали процессию камеристки королевы и личные слуги короля. Когда Роуз была обычной служанкой, то посещала нижнюю часовню и трапезничала на нижнем этаже под главным залом. Это даже невозможно было сравнивать. Внизу под низкими сводчатыми потолками царил полумрак, а наверху свет и воздух. В ее сознании даже рай от ада отличался меньше.

Снаружи ярко светило солнце. Королева с детьми удалилась в апартаменты, а король остановился на балконе с Ногаре и Флоте. С ними находился королевский гонец в черно-алом одеянии. Проходя мимо, Роуз бросила взгляд на Филиппа — а вдруг посмотрит, — но король слушал гонца с озабоченным видом.

— Ты сказал, их зверски убили? — Филипп покачал головой. — Надо немедленно послать подкрепление на помощь остальным.

— Боюсь, вы меня неправильно поняли, сир, — смущенно проговорил гонец. — Весь гарнизон уничтожен. Из остальных там уцелел только один человек. Он добрался до Куртре и поднял по тревоге наших людей. Меня спешно отправили известить вас, сир.

— Как это случилось? — Филипп уперся руками в каменную балюстраду и повернул голову к стоящим в молчании министрам. — Как? — Он посмотрел на гонца. — Черт возьми, это же были воины! С мечами, доспехами, конями. Как же ткачам и мясникам удалось истребить четыре тысячи французских воинов?

— Некоторое время назад гильдии ткачей создали свое ополчение, — ответил гонец. — У них были споры с местной знатью. В ополчение вошли крепкие телом мужчины, их хорошо вооружили. Это они побили наших воинов в Брюгге. Все началось где-то перед полуночием,[19] когда большинство воинов спали. Спрятав оружие, убийцы двигались от казармы к казарме и стучали в двери. Когда им открывали, они врывались и требовали от каждого произнести два слова на их языке: «друг гильдии». Французу это выговорить трудно, и любого, кто говорил неправильно, убивали на месте. Наши воины были в одном исподнем и безоружны.

— Четыре тысячи! — выдохнул Филипп и посмотрел на Флоте. — Что делать, первый министр? — Он ударил кулаком по балюстраде. — Выходит, я поторопился бросать вызов папе, если не могу справиться с простолюдинами.

— Туда надо послать войско, сир, — сказал Флоте.

— Бунт во Фландрии только начинается, — осмелился подать голос гонец.

Все повернули к нему взгляды.

— Бойня в Брюгге воодушевила ополченцев. Их число сильно возросло. Когда я покидал Куртре, пришла весть, что они на пути к замку, где стоит наш другой гарнизон.

— Может быть, договориться с Ги де Дампьером, — спокойно произнес Ногаре. — Граф урезонит ополчение.

— Не следовало настаивать на оккупации Брюгге, — проговорил Флоте язвительным тоном. — Сомневаюсь, что он захочет теперь с нами договариваться. — Он посмотрел на Филиппа. — За нас уже все решили ополченцы гильдий, сир.

Филипп кивнул и негромко приказал:

— Направьте во Фландрию войско из Гиени и Артуа под командованием графа Робера. И я хочу, чтобы вы, Флоте…

— Сир… — заговорил Ногаре.

— Придержите язык, министр, — оборвал его Флоте, — когда говорит наш король.

— И отправляйтесь туда сами, первый министр, — продолжил Филипп, не обращая внимания на прозвучавший обмен любезностями. — Будете там моим наместником.

— Повинуюсь вашей воле, сир, — ответил Пьер Флоте с поклоном.

— Простолюдинам понравилось убивать безоружных воинов, — пробормотал Филипп. — Посмотрим, как они справятся с французской конницей. Дадим им отведать наших лилий.

Городские кварталы, Париж 4 июня 1302 года от Р.Х.

Роуз сдернула с головы чепец и откинула голову. Над всеми запахами рынка в липком воздухе доминировали навозная вонь и ароматы пищи. Сочетание, вызывавшее у нее приступы тошноты. Не обращая внимания на внимательные взгляды проходивших мимо мужчин, она двигалась дальше, обмахиваясь чепцом.

— Покрой голову!

Роуз повернулась и встретила взгляд Маргариты, самой старшей по возрасту камеристки.

— Тут так душно.

— Камеристке королевы не пристало так себя вести.

Роуз натянула чепец, оставив несколько выбившихся прядей.

Маргарита повернулась к Бланш, миниатюрной темноволосой девушке, шедшей рядом.

— Я всегда говорила: золото из соломы не сделаешь.

Бланш прикрыла рукой рот, стараясь скрыть смешок. Маргарита взяла ее под руку.

— Пошли купим для принца Людовика имбирных пряников. Он будет рад, а значит, довольна и мадам.

Они прибавили шагу, оставив Роуз позади.

У цветочных рядов к ним подбежали двое маленьких оборванцев с протянутыми руками. Маргарита отмахнулась, и они кинулись к Роуз.

— Подайте монетку, — прогнусавил один. — Подайте монетку.

Роуз знала, что многих детей заставляют попрошайничать родители. Приблизившемуся к ней мальчику на вид было не больше восьми. На месте двух пальцев у него торчали короткие обрубки.

— У меня нет денег. — Роуз вытянула руки, показывая, что там ничего нет. Рукава задрались, и стали видны шрамы от ожогов.

— Сама уродина. — Мальчик презрительно усмехнулся и побежал прочь.

Роуз пошатнулась как от удара. Затем опустила рукава и поспешила дальше. Слова маленького нищего ее обидели настолько, что на глаза навернулись слезы. На рынке царило многолюдие, камеристки скрылись из виду.

Неожиданно путь ей преградил тамплиер. Это был Робер де Пари. Они не виделись больше года.

— Роуз, рад тебя видеть. — Он приветливо улыбнулся.

Она с трудом выдавила улыбку.

— Но я…

— Давай отойдем, поговорим. Ненадолго.

Он быстро увлек ее в тихий переулок.

— Как ты узнал, что я… — Роуз замолкла. — Это ведь он сказал тебе, что я буду на рынке, верно? Он тебя послал. — Она яростно замотала головой. — Я не хочу ничего о нем слышать.

— Он только хочет объяснить, почему так все получилось. — Роуз двинулась прочь, но Робер поймал ее руку. — Он твой отец, Роуз, и заслуживает, чтобы его выслушали.

Она вырвала руку.

— Он не мой отец, и я ему ничего не должна! Мой отец Гарин. — Роуз посмотрела в ошеломленные глаза рыцаря. — Гарин де Лион. Моя мать с ним… — Роуз замолкла, ее глаза наполнились слезами.

Робер схватил ее за плечи.

— Ты уверена? Неужели Элвин?.. Она что, сказала это тебе?

— В тот день, когда случился пожар, я слышала, как моя мать ругалась с Гарином. И она призналась, что не знает… — Роуз встретилась глазами с Робером. — Не знает, кто из них мой отец.

— Но это не обязательно должен быть Гарин, — проговорил Робер.

— Ты прав. — Она горько усмехнулась. — Я говорю так со зла. Ведь у меня все равно нет отца. Я сирота. Мать погибла, а человек, которого я считала отцом, меня бросил. Понимаешь, бросил. — Роуз спрятала лицо в ладони и разразилась плачем.

Робер притянул ее к себе и начал гладить спину и плечи, пока всхлипывания не затихли.

Она закрыла глаза, чувствуя крепкие руки Робера. От его мантии пахло соломой и дымом. Робер пошевелился, как будто намереваясь ее отпустить, но Роуз ухватила его за накидку. Он говорил ей об отце, о том, как Уилл ее любит, как переживает, как отчаялся получить ее прощение. Роуз зажмурилась сильнее, стараясь не слышать никаких слов, полностью отдавшись непередаваемому ощущению, когда тебя обнимают крепкие мужские руки. Такого восхитительного чувства она не испытывала никогда. Не открывая глаз, Роуз медленно двинула ладони вверх по его спине, чувствуя, как напряглись под мантией мускулы. Затем скользнула пальцами по шее. Робер замолк. Она чувствовала, как колотится его сердце. А когда кончики ее пальцев погладили шею, он весь содрогнулся. Поднявшись на цыпочки, Роуз прижалась губами к его губам, чувствуя тепло его дыхания, покалывание бороды, а затем на мгновение он раскрыл губы и она ощутила его горячий язык. Ее тело исступленно затрепетало.

Все кончилось через секунду.

Робер отстранился.

— Роуз…

Она смотрела на Робера несколько мгновений, не понимая, что происходит. Затем повернулась и побежала, оставив его стоять в смятении.

У Нотр-Дама, Париж 4 июня 1302 года от Р.Х.

— Проследи, чтобы все было сделано в точности как я сказал.

Воин невесело улыбнулся:

— Поверьте мне: когда полетят стрелы и заработают мечи, никто ничего не заметит.

— Но он может не участвовать в самом сражении.

Воин пожал плечами:

— Думаю, он будет на поле, и тогда все может случиться. — В руку воина перекочевал кошель, и его улыбка сделалась шире.

— Остальное получишь, когда придет весть о его смерти. Гийом де Ногаре смотрел вслед воину, пока тот не исчез в переулке между теснившимися вокруг собора зданиями. Наконец-то наступило облегчение, как будто с него сняли путы. Он знал, как сделать Филиппа богатым и как укрепить его власть. Как справиться с Церковью. Он знал это давно, как, впрочем и то, что первый министр будет ему всячески мешать. Оказывается, все очень просто. Нужно только решиться. Впрочем, это убийство станет на его совести далеко не первым.

Фургон тронулся, оставляя за собой клубы пыли. Ногаре прищурился на солнце и вытер с лица пот. К здешней влажности трудно привыкнуть. На юге лето жарче, но суше. К тому же с гор и моря дует свежий ветерок. Дом свой Гийом покинул тоже летом. Он до сих пор помнил все до мелочей: гул насекомых; запах нагретой солнцем земли и набухающего на лозе черного винограда; запах дыма и… горящей плоти. Он закрыл глаза. У ног сестры, жадно пожирая дерево, гудел огонь. И она пронзительно кричала, звала мать. Но мать уже ничего не слышала и, наверное, ничего не чувствовала. Пламя ее костра поднялось к бедрам. Платье снизу сгорело, и некоторое время собравшаяся толпа бесстыдно созерцала ее наготу. А затем тело начало чернеть.

— Бог благоволит своим преданным сыновьям, Гийом, — произнес стоящий рядом доминиканец, торжественно положив ему на плечо руку. — За принесенную сегодня жертву ты будешь вознагражден. Ересь должна быть вырвана с корнем. Знай — сегодня мы совершили богоугодное деяние.

20

В окрестностях Бордо, королевство Франция 18 июля 1302 года от Р.Х.

— Подожди с лошадьми здесь, Гайлар. — Бертран де Гот спешился и, морщась, протянул поводья слуге. — Я недолго.

Взяв в потные руки привезенный из Бордо сверток, он поковылял по пыльной дороге к небольшому белому домику на холме. Слабый ветер чуть шевелил полы его плаща. В лазурном небе, как обычно, не было ни облачка. У дома он не удержался и остановился полюбоваться захватывающим дух видом на простирающиеся вплоть до Бордо пастбища и виноградники. Можно было даже разглядеть шпиль собора, и на мгновение Бертран испугался, что оттуда его может кто-то увидеть. Поежившись от неприятной мысли, он с облегчением постучал в крепкую дверь.

Ему открыла незнакомая девушка.

— Это вы, ваша милость? — послышалось из коридора.

Появившаяся вскоре дородная женщина средних лет махнула девушке.

— Возвращайся на кухню, Мари.

Затем повернулась к Бертрану.

— Извините, ваша милость, я велела ей не открывать дверь.

Бертран подождал, пока женщина введет его в небольшую, хорошо обставленную комнату, и только там гневно спросил:

— Йоланда, кто эта девушка?

— Не волнуйтесь, ваша милость. Мари всего лишь прислуга.

— Всего лишь? — вскипел Бертран, чувствуя головокружение. Подъем на холм отнял много сил, а тут еще такой «сюрприз». — Она же меня видела! Ты представляешь, что будет, если эта Мари кому-нибудь расскажет? — Он бросил сверток на стол.

— Мари не знает, кто вы такой, — спокойно возразила Йоланда. — К тому же ей некому рассказывать. Она теперь живет здесь. — Сложив руки, Йоланда наблюдала, как Бертран устраивается на табурете. — Мальчики подросли, и мне нужна помощница.

— Я же говорил, что найду кого-нибудь, — пробормотал Бертран, потирая скользкий от пота лоб. Затем, почувствовав очередной укол боли в желудке, поморщился.

— Да, говорили, но месяц назад.

— У тебя нет причин жаловаться на судьбу, женщина.

— Я вам, конечно, благодарна, но растить одной двоих детей, своего и вашего, трудно.

Бертран кивнул, успокаиваясь.

— Ладно, Йоланда. Но ты должна проследить, чтобы эта девушка никому не проговорилась. А я не нашел никого тебе в помощь, потому что после избрания не имел ни минуты покоя.

Йоланда тоже успокоилась и налила ему из стоящего на столе кувшина в кубок вина.

— Король Филипп заключил с Эдуардом Английским мирный договор, но все войско из Гиени не вывел. — Бертран вздохнул и снова поморщился от боли в желудке. Глотнул вина из кубка. — Правда, в прошлом месяце половина гарнизона Бордо направилась во Фландрию, так что, может быть, теперь здесь станет спокойнее.

Йоланда равнодушно кивнула. К таким новостям интереса она не испытывала.

— Рауль с нетерпением ждет вашего прихода. Привести мальчика?

— Конечно.

Бертран выпрямился на табурете, наслаждаясь сквознячком. Наверное, не так уж плохо, что у Йоланды появилась молодая помощница. Ей действительно трудно одной управляться с двумя малыми детьми. Рауля ждала бы совсем другая судьба, не умри его мать при родах.

Элоизу, дочь местного феодала, Бертран встретил пять лет назад, когда навещал своего племянника, настоятеля церкви в окрестностях Бордо. Ей было семнадцать. Простая бесхитростная девушка завладела его сердцем, стала первой и единственной женщиной. Но какая же любовь без страсти? И страсть была, и не раз. А затем однажды Элоиза в слезах призналась ему в своей беременности. Не стоит говорить о том, что женщина, родившая ребенка вне брака, считалась смертной грешницей. А отцу ребенка, если он был облачен в сутану священника, грозило неминуемое отлучение от Церкви. Церковная реформа папы Григория VII положила конец нормальной жизни служителей Церкви. Все их браки были объявлены незаконными, жены стали считаться сожительницами, а дети — бастардами. С тех пор представителям духовенства жениться строго запрещалось.

Ко всему прочему имя возлюбленной имело для Бертрана особое значение. Две сотни лет назад в Париже жил блистательный схоласт и богослов Пьер Абеляр. Воспылав пламенной страстью к семнадцатилетней красавице Элоизе, племяннице каноника Фульбера, он приложил усилия, чтобы стать ее домашним учителем. Элоиза ответила ему полной взаимностью, и влюбленные наслаждались счастьем, пока девушка не забеременела. Абеляр увез Элоизу в Бретань, где они тайно обвенчались, а затем она родила ему сына. Фульбер позднее признал их брак, но Элоиза, вернувшись в дом дяди, сама его расторгла, не желая препятствовать Абеляру в его карьере священнослужителя. Фульбер же из мести приказал оскопить Абеляра, чтобы таким образом преградить ему путь к высоким церковным должностям. После чего Абеляр удалился простым монахом в монастырь Сен-Дени. Восемнадцатилетняя Элоиза тоже постриглась в монахини.

Страшась повторить судьбу Абеляра, Бертран уговорил Элоизу сбежать из родительского дома до того, как беременность станет видна. Он купил небольшой уединенный домик на холме, где у Элоизы случились преждевременные роды. За ней присматривала недавно овдовевшая Йоланда, не имеющая опыта в акушерстве. Бертран прибыл поздно вечером, обнаружив свою возлюбленную уже холодной в луже свернувшейся крови. Рядом Йоланда качала кричащего мальчика.

Он похоронил Элоизу в роще за домом, проклиная себя, проклиная Бога. Однако вместо положенного наказания Бог наградил его. Он даровал ему Рауля. Шли месяцы, сын рос, и Бертран не мог поверить своему счастью. После его избрания архиепископом Бордо, к чему он упорно стремился, содержать сына стало легче. Тем более что кругом церковные посты занимали его родственники. Прошло время, и ребенок в его сознании как-то отдалился от бедной Элоизы, и он начал воспринимать Рауля как чудо, дарованное ему свыше. Этот мальчик рожден, чтобы изменить мир. И посредством сына Бертрану будут отпущены все грехи.

Дверь отворилась, появилась Йоланда с мальчиком, только начавшим ходить. У Рауля были каштановые волосы, большие черные глаза, как у матери, и орлиный нос, как у отца. Он надулся, когда Йоланда взяла у него из рук потертый кожаный мячик. Но она погладила его по головке и показала на Бертрана.

— Смотри, миленький, твой папа пришел тебя повидать.

Рауль уцепился за ногу Йоланды.

— Чего это он? — смущенно спросил Бертран.

— Застенчивый, — ответила она и посадила мальчика на колени к Бертрану. — Вы бы чаще нас навещали, тогда бы он к вам привык.

В подтверждение ее слов сын захныкал и попытался слезть с коленей.

— Рауль, у меня для тебя есть подарок. Вот. — Бертран взял со стола сверток. Мальчик перестал вертеться и потянул к свертку ручки. — Погоди, дай развернуть. — Бертран достал небольшую вышивку, изображающую церковь на скале, окруженную маленькими белыми домиками, на которыми сияло голубое небо.

Рауль долго смотрел нахмурившись, затем ткнул пальчиком.

— Картинка.

— Не просто картинка, сынок. Это Иерусалим. — Бертран произнес это слово таким мягким и благоговейным тоном, что Рауль затих. Йоланда незаметно выскользнула из комнаты. — В этом городе жил наш Спаситель, Иисус Христос. Придет время, и я повезу тебя туда, Рауль, — пробормотал Бертран в розовое ушко сына. — Обещаю, мы будем любоваться Святой землей вместе.

Час спустя Бертран покинул дом, направляясь вниз, где под покровом деревьев его ждал слуга с лошадьми. Спускаться было легче. Он шагал, чуть подпрыгивая, и даже досаждавшая ему несколько недель боль в желудке, казалось, притупилась. Гайлар, единственный человек, кроме Йоланды, знавший тайну архиепископа, молча помог ему подняться в седло.

Под палящим солнцем они медленно двинулись в сторону Бордо. Бертран думал об обещании, которое дал своему мальчику, и радость встречи с сыном постепенно начала тускнеть. Вести со Святой земли, куда с Крестовым походом отправился Жак де Моле, приходили неутешительные. Надежда на союз с монголами не оправдалась. Мамлюки захватили последнюю крепость тамплиеров на острове Руад, и великий магистр со своим войском отступил на Кипр. Госпитальеры в союз вступать отказывались, у тевтонцев имелись дела в Пруссии, король Эдуард не переставал воевать с шотландцами. Выходило, что борьбу за Святую землю продолжать было некому.

Бертран никогда не бывал на Святой земле, но она звала его настойчиво и страстно. Он мечтал пойти по стопам Бога, увидеть места, где жил и дышал Спаситель. В юности он подумывал совершить паломничество, но его смущали рассказы о Первом крестовом походе, о текущих по улицам потоках крови, о кучах трупов. Бертран не хотел видеть Святую землю такой. Он хотел войти в золотой город, ощутить аромат олив и под пение птиц медленно подняться на холм к церкви Гроба Господня, самому благословенному месту на земле. Но для этого следовало освободить Иерусалим от сарацин.

От размышлений Бертрана отвлек голос Гайлара:

— Что это они там делают?

Слуга показал в сторону большого дуба, возвышавшегося посередине поля как зеленая башня. К нему двигалась группа мужчин. Слышались крики. Они кого-то тащили. Бертран вгляделся. Да, двоих. Те корчились и извивались.

— Вы их остановите, ваша милость?

Бертран молчал.

— Это королевские воины, — сказал Гайлар. — Ваша милость, эти люди — королевские воины.

— Боже, — пробормотал Бертран, осознав, что к дубу волокут двух воинов в ярких накидках войска, размещенного в Бордо. Один из группы уже забросил на ветку дуба веревку. Архиепископ дотронулся до усыпанного драгоценными камнями креста, в ужасе осознавая, что скоро станет свидетелем убийства.

— Вы должны их остановить, ваша милость.

— Не могу! Тогда придется объяснять, как я тут оказался. — Бертран оглянулся на дом на холме, который был еще виден, и беспомощно пробормотал: — Мой сын, Гайлар… я не могу рисковать. — Он посмотрел на слугу. — Сходи ты. Узнай, что случилось. Попробуй их остановить.

Гайлар помолчал, затем пустил коня через золотистую пшеницу. Бертран наблюдал, как двое из группы повернулись и подняли мечи. Тем временем через ветку дуба перебросили вторую веревку и всунули в петли головы французских воинов. Их пронзительные крики были хорошо слышны. Гайлар спешился и подошел. Затаив дыхание, Бертран смотрел, как спустя какое-то время один из группы махнул в сторону Гайлара рукой с зажатым в ней мечом. Слуга попятился и вскочил на коня.

А затем воинов вздернули на виселице.

— Ваша милость, — проговорил, запыхавшись, Гайлар, — они… — Он оглянулся на поле. — Я ничего не мог сделать.

Бертран не сводил глаз с дергающихся в петлях воинов.

— Они сказали, что это восстание против короля Филиппа, — вздохнул Гайлар. — Что они не принимают мирный договор, который король Филипп заключил с королем Эдуардом, и изгонят его войско, как фламандцы в Брюгге. Они сказали, бунт поднялся по всему герцогству.

Лувр, Париж 10 августа 1302 года от Р.Х.

— Королю Филиппу известно о вашем положении, и он удивлен, что вы, один из главных ростовщиков Парижа, не можете заплатить налог, — произнес казначей.

— Но у меня нет возможности, ваше величество, — взмолился пожилой иудей, простирая руки к Филиппу, сидящему в кресле с высокой спинкой за столом, устланным пергаментными свитками. — Я сделал все, что было в моих силах. Собрал долги, но еще много осталось. Смотрите. — Он развернул несколько свитков и показал на столбики цифр. — Если бы я располагал большим временем…

— А что, пяти месяцев недостаточно? — буркнул Филипп. Он подался вперед, положив локти на стол. — Я разочарован, Сэмюель. Придется принимать меры.

— Ваше величество, законы, какие установил для моего народа ваш дед, король Людовик, сильно затруднили получение долгов с христиан. Зачем платить, если тебе не угрожает тюрьма?

— Как ты смеешь всуе упоминать Людовика Святого? — произнес Филипп с угрозой в голосе.

— Ваше величество, Сэмюель не сказал ничего оскорбительного.

Филипп пристально посмотрел на хрупкого седого иудея, говорившего с иноземным акцентом.

— А вы почему ко мне явились?

— Рабби Илайя пришел поручиться за меня, — объяснил Сэмюель.

— Могу вас заверить, ваше величество, — проговорил Илайя, спокойно встретив враждебный взгляд короля, — Сэмюель заплатит свою долю, как только… — Продолжить ему помешал стук в дверь.

Филипп оглянулся.

— Я же приказал меня не беспокоить.

— Пойду посмотрю. — Ногаре отделился от стены, где стоял, наблюдая в молчании за разговором, и распахнул дверь. Через несколько секунд он вернулся. — Там гонец, сир, и чиновник из дворца. Явились по спешному делу.

— Только быстро! — раздраженно бросил Филипп, оглядывая двоих, вошедших в покои. — У меня сегодня много дел.

— Я привез весть из Фландрии, сир. — Гонец протянул Филиппу свиток.

Король его развернул. Через секунду его лицо окаменело. Закончив читать, он в отчаянии опустил руку. Свиток выскользнул из пальцев на пол.

— Что там, сир? — спросил Ногаре. Король не ответил, и он поднял свиток.

— Когда наше войско достигло Куртре, фламандцы уже осадили замок, — прервал тишину гонец. — У них были только пешие воины, но числом много большим нашего войска. Командовали ими главы гильдий и сыновья Ги де Дампьера.

Ногаре продолжал читать. Филипп положил ладони на стол, смяв один из пергаментов Сэмюеля.

— Там болотистая местность, сир, — продолжил гонец, — и наши рыцари не могли приблизиться. Кроме того, сильно мешали фламандские лучники. Тех, кому удалось подойти достаточно близко к их рядам, они сбивали с коней булавами.

— Поражение, — пробормотал Ногаре, заканчивая чтение.

— Убиты примерно тысяча рыцарей. Скоро доставят полный список потерь, но мне повелели известить вас, сир, о двух погибших. Графа Робера де Артуа окружили на поле. Наши воины не смогли его вызволить. А еще погиб… — Гонец опустил голову, чтобы не встречаться взглядом с Филиппом. — А еще погиб первый министр Флоте. Его нашли с перерезанным горлом на некотором отдалении от центра битвы. — Гонец поднял блестящие гневом глаза. — Они сняли со всех наших мертвых рыцарей шпоры, сир, и повесили в церкви в Куртре.

Филипп продолжал молчать. Илайя и Сэмюель нерешительно посмотрели на казначея. Тот ломал пальцы.

— Очень жаль, сир, но это сегодня не единственная дурная весть, — произнес доселе молчавший королевский чиновник. — В последний час во дворец поступила весть о бунте в Гиени. Пока не ясно, насколько он широк, но убиты много наших воинов и…

— Уходите. — Филипп встал, опираясь на стол.

— Сир?

— Уходите! — Король махнул рукой на дверь. — Все. Прочь!

— Но, сир, — нерешительно забормотал Сэмюель, — я…

— Прочь!

Гонец и чиновник ушли, после чего Ногаре, выпроводив за дверь двух иудеев и казначея, сам собирался выйти, но был остановлен резким окриком короля.

— Ногаре, останьтесь.

Министр двинулся обратно и со вздохом сложил на груди руки.

— Сир, мы получили ужасную весть. Я не стану притворяться, будто это не так, но мы можем ответить. Нужно только время собрать войско.

— Время? — пробормотал Филипп. — Время как раз у меня есть. А вот денег нет. Где их взять? Теперь, когда Флоте погиб… — Он хлопнул по столу с разбросанными там свитками. — Вы слышали казначея? Мои сундуки почти пусты. Как же я смогу воевать на два фронта? Как смогу подавить мятежи и отомстить за смерть моих знатных вельмож? Как это можно сделать без денег? — Филипп поднялся и принялся ходить по покоям. — Но все равно я найду деньги. Пока не знаю как, но обязательно найду. Иначе подданные перестанут меня уважать и все достигнутое на ассамблее Генеральных Штатов пойдет насмарку. Стоит только раз проявить слабость, Ногаре, и все: на меня тут же ринутся остальные враги, притаившиеся до поры до времени, — разные герцоги, графы, епископы. — Он повернулся к министру. — Мой дед никогда бы такого не допустил. Нашел бы деньги любым способом и собрал бы большое войско, чтобы усмирить Фландрию и вздернуть гасконских мятежников на виселице. — Филипп поежился и сжал воротник своего черного плаща. — Я в тупике.

— Сир, а что, если…

— Нет, Ногаре, — Филипп провел рукой по волосам, — больше облагать налогом духовенство нельзя. Это займет много времени и даст папе Бонифацию больше поводов для враждебных действий. — Неожиданно король схватил с пола пергамент и взмахнул им перед Ногаре. — Иудеи! Мой дед сделал это, когда ему понадобились деньги.

— Что, сир?

— Изгнал иудеев. Завладел их деньгами и собственностью и выпроводил из королевства. — Филипп вперился холодным взглядом в даль. — Я помню, как отец рассказывал о фургонах с сокровищами, которые подъезжали к дворцу. Там с боков сыпались золотые монеты. Вот что мы сделаем, Ногаре: отправим гвардейцев изгнать из королевства всех иудеев, затем продадим их дома и собственность на аукционе. А деньги и драгоценности сразу возьмем в казну. Из их должников тоже все выбьем. — Филипп положил свиток на стол. — Постараемся.

Ногаре задумчиво кивнул:

— Да, сир, это позволит вам быстро пополнить казну и снарядить войско во Фландрию. Но такая мера временная. Деньги быстро иссякнут, и вы лишитесь налогов, которые каждый год вам платили иудеи. В конечном счете мы можем потерять больше, чем приобретем. Изгоните иудеев, сир, обязательно, но озаботьтесь долгосрочной стратегией. Иудеи, конечно, богаты, но их мало. А вам нужны деньги укреплять власть и расширять королевство. — Ногаре улыбнулся. — Тамплиеры. — Филипп удивленно вскинул брови, и министр быстро продолжил: — В христианском мире богаче Темпла, наверное, только Церковь, и то сомнительно. Этот орден самый могущественный на Западе. У него сотни замков и поместий, многие из которых имеют большие доходы от земледелия и животноводства. Ему принадлежит власть даже в нескольких небольших городах. — Оживившись, Ногаре заходил по покоям. — Они владеют мельницами и пекарнями, магазинами и виноградниками. Дают деньги в рост и имеют особое дозволение папы брать проценты за долги, как это делают иудеи. У вас стоит недостроенный флот, сир. Так заберите себе их корабли!

— Вы хватили через край, Ногаре, — пробормотал Филипп.

Министр продолжил говорить, как будто не слыша.

— Они прибыльно торгуют шерстью, за плату перевозят на своих кораблях грузы и защищают купцов. Несомненно, их подвалы ломятся от сокровищ и святых реликвий. Сир, ни один король не может сравниться с ними в богатстве!

— Нет, Ногаре! — резко бросил Филипп. — Трогать Темпл нельзя. Иудеи — другое дело. По ним никто в королевстве горевать не станет. Но воины Христа? — Он покачал головой. — Нам не нужны новые волнения.

— Их не последует, — упрямо возразил Ногаре. — Когда на Запад пришла весть о падении Акры, почти все люди обвиняли тамплиеров.

— Однако их великий магистр единственный во всем христианском мире стремится вернуть Святую землю.

— И без всякого толка. Сир, людей больше не заботят ни рыцари, ни их Крестовые походы. Они хотят жить в сильном и способном противостоять врагам королевстве.

— Вы правы. — Филипп внимательно посмотрел на Ногаре. — Но почему Темпл богат и могуществен? А потому, что все два столетия существования ордена над ним имел власть лишь один папа.

Ногаре кивнул:

— Мне это известно. — Он на секунду замолк. — Но если на папском троне будет сидеть наш человек, все легко уладится.

Филипп замер.

— Мы сможем решить две проблемы одновременно, сир, — сказал Ногаре. — Пополним казну и разберемся с Бонифацием.

— Но такое вообще невозможно. — Филипп пожал плечами.

— Все возможно, сир. Бонифаций — всего лишь человек и притом развращенный. Вам известны все его дела. Так давайте позаботимся посадить на его место более достойного. Тем самым мы принесем христианству только пользу. — Ногаре подошел к королю. — Я давно думаю об этом. Богатства ордена дадут вам настоящую свободу. А папа нам поможет. Один удар в нужном месте и в нужное время, и Темпл падет.

Илайя вышел из дворца. Ожидавший его Сэмюель о чем-то спросил, но погруженный в мысли рабби ответил не сразу.

— Извини, Сэмюель. Что ты сказал?

— Я сказал, мои свитки остались у короля. — Он двинулся ко входу во дворец. — Пойду попрошу их вернуть. Они мне нужны.

Илайя схватил его руку.

— Разве ты не видел, как озабочен король? Пошли поговорим с казначеем. Я уверен, он сможет их забрать.

21

Королевский дворец, Париж 21 августа 1302 года от Р.Х.

Уилл остановил коня посередине потока. Ливень превратил улицу в реку. Еще час назад крыши домов были раскалены солнцем, а теперь с них поднимался туман.

Он вгляделся в человека, преградившего путь, и удивленно воскликнул:

— Саймон!

Конюх был без плаща и весь промок. Уилл спрыгнул с седла, разминая тело после долгой езды.

— Ты…

— Да, я жду тебя. Слуга во дворце сказал, ты должен сегодня вернуться. — Саймон бросил взгляд на прикрепленные к седлу Уилла сумки. — Где ты пропадал?

— Ездил по делам короля. А что случилось?

— Меня прислал твой друг рабби, — хмуро проговорил Саймон.

— Илайя?

— Да. Рабби искал тебя. Он озабочен… нет, «озабочен» не то слово. Когда я ему сказал, что ты, наверное, отбыл по делам короля, он захотел поговорить с сэром Робером. Но его тоже не оказалось. Сэр Робер куда-то уехал с инспектором на неделю. Тогда рабби заставил меня поклясться, что, как только ты вернешься, я передам тебе его слова.

— Какие слова?

Саймон подождал, пока двое прохожих прошлепают мимо по грязи.

— Он сказал, что ты живешь в логове волка.

— Вот как?

— И что ты должен к нему прийти. Но это будет нелегко. — Саймон схватил руку Уилла, когда тот собрался вскочить на коня. — Сегодня утром по городу разнеслась весть, что в Иудейский квартал ворвались гвардейцы. Король изгоняет иудеев.

— Из Парижа? — недоверчиво спросил Уилл.

— Из Франции.

— Я ничего не знал, — пробормотал Уилл. — Когда это началось?

— Люди говорят, на рассвете. — Уилл поднялся в седло, и Саймону пришлось запрокинуть голову. — Хочешь, я пойду с тобой?

— Не надо. Один я доберусь быстрее.

Уилл кивнул другу и пустил коня легким галопом, углубившись за Большим мостом в переплетение улиц, ведущих к Иудейскому кварталу. Из-за ливня улицы почти пустовали.

Очень скоро начали появляться признаки беды. Навстречу шли люди, много людей. И все с круглыми красными отметинами на одежде. Один человек нес на руках двух плачущих мальчиков. За ним тяжело ковыляла женщина с мешком на плече. Две рыдающие девушки шли, тесно прижавшись друг к другу. Их длинные распущенные волосы прилипли к спинам. Уилл увидел завязшие в грязи башмаки. Владелец слишком торопился и не стал за ними возвращаться. Люди в домах наблюдали за исходом. В одном из окон мелькнула веселая улыбающаяся рожа. А вот и квартал.

Здесь повсюду сновали королевские гвардейцы. Конь возбужденно заржал, и Уилл остановился. На его глазах гвардеец ударом ноги повалил человека на землю. Его жена пронзительно вскрикнула. Человек пытался подняться, заслоняясь от ударов, но подбежали еще двое и быстро втоптали его тяжелыми сапогами в грязь. Другой мужчина вопил, прижимая к груди мешок, который гвардеец пытался у него вырвать. Отовсюду слышались крики и треск ломающихся предметов. Двери многих домов были открыты и сломаны, пожитки разбросаны по грязи — красный плащ, золотой канделябр, серебряный кувшин. Дальше по улице Уилл увидел, как ему показалось, сваленную в кучу одежду, но подойдя ближе, понял: это тела мужчины, женщины. Возможно, некоторые были еще живы. Но это никого не интересовало. Один из гвардейцев криком приказал Уиллу остановиться, но тот, не обращая внимания, двинул коня по узкой боковой улице к дому Илайи. Из-под сломанных ставен синагоги выползали струйки дыма.

Распахнутая дверь оранжевого дома висела на одной петле. На этой улице было тише, но повсюду также виднелись признаки разорения. Уилл привязал коня к шесту у дома и вошел в темную прихожую. Услышав за дверью кухни шум, он выхватил меч, подаренный Уоллесом взамен сломавшегося в Фолкерке фальчиона. Уилл его редко использовал и еще не совсем привык.

Он распахнул дверь кухни и медленно вошел. Пожилая женщина сидела с широко раскрытыми глазами, прижавшись спиной к стене. Ее загораживал старик с кухонным ножом в руке. У камина, скорчившись, сидели трое, окружая четвертого, распростертого на полу. Уилл успел разглядеть пятна крови на его одежде и плитках пола, а лишь потом узнал.

— Боже. — Он вложил меч в ножны. — Илайя.

— Отойди! — приказал один из иудеев, поднимаясь.

— Уильям? — донесся с пола слабый голос.

— Лежите тихо, — сказал другой иудей, прижимая руку к груди рабби.

Только теперь Уилл увидел, что случилось с рабби. Старика ослепили. Из зияющих рваных дыр на щеки струйками стекала кровь. На месте дыр прежде были глаза.

Он опустился на колени и взял руку Илайи.

— Что здесь произошло?

— Королевские воины, — отозвался иудей, который показался Уиллу знакомым. — Они явились сюда на рассвете. Сказали, что король Филипп повелел нас изгнать и забрать все наше имущество. Любого, кто протестовал, избивали. Некоторых убили. Илайя пытался их урезонить.

— Дайте мне поговорить. — Илайя пробовал сесть.

— Рабби, не надо!

— Нет, Исаак. Я должен поговорить с Уильямом. Один.

Почувствовав в слабом голосе рабби приказ, все начали собираться. Исаак наклонился к уху Уилла.

— Он долго не протянет, а нам нужно уходить из города.

— Уходите. Я останусь с ним. — Уилл дождался, когда все иудеи покинут дом, и посмотрел на Илайю. Невозможно было поверить, что это тот самый старик книжник, всегда такой живой и энергичный. За свою жизнь Уилл видел много смертей, но это бессмысленное насилие над беззащитными людьми взывало к возмездию. — Саймон передал мне ваши слова. Если бы я что-нибудь знал о готовящемся изгнании, то…

— И я не ожидал такого, — прохрипел Илайя. Он повернул голову, и на щеки стало проливаться больше крови. — Но речь пойдет о другом. Мне важно тебя предупредить.

Прошло несколько секунд. Наконец Илайя тяжело вздохнул.

— Я был во дворце и случайно подслушал разговор короля с министром. Ты его, конечно, знаешь. Это Ногаре.

Уиллу пришлось придвинуться к нему вплотную — Илайя говорил еле слышно.

— Он сказал, папа им поможет.

Илайя замолк.

— В чем? — спросил Уилл. — Что это значит?

— Один удар, — пробормотал рабби. — Один удар в нужное время и в нужном месте, и Темпл падет. Понимаешь, Уильям, у него сундуки пустые. Вот почему он сегодня расправляется с нами.

— Вы хотите сказать, что он намерен расправиться с орденом?

— Не знаю, — выдохнул Илайя. — Это все, что я услышал из их разговора. Слова произнес Ногаре.

Уилл задумался.

— Невероятно. Папа не станет помогать королю.

— Станет, если сильно надавить. Или еще хуже.

Они помолчали.

— У короля действительно конфликт с Бонифацием, — быстро произнес Уилл, — но он никогда не пойдет против Рима.

— Как же так, Уильям? Ты сейчас смотришь на меня, на то, что сделали со мной по его повелению, и говоришь с такой уверенностью?

Уилл отвел глаза от изуродованного лица Илайи, содрогнувшись как от удара.

— Нет, Уильям, зря ты думаешь, будто в ответ на твои молитвы Бог прислал тебе Филиппа. — Илайя скривился. Каждое произнесенное слово доставляло ему сильную боль. — За его троном стоит дьявол. Но ты его не замечаешь, не хочешь замечать — ведь король обещал помочь тебе отомстить. А что это будут за деньги, которые он в следующий раз даст для твоих шотландцев? — Илайя слабо взмахнул рукой. — Это будут наши деньги. Все вымазанные в крови иудеев.

Уилл закрыл глаза.

— Как тебе не стыдно, Уильям! Как тебе не стыдно отказываться видеть правду. Ты позволил мести захватить себя целиком и теперь пробавляешься пустыми надеждами. Ты презрел данные тобой клятвы. Больше ста лет люди служили идеалам братства, а ты отказался продолжать их дело из-за стремления отомстить. — Дыша с присвистом, Илайя сжал руку Уилла с пугающей силой. — Ты, глава «Анима Темпли», позорно сбежал, даже не попытавшись помешать великому магистру, затеявшему свой Крестовый поход. Но ты не имел права так поступать. Не имел права подвергать забвению дела Эврара, твоего отца, Калавуна, меня. Как ты посмел так безрассудно растоптать наши надежды! Как ты посмел, Уильям! — Илайя вырвал руку и отвернулся, стиснув зубы.

— Не говорите так, Илайя, — произнес Уилл подавленным голосом. — Я не… — Закончить фразу не получилось. Все оправдания бегства из Темпла и отказа от братства застряли у него в горле.

— Ты являлся командором Темпла, человеком чести. Эврар при мне всегда называл тебя достойным сыном своего отца. Тебя избрали главой братства, члены которого сумели подняться над предрассудками своего века. Они трудились на благо всех людей независимо от веры. Ты был таким, Уильям. И каким стал? Злым, ожесточенным. Наемником. Порученцем короля — тирана, вора и лгуна.

— Илайя, прошу вас…

— Филипп такой же злодей, как Эдуард.

Уилл, опустив голову, думал о цели, с какой прибыл в Париж с Уоллесом. С тех пор прошло несколько лет. Филипп продолжал кормить их обещаниями. Уилл думал о мизерных деньгах, которые король давал шотландцам, чтобы они отвлекали силы Эдуарда на севере. Он все это знал, но не позволял себе задумываться. Неспособный двинуться против течения, он старался держаться на воде, дрейфовать. Илайя наконец сдвинул его с мертвой точки.

— Я, — с усилием выдавил он, — не знаю, что делать. «Анима Темпли» возглавил Гуго де Пейро, союзник короля Англии. Тогда в Стирлинге меня должны были на следующее утро казнить, и Эдуард накануне пришел ко мне в камеру. Ему очень хотелось знать, почему я оказался в войске Уоллеса. Так он признался в своем глубоком презрении и к Темплу, и к братству, и к идиоту Гуго, которого цинично использовал, когда была нужда. Нет, Гуго никогда не позволит мне вернуться, я в этом уверен. Робер де Пари, мой единственный союзник в Темпле, и тот общается со мной неохотно. Вот что я наделал. — Уилл вгляделся в свои ладони, почти ожидая увидеть на них грязь. — Моя дочь давно от меня отвернулась. Война, в которой я проливал кровь, затянулась. Уоллес и его люди ушли в подполье. — Он покачал головой. — Понимаете, рабби, я заблудился.

— Надо искать выход. — Илайя нащупал руки Уилла и сжал. На сей раз очень слабо. — Поклянись, что ты будешь искать и найдешь. Поклянись памятью своих близких. Не позволь их надеждам умереть с тобой. Пусть наше дело останется жить в поколениях.

— Но как я смогу?.. — Почувствовав, что руки рабби выскользнули из его рук, Уилл схватил старика за плечи. — Илайя! Вы меня слышите? Я клянусь. Клянусь!

Но мертвый рабби молчал, глядя на него пустыми глазницами.

Темпл, Париж 28 августа 1302 года от Р.Х.

Пламя свечей колыхалось, и Мартину де Флойрану казалось, будто тени чуть покачиваются.

— Спустя сорок дней почерневший и опаленный свирепым солнцем Персиваль прибыл на эту землю и в отдалении увидел разрушенную башню. — Человек в сверкающем плаще, похожем на рыбью чешую, простер руку.

Мартин последовал за ней глазами, и ему показалось, что он видит эту темную башню за спинами выстроившихся вдоль стены братьев в масках. В душном помещении его знобило. Он с трудом подавил желание обхватить свою голую грудь руками. Стоя на коленях в одной лишь набедренной повязке, Мартин чувствовал себя голым под взглядами людей, надвинувших на глаза капюшоны. Его чуть подташнивало. Это началось еще во время ночного бдения, когда он стоял на коленях в темноте, объятый страхом и восторженным предчувствием. Мартин давно с нетерпением ждал этого момента, но когда он наступил, все было не так, как он ожидал. Дядя говорил, что этот замечательный день навсегда останется в его памяти. Но сейчас Мартин не чувствовал ничего, кроме противного страха.

— Персиваль вошел в башню и поднялся по винтовой лестнице в покои на самом верху. Они оказались пусты. На покосившемся помосте стоял сломанный трон. Окна покоев выходили на безмолвную, безжизненную пустыню. Пол вокруг помоста был усыпан человеческими костями.

Человек в плаще отступил в сторону, и Мартин вздрогнул, увидев действительно усыпанный костями пол. Свечи отбрасывали на них красноватое сияние.

— На троне сидел истощенный человек с опущенной головой.

Двое в масках двинулись вперед и раздвинули покрывающую стену черную ткань, которую Мартин прежде не замечал. За ней открылась ниша с помостом, где на разбитом троне сгорбившись сидел человек в плаще с капюшоном. Мартин затаил дыхание. Человек поднялся, чуть подавшись вперед, и простер руки ладонями вверх.

— Служи мне, — прошептал он скрипучим голосом. — Мой народ погиб, моя армия разгромлена. Служи мне.

Мартин посмотрел на братьев в масках, ища поддержки. Но пятьдесят четыре головы белых оленей взирали на него без участия. Человек заковылял к нему, и теперь Мартин мог чувствовать исходящий от него смрад.

— Служи мне! — Человек сбросил с плеч плащ.

Мартин с трудом подавил крик. Под плащом у человека оказалась лишь грязная набедренная повязка. И он весь был с головы до ног вымазан кровью. Она капала со слипшихся волос, стекала по щекам. У его ног быстро собралась лужица. Мартин увидел, что от трона к нему ведут кровавые следы.

— Что скажешь, Персиваль? — спросил человек в блестящем плаще. — Ты станешь ему служить? Будешь за него сражаться?

— Нет, — ответил Мартин, мотнув головой. — Нет!

Окровавленный опустился на пол, и его заслонил человек в блестящем плаще.

— И когда Персиваль отказал кровавому королю, день сразу сменился тьмой.

Мартин не мог остановить дрожь, когда все вокруг припали к полу и погасили свечи. Тишину нарушало лишь шуршание одежды и его порывистое дыхание. Он стоял на коленях, мучимый неизвестностью и моля Бога, чтобы все это наконец закончилось.

— Затем внезапно занялась заря. И она была нежна и прекрасна. — Голос человека в плаще подрагивал от благоговения. Он перестал прикрывать свечу рукой, и свет стал ярче. — Башня исчезла, и Персиваль оказался в зеленом лесу, где на поляне щипал траву белый благородный олень с великолепными рогами. Между деревьями Персиваль заметил величественную крепость со многими башенками и шпилями. Многоцветные флаги освещало утреннее солнце, свежий ветерок доносил чистые трубные звуки. Персиваль двинулся туда, зная, что найдет там товарищей, но крепость окружал широкий ров с водой, а мост был поднят. У рва стоял рыцарь в белоснежной мантии, не запятнанной ни кровью, ни грязью.

К человеку в плаще подошел другой и зажег свою свечу от его пламени. Когда фитиль вспыхнул, Мартин увидел перед собой высокого рыцаря в белой мантии и закрывающем лицо шлеме.

— Ты пойдешь со мной, Персиваль? — спросил рыцарь. — Мы перейдем вброд ров и войдем в замок. И нам будет там хорошо. Ты пойдешь со мной?

— Да, — прошептал Мартин. — Я пойду с тобой. — Он возвысил голос и вскинул голову, начиная понимать призрачность своих страхов. И теперь уже переживал, не заметил ли кто его трепета.

— Ты выбрал свой путь, — произнес человек в блестящем плаще. — И это мудрый выбор. Ты остался верен клятве, не поддался искушению и страху. Теперь тебе предстоит пройти последнее испытание. Самое рискованное. Но если ты мне повинуешься, все будет хорошо. Ты мне повинуешься, Персиваль?

— Я тебе повинуюсь.

— Тогда докажи! — Человек согнулся и откинул капюшон, открыв скалящийся череп.

Мартин в ужасе отпрянул. А человек в блестящем плаще протянул небольшой золотой крест.

— Плюнь на него. Докажи свою преданность. Докажи, что ты член нашего братства. Сделай это сейчас, или будешь наказан!

Мартин закрыл глаза, наклонился и, повторяя про себя «Отче наш», уронил на крест несколько капелек слюны.

Человек в плаще из рыбьей чешуи убрал крест. Затем поставил свечу на пол и сжал ладонью свою маску в виде черепа. Мартин подумал, что он собирается ее снять, но человек в плаще только что-то с ней сделал. Она изменилась. Теперь на Мартина смотрел молодой рыцарь с белым скуластым лицом и волевым подбородком. Длинные каштановые волосы спадали на лоб и виски.

— Ты прошел испытание, Мартин де Флойран. Теперь ты рыцарь. Вставай и прими поздравления братьев.

Человек в плаще отступил назад. Мартин с усилием поднялся. Рыцари сняли маски оленей и по очереди стали подходить к нему и целовать в обе щеки. Однако Мартин по-прежнему видел перед собой брызги своей слюны на оскверненном символе Христа.

22

У замка Винсеннес, королевство Франция 20 июня 1303 года от Р.Х.

На заболоченном берегу реки, в зарослях бледно-золотистого тростника высматривала рыбу цапля, стоя неподвижно, как часовой на посту. Чуть дальше на голубой воде покачивались утки. Их резкие пронзительные крики напоминали смех безумца. Над ними другие птицы отважно боролись с порывами ветра. А еще выше проплывали перистые облака.

Справа, довольно далеко от цапли, разворачивалась королевская охота с почти сотней участников. Егеря вели собак на коротких поводках, не позволяя им даже тихо заскулить. Непослушная получала удар палкой по задним лапам. Плотно прижав уши, собаки вынюхивали дичь. За егерями двигалась кавалькада придворных — министры, высшие чиновники, графы и герцоги в ярких бархатных плащах и шляпах, украшенных павлиньими и лебедиными перьями. Между конями сновали пажи и оруженосцы, подтягивая сбрую и передавая господам бурдюки с вином.

Главный сокольничий сэр Генри пустил коня вперед, решив отдать распоряжения двум слугам, несущим на спинах клетки, где на обложенных войлоком насестах сидело больше дюжины разных ловчих птиц: кречеты, крупные соколы, пара больших ястребов, красивый сакер и несколько серых сапсанов. Возбужденные криками уток хищники качали скрытыми под колпачками головами. Слуги терпеливо ждали, когда охотники решат, каких птиц выпускать. Охота шла уже несколько часов с ястребами и четырьмя соколами. В сумках лежали тушки трех диких уток, двух зайцев и одного фазана.

К сокольничему на лоснящейся черной кобыле подъехал Филипп.

— Сэр Генри, давайте проверим сноровку вашего нового питомца.

Генри поклонился и дал знак помощнику открыть одну из клеток. Придворные заулыбались, наблюдая, как слуга отвязывает пестрого сакера и, крепко держа за путы, усаживает на рукавицу сэра Генри. На рукавице Филиппа сидела Мейден. Он подъехал вплотную к Генри, глянул на реку. Утки переместились немного дальше по течению, но цапля оставалась на месте.

Генри произнес молитву за успех охоты и благополучное возвращение птиц:

— In nomine Domini volatila cali erunt sub pedibus tuis. Во имя Господа птицы небесные будут у твоих ног.

Филипп улыбнулся:

— Считаю до трех.

Слуги сняли с голов соколов колпачки, и птицы взлетели. Сакер воспарил наверх и влево от реки. Генри едва слышно чертыхнулся. Мейден подлетела к ближайшему дереву и грациозно устроилась на ветке. Филипп внимательно наблюдал, как она чистит дымчатые перья, а затем расправляет крылья для полета. Через несколько секунд Мейден взлетела. Все восхищенно наблюдали, как, используя воздушные потоки, соколиха поднимается все выше к облакам. Сакер последовал за ней. Утки, почуяв опасность, затихли, но цапля даже не подняла голову. Два хищника теперь превратились в серые пятнышки на бескрайнем небе.

К королю подъехал Уилл.

— Она действительно прекрасна, сир.

Филипп улыбнулся, не отрывая ледяных глаз от соколов.

— И давно вы ее натаскиваете, сэр Генри?

Филипп скосил на него глаза.

— Я натаскивал ее сам. И у меня ушло на это двадцать пять дней.

— Самый короткий срок, за какой натаскивают соколиных птенцов, — заметил Генри.

— Я благодарю вас за милость, сир, — продолжил Уилл. — Охота доставила мне огромное удовольствие. Ведь тамплиером запрещено охотиться. Разве только на львов.

— Так у вас смиряют гордыню? — насмешливо проговорил Филипп.

— Устав не меняли со дня основания ордена.

Филипп окинул Уилла внимательным взглядом.

— Я удивляюсь, Кемпбелл, почему вы так долго оставались тамплиером, если орден вам настолько неприятен.

Уилл под этим взглядом внутренне поежился. Он не оставлял попыток войти в доверие к королю, но пока безрезультатно. К тому же всю первую половину года Филипп провел во Фландрии.

Ограбив иудеев, он направился отомстить за поражение у Куртре. В результате графство Фландрия надолго покорилось Франции. Вернувшись триумфатором в Париж, Филипп перевел свой двор в замок Винсеннес, где жил в детстве.

— Для меня превыше всего был долг, — ответил Уилл, пожимая плечами. — Я вырос в Темпле. Там мой дом и моя семья. Прозрение пришло не сразу. Потребовалось время, чтобы посмотреть на все другими глазами. Но, даже осознав свое несогласие с идеалами и уставом ордена, с его старейшинами, живущими золотым прошлым, которое уже никогда не вернется, я боялся его покинуть. И только союз с Эдуардом против моего отечества дал мне смелости сделать то, о чем я давно раздумывал.

Филипп кивнул, видимо, удовлетворенный ответом.

— Я слышал, на прошлой неделе вы получили весть из Шотландии. Полагаю, у нашего друга, сэра Уильяма, все благополучно.

Теперь Уилл встревожился уже по-настоящему. Значит, король за ним следит.

— Весть пришла не от Уоллеса, а от моей сестры. — Он не желал заводить разговор на щекотливую тему.

Письмо от Изенды было первым за все эти годы. Маргарет вышла замуж на племянника мужа Иды. Ждет ребенка. Письмо было отправлено пять месяцев назад. Значит, она уже родила. Дэвид вернулся к Уоллесу в Селкерк, но когда вождь ушел в подполье, он вернулся в Элгин, где пошел на службу к знатному лорду. Племянник победил в двух турнирах. Изенда писала, что за Элис ухаживает один из его друзей. Уилла порадовало, что Грей прислал к ним Кристин. Теперь, когда приспешники Эдуарда начали охоту за мятежниками, оставаться в Селкерке ей сделалось опасно.

После смерти Илайи Уилл ощутил себя еще более одиноким, несчастным и виноватым. Письмо сестры пробудило воспоминания. Ему захотелось бросить все и вернуться в отечество. В конце концов у него были родственники, семья. Может быть, еще не поздно начать жить как все нормальные люди? Он думал о Кристин, о том, что еще не все потеряно. Тем более что Роуз по-прежнему не желала замечать его присутствие. Когда он окликал ее в коридоре, она лишь ускоряла шаги, не поворачивая головы. Постепенно он перестал обращаться к ней, и теперь они просто молча проходили мимо друг друга.

Но Уилл не забывал клятву, данную Илайе. Разговор с рабби неожиданно всколыхнул в нем осознание, что он по-прежнему верит в идеалы «Анима Темпли» и по-прежнему считает себя его главой. Никто снимал с него этого звания, кроме его самого, и постепенно Уилл снова начал натягивать на себя мантию. По ночам во дворце он постоянно размышлял, что сделали бы на его месте отец, Эврар, сенешаль и другие. Вокруг вновь начали собираться их призраки и нашептывать советы. В конце концов он укрепился в мысли, что в первую очередь нужно проверить достоверность того, что тогда случайно услышал Илайя.

Восторженно переговариваясь, придворные поднимали головы к небу, где под облаками кружил сакер. Но Мейден нигде видно не было.

— Готовьте приманку, — крикнул Филипп оруженосцам. — На всякий случай.

— В ваше отсутствие, сир, я получил весть и от сэра Уильяма Уоллеса, — рискнул произнести Уилл. — Ходит слух, будто этим летом Эдуард опять пойдет на Шотландию. Уоллес интересуется, можем ли мы продолжать рассчитывать на вашу помощь деньгами. Он также надеется, что вы вместе с папой надавите на Эдуарда.

При упоминании папы лицо Филиппа посуровело, и Уилл пожалел о сказанном. Отношения между королем и папой были натянуты до предела. Он собирался перевести разговор обратно на Темпл, но не успел.

В небе появилась Мейден. Ярко освещенная солнцем, она стремительно ринулась вниз и как ударом молнии поразила ничего не подозревающую цаплю. Ее острые когти впились ей в голову. Вскоре подоспел сапсан, и они вместе начали терзать поверженную добычу. Разумеется, сердце цапли досталось победительнице Мейден.

Уилл украдкой посмотрел на Филиппа. Лицо короля освещала свирепая радость. Мейден и Филипп являлись родственными душами. Он точно так же целеустремленно преследовал добычу, порой гораздо крупнее его самого, а затем безжалостно с ней расправлялся. Фландрия усмирена, мятеж в Гиени жестоко подавлен. Сейчас подходила очередь папы Бонифация. В первый раз с тех пор, как Илайя рассказал ему о подслушанном во дворце разговоре, Уилл почувствовал страх. Если Филипп действительно намерен взяться за Темпл, то будет действовать как эта хищная птица — неумолимо и жестоко.

Словно угадав его мысли, рядом с королем материализовался Гийом де Ногаре. На министре было его обычное черное одеяние, однако вокруг плаща шла та же самая алая окантовка, что и вокруг королевской печати, хранителем которой он стал после гибели Флоте.

— Сир, — громко произнес Ногаре, бросив подозрительный взгляд на Уилла, — егеря видели в лесу следы кабана.

— Неплохо. — Филипп повернулся к придворным. — Что скажете? Загоним еще одну дичь и отправимся пировать?

В ответ ему раздались радостные возгласы. Филипп улыбнулся и пришпорил коня в сторону леса.

Замок Винсеннес, королевство Франция 20 июня 1303 года от Р.Х.

Роуз водила гребнем по густым черным волосам королевы. В некоторых местах зубцы застревали, и она принималась распутывать. Королева сидела, закрыв глаза, давая Роуз возможность как следует ее рассмотреть. С тех пор как двор прибыл в замок — две недели назад, — королева пребывала в дурном расположении духа. Видимо, потому, что король не пожелал взять ее с собой во Фландрию. Над верхней губой Жанны были заметные маленькие волоски. Маргарита предлагала их выщипать, но королева не пожелала.

Жанна была равнодушна к наведению красоты — ее больше интересовали книги и музыка, — не то что придворные дамы, проводившие время в обществе венецианских купцов. Ароматное мыло, гребни из слоновой кости, драгоценные ожерелья — ни о чем другом они не могли думать. Восхищались платьями друг друга в коридорах дворца, а затем злословили на сей счет за ужином в Большом зале. Как известно, служанок не замечают, и Роуз часто приходилось слышать язвительные замечания, какие они отпускали одна про другую. Она вообще вела себя не как остальные камеристки, которые выпрашивали у Жанны разные безделушки, а потом порхали по покоям, изображая принцесс, и судачили о мужчинах. Однажды, проходя по темному коридору, Роуз увидела Бланш с одним из слуг. Он прижимал ее к стене и, засунув руки под платье, целовал в шею. Ее поразило тогда лицо Бланш. На нем не было ни тени смущения. Лишь одна страсть.

— Интересно, кого они добыли на охоте?

Роуз вздрогнула, осознав, что королева открыла глаза и смотрит на нее.

— Я слышала, кабана, — ответила Маргарита, занимавшаяся платьями королевы. — Что вы желаете надеть на вечерний пир, мадам?

— Выбери сама.

В зеркале Роуз увидела, как Маргарита улыбается.

— Я думаю, красное с золотым. Да. Это будет красиво. — Маргарита радостно закивала. — Король не сможет оторвать от вас глаз.

Жанна неожиданно помрачнела.

— Оставьте меня на время. Я желаю поговорить с Рози.

— Конечно, мадам. — Маргарита укоризненно взглянула на Роуз и вышла, увлекая за собой Бланш и еще трех камеристок.

Сдерживая дрожь в руках, Роуз продолжала причесывать королеву.

— Я выросла в этом доме, Рози, — начала Жанна мягким, чуть сонным голосом. Ее глаза опять закрылись. — Меня привезли сюда ребенком, после смерти отца. Вскоре мать снова вышла замуж и отправилась в Англию. А со мной рядом все время находился Филипп. Учил меня сидеть в седле и всему остальному. Мы были как брат и сестра. А потом он стал моим мужем. Я люблю его с тех пор, как помню себя. — Жанна открыла глаза и сжала запястье Роуз, остановив гребень. — Мой муж красивый мужчина, это знают все. И потому я боюсь, как бы твоя страстная влюбленность не переросла в одержимость. Это очень опасно.

Отрицать что-то и оправдываться было бесполезно. Справедливость слов королевы подтверждали щеки Роуз, вспыхнувшие ярким румянцем.

Жанна отпустила ее руку.

— Ступай. Пришли Маргариту. Она закончит с моими волосами.

Роуз положила гребень и нетвердой походкой направилась к двери. Вошла в опочивальню камеристок. Стоявшие в круг девушки повернулись к ней. Разумеется, они все знали. Роуз сгорала от стыда, чувствуя себя перед ними совершенно раздетой. И Филипп тоже? Подумав об этом, она чуть не вскрикнула.

— Неужели ты действительно веришь, что он когда-нибудь на тебя посмотрит? — прошептала Маргарита, намеренно задержав взгляд на шрамах на руке Роуз.

За ней последовали другие девушки. Роуз подошла к окну и уставилась в него невидящим взглядом.

— Тебе надо быть осторожной, Рози, — тихо проговорила сзади Бланш. — Королеве это очень не нравится. Среди придворных так много красивых мужчин. На твоем месте я бы закрутила роман с кем-нибудь из них. Ты так хороша собой. Даже если не хочется, притворись. Пусть мадам думает, что ты забыла короля.

Роуз молчала. Когда за Бланш закрылась дверь, она опустилась на свою кровать. В ней кипела злость. Она ненавидела себя за то, что позволила чувствам вырваться наружу. Ненавидела злорадствующую подлую Маргариту и наивную глупышку Бланш, которые понятия не имели, что творится у Роуз внутри. Но больше всего она ненавидела королеву с ее хмурым одутловатым лицом. Закрыв глаза, она представила, как Жанна падает с коня и ломает себе шею. Королеву хоронят. Молчаливый и печальный Филипп посматривает на нее. А через некоторое время решается взять за руку и притянуть к своей груди. По его щекам струятся слезы. Они не станут торопиться, дождутся, пока закончится траур. От этого их страсть будет только острее и интенсивнее.

Замок Винсеннес, королевство Франция 21 июня 1303 года от Р.Х.

— Неужели это единственный выход? — не унимался Пьер Дюбуа.

Ногаре бросил на него хмурый взгляд.

— Разве мы не закончили обсуждение, министр?

— Нет, — резко ответил Дюбуа, — потому что не все согласны.

— А что еще можно сделать? В последней булле папа предоставил нам выбор: либо покориться, либо его святейшество отлучит нас от Церкви. Если мы теперь не проявим твердость, он снова наденет на нас ошейники и король Франции станет его послушным псом.

— А разве в заявлениях папы содержится такая угроза? — Тихий голос принадлежал аскетичному, рано поседевшему министру Гийому де Плезьяну. Он взял со стола скрепленный папской печатью свиток. — Странное послание, полное библейских аллюзий, но мало проясняющее намерения Бонифация. Он нигде даже не упоминает Францию.

Ногаре наклонился над плечом министра.

— Вот. — Он показал на место на пергаменте. — «Когда греки вместе с некоторыми другими народами объявили, что не желают быть подданными Петра и его преемников, они тем самым исключили себя из Христовой паствы. Ибо Спаситель назначил Петра пастырем Своей церкви». Я думаю, здесь сказано достаточно ясно.

— Мессир Пьер Флоте полагал это лишь пустой угрозой, — мрачно заметил Дюбуа. — Нам следовало бы прислушаться к его советам более внимательно.

— Флоте похоронен, — ответил Ногаре. — И его домыслы больше не имеют значения.

— Довольно, первый министр, — оборвал его Филипп. — Извольте говорить о вашем предшественнике уважительно. Он того заслуживает.

— Прошу прощения, сир. — Ногаре поклонился.

— Но в главном первый министр прав, — продолжил Филипп, внимательно оглядывая собравшихся в его покоях. — Мы должны проявить твердость ради будущего Франции. — Он бросил взгляд на свиток в руках де Плезьяна. — Булла «Unam Sanctam»[20] написана высокопарным слогом. Я с вами согласен, министр де Плезьян, папа Бонифаций нигде прямо не говорит тут о своих намерениях. Однако ясно дает понять, кто главнее. — Филипп на секунду замолк, затем процитировал: — «И потому мы утверждаем, что для спасения души любому христианину совершенно необходимо быть подданным римского понтифика». — Король вздохнул. — Он загоняет меня в угол.

Ногаре повернулся к министрам.

— Мы должны действовать в согласии. В следующем месяце в Париже во второй раз соберутся Генеральные Штаты, где мы осудим «Unam Sanctam» и объявим Бонифация еретиком. После этого, — хрипло добавил он, видя, что Дюбуа покачал головой и отвернулся, — в разговоре и на бумаге мы будем называть папу его мирским именем — Бенедикт Каэтани, а не тем, какое он себе выбрал. И не будем больше признавать его нашим духовным пастырем. Запрет на вывоз денег в Рим возобновляется, но вдобавок никому из духовенства не будет позволено покидать Францию. Папе не смогут передавать деньги и делиться советами те епископы, которые ему еще преданы.

— Вы благословляете такие действия, сир? — спросил Дюбуа, глядя на короля.

Филипп поднял глаза.

— Да. — Он немного помолчал, затем взмахнул рукой. — Я позволяю всем удалиться, кроме Ногаре. — Дождавшись, когда за министрами закроется дверь, король долго смотрел в окно на простирающийся перед ним лес, затем наконец повернулся. — Придется действовать.

— Как действовать, сир?

— По вашему плану, Ногаре. — Он стиснул челюсть. — Как только мы объявим папу еретиком, он отлучит меня от Церкви. А значит, все договоры, какие я заключил с Эдуардом, Фландрией, Шотландией и другими, станут недействительны. Купленные земли надо будет возвращать назад. Внешняя торговля остановится. Любого француза в другой стране могут арестовать или причинить вред, а наши корабли в море начнут захватывать и грабить. Ведь каким бы еретиком мы Бонифация ни объявили, власть по-прежнему останется у него. Разве такое можно позволить? Так что пришла пора.

Глаза первого министра вспыхнули.

— Мудрое решение, сир. На место Бонифация мы посадим более сговорчивого папу, а потом займемся Темплом. Вы были вынуждены сдерживать себя целых семь лет, сир. И теперь наконец сможете стать таким же великим правителем, как и ваш дед, а Франция станет такой же могущественной державой, какой была при ваших предках Капетах.

Филипп снова сел за стол.

— После собрания Генеральных Штатов сразу отправляйтесь в Италию. Большую часть времени Бонифаций пребывает в Ананьи. Там достать его будет проще, но вам потребуется помощь. Он в этом городе родился, и его здесь чтут.

— Я уже все обдумал. Меня поддержит семейство Колонна. Они почти все обосновались во Франции. Несмотря на проклятие папы, у них в Италии по-прежнему много сторонников.

Филипп кивнул:

— Хорошо. Возьмите небольшой отряд, арестуйте папу и привезите во Францию.

— Зачем вся эта суета, сир? — Ногаре поморщился. — Я имею в виду, зачем предавать его суду? Давайте покончим с ним, и дело с концом.

— Нет, Ногаре, простое убийство папы ничего не даст. Его надо арестовать как еретика и привезти во Францию на суд. Вот тогда в христианском мире власть Церкви будет сильно ослаблена. Суд над Бонифацием покажет, что человек на папском троне вовсе не безгрешен. И король во Франции будет объявлен стоящим выше папы. — Филипп посмотрел на первого министра. — Пусть церковь заботится о душах моих поданных, а все остальное предоставит мне. Влиять на решения короля ей позволено не будет.

— Да, — согласился Ногаре. — Но это рискованно. Суд может затянуться, возникнут какие-то сложности.

Филипп задумался.

— Вы правы. Тогда давайте поступим так: вы арестуете Бонифация и объявите, что везете его на суд в Париж… но по дороге с ним что-нибудь произойдет. Только постарайтесь избавить его от страданий.

Ногаре улыбнулся:

— Я думаю, самым подходящим средством будет яд.

Филипп быстро поднялся.

— А вот этого я знать не желаю. Бонифация арестовали за ересь, его везли на суд, по дороге он внезапно умер. И все. Лекари скажут, что у него отказало сердце, а мы добавим, что виной всему был сидевший в нем дьявол. Из головы порча распространилась на тело. Потом вы отправитесь в Рим и встретитесь с нашими сторонниками в Священной коллегии. Поскольку в прошлом году Генеральные Штаты осудили действия папы, их число там увеличилось. Пусть наденут папскую тиару на моего человека. — Филипп свернул буллу Бонифация и положил рядом с другими свитками на столе. — В Ананьи с вами поедут мои доверенные гвардейцы. — Он назвал шесть имен. — И Уильям Кемпбелл.

Ногаре нахмурился.

— А шотландец нам зачем?

— В свое время он занимал высокий пост у тамплиеров. Думаю, его следует использовать.

— Я почти не знаю Кемпбелла.

— Он хорошо исполняет все мои поручения.

— Возит послания и деньги, как обычный гонец, и ничего больше. Можно ли ему доверять? А вдруг он до сих пор связан с Темплом?

— Никакой любви к ордену Кемпбелл не испытывает, это совершенно ясно. Но я действительно не знаю, можно ли ему доверять, и поэтому посылаю шотландца с вами. Постарайтесь его раскусить, но не в коем случае не раскрывайте наши планы. Впрочем, и гвардейцам тоже. Их задача арестовать папу, остальное сделаете вы один.

— Сир…

— Если выяснится, что Кемпбеллу можно доверять, то, когда мы начнем заниматься Темплом, он окажет нам неоценимую помощь. Кемпбелл знает об ордене все, в том числе о его деньгах и собственности. — Филипп махнул рукой. — А теперь, Ногаре, удалитесь. Я желаю помолиться.

Филипп долго смотрел на закрывшуюся за первым министром дверь, затем направился в дальний конец покоев и раздвинул вышитые символами Франции черные шторы, за которыми скрывалась его личная часовня — неглубокая ниша с алтарем и распятием на стене. Он опустился на колени и молитвенно сложил влажные ладони.

— Всемилостивый Господь, прости меня за смертный грех, который я беру на душу свою. Но сидящий на троне святого Петра человек лишь стремится возвысить себя. Он использует свой святой пост во вред твоим всепреданнейшим сыновьям и дочерям. Такого папу надо убрать на благо не только моих подданных, но и всего христианского мира. Своей волей, отец, ты изменил мир, и нам надлежит меняться вместе с ним. — Филипп сильнее сжал ладони. — Ногаре послал мне ты — а как же иначе? — и потому я исполняю твою волю. — Он вгляделся в распятие. — Если я не прав в своих действиях, пошли мне знак. Покажи мне, что я ошибаюсь. Скажи, чтобы я услышал. Скажи. — Филипп поднялся на ноги и положил ладони на стену по обе стороны от распятия. — Останови мою руку, отец. Как… как ты это сделал с Авраамом. Пошли мне знак. Любой!

Но никакой голос не прозвучал, с небес не спустился ангел, из глаз деревянного Христа не изверглись слезы. Не было ничего, кроме холодной суровой тишины. Только ее Филипп и слышал.

23

Ферентино, Италия 4 сентября 1303 года от Р.Х.

Стоя у окна, Уилл наблюдал, как к воротам замка по пыльной дороге движется очередная группа. За последние два дня их прибыло очень много, во дворе уже не хватало места для людей и коней. Рыцари отдыхали в покоях, а их воины — в тени на воздухе. Пили воду из бурдюков и беспокойно переговаривались. Под назойливый стрекот цикад за холмы садилось багряное солнце. Оттуда ветер доносил в Ферентино запахи полевых трав, олив и эвкалиптов, кое-как перебивающие удушающую вонь конского навоза. По оконному карнизу мелькнула черная ящерица. Уилл проследил за ней взглядом и вздохнул.

Внизу в городе гулко зазвонил колокол. Уилл снова пошарил взглядом по кипарисовой роще на склоне рядом с воротами замка и снова не увидел того, что хотел увидеть. Уже прошло четыре дня, группы прибывали одна за другой, а нужный знак по-прежнему не появлялся.

Сзади со стуком отворилась дверь. Уилл повернулся. Вошел Готье, один из королевских гвардейцев, с которыми он прибыл из Парижа.

— Министр де Ногаре желает видеть нас в Большом зале. Прибыл Колонна.

Они вышли из опочивальни и двинулись по верхнему этажу замка. Из открытых дверей Большого зала доносился шум голосов. Внутри оживленно разговаривали около шестидесяти человек, разбившись на группы. Лучи закатного солнца окрашивали стены в красные тона. Вокруг суетились слуги с факелами. Уилл поискал глазами белую шелковую шапочку Ногаре и направился к нему через толпу.

Лицо министра потемнело от загара. Чем южнее они оказывались, тем отчетливее начинал проявляться у него южный выговор. Он выглядел моложе, бодрее и раскованнее, чем когда-либо прежде, и в нем не чувствовалось ни намека на сомнения. Если бы Уилл не знал о ненависти Ногаре к Церкви, то мог бы подумать, что министр прибыл сюда не для претворения в жизнь своего дьявольского плана, а с какой-то священной миссией.

Рядом с первым министром стояли пять королевских гвардейцев, комендант крепости Райнальд и еще несколько местных рыцарей и баронов. Один, высокий, хорошо сложенный, рыцарь в темно-красном плаще был Уиллу не знаком, и он решил, что это и есть тот самый Скьяра Колонна, которого все с нетерпением ожидали. Его загорелое лицо было полно решимости, угольно-черные глаза нетерпеливо осматривали толпу. На губах играла слабая улыбка. Он выглядел как воин, собравшийся на битву и уверенный, что уже победил.

— Должны прибыть еще несколько групп, — произнес комендант замка. — Но мы все равно выйдем завтра.

— Рад вас видеть с нами, Скьяра, — сказал Ногаре, бросив взгляд на подошедших Уилла и Готье. — Его величество король Филипп благодарит вас за содействие в деликатном деле. Он знает, что, вернувшись сюда, вы многим рискуете. — Ногаре удовлетворенно улыбнулся, оглядывая оживленный зал. — Должен признаться, я не ожидал, что в столь короткое время вы сможете собрать такое войско.

— Я давно ждал этого момента, министр де Ногаре. — Голос итальянца звучал густо и низко, по-французски он говорил с сильным акцентом. — И все заранее подготовил. Если бы вы не связались со мной, я бы начал один. Причин сбросить нашего гонителя с трона у моей семьи больше, чем у всех остальных.

— Нет, Скьяра, мы все равным образом страдаем под гнетом Бонифация, — заметил Райнальд с нотками обиды в голосе.

— Конечно, — согласился стоящий рядом дородный барон.

Черные глаза Скьяра блеснули.

— Равным образом? Тебе ли говорить, Райнальд, когда твоя сестра замужем за членом семейства Гаэтани. — Он повернулся к дородному барону. — Вашу семью, Никколо, действительно лишили прав на землю в этом городе. Но твоя обида ничтожна по сравнению с моей. — Лицо Скьяры вспыхнуло ненавистью. Она сверкала в его глазах и звенела в голосе. — Мой дядя Джакомо и брат Пьетро являлись видными кардиналами в Священной коллегии. При папе Целестине им были дарованы многочисленные привилегии.

За свою преданность они пребывали у его святейшества в большой милости. Когда папа задумал подвергать сомнению свою способность исполнять обязанности понтифика, мы все принялись его отговаривать, а Бонифаций вливал в уши Целестину яд, убеждал, будто тот не годен сидеть на папском троне, и в конце концов убедил старика отречься и тем обеспечил свое избрание. А потом Бонифаций бросил Целестина с тюрьму, где его убили.

Скьяра возвысил голос, и в Большом зале стало тихо. Все перестали говорить, прислушиваясь.

— Когда мои дядя и брат открыто обвинили Бонифация в злодействе, он лишил их кардинальского сана. А затем всех нас отлучил от Церкви и прибрал к рукам нашу собственность — все состояние, нажитое поколениями. Но этим он не удовлетворился и объявил Крестовый поход против моей семьи и наших сторонников, обещая индульгенцию любому, кто поведет против нас войну. Как крестоносцам, выступившим против сарацин. Бонифаций не унимался целых пять лет, вынудив тех из нас, кого не убили и не бросили в тюрьму, бежать во Францию, а потом повелел своему войску осадить Палестрину, нашу последнюю крепость в тридцати милях отсюда. — Скьяра повернулся к Ногаре. — Когда мы прибудем в Ананьи, министр, вы ее увидите. Величественный город на холме лежит сейчас в руинах. Бонифаций повелел разрушить до основания все дома, кроме часовни, которую оставил как напоминание о себе. А землю, министр, посыпали солью, чтобы на ней больше ничего не росло. Каждое утро Бонифаций, открывая ставни дворца, любуется делом своих рук. А я уже пять лет живу на чужбине. Но теперь пришел судный день.

Собравшиеся в зале вассалы семейства Колонна согласно кивали. Их лица также горели ненавистью. Однако Уилл заметил, что Ногаре оглядывает их без радости, даже с некоторой опаской, и понимал почему. Министру требовалось дисциплинированное войско, но он его не видел.

Ногаре посмотрел на Скьяру Колонна.

— Нужно действовать быстро. Когда мы прибыли сюда, пришла весть, что папа готов предать короля Филиппа анафеме. Вы привели с собой больше тысячи. Это большая сила, хотя почти все воины пешие. Однако все равно город будет взять очень трудно. Защищать папу поднимутся здесь многие, тем более что в Ананьи живут его сторонники кардиналы. Мне известно, что город хорошо защищен. Он расположен на холме и окружен крепкими стенами, оставшимися еще от римлян. Чтобы войти туда без осадных машин, потребуется много времени. Еще больше, если в городе сильный гарнизон.

Уилл насторожился, ожидая ответа Скьяры.

Но на лице итальянца не дрогнул ни один мускул.

— Вам нечего тревожиться, министр де Ногаре. Осадные машины не нужны. Наш человек в Ананьи позаботится вовремя открыть ворота.

— Кто этот человек? — удивленно спросил Ногаре. — И как он это сделает?

— Его зовут Годфри Бусса, — ответил Скьяра. — Он капитан папской гвардии.

Уилл едва смог сдержать возглас удивления. Ногаре некоторое время ошеломленно молчал, затем улыбнулся:

— Тогда все получится быстрее, чем я полагал.

— За последние несколько лет Бонифаций и его семья нажили много врагов, — подал голос Райнальд. — Даже в Ананьи среди тех, кто был к нему очень близок, многие желают его ухода.

— Мы с радостью примем их поддержку, — произнес Ногаре. — Но нужно проследить, чтобы сам папа не пострадал. Всем должно быть ясно — мы посланы королем Франции арестовать его за ересь.

Скьяра молча кивнул.

Выражение его лица внушило Уиллу тревогу. Скьяра Колонна не интересовало никакое правосудие. Он жаждал отомстить. Уилл знал это очень хорошо — ведь его самого многие годы почти постоянно обуревало такое чувство.

Они обсудили детали нападения на Ананьи и разошлись, когда явились слуги готовить зал для вечерней трапезы.

Поднимаясь в свою опочивальню, Уилл так погрузился в мысли, что чуть не пропустил знак. В кипарисовой роще, за освещенной факелами крепостной оградой, мелькнуло красное пятно. Он резко остановился, а затем спустился на три ступеньки к сводчатому окну, чтобы проверить. Глаза не обманывали. На самом дальнем от ворот дереве действительно колыхался лоскут красной материи.

Уилл быстро спустился во двор и, протиснувшись сквозь толпу, нырнул в арочный проход.

— Кемпбелл.

Он повернулся. Сзади стоял вездесущий Ногаре.

— Куда вы идете?

— Почувствовал нужду опорожнить мочевой пузырь, — спокойно ответил Уилл. — Отхожее место переполнено.

— Поскорее возвращайтесь. Я хочу за трапезой видеть всех рядом со мной. — Он оглянулся и понизил голос. — Обсудим, все ли идет как надо.

— Я сейчас. — Уилл подождал, пока министр исчезнет, и зашагал дальше.

Над головой прошуршала летучая мышь. Факелы озаряли стены янтарным сиянием, вокруг пламени вились мотыльки. Подлетавшие слишком близко ярко вспыхивали и сгорали.

Он по-прежнему терялся в догадках, почему Филипп послал его с важной миссией, как он сам это назвал. Все произошло в начале июля, вскоре после второй ассамблеи Генеральных Штатов, где, как и ожидалось, представители сословий осудили Бонифация и объявили еретиком. С чем связана поездка, Уилл узнал только в пути. На первой остановке Ногаре сообщил Уиллу и шести королевским гвардейцам, куда они направляются и с какой целью. По поведению министра Уилл мог судить, что не он предложил включить его в группу. Размышляя, Уилл пришел к выводу: арест папы — их первый шаг к расправе над Темплом. Возможно, никакого суда на Бонифацием не будет, а просто Филипп в обмен на освобождение папы потребует власти на Темплом. Какая бы ни была причина, Уилл знал — он должен сделать все возможное, чтобы помешать доставке Бонифация в Париж. Поэтому, когда они прибыли в Ферентино, он под предлогом осмотра местности отправился искать помощи в ближайшую церковь.

Кивнув стражам у ворот, Уилл направился к кипарисовой роще, где долго продирался через кустарник, пока в полумраке не натолкнулся на церковного служку, с которым договорился о встрече.

— Почему так поздно?

— Прошу прощения, — ответил служка по-латыни. — Только сегодня удалось уйти.

— Ты послал весть?

Служка взволнованно кивнул.

— Мой брат поехал в Рим.

— Когда?

— В тот же вечер.

Уилл задумался. Рим находился в двух днях езды верхом отсюда. Возможно, еще не все потеряно и тамплиеры успеют доставить папу в Рим до нападения. Он кивнул служке.

— Ты все сделал правильно.

— А смогут ли тамплиеры спасти его святейшество? — прошептал служка.

— Будем надеяться, — промолвил Уилл, направляясь к воротам замка.

Темпл, Париж 4 сентября 1303 года от Р.Х.

Эскен де Флойран торопился в здание старейшин. Во дворе его несколько раз окликали, но он отмахивался. В парижский прицепторий на ежегодное собрание капитула съехались сотни магистров и рыцарей со всего королевства. Они заседали весь день, прерываясь на трапезы и церковные службы. Обсуждали разные дела: случаи нарушения рыцарями устава, выделение денег на ремонт прицепториев, разрешение разного рода споров и, конечно, неудачи Крестового похода Жака де Моле. Подавляя зевки, старейшины размышляли между собой, какие лакомства подадут сегодня на ужин. Один пожилой приор[21] вспоминал, как когда-то король Людовик IX послал в дар собранию капитула семь лебедей.

Эскен быстро поднялся по лестнице и, запыхавшись, постучал в массивную дверь в конце коридора.

— Входи, — послышался в ответ сердитый голос.

Собравшись с духом, Эскен толкнул дверь.

Гуго де Пейро стоял у стола, где двое служек раскладывали пергаментные свитки. Он бросил раздраженный взгляд на Эскена.

— Слушаю.

— Инспектор Пейро, — быстро начал Эскен, — я понимаю, сейчас не самый подходящий момент для разговора, но я завтра отправляюсь в Монфокон, у меня там неотложное дело, и это единственная возможность встретиться с вами.

Инспектор вскинул голову.

— Кто ты?

— Эскен де Флойран, приор монфоконского прицептория, — ответил Эскен, немного озадаченный вопросом. Он был уверен, что инспектор его знает.

— Да-да, конечно, — рассеянно кивнул Гуго, разворачивая протянутый служкой свиток.

Эскен заставил себя продолжать, хотя инспектор погрузился в чтение:

— Инспектор Пейро, я прошу вас помочь моему племяннику. В прошлом году его посвятили в рыцари. Он должен был вернуться в мой прицепторий, но его оставили в Париже. Это большая честь, но в последние годы число благородных мужей, желающих стать членами ордена, сильно уменьшилось. У меня мало людей, да и те в своем большинстве невежественны. К тому же племянник слезно просит взять его к себе. Он еще очень молод и скучает по родным. Я пришел просить вашего позволения вернуться ему в Монфокон. — Эскен озабоченно покачал головой. — Мне кажется, Мартин не совсем здоров. Его что-то тревожит, но он не решается рассказать.

Гуго прервал чтение. Второй служка протянул ему еще свиток, но он его не взял.

— Мартин?

— Мартин де Флойран. Он мой племянник и…

— Извини, но я не могу уважить твою просьбу. Флойран нужен нам здесь, в этом прицептории. Твой Мартин — рыцарь, и обязан служить там, где ему назначено, как бы он ни скучал по дому Я ему объяснил это после посвящения. — Не скрывая раздражения, Гуго взял у служки пергамент и направился к двери.

— Но, инспектор Пейро, — торопливо проговорил Эскен, — как я сказал, у меня очень мало рыцарей, чтобы должным образом защитить Монфокон. Мой племянник мог бы служить ордену и…

Гуго резко повернулся.

— Довольно. Мое решение окончательное. Мартин остается здесь.

Снаружи звонил колокол, собирая рыцарей на собрание капитула. Печально вздохнув, Эскен направился во двор. У входа в зал капитула образовалась толпа, и он решил зайти ненадолго в свою опочивальню в рыцарских покоях.

Там его ждал Мартин, стоя у окна. Когда дверь раскрылась, племянник резко развернулся, вгляделся в лицо Эскена и снова повернулся к окну.

— Он тебе отказал.

Эскен подошел.

— Инспектор Пейро сказал, что ты ему здесь нужен, Мартин. Гордись — большая честь иметь наставником второго человека в Темпле. — Мартин молчал, и Эскен вздохнул. — Потерпи; возможно, со временем…

— Пожалуйста, дядя, забери меня с собой завтра. Я не могу здесь оставаться.

Эскен беспомощно развел руками.

— Решение инспектора может отменить только великий магистр. — Он сжал плечи племянника. — Но в чем дело? Возможно, если бы ты объяснил, что это за…

— Нет, — быстро проговорил Мартин и обвел глазами покои, как будто боялся, что кто-то может услышать. — Нет. Здесь не могу.

Колокол перестал звонить.

— Я приеду очень скоро. Мы встретимся где-нибудь в укромном месте и поговорим. — Эскен улыбнулся и потрепал племянника по плечу. — Хорошо, Мартин?

Тот, помолчав, кивнул.

— Вот и отлично. А сейчас я должен идти. — Он снова ободряюще улыбнулся и направился к двери.

Ананьи, Италия 7 сентября 1303 года от Р.Х.

Ночь выдалась безлунная. Воины двигались по каменистой дороге, окутанные бархатным мраком. Стук копыт трех сотен коней приглушала густая пыль, однако скрыть звяканье сбруи и доспехов было невозможно. Оно эхом разносилось в тишине, и все были готовы к тому, что в любую минуту в городе на холме зазвонит колокол. Но их тревога оказалась напрасной. Ананьи окружали высокие стены, построенные еще римлянами и надежно защищавшие горожан от возмущавших тишину ночных звуков. Так что к воротам Туфоли заговорщики пришли незамеченными.

Вытянув шею, Ногаре наблюдал, как двое рыцарей, которых Скьяра Колонна послал вперед, подъехали к сводчатым воротам. Через короткое время один из них подал знак. Скьяра с улыбкой надел шлем и пришпорил коня. Увидев никем не охраняемые открытые ворота, люди облегченно перевели дух. Скьяра выхватил из консоли на стене факел и, вынув из стремени ногу, ударил деревянную створку. Ворота со скрипом раскрылись шире. Следом за ним в город вошла вся группа.

Здесь они перестали таиться. Скьяра хотел, чтобы городской люд знал, кто пришел и зачем. Перекрыв стук копыт, его голос разорвал тишину.

— Добрые люди Ананьи! Просыпайтесь! Вставайте! По повелению короля Франции мы пришли арестовать и увезти на суд еретика папу Бонифация!

Ставни и двери в палаццо нижнего города, многие из которых принадлежали кардиналам Священной коллегии, начали открываться. Простые горожане тоже просыпались и выходили, накинув плащи. Вслед за рыцарями размашистым шагом шли воины с шипящими факелами в руках, неожиданно превращая ночь в день. В небо с криками взлетали потревоженные птицы.

— Поднимайтесь! Просыпайтесь! Мы пришли арестовать еретика папу!

Как только стоявшие в дверях горожане поняли, что странное войско не намерено причинить им вреда, страх на их лицах сменило любопытство. Некоторые еще прятали под половицами золото и драгоценности, но большинство вышли на улицы, ошеломленно глазея на процессию рыцарей, выглядевшую подобно торжественному ходу на день Всех Святых. Скоро за неизвестными рыцарями последовал людской поток. Некоторые не успели переодеться и вышагивали в ночных рубашках. У церкви Скьяра рявкнул приказ, и несколько воинов ринулись, оттеснив в сторону испуганного священника. Минуту спустя на башне громко зазвонил колокол.

На востоке за черными холмами уже начало светлеть небо. Народ все прибывал. Райнальд оказался прав, подумал Уилл. Бонифаций действительно нажил здесь себе много врагов: кто был обижен за большие поборы, кто за отказ в какой-то просьбе, а кто припоминал, как один из племянников будущего папы дразнил его сына. Еще при подходе к Ананьи Ногаре повторил Уиллу и гвардейцам их задачу: держать папу подальше от Скьяры Колонна. Следить, чтобы его не убили.

Уилл продолжал надеяться, что на обратном пути в Париж папу каким-то образом удастся освободить. При приближении ко дворцу он молился, надеясь увидеть облаченное в белые мантии войско, но ставни на всех окнах были закрыты. Скьяра свернул на рыночную площадь, где уже собралась большая толпа — тысяч пять, а может, и все шесть. Никто в Ананьи не желал пропустить такое важное событие.

В центре площади рядом с колодцем, окруженный десятком воинов, стоял высокий здоровяк с бородой в форме трезубца. Поверх кольчуги на нем красовался пурпурный плащ. И все его воины надели такие же плащи. Это был капитан папской гвардии Годфри Бусса.

Райнальд спешился первым. За ним остальные. Уилл протиснулся, постаравшись оказаться позади Ногаре. Скьяра пришлось возвысить голос над шумом толпы.

— Мы не видим света в окнах дворца. Папа во дворце?

Годфри повернул к нему мрачное лицо.

— Думаю, да. Мои гвардейцы вчера вечером надежно закрыли ворота. Правда, сейчас они почему-то не откликаются.

— Ты думаешь, Бонифаций еще там? — подал голос Райнальд.

— Во дворце определенно есть люди. Но должно быть, папу предупредили, и он притаился. Наверное, донес кто-то из моих.

— А кто его защищает? — спросил Ногаре.

— Оставшиеся верными гвардейцы. Там есть еще слуги, родственники, два кардинала. Большинство членов Священной коллегии находятся в Риме. Трех кардиналов, наших союзников, я предупредил, и они вчера покинули Ананьи.

Молчавший все это время Скьяра неожиданно протиснулся к колодцу и взобрался на край.

— Люди Ананьи! — крикнул он в мгновенно затихшую толпу. — Я Скьяра Колонна, брат Пьетро и племянник Джакомо, кардиналов, незаконно смещенных узурпатором, называющим себя папой Бонифацием. На самом деле он еретик и богохульник.

По толпе пронесся ропот. Родители поднимали детей на плечи, чтобы те могли получше рассмотреть.

— Мы явились сюда арестовать его именем короля Франции, но он заперся во дворце, чем подтвердил свою виновность. Добрые люди, помогите привести злодея к правосудию. Я обещаю раздать вам все сокровища из папских сундуков! Вы станете сегодня богатыми, о чем никогда даже не мечтали.

Наступившая затем тишина вскоре сменилась яростным ревом. Уилл чертыхнулся, наблюдая, как толпа ринулась к папскому дворцу, готовая снести ворота голыми руками. Скьяра спрыгнул с колодца и вскочил в седло, давая команду своим людям.

День тянулся. Солнце накаляло белые стены, за которыми располагались резиденция папы, дома его родственников и собор. Сзади отвесно возвышалась скалистая гора. Ворота дворца были по-прежнему заперты. Серьезно повредить их толпе не удалось, и больше туда никто не ломился. На земле у ворот валялись трупы. Молодая женщина лежала скорчившись у стены. Убившая ее стрела торчала из груди как черный восклицательный знак.

События развивались стремительно. Весть о возможности ограбить папский дворец молниеносно разнеслась по городу, и на штурм ворот отовсюду хлынул народ. Горожане соперничали друге другом за право первыми завладеть богатствами папы. Они спотыкались, падали под ноги напирающей сзади толпы, не слушая яростных призывов Скьяры Колонна и Годфри Бусса. Остановил неуправляемую массу алчущих сокровищ людей только град стрел, обрушившийся с крепостной стены.

И тогда штурм сменился беспорядочным бегством. Первыми отошли конные рыцари, следом воины, подняв над головами щиты. Так что основную тяжесть ответной атаки защитников дворца приняли на себя безоружные и необученные жители Ананьи. Те, кому посчастливилось вовремя уйти, укрылись за площадью. Скьяра самообладания не потерял и быстро перегруппировал своих людей.

Когда рассвет окончательно вступил в свои права, громкий голос из-за стены потребовал объяснения причины вторжения. Ответить собрался Скьяра, но Ногаре его опередил. Ухватившись за возможность обрести контроль над ситуацией, он вышел на усыпанную мертвыми телами улицу без щита и оружия.

— По повелению короля Франции Филиппа Красивого, — выкрикнул министр, — Бонифаций подлежит аресту за ересь. Он должен покориться, и мы доставим его на суд в Париж.

— Нам нужно время обсудить положение, — отозвался голос из-за стены.

— Мы будем ждать, когда отслужат Нонну,[22] — ответил Скьяра, подъезжая к Ногаре. — Пусть к тому времени папа Бонифаций восстановит Джакомо и Пьетро Колонна в Священной коллегии. Затем передаст папскую казну кардиналам и отдастся во власть Франции.

Сейчас все ждали назначенного срока. Скьяра между тем послал воинов разведать район вокруг дворцовых стен, а озлобленные горожане, насчитывающие несколько тысяч, не думали разбредаться. Штурмовать дворец они теперь не отваживались, потеряв при первой атаке больше дюжины, но надежда обрести папские сокровища по-прежнему жгла душу. И в страстном желании разбогатеть, что совсем недавно им было торжественно обещано, люди с воплями ринулись по улицам Ананьи к палаццо кардиналов. Из нижнего города донеслись крики, затем потянуло дымом. Там начались погромы.

Наконец из-за стены сообщили ответ папы Бонифация. Он не покорится. Скьяра это не удивило, и он начал готовиться к штурму.

Когда группа его воинов, прикрыв головы щитами, с огромным бревном направилась к воротам, один из гвардейцев спросил Ногаре:

— А почему все решили, будто папа во дворце? Если его предупредили о вторжении, он вполне мог сбежать.

— Вряд ли, — ответил министр, не отрывая взгляда от работающих тараном воинов. — Бусса уверен — у Бонифация не было возможности скрыться незамеченным. Будем надеяться, он еще там. Но в любом случае мы должны войти первыми.

Со стены воинов у ворот обстреливали лучники. Одному стрела впилась в ногу. Он вскрикнул и повалился на землю. Другая ударила в плечо, и, наконец, третья его прикончила. На место погибшего тут же из укрытия ринулся другой воин. Лучники били метко, но они занимали позицию довольно далеко от ворот, и потому таран продолжал делать свое дело. Ворота качались и трещали.

— Мессир!

Ногаре повернулся. К нему спешил гвардеец.

— Я был в отхожем месте, — сказал он, переводя дух, — и увидел воинов Колонна с той стороны, на холме за стеной.

— Сколько их?

— Человек примерно сорок.

Ногаре быстро направился к Скьяре.

— Колонна, вы послали группу на ту сторону?

Скьяра посмотрел на него, сузив глаза.

— Да. Они попытаются войти с тыла. Бусса считает, с той стороны ворота защищены слабее.

— А почему не сказали мне?

Итальянец помрачнел.

— Вы позвали меня как воина. Вот я и делаю свое дело.

— Но я же говорил вам, что должен войти туда первым.

— Вот и входите, — зло ответил Скьяра, делая жест в сторону ворот, где уже лежали пронзенные стрелами защитников дворца двое его воинов. Остальные продолжали упорно долбить бревном ворота, в центре которых образовалась большая щель.

Ногаре прошагал обратно к Уиллу и гвардейцам.

— Садитесь на коней и будьте готовы. — Он бросил на Колонна яростный взгляд. — Я не позволю ему расправиться с Бонифацием раньше меня.

Гвардейцы поспешили к коновязи, а Уилл задержался. Последние слова Ногаре его озадачили.

Министр заметил его колебание и осознал, что проговорился.

— Чего вы ждете, Кемпбелл? — бросил он.

Уилл хотел что-то ответить, но в тот момент за стеной среди защитников дворца поднялись крики. С противоположной стороны во двор прорвались рыцари Колонна.

Началась суматоха. Загремели приказы командиров, рыцари начали вскакивать в седла, выхватывая у оруженосцев щиты и мечи. Ожидающие в тени воины устремились вперед. Ворота были готовы вот-вот рухнуть под ударами тарана. Со стены перестали лететь стрелы, и воины, отбросив щиты, заработали бревном с удвоенным пылом. Уилл влез в седло и пустил коня к гвардейцам. Ногаре поспешил к своему коню. Неожиданно ворота со скрежетом отворились, и в створе появились лица рыцарей Скьяра. Воины бросили бревно и ринулись во двор. За ними вошла вся группа.

С той стороны на бойнице были видны несколько мертвых лучников. Остальные валялись внизу, зарубленные рыцарями Колонна. И после смерти они продолжали сжимать луки в застывших руках. Некоторые защитники по балконам скрылись во внутренних покоях. Со стороны собора доносился лязг мечей. Там шло настоящее сражение. Из ворот воины сразу ринулись к домам родственников папы и взялись рубить топорами расписные ставни на нижних этажах. Другие копьями пробивали двери и врывались внутрь. Вскоре оттуда раздались крики.

Уилл ворвался в ворота в первых рядах конников. Ногаре и гвардейцы остались позади. Щели в шлеме сильно ограничивали поле зрения. Впереди мелькали спины воинов, сверкали на солнце мечи и щиты. У входа во дворец Скьяра спешился и приказал воинам поджечь факелами двери. Через несколько минут рыцари их повалили. Задыхаясь от дыма, Уилл пробился вслед за ними в широкий коридор. Здесь все разбежались в разных направлениях. Каждому хотелось найти папу первым.

Скьяра направился прямо к лестнице в конце коридора. Он знал, куда идти. Уилл последовал за ним, но итальянец, много моложе и проворнее, быстро исчез из виду. Отовсюду раздавался лязг оружия. Уилл стремительно поднялся по винтовой лестнице в отделанный мрамором коридор и побежал. Впереди Скьяра со вскинутым мечом направлялся к двери в окружении своих рыцарей.

— Помоги мне, Христос, — прошептал Уилл, вбегая вслед за ними в папские покои.

Здесь все остановились.

На троне восседал папа Бонифаций в изысканном белом одеянии с драгоценной тиарой на голове. В одной руке он держал массивный золотой крест, в другой — меч с хрустальной рукоятью. Широкое морщинистое лицо понтифика было усталым и встревоженным, но преисполненным решимости, что не удивительно, поскольку папа был не один. Его окружали двадцать семь тамплиеров в белых мантиях, с обнаженными мечами.

24

Ананьи, Италия 7 сентября 1303 года от Р.Х.

Уилла охватила радость. Они успели.

Ему очень хотелось перейти на сторону тамплиеров, но, хотя внутри у него все протестовало, он заставил себя наставить на них острие меча вместе с другими. Со двора доносились звуки битвы — лязг мечей, крики, треск досок, звон разбитого стекла.

Скьяра сорвал с головы шлем и с силой швырнул на пол.

Бонифаций поднялся.

— Чего ты медлишь, Колонна? Вот моя шея! Вот голова!

Сжимая рукоять меча, Скьяра сделал шаг вперед и оглянулся на своих рыцарей. Они все напряглись, готовые к бою.

— Где папа? — Из дверей донесся запыхавшийся голос Ногаре. — Дайте пройти!

Воины неохотно расступились, пропуская министра. Он стянул шлем и резко остановился, увидев окруживших папу тамплиеров. Шок тут же сменила ярость.

— Что это?

— Отойдите, Ногаре, — прохрипел Скьяра. — Он мой.

Снаружи крики стали громче. В воздухе запахло дымом.

— Ко мне явился сам Гийом де Ногаре? — произнес папа бесстрастным голосом. — Вот, значит, как выглядит змея, вливавшая яд в уши молодому королю? Вот он, враг Церкви! — Глаза Бонифация блеснули. — Гнусный богохульник, тебя следовало сжечь на костре вместе с отцом и матерью!

Ногаре двинулся вперед с искаженным ненавистью лицом. Двое воинов Скьяры, приняв это за сигнал к атаке, ринулись на тамплиеров. Скьяра крикнул, но поздно. Два рыцаря пошли им навстречу. Один увернулся от удара, а затем всадил меч в бок нападающему. Другой рыцарь резким движением отбил меч противника и следующим пронзил его насквозь. Оставив воинов на мраморном полу истекать кровью, тамплиеры вернулись к папе. Потрясенный схваткой Бонифаций тяжело опустился на трон. Следующим потрясением для него стало появление в тронном зале Годфри Бусса.

Лицо капитана папской гвардии покрывала бледность, и он зажимал рану на руке. Между пальцами у него сочилась кровь. Он направился к Скьяре и проговорил сквозь стиснутые зубы:

— Горожане бунтуют. Они уже во дворе. Их очень много.

— Годфри? — пробормотал папа, вставая. — Тамплиеры говорили мне о предателе среди местных, но я не представлял, что им окажешься ты. — Лицо Бонифация отвердело. — А я еще тревожился за тебя, когда мои ворота пробивали тараном. Сколько же тебе заплатили?

В коридоре послышались шум и крики. Через несколько секунд стоявших у дверей воинов впихнула внутрь разъяренная толпа. Жители Ананьи пришли за добычей. Разграбив палаццо кардиналов, напившись вина, они теперь явились сюда. Многие держали мечи, отобранные у воинов, которых они поубивали во дворе. Другие вооружились булавами и камнями. Сразу завязалась схватка. В тесноте воины Колонна не могли как следует развернуться, и горожане их одолевали.

Тамплиеры сняли папу с трона и понесли к двери в дальнем конце зала. Увидев это, Скьяра зарычал от гнева и отчаянно ринулся за ними. Вместе с Ногаре. Несколько тамплиеров повернулись. Уилл увидел, как министр схватился с рыцарем, но его тут же загородили беснующиеся горожане. Тронный зал быстро наполнялся дымом: здание напротив пылало. На Уилла, размахивая булавой, пошел здоровяк, и ему пришлось защищаться.

Добраться до папы Скьяре так и не удалось. С эскортом тамплиеров он скрылся во дворцовой башне. Колонна убил одного из рыцарей и с багровым от напряжения лицом сражался с другим. Ногаре вскрикнул, получив от тамплиера удар мечом в плечо. Рыцарь замахнулся обрушить на голову министра второй удар, но его отпихнули горожане. Все пытались протиснуться к трону, где остался массивный золотой крест Бонифация и меч с хрустальной рукоятью.

Уилл увернулся от неуклюжего удара булавой и саданул нападавшего плашмя мечом по голове. Тем временем в тронный зал набивалось все больше и больше жаждущих сокровищ.

— Уходим! — крикнул кто-то. — Уходим!

Воины Скьяры начали прорубать себе путь на выход. Гвардейцы вели раненого Ногаре. Уилл убирал людей с дороги кулаками и рукоятью меча.

Когда Скьяра вывел войско из сломанных ворот, наступил уже янтарный вечер. А жители Ананьи остались срывать со стен бесценные гобелены, драться друг с другом из-за серебряных тарелок, отыскивать реликвии и до поздней ночи с жадностью пить церковное вино.

Палестрина, Италия 8 сентября 1303 года от Р.Х.

Отставшие устало тащились по неровной дороге. Потные, перепачканные кровью, с наспех перевязанными ранами. Они с жадностью пили воду из бурдюков, затем переворачивали их над головой и, закрыв глаза, лили. Коней существенно поубавилось. При ночном бегстве из Ананьи всех раненых животных пришлось прикончить.

Уилл наблюдал за ними, откинувшись спиной на потрескавшуюся стену. Ему по крайней мере удалось отдохнуть, он прибыл в разрушенную крепость на несколько часов раньше. Пока здесь собралась лишь половина группы. Никто не знал, где Райнальд и воины из Ферентино. После прорыва во дворец они исчезли. Скьяра, Годфри Бусса и Ногаре были на месте. Правда, министр потерял двух своих гвардейцев, а Бусса лежал в тени с серым от потери крови лицом.

В небе парили несколько орлов. Недовольные вторжением в свои владения хищники оглашали окрестности пронзительными криками. Эта крепость, разрушенная повелением Бонифация, вот уже несколько лет стояла брошенной, а природа, как известно, не терпит пустоты. Руины все были перевиты вьюнами, заросли травой и кустарником. Единственным напоминанием о людях служила часовня. Но и здесь корни деревьев пробились в щели, пол покрывала корка из помета летучих мышей, в воздухе висела густая паутина.

Поначалу Уиллу казалось странным, почему Скьяра привел их сюда. Видимо, в знакомой обстановке ему было легче и безопаснее зализывать раны и подсчитывать потери. Ведь он не примирился с поражением.

Сверху на Уилла упала тень. Он поднял глаза. Над ним возвышался Ногаре с окровавленной повязкой на плече.

— Вы не ранены. — Слова Ногаре прозвучали как утверждение.

— Бог миловал, — отозвался Уилл. — Ссадины не в счет.

— Наша миссия провалилась.

Уилл заставил себя подняться. Он был почти на голову выше Ногаре, но тот продолжал с вызовом смотреть ему в глаза.

— Не следовало вовлекать в наше дело горожан. — Уилл бросил взгляд на Колонна, сидевшего сгорбившись под деревом у часовни. — Мне доводилось видеть прежде, что может натворить толпа черни. Очень скоро она превращается в орду озверевших грабителей и убийц. Это опасное оружие всегда неожиданно может выйти из подчинения.

— Мы тут встретились с еще одной неожиданностью, Кемпбелл. — В голосе министра Уилл ощутил угрожающие нотки. — Ее явили спасители папы в белых мантиях. — Теперь уже Ногаре не скрывал злобы. — Тут много непонятного. Во-первых, откуда Бонифаций узнал? Предательство Бусса папу шокировало, это было очевидно. Значит, никто из гвардейцев предупредить его не мог. Наоборот, мы все слышали, как он сказал, что о предательстве ему сообщили тамплиеры. А они откуда узнали?

— Не знаю. — Уилл спокойно смотрел в глаза министру, словно не замечая подозрения. — Бусса сказал, папу предупредили верные ему гвардейцы. Возможно, он послал весть в Рим тамплиерам, прося защиты.

— Едва ли. Если бы Бонифаций знал о нападении, он бы немедленно покинул Ананьи.

Уилл пожал плечами:

— Может быть, папа не воспринял угрозу серьезно и попросил у рыцарей защиты просто из предосторожности. А возможно даже, в Темпле что-то об этом пронюхали и сами прислали рыцарей. — Он покачал головой. — Вряд ли нам удастся что-то прояснить.

— Конечно, конечно, — пробормотал Ногаре.

Их разговор прервал шум. В разрушенный город въехала группа всадников — Райнальд и его воины из Ферентино. Скьяра направился их встретить.

— Я боялся, вам не удалось выбраться из Ананьи. — Он стиснул руку коменданта крепости.

— Нам пришлось разделиться. Добирались кто как смог.

Скьяра кивнул.

— А Бонифаций? Что с ним? Я послал людей разузнать, но пока еще никто не вернулся.

— Один из них передал мне весть для тебя. С первыми лучами тамплиеры собирались повезти папу в Рим. — Райнальд глянул на солнце. — Думаю, они уже в пути.

Лицо Скьяры расплылось в улыбке.

— Как я и надеялся.

Теперь Уиллу стало ясно, почему итальянец отступил в разрушенный город. Палестрина лежала на пути к Риму. Все складывалось весьма символично. Скьяра Колонна собирался отомстить врагу у своего родного города, который тот разрушил.

Кто-то протянул Райнальду бурдюк, и он с жадностью к нему припал, а Ногаре схватил Скьяру за руку.

— Пошли поговорим.

Скьяра вырвал руку, но настойчивый взгляд Ногаре преследовал его. Он кивнул Райнальду и последовал за министром в часовню.

Никто на них не смотрел. Все внимание обратилось на прибывших, а те, пустив коней пастись, с жадностью набросились на еду, рассказывая о пережитых приключениях.

Уилл вспомнил слова Ногаре. «Я не позволю ему расправиться с Бонифацием раньше меня». Не означает ли это… Он взял пустой бурдюк и глянул на сидящего рядом гвардейца.

— Пойду принесу воды.

Тот равнодушно кивнул.

Осмотревшись и убедившись, что за ним никто не наблюдает, Уилл прокрался вдоль стены часовни и вскоре нашел подходящую трещину, откуда было хорошо видно.

Ногаре остановился у хорового нефа.

— Так зачем ты меня сюда позвал? — нетерпеливо спросил Скьяра.

Министр неожиданно повернулся и влепил ему пощечину.

— Идиот!

Скьяра пошатнулся. Его рука двинулась к щеке, но остановилась на полдороге и выхватила из ножен меч.

Острие меча в нескольких дюймах от горла Ногаре ничуть не смутило.

— Скьяра, если за твою родню возьмется король Филипп, Бонифаций покажется тебе ангелом. Они ведь теперь все нашли пристанище во Франции? Смотри, как бы эта земля не стала их могилой.

Итальянец чуть покачнул меч, но не опустил. Его щека горела.

— На меня угрозы не действуют.

— Кто сказал, что это угрозы?

Скьяра помедлил и опустил меч.

— Ты все испортил, — прошипел Ногаре. — Мы собирались отвезти папу в Париж, где он, униженный, предстал бы перед судом!

— Я не мог его выпустить из дворца живым, — признался Скьяра тихим голосом. — Ты знаешь, сколько зла он нам сделал? Знаешь, как остро мы его ненавидим? И я не хочу, чтобы он дожидался в роскоши, пока законники решат его судьбу. Бонифаций должен умереть.

— Так и мы этого хотим, — бросил Ногаре, повернувшись. — Папа не доехал бы до Парижа. Я бы отравил его в пути.

— Так почему ты не сказал мне? — потрясенно воскликнул Скьяра.

— Король взял с меня клятву молчать. Даже с моими людьми. Свидетельств убийства никто бы не раскопал. Народу сказали бы, что папа умер, не выдержав позора. — Ногаре прислонился к облупленной колонне. — А теперь из-за твоего безрассудства все пропало. Как только папа окажется в Риме, он немедленно предаст анафеме короля Филиппа и всех нас. Если, конечно, уже не сделал этого.

— Еще не все потеряно, — буркнул Скьяра, помолчав. — Он скоро будет здесь.

Ногаре покачал головой:

— Но тогда все раскроется. Будет ясно, что произошло убийство и даже кто убил.

— Без свидетелей ясно не будет. А воинов у нас много больше, чем тамплиеров. Мы всех их перебьем. Бунт в Ананьи пойдет нам на руку. Все будут думать, что папа просто сбежал и, возможно, убит обезумевшей толпой. — Скьяра задумался. — А что, если тело папы доставят в Рим люди Буссы? Никто не станет думать, будто его предали собственные гвардейцы. Им поверят.

— А тамплиеры? Даже если мы их всех убьем, в ордене знают, куда они отправились и зачем.

— Ну и пусть ищут, — спокойно ответил Скьяра. — Они здесь ничего не найдут. Папские гвардейцы подтвердят, что тамплиеры все погибли, защищая Бонифация. Да и кто о них станет горевать, кроме своих?

Дорога на Рим, Италия 8 сентября 1303 года от Р.Х.

Бонифаций сидел в фургоне, съежившись на подушках. Каждый раз, когда колеса подскакивали на неровной дороге, он болезненно морщился и хватался за бок. Вечернее солнце просвечивало покрывавшую фургон красную ткань, делая ее почти прозрачной. Бонифаций испытывал странное тревожное чувство, как будто он находится в животе какого-то чудовища, ковыляющего по дороге в Рим. Рядом мерно стучали копыта коней тамплиеров. Эти звуки отражались в его голове барабанным боем. Бонифаций потер лоб. Праведный гнев, взорвавший его при виде этого гада Колонна, уже давно прошел. Теперь папа был просто напуганным стариком, оскорбленным и преданным своими гвардейцами.

Его дворец в Ананьи почти весь разграбили. Почти, потому что вскоре после бегства отряда Скьяры бунт затих. Горожане опомнились, к ним вернулся разум. Папа произнес страстную речь с балкона дворца, и бунтовщики, видя его окруженного тамплиерами, побросали оружие. Некоторые даже вернули украденные ценности. Во время нападения погибло много слуг и стражников; чудо, что не убили никого из его родственников. Если бы не рыцари, он бы наверняка сейчас был или мертв, или в плену у еретика Ногаре.

Бонифаций опустил дрожащую руку на колено. Неожиданно рядом раздался хриплый возглас, затем тревожно заржали кони, и фургон стремительно понесло. Папа опрокинулся назад. Его кидало из стороны в сторону, а сзади доносился конский топот, крики, звон оружия и глухие удары падавших на землю всадников.

Спустя минуту ему удалось кое-как на четвереньках пробраться в конец фургона и ухватиться за полог. Но тут фургон подскочил на рытвине, едва не перевернувшись, и он со стоном повалился на бок, больно ударившись о деревянную стойку. Полежав, Бонифаций повторил попытку и наконец сквозь облака пыли увидел, что с ближайших холмов на тамплиеров с криками устремились сотни воинов. Среди них Бонифаций различил Колонна. Охранять фургон остались лишь четверо рыцарей. Остальные вступили в неравную схватку с разбойниками. В фургон со свистом полетела черная стрела. Бонифаций в ужасе отпрянул, но она была нацелена не в него. Стрела впилась в круп коренника, и тот повалился, резко развернув фургон. Другая угодила в возницу, и он слетел с сиденья. Фургон выехал на поросшее белыми цветами поле и остановился. Бонифаций ударился головой о стоявший сбоку ящик и остался лежать, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. Рядом ржали обессиленные кони.

Прошло немного времени. Полог откинулся, и в фургон кто-то влез. Через секунду папа увидел Ногаре. Лицо министра сияло торжеством. В руке он держал кинжал.

— Поди от меня прочь! — вскрикнул Бонифаций. — Побойся Бога!

Ногаре двинулся к нему. Его темные глаза зловеще блестели.

— Как ты осмелился тронуть Божьего наместника? — завопил Бонифаций. — Преемника святого Петра!

— Наместник? — Ногаре зло усмехнулся. — Нет, ты просто старый дурак, цепляющийся за власть. Твоей Церкви приходит конец. Очень скоро вся власть перейдет королям и правителям. Люди будут верить им, а не вашим фантазиям.

— Почему? — выдохнул Бонифаций. — Почему ты этого хочешь?

— Потому что вы все растленны, — бросил Ногаре. — И прежде всего ты, святоша и лицемер. Расправляешься со своими врагами, прикрываясь Божьим именем. Используешь веру для оправдания любого злодеяния. Так что сейчас я очищаю мир от скверны.

— Ногаре, я неповинен в гибели твоих родственников на костре, — пробормотал Бонифаций, с трудом поднимаясь на колени. — Позволь мне отпустить им грехи… и тебе тоже.

Ногаре отрицательно мотнул головой.

— Я отменю решение об отлучении всех вас от Церкви. — Бонифаций простер к министру руки. — Я сделаю это сегодня же, только не убивай.

Ногаре наклонился над папой, загораживая солнце. Снаружи звуки сражения начали затихать.

— Это сделает другой папа, который сменит тебя! — рявкнул он, взмахнув кинжалом.

Бонифаций вскрикнул, и, воспользовавшись этим, Ногаре с силой прижал к его рту флакон, который держал в свободной руке. В горло старика полилась горькая жидкость. Задыхаясь, он схватил запястье Ногаре, попытался отвернуть голову, но поздно. Яд уже проник к нему внутрь. Подъехавшие всадники испугали запряженных в фургон коней, те дернули, и Бонифаций в предсмертных конвульсиях ударил Ногаре ногой в живот. Министр качнулся назад и выпал из фургона спиной на траву.

Уилл в отчаянии вскрикнул, увидев, как Ногаре забирается в фургон. Он увернулся от преградившего ему путь тамплиера и пришпорил коня, но рыцарь, несмотря на молодость, оказался умелым бойцом. Большинство тамплиеров уже лежали мертвыми вдоль дороги, и только несколько, как этот храбрый юноша, продолжали отважно сражаться. Отчаянный крик из фургона отвлек Уилла всего лишь на секунду. Но рыцарь воспользовался ею. Он смог выбить из руки Уилла меч и замахнуться своим. Но не ударил. В горло юноши вонзилась стрела. Он выронил оружие и свалился в пыль.

К Уиллу подскакал королевский гвардеец с луком в руке, и они оба увидели, как из фургона вывалился Ногаре. Фургон катился, пока его не остановил кто-то из воинов Скьяры. Когда Ногаре поднялся и неспешно направился к фургону, Уилл понял — все кончено. Он посмотрел на молодого тамплиера, в открытых глазах которого отражалось темнеющее небо, и его душу сжало отчаяние.

Церковь Сен-Жюльен-ле-Повр, Париж 20 ноября 1303 года от Р.Х.

Дверь церкви скрипнула. Эскен де Флойран обернулся и, увидев племянника, облегченно вздохнул, но тут же нахмурился: Мартин был в коричневом плаще слуги, с котомкой на спине. Свечи у алтаря осветили его лицо, объятое страхом.

Эскен запахнул потуже плащ, желая скрыть белую мантию. Лучше, если священник не будет знать, кто он такой.

— Мартин, что это? — Эскен показал на котомку.

— Я покидаю орден и еду с тобой в Монфокон.

— Так нельзя! — гневно возразил Эскен. — Разве мы с твоим отцом учили тебя сдаваться перед первыми трудностями? Я пришел сюда помочь тебе их преодолеть, а не бежать.

Мартин сбросил котомку с плеча и опустился на колени. Тяжело вздохнув, Эскен опустился рядом.

— Ну, Мартин, рассказывай. — Он молился, чтобы не подтвердились его самые худшие опасения. Ходили слухи, будто в некоторых прицепториях приоры злоупотребляют своим положением самым презренным способом, и страшился, что именно это вызвало отчаяние племянника. — Кто-то из старейшин обращается с тобой плохо? Или делает нечто… неприличное?

Мартин метнул на него взгляд, казалось, подтверждавший мысли Эскена. Того замутило. Он молчал, не в силах вымолвить ни слова, но племянник заговорил сам:

— Я не хотел так поступать. Не хотел, клянусь. Но я думал… — Он замялся. — …именно так происходит посвящение. Думал, ты и отец тоже через это прошли. Решив узнать наверняка, я спросил нескольких своих приятелей рыцарей. — Лицо Мартина скривилось. — Они сказали, что никогда такого не делали.

— Чего? — с нетерпением спросил Эскен. — Чего не делали?

— Мне сказали, я вступаю в братство, призванное изменить орден. Сказали… так нужно. Что это правильно, хорошо. — Мартин повысил голос. — Но как это может быть хорошо? Меня заставляли пить кровь, выбирать путь, но я думал, они проверяют мои силы и терпение. А потом… — Он опустил голову, снова вспомнив, как все происходило. — …потом меня заставили плюнуть на крест.

Эскен в изумлении смотрел на племянника, не в силах поверить услышанному. Люди, о которых шла речь, были тамплиеры, воины Христа. Христиане. Но глаза юноши застилало отчаяние.

— Кто заставлял тебя это делать? Кто тебя посвящал? Какой магистр?

— На нем была маска в виде черепа, — ответил Мартин хриплым голосом. Его руки сжимали котомку. — На остальных то же самое. — Он вскинул глаза на дядю. — На них на всех были маски. И потом, когда посвящали в рыцари других, я тоже надевал маску. Разве я мог отказаться! — Он прижал ладони к лицу. — Я так мечтал стать рыцарем. А теперь все время слышу Божий голос. Он говорит, что я проклят, что продал душу Сатане, стал пособником его слуг, дал клятву на крови им служить. — Мартин схватил руку Эскена. — Дядя, пожалуйста, скажи: что мне делать?

Эскен сжал его плечи.

— Кто это был, Мартин? Какие люди?

— Не нужна ли вам моя помощь?

Эскен оглянулся. К ним направлялся священник.

— Спасибо. Мы хотим просто поговорить в уединении.

Неожиданно пламя свечей у алтаря затрепетало от порыва ветра. Священник оглянулся на дверь и побледнел.

— Боже милостивый! — Он нащупал висящий на шее деревянный крест.

Эскен тоже обернулся и увидел входивших в церковь людей в белых мантиях. Их насчитывалось не меньше двадцати. На всех маски в виде белых оленьих голов. Последний закрыл за собой дверь, натягивая маску на ходу, и Эскен на мгновение успел увидеть его лицо: квадратная челюсть, аккуратно подстриженная черная борода. Шедшие впереди обнажили мечи.

Мартин вскочил на ноги и прижался спиной к колонне.

Священник исчез, а Эскен выхватил меч и загородил собой племянника.

— Не подходите! Не подходите!

— Наш магистр опасается твоего предательства, Мартин, — произнес один из вошедших. — Но я о тебе лучшего мнения. Думаю, ты человек чести, и останешься верен своей клятве.

— Честь? — прорычал Эскен. — Как ты смеешь говорить о чести? Я знаю, каким извращениям вы заставляли его предаваться, губить душу! Неужели наш орден настолько пал, что в нем появились такие люди, как вы, сеющие заразу? Вы все будете гореть в аду!

— Ты ничего не понимаешь, — спокойно отозвался человек в маске. — Но скоро поймешь. — Он показал мечом на Мартина. — Взять его.

— Беги, Мартин! — успел крикнуть Эскен и ринулся на человека в маске.

Тот легко отбил его удар.

— Не будь глупцом, де Флойран. Положи оружие.

Эскен сделал выпад. Человек в маске увернулся, схватил его за руку и ударил коленом в живот. Эскен уронил меч и, хрипя, опустился на колени. Ему сразу надели на голову черный мешок.

— Не причиняйте де Флойрану вреда, — предупредил вожак в маске. — Наш магистр хочет допросить его. А предателя убейте.

Мартин вбежал в ризницу, захлопнул за собой дверь и задвинул засов. Задыхаясь от страха, подтащил комод к двери и в отчаянии осмотрелся. За вешалкой, с которой свисали несколько сутан, он увидел небольшую дверь из почерневшего от времени дерева. Казалось, ее не открывали много лет. До него донесся слабый вскрик дяди, затем тяжелые шаги. Они быстро приближались. Дверь затрещала, и Мартин отодвинул вешалку, но ключа от запертой задней двери нигде не было видно. Он ударил дверь плечом. Она содрогнулась, но не поддалась. Услышав, что рыцари пробивают себе путь скамьей, Мартин разбежался и изо всех сил ринулся на черную дверь. Гнилое дерево не выдержало. Мартин вылетел на улицу в узкий проход, как раз когда засов на двери ризницы сломался.

По скользкой грязи он рванул вперед, распугивая суетливых крыс, и бежал в исступлении до тех пор, пока не увидел впереди мерцание факелов. Спасения не было. Рыцари обошли церковь и ждали его. Он повернулся и, увидев, что нему идут рыцари из ризницы, упал на колени и вскинул голову к небесам. В прямоугольнике синего вечернего неба сияла первая звезда.

Мартин молитвенно сложил руки и закрыл глаза от взметнувшихся над ним мечей.

— Радуйся, Мария, благодати полная! Господь с Тобою…[23]

25

Королевский дворец, Париж 20 ноября 1303 года от Р.Х.

— Нам не следовало связываться с Колонна.

— Теперь я это вижу, — ответил Ногаре, следя за лицом короля.

Они шли по саду, где слуги сгребали в кучи опавшие листья и жгли костры. Пахло морозной свежестью и дымом. В небе холодно сияла полярная звезда.

Министр пожал плечами:

— Но в конце концов, сир, все прошло как мы задумали. Бонифаций, обвиненный в ереси, не перенес позора. Так думают все. Его тело доставлено в Рим. Нас поддержали многие кардиналы Священной коллегии. Папой избрали Никколо Боккассино.

— Я бы предпочел сам выбрать кандидата, — обронил Филипп, направляясь по лужайке к клеткам с птицами.

— К сожалению, это не удалось. В Священной коллегии хотели быстро заменить Бонифация. Я просто не успел бы приехать к вам за советом.

— А мы можем быть уверенными в покладистости нового папы? — Филипп остановился и повернулся к министру. — Ногаре, не хочу больше конфликтовать с Римом. Пусть все станет на свои места. — Он двинулся дальше. — Я хочу поскорее обо всем забыть. — Он помолчал, сложив руки, как будто собрался молиться. — Хотя действовал во благо христианства.

— Бенедикт Одиннадцатый, — так он себя назвал — человек очень хворый. Наши союзники в Священной коллегии решили, что с ним легче будет сговориться. И он уже отменил много установлений Бонифация относительно Франции.

— Но отказался отменить анафему Скьяре Колонна.

Ногаре поморщился.

— К сожалению, кардинал Боккассино находился тогда в Ананьи, а потому считает, что бунт горожан спровоцировали я и Колонна. Но, думаю, со временем он смягчится.

— А Кемпбелл? — спросил Филипп, наклоняя голову, собираясь войти через сводчатый проход во двор. — Как вел себя он?

Они двинулись вдоль клеток. Большинство насестов были пустые, птицы находились внутри. Вдали, у дома, где жил сокольничий Генри, мерцали факелы.

— Он делал что положено, — ответил Ногаре, — но я все равно ему не доверяю.

— Тамплиеры?

— Мы явились арестовать папу и застали его в окружении рыцарей. Вряд ли это случайность.

— Если Бонифаций что-то подозревал, то у кого еще он стал бы просить защиты? Только у тамплиеров или госпитальеров. У вас есть доказательства причастности Кемпбелла к их прибытию? Есть основания его подозревать?

— Нет, — признался Ногаре.

— Он исполнял все приказы? Сражался вместе с вами против рыцарей?

— Сир, я не ведаю, какую пользу вы намерены извлечь, используя его против Темпла, но зачем рисковать? В чем тут необходимость? Я бы посоветовал вам отослать его обратно в Шотландию вместе с дочерью. Девушка безумно влюблена в вас, и, как говорят, уже довольно давно. Перед отъездом в Италию я разговаривал с королевой. Она обеспокоена и…

— Отвечайте на мой вопрос.

— Да, — неохотно произнес Ногаре. — Он сражался вместе с нами, но это не… — Министр замолк. Им навстречу вышел главный королевский сокольничий Генри.

— Я желаю говорить с Кемпбеллом, — сказал Филипп. — Приведите его.

— Сейчас?

— Да, сейчас, Ногаре. — Филипп повернулся и весело воскликнул: — Сэр Генри! Мейден еще бодрствует?

— Да, сир. Желаете ее покормить?

— Конечно. — Филипп показал матерчатую сумку. — Я велел дворцовым поварам отложить для нее мяса.

Король последовал за сокольничим к клетке Мейден, а Ногаре пришлось отправляться выполнять его волю.

Уилл стоял у двери опочивальни, не решаясь постучать. Он поднял руку, но, увидев в коридоре слуг, опустил. Подождал, пока они скроются из виду, затем снова поднял. И опять не решился. Наконец, разозленный своими колебаниями, он собрался постучать, но его окликнул резкий голос. Оглянувшись, Уилл увидел в конце коридора Гийома де Ногаре.

— Король желает вас видеть.

Бросив взгляд на дверь Роуз, Уилл направился к министру. Они прибыли в Париж сегодня днем, и он ожидал вызова короля для беседы, но что-то в тоне Ногаре и в выражении его лица говорило ему, что это не просто вызов.

Они прошли по двору в королевский сад, мимо костров, чье пламя ветер вздымал высоко в темноту. Филипп стоял у соколиных клеток. Восседавшая на его рукавице Мейден разрывала клювом куриную ножку.

Уилл поклонился.

Филипп не замечал его какое-то время, наблюдая за трапезой соколихи. Ногаре остановился рядом. Уилл мог чувствовать исходящее от него напряжение.

— Я полагаю, Кемпбелл, — произнес наконец король, — у вас есть вопросы относительно событий в Италии. Относительно их причин.

— Признаюсь, сир, — медленно ответил Уилл, — кое-что мне непонятно.

Филипп задумчиво насупился.

— Вы верите, что цель оправдывает средства? Что иногда приходится для пользы государства совершать немыслимые поступки?

— Думаю, все зависит от обстоятельств, сир. Сражаясь на Святой земле, я сознавал — во имя добра порой следует совершать зло.

Филипп кивнул. В тишине Мейден стала долбить клювом кость, чтобы добыть костный мозг.

— Опасность Бонифация усугублялась тем, что Господь лишил его разума. Он вознамерился погубить меня, а вместе со мной и Францию. Вас послали его арестовать, но теперь я могу признаться — нашей целью было убить его. — Филипп вздохнул и поднял глаза к небу. — Я этого не хотел, но он меня вынудил. Пришлось пожертвовать Бонифацием во благо Франции, что, в свою очередь, будет благом для всего христианского мира. Включая ваше отечество. — Он посмотрел на Уилла. — Мне пришли вести из ваших краев. Король Эдуард задумал новую войну на севере. Победы, одержанные сэром Уильямом Уоллесом, не дают ему покоя. Он теперь называет себя Молотом Шотландцев.

Уилл с горечью подумал о том, насколько далеко сейчас его отечество, где заклятый враг опять поднял голову.

— Я могу помочь вашему королевству, но только если у меня будут необходимые средства. Любой король в христианском мире скажет вам то же самое. Без денег никуда не двинешься. Воюя во Фландрии против Эдуарда и его союзников, я помогал вашей стране, будучи сильно ограниченным в средствах. Я завладел имуществом иудеев, но наполнить сундуки до краев не удалось. А как тут поможешь Шотландии, если собственные подданные бедствуют. И вот, надеюсь, теперь на папском троне сидит более сговорчивый человек и можно будет начать приводить в действие план, который мы с Ногаре замыслили несколько месяцев назад. — Он замолк, дожидаясь, когда Мейден проглотит остатки еды. — Я намерен уничтожить Темпл и завладеть его богатствами. Тем самым я обеспечу будущее Франции и сделаю наше королевство снова великим, каким оно являлось во времена Людовика Святого.

Уилл чувствовал на себе взгляд Ногаре и знал — первый министр ему не доверяет, но и в пристальном взгляде Филиппа ощущалось подозрение. Возможно, Ногаре удалось убедить короля. Возможно, его проверяют. И разумеется, если он не пройдет проверку, его ждет смерть. Он даже чувствовал, как рука Ногаре сжала рукоятку меча. И все тревоги куда-то улетучились. Уилл успокоился, придя в знакомое ему состояние духа перед битвой. Все метания закончились. Он снова вышел на путь, давно им потерянный.

Саймон был прав тогда, уже давно, в Селкеркском лесу. Война в Шотландии не его война. Это война Уоллеса, Грея и Дэвида. А он призван сражаться за Темпл, за братство, защищать его от врагов, как внутренних, так и внешних, как предписывали данные им клятвы. Призраки внутри затихли, погрузились в молчаливое ожидание, опасаясь, что он передумает.

— Вам понадобится поддержка папы, — произнес он. — Вот единственный путь завладеть богатствами ордена.

— Но ведь вы выросли в Темпле, — быстро произнес Ногаре. — Там наверняка остались друзья. Разве вас это не смущает?

Уилл повернулся, твердо встретив его взгляд.

— После того как тамплиеры пошли на службу Эдуарду, я покинул орден навсегда. И у меня там нет никаких друзей.

— Вы могли бы нам помочь, — сказал Филипп. — Как командору вам должно быть известно все внутреннее устройство ордена, оборона, имущество, казна. Вы согласны служить мне?

Уилл перевел взгляд с Ногаре на короля.

— При условии, что вы разорвете договор с Эдуардом. Я согласен помочь вам свалить Темпл, а вы помогите защитить Шотландию.

В глазах Филиппа погасли последние искры подозрения, и Уилл понял — проверку он прошел.

— Я говорил вам и прежде, Кемпбелл, мир с Эдуардом временный. Даю вам слово: как только Темпл падет, Шотландия станет свободной.

Темпл, Париж 20 ноября 1303 года от Р.Х.

Робер постучал еще раз и подождал. Из солара по-прежнему никто не отозвался, но под дверью виднелась узкая полоска света. Он толкнул дверь и вошел.

Поленья в камине превратились в красные тлеющие угольки, а на заваленном свитками столе инспектора ярко горели три свечи. Робер нерешительно остановился, разглядев фигуру Гуго, который спал, положив голову на стол между бумагами. На мгновение он испугался, подумав, что он мертвый, но затем успокоился. Инспектор сопел, бока его вздымались и опускались.

Робер улыбнулся и подошел. Среди свитков на столе лежали карты. Карта Пруссии была частично развернута. Рядом с ней он увидел пергамент, украшенный символом тевтонского ордена — белый крестом на черном. На другом пергаменте была символика госпитальеров. Остальные свитки скрепляла большая печать Темпла — два рыцаря на одном коне. Робер успел прочитать начало рапорта о положении на острове Родос, но неудачно переступил с ноги на ногу, и скрипнула половица.

Гуго вздрогнул и проснулся, сразу начав приводить в порядок свитки на столе.

Робер кинулся ему помогать.

— Извини. Я не хотел тебя будить.

Гуго помолчал, разглядывая карты.

— Зачем ты пришел?

— Нужно поговорить. — Робера удивил тон старого товарища и недовольство во взгляде.

— Уже поздно.

— Да, но я увидел свет в твоем окне и решил, что ты не спишь. — Робер помолчал, наблюдая, как Гуго раскладывает бумаги, переворачивая их надписями вниз. — Тебя очень трудно застать одного.

Гуго бросил взгляд на Робера.

— Понимаешь, трудно управлять орденом одному.

— Есть вести от великого магистра? — спросил Робер.

— Когда пал Руад, — проговорил Гуго с горечью, — я молился, чтобы на этом закончился его бесплодный Крестовый поход, но он по-прежнему сидит на Кипре и каждый месяц просит посылать рыцарей, коней и денег. Все для его войны. — Инспектор возвысил голос. — Я не устаю ему повторять, что мне здесь тоже требуются люди. Как он не видит этого? Англия и Шотландия все воюют, и во Франции положение тревожное: бунты, стычки, вражда с Римом. Я писал ему — мне тоже нужны люди и деньги, иначе нас просто раздавят. Почему он не понимает? — Гуго опомнился, что сказал лишнее, и резко замолк. Затем устало проговорил: — Послушай, брат, сейчас поздно. Давай скорее закончим. Что у тебя?

— Я хотел узнать, — осторожно ответил Робер, — занимался ли ты делом, о котором я говорил тебе в начале года? — О слухах, связанных с посвящением в рыцари.

Гуго тяжело вздохнул.

— Я еще тогда сказал тебе — скорее всего это просто праздные домыслы сержантов.

— Все равно, я думаю, надо проверить. Слухи тревожные и должны быть прекращены. И без того о Темпле в народе ходят разные фантастические выдумки. И насчет посвящения в рыцари — тоже. Зачем нужно давать повод думать о нас что-то нехорошее.

— Ты прав, и твоя бдительность заслуживает похвалы. Но я все проверил и ничего не нашел.

— Совсем ничего? Откуда же тогда слухи?

— Брат, у меня действительно дел по горло. Неужели я должен заниматься такими пустяками? Мало ли кто что болтает! — Робер собрался возразить, но Гуго поднял руку. — Все, разговор окончен. Я еще немного поработаю.

— Но может быть, если ты позволишь мне…

— Я сказал — все! — рявкнул Гуго, стукнув кулаком по столу. — Теперь оставь меня!

Стиснув зубы, Робер поклонился и покинул покои инспектора. Гуго не хочет с этим возиться, а у него самого возможностей было мало. По дороге к себе в солар, ежась под холодным ночным ветром, он почти убедил себя в правоте инспектора. Нельзя же относиться серьезно к выдумкам сержантов.

26

В окрестностях Бордо, королевство Франция 11 февраля 1305 года от Р.Х.

С Гаронны дул сильный ветер. Обжигающий и неприятный. Королевский гвардеец отвернул лицо.

— Еще долго, Жиль?

— Спускайся, Понсар, — проворчал командир и пнул товарища по ноге, заставляя спрыгнуть. — Ты что, хочешь, чтобы тебя увидели?

— Как они могут оттуда увидеть?

— Да не они, идиот. — Жиль сердито показал на купу деревьев вдалеке, где два коня щипали тронутую морозом траву. Рядом человек ходил по кругу, видимо, пытаясь согреться. — Он.

Понсар перевел взгляд с человека на небольшой белый домик на холме.

— Мы сидим здесь уже бог знает сколько. Зачем? Может, он навещает какого-то дальнего родственника? — Гвардеец недовольно вскинул широкие плечи. — У него их полно здесь в округе.

— Тогда почему тайком? Почему никто, у кого мы спрашивали, не знает, к кому он туда ходит? — Жиль сосредоточенно вгляделся в дом на холме. — Нет, он что-то скрывает.

Понсар улыбнулся:

— Ты догадываешься что?

— Есть подозрения.

— Смотри. — Понсар толкнул локтем Жиля. — Это он?

Жиль кивнул:

— Думаю, да.

Человек в черной сутане вышел, недолго поговорил с кем-то стоявшим на пороге и, отворачиваясь от ветра, начал спускаться по дорожке к тому месту, где паслись кони. Здесь он с помощью слуги взобрался в седло.

Жиль повернулся.

— Зови остальных. Пойдем посмотрим, кого там прячет архиепископ.

Пятеро гвардейцев подождали, пока Бертран де Гот исчезнет из виду, и незаметно подкрались к дому. Жиль выхватил меч.

— Вы, двое, оставайтесь здесь. Следите, чтобы никто не выскочил.

Гвардейцы встали на страже, а Жиль направился к входной двери. Сзади Понсар и еще один. Чуть помедлив, он постучал.

В доме раздались шаги, скрипнул засов дверь отворилась. В проходе показалась миловидная девушка. Жиль улыбнулся, его подозрения подтвердились. Девушка удивленно уставилась на его ярко-голубую тунику, выглядывавшую из-под плаща, затем на меч, и ее глаза расширились от страха. Жиль пихнул ногой дверь, оттолкнув девушку назад, и она с криком упала на пол. Жиль быстро ее поднял и, схватив за горло, притянул к себе.

— Да. Он с тобой наверняка чувствует себя на седьмом небе и… — Жиль не закончил. В прихожей появилась еще одна женщина. Полная и немолодая.

— Кто ты, и что тебе нужно? — твердо спросила женщина без страха в голосе.

— Я пришел спросить, — ответил Жиль, — зачем архиепископ Гот ездит в дом у черта на рогах. С кем из вас он спит? Может быть, с обеими?

Широкое лицо женщина покраснело.

— Как ты смеешь! Архиепископ Гот благородный, уважаемый человек. Он знает мою семью многие годы. Я хвораю уже несколько лет, и падре по доброте своей приходит сюда слушать мои исповеди.

Жиль грубо рассмеялся.

— А ты горазда врать, старуха. — Он сильнее сжал горло девушки. — Говори, с кем он здесь видится! Говори правду, или я сломаю тебе шею.

— С мадам Элоизой! — выпалила несчастная девушка тонким сдавленным голоском. — С мадам Элоизой.

— Молчи, Мари!

— Нет, Мари, продолжай, — потребовал Жиль, не отпуская ее горло. — Где эта Элоиза?

— Умерла, мсье. Умерла много лет назад.

Жиля окликнул один из гвардейцев, оставшихся сторожить во дворе. Под мышками он нес двух брыкающихся мальчиков.

— Вот, убегали, и мы их поймали.

— Нет! — Полная женщина ринулась вперед с искаженным ужасом лицом.

Жиль повернулся к ней.

— Почему Гот приходит сюда? Отвечай!

Мальчики завопили во все горло.

— Повидаться с сыном, — выпалила женщина, падая на колени. — Прошу тебя! Не обижай их!

Жиль внимательно рассмотрел плачущих детей и сразу отверг коренастого постарше, явно похожего на полную женщину. А вот другой, темноволосый, до странности напоминал архиепископа.

Глаза Жиля засияли. Он повернулся к двум гвардейцам.

— Отправляйтесь в Париж немедля. Скажите министру де Ногаре — мы нашли то, что он ищет.

Королевский дворец, Париж 2 марта 1305 года от Р.Х.

Ногаре спешил по коридорам дворца, не обращая внимания на почтительные поклоны как слуг, так и придворных. Внутри он ликовал — еще бы, его долгие поиски привели наконец к какому-то успеху, — но, приближаясь к королевским покоям, старался сделать лицо серьезным.

Филипп с покрасневшими глазами и носом сидел за столом, покачивая в руке миску с дымящимся супом. Король хворал уже несколько недель, из-за чего постоянно пребывал в дурном расположении духа. Он хмуро посмотрел на Ногаре.

— Найден ключ, откроющий нам Темпл, сир.

— Что? — Филипп поставил миску.

— Да, у нас наконец появился нужный кандидат на папский трон.

— И кто же это?

Ногаре подавил горячее желание усмехнуться.

— Бертран де Гот.

— Архиепископ Бордо? — Филипп встал, отодвинул миску с нетронутым супом и подошел к сильно натопленному камину. — И какие же у него нашли прегрешения?

— Он тайно прижил сына.

Филипп резко повернулся.

— Вы уверены?

— Мальчик сейчас в руках у наших гвардейцев. Как выяснилось, семь лет назад у Гота была любовная связь со знатной женщиной. Она умерла при родах, и он содержит ребенка. За счет церковных денег, — добавил Ногаре с удовольствием.

Филипп задумался.

— Разумеется, архиепископ как огня боится, как бы его тайна не раскрылась. Его не только лишат сана, но и могут заточить в тюрьму или даже хуже. Но как мы можем это использовать? — Филипп посмотрел на Ногаре. — Никак. Ну, расправится с ним Священная коллегия, а нам-то что?

— Сир, мы можем использовать ребенка. — Ногаре подошел к Филиппу. — Будем держать мальчика у себя, и Гот выполнит все, что мы ему скажем. Он любит сына. Иначе бы не рисковал своим положением и даже жизнью, тайно его посещая. Одна мысль об угрозе мальчику вызовет у него страдания. Я в этом уверен.

Филипп отрицательно покачал головой:

— Нет. Я не позволю губить невинное дитя. — Он поежился. — И так уже пролито много крови. Слишком много, Ногаре. Когда это кончится? Боже! — Король поднес дрожащую руку ко лбу. — Когда это кончится?

— Мы поступили так по необходимости, сир, — пробормотал Ногаре. — И в любом случае вы здесь ни при чем.

— Разве лук не принимает участия в полете стрелы?

— Бонифаций мог погубить Францию, — настаивал Ногаре. — Безумец, еретик, безжалостный убийца, он заслуживал смерти. Мы осчастливили мир.

— Вы что, министр, начинаете верить собственным выдумкам? — тихо проговорил Филипп. — А папа Бенедикт? Вы будете говорить мне, будто немощный старик тоже заслуживал смерти, хотя его единственной виной стал отказ моим просьбам? — Король опустился в кресло, сложил руки на груди и закрыл глаза. — Я не перестаю думать о том, как душа Бенедикта шепчет у Врат Небесных мое имя.

— На вас вины нет, сир. Если его душа и шепчет чье-то имя, так это мое.

Филипп раскрыл глаза.

— Почему вы это сделали, Ногаре? Почему? Я требовал только склонить его к покорности. — Он поднялся. — Боже, вас следует казнить за такое злодейство.

— Вы просили папу Бенедикта отменить мою анафему, но он отказался. Вы предложил ему объявить Бонифация еретиком и осудить посмертно. Папа и тут отказался. Старик обнаружил более твердый нрав, чем полагали наши сторонники в Священной коллегии. Ничего бы мы от этого папы не добились, и, уж конечно, он не позволил бы нам тронуть Темпл. Я это понял при первой встрече и действовал в ваших интересах, сир. Ваших и вашего королевства. Свидетельств убийства нет. Его святейшество лакомился фигами. Когда он покинул меня на короткое время, я успел насыпать в них яду. Как известно, Бенедикт давно состарился и часто хворал, и его смерть никого не удивила. Правду знают только двое — вы и я.

— Нет! — бросил Филипп. — Правду знают трое: вы, я и Бог. — Он обошел министра. — И что дальше? Священная коллегия скоро изберет нового папу. Выходит, вам придется сидеть в Перудже и травить понтификов по очереди, пока коллегия не выберет такого, кто подчинится нашей воле?

— Этого не потребуется, сир. Нас поддерживают в коллегии очень многие. Мы не зря старались в прошлом году при избрании архиепископов и кардиналов. Теперь Священная коллегия разделилась. Одна половина поддерживает Францию, другая — Рим. Наши кардиналы выберут того, кого укажете вы, сир. — Ногаре позволил себе возвысить голос. — Вернуть Франции былое величие непросто. Вы верите, сир, что во имя этого ваш дед никогда не проливал кровь и не нарушал закон? Вы король Божьей милостью и стоите выше закона! Людовик был сильным королем и потому стал святым. Он пошел в Крестовый поход, положил сотни жизней, изгнал иудеев, повысил налоги. И все ради своего королевства, своих подданных. Чем раньше вы это осознаете, сир, тем больше станете похожим на него.

Филипп несколько минут пристально разглядывал первого министра, затем сел.

— Все, Ногаре, больше никаких убийств. — Он поднял глаза. — Если вы снова меня ослушаетесь, я без колебаний повелю вас повесить. Ребенка держите в неге и холе и пошлите весть нашим сторонникам в Священной коллегии о наличии у нас нужного кандидата.

— Не забудьте, сир, — добавил Ногаре, — Гот имеет связи с королем Эдуардом, что делает его полезным и в других отношениях. — Он испытывал удовлетворение — король опять готов действовать.

— А если большинство кардиналов проголосуют против?

Ногаре отрицательно покачал головой:

— Затянувшееся междуцарствие не нравится никому. У Бертрана мало врагов. Я думаю, он устроит всех.

— Да, — согласился Филипп, — прежних понтификов, Бонифация и Бенедикта, поддерживали многие кардиналы. Надеюсь, нам больше не понадобится проливать кровь. А ребенка мы используем лишь как инструмент давления на Гота. Мальчик ни в коей мере не должен пострадать. Вам понятно?

— Конечно, сир.

— Мы встретимся с Готом немедленно. Я хочу убедиться в надежности такого пути. Надеюсь, мы сможем с его помощью повернуть ключ.

27

Замок Винсеннес, королевство Франция 4 марта 1305 года от Р.Х.

Медленно поднимаясь по лестнице со свертком ароматных трав, Роуз ненадолго остановилась у высокого сводчатого окна погреться в золотистых лучах солнца, которое только показалось из облаков. Затем, собравшись с силами, продолжила путь.

В покоях королевы было темно. Дневной свет не пропускали бархатные шторы, спущенные на окнах. Все запахи здесь перебивала острая вонь от ночного горшка у кровати. Роуз положила травы на стол, рядом с гребнями и притираниями королевы, и, неслышным шагом приблизившись в окну, чуть раздвинула шторы, чтобы ветерок немного освежил покои. От постели послышался стон. Затем одеяла пошевелились. Жанна перевернулась, морщась от дневного света.

— Чем это пахнет? — спросила она жалобно.

— Розмарином, рутой и тысячелистником, мадам. Я принесла их для вашей ванны.

Припухшие от сна глаза королевы остановились на Роуз.

— А где Маргарита?

Роуз помолчала.

— В Париже, мадам. Вспомните, она захворала и осталась, когда мы вчера уезжали.

Жанна попробовала сесть, и Роуз поспешила подложить ей под спину подушки. Лицо королевы было пепельным.

— Может быть, мне позвать лекаря? — предложила Роуз, встревоженная забывчивостью королевы. А вдруг это какой-то новый симптом недуга?

— Нет, я чувствую себя прекрасно. Просто устала.

Роуз остановилась у постели, ожидая распоряжений. В вязкой тишине послышались шаги. Через минуту в покои вошли множество слуг с кувшинами и направились к камину, где стояла ванна королевы, чтобы наполнить ее водой.

Когда слуги ушли, Жанна с трудом встала с постели и, подняв ночную рубашку, присела на горшок. Роуз отвела глаза, дожидаясь, когда королева со стонами опорожнит мочевой пузырь.

— Где Бланш?

— Король Филипп послал ее с остальными камеристками собирать травы для ваших снадобий. Его величество хотел, чтобы их было достаточно, пока он будет в отъезде.

— Я хочу, чтобы меня мыла Бланш, — пробормотала королева, направляясь к ванне. Ее рука оставалась прижатой к спине. — Я всегда принимала ванну только с Бланш.

— Она придет попозже. — Стиснув зубы, Роуз направилась накрыть туалетный горшок. Красноватый оттенок в нем теперь стал много заметнее. Так продолжалось уже последние несколько дней. — Вы же не хотите, чтобы вода остыла, мадам? — Она растерла пучок трав, наслаждаясь их горьким ароматом, и, закатав рукава, окунула в ванну, как учил лекарь. Вода остыла, пока ее несли с кухни, и сделалась чуть теплой. Зато камин слуги растопили, в покоях жарко. — Вам станет лучше, — мягко проговорила Роуз, закончив полоскать травы. С королевой теперь приходилось разговаривать как с ребенком. — А после купания я принесу вам еще снадобий и разведенного в воде вина. Вы почувствуете облегчение.

Насупившись, Жанна позволила Роуз снять с нее ночную рубашку и помочь влезть в ванну. Роуз много раз видела королеву обнаженной, но никогда так близко. Одевали и купали ее всегда Маргарита и Бланш. Это была их привилегия. Трудно было оторвать взгляд от тела королевы, так не похожего на ее собственное. Округлые бедра, оливковая кожа, повсюду черные пушистые волоски, переплетенный паутиной лиловых морщин массивный живот, выносивший семерых детей, крупные груди с полными темными сосками, покачивающиеся, когда она наклонилась, собираясь сесть в воду, волосистый черный треугольник внизу. Передернув плечами, Жанна легла на спину.

Взяв лоскут ткани, Роуз зашла с головы и начала медленно промокать лоб Жанны. Некоторое время королева мерно дышала, затем поморщилась и схватилась за живот.

— Почему это не проходит? Снадобья не помогают. Там внутри у меня все горит. И не проходит.

— Я уверена, скоро вам полегчает. — Роуз потянулась, чтобы потереть ниже, но Жанна неожиданно села, всколыхнув воду.

— Не прикасайся ко мне!

Роуз присела на корточки.

— Что, мадам?

Жанна повернула к ней черные блестящие глаза.

— Это твои проделки. Ты наколдовала. Признавайся. — Она поднялась. Вода стекала у нее между грудями и капала с волос. Веточка розмарина прилипла к внутренней стороне бедра.

Роуз смотрела на королеву в изумлении, лишившись дара речи.

— Ты заворожила меня своими улыбками, обольстила. Мне следовало тебя выгнать немедленно в тот момент, когда я узнала, что ты возжелала моего супруга. — Жанна вылезла из ванны, возвысившись над Роуз. — Что ты со мной сделала, ведьма?

— Мадам, я не…

— В чем дело?

Жанна и Роуз повернулись. В дверях покоев стоял Филипп. Он ринулся к Жанне, и она упала в его объятия.

— Передай мне ее халат, — приказал король, показывая на кровать, где лежал красный бархатный халат.

Роуз метнулась к постели и протянула его Филиппу. Когда он брал халат, его пальцы погладили ее пальцы. Она отпрянула, словно обжегшись. Король, казалось, ничего не заметил. Он накинул халат на плечи супруги и осторожно повел ее к постели.

— Так что тут случилось?

— Королева чувствует, словно у нее внутри все горит, — ответила Роуз, следуя за ними. — Затем она начала говорить… Она сказала, будто я… — Роуз замолкла, увидев, что королева плачет.

Филипп кивнул, помог супруге лечь в постель и накрыл ее одеялами.

— Лекарь сказал, у нее горячка. — Король говорил, обращаясь к Роуз. — Я пришлю его снова.

— Нет! — Жанна схватила его руку. — Когда он прикасается, мне больно. Я не хочу. Пожалуйста, Филипп, побудь со мной.

Он прижал ее к себе и начал нежно качать, поглаживая волосы.

— Все пройдет, любовь моя. Скоро пройдет.

— Останься, — бормотала Жанна, сжимая его тунику. — Не оставляй меня.

— Мне нужно идти, — тихо сказал Филипп. — Есть неотложное дело. Но я уйду ненадолго. — Он наклонился и поцеловал ее лоб. — Когда я вернусь, тебе будет лучше.

Жанна засопела, подняв на супруга покрасневшие глаза.

— Ты обещаешь?

— Обещаю.

На лестнице послышались шаги. Это вернулись Бланш и другие камеристки с травами. С ними появилась дочь королевы Изабелла с букетом ярких цветов. Она протянула цветы матери, и Жанна их взяла. Ее лицо смягчилось. Филипп со смехом поднял девочку на руки, шутя, какой тяжелой она становится. Камеристки засуетились вокруг королевской четы, а Роуз пятилась, пока не прижалась спиной к дальней стене.

После того как ее тайна стала известна Жанне, она запрятала свое чувство глубоко внутрь, насколько возможно. Редко разговаривала с королем, только отвечала на вопросы, и всегда в его присутствии держала голову опущенной, боясь посмотреть и чем-то себя выдать. Она выполняла все приказания, не чуралась никакой работы и была самой послушной и тихой из всей обслуги королевы. Только по ночам, оставшись одна, Роуз позволяла ожить своим желаниям. Теперь, в сумрачных покоях, освеженных запахами цветов и трав, Роуз с ужасом вспоминала, сколько раз она воображала внезапную болезнь и смерть королевы.

У ворот Темпла, Париж 5 марта 1305 года от Р.Х.

— Скажи, ради Бога, почему ты скрывал это все от меня?

Робер пытался поймать взгляд Уилла, но тот смотрел на поля, простирающиеся за прицепторием.

— И почему сказал сейчас? Почему не продолжил сражаться один, как положено наемнику?

— Я думал, все закончилось. Ногаре отравил Бонифация, на папский престол сел Бенедикт, и я ждал дальнейшего развития событий. Потом, узнав о неповиновении Бенедикта, я решил — теперь у короля с Темплом ничего не получится. Мне и в голову не приходило, что первый министр зайдет так далеко. — Уилл покачал головой. — Бонифаций являлся личным врагом короля, представлял опасность для Франции. Но Бенедикт…

— Ты наверняка знаешь, что его убил королевский министр? — резко спросил Робер.

— Нет. Но думаю, это не совпадение, что папа умер во время визита Ногаре, если учесть обстоятельства кончины Бонифация и их планы на Темпл.

К воротам с грохотом подъехала повозка. Они ушли с дороги.

— Не могу поверить, что король решился на такое, — сказал Робер.

— Филипп пойдет на все, лишь бы добыть денег для своих планов. Он ограбил духовенство, иудеев, Гасконию и Фландрию, но его сундуки по-прежнему пусты, а планы возвращения величия Франции остаются незавершенными. Среди подданных зреет недовольство. Неурожаи, повышение налогов. В Гиени и Фландрии тоже неспокойно. Филиппу спешно требуется себя проявить, но для этого нужны деньги. Понимаешь, Робер, на своем пути к святости король не погнушается никаким грязным злодейством.

— Пойдем к Гуго и все ему расскажем.

— Нет. Он ничего не должен знать.

— Но это несерьезно, Уилл. Нам двоим с такой угрозой не справиться. Если король Франции намеревается уничтожить Темпл, весь орден должен быть поднят по тревоге. — Робер замолк. — Нужно вызвать с Кипра великого магистра и всех старейшин.

— И что тогда? Ну соберутся Жак де Моле, Гуго и старейшины, и что они будут делать? Пойдут штурмовать дворец? Попытаются убить короля?

— Они встретятся с ним. Урезонят. Ты сам сказал: подданные короля недовольны. А тут представь, что будет, если он пойдет на Темпл? Поднимутся бунты.

— Какие бунты? — Уилл покачал головой. — Робер, ты рыцарь и смотришь на Темпл изнутри. А со стороны он совсем другой. Для большинства людей тамплиеры преисполнены гордыни и корысти. Они богатые и могущественные, высокомерные и неприкасаемые. Стоят над законом и всегда ведут свои дела втайне. Их цели неизвестны.

— И ты так думаешь?

— Я говорю тебе о мыслях других людей. Темпл продолжает прятаться за высокими стенами своих прицепториев, оставаясь в стороне от любых проблем, если они его не касаются. И теперь уже никто не верит в Крестовый поход великого магистра. Ты это сам знаешь. Темпл сбился с пути. — Уилл вздохнул. — Несмотря на все усилия братства.

— Спасти Акру мы не смогли, — тихо произнес Робер, провожая взглядом торжественную процессию монахов из бенедиктинского монастыря Сен-Мартин-де-Шампс. За ними следовала шумная ватага мальчишек.

— Акру нам было суждено потерять. Илайя просветил меня насчет этого. Нельзя было примирить христиан и мусульман, не осудив Крестовые походы. Мы пришли туда как завоеватели и должны были уйти. Поэтому Жак де Моле не прав. И мы обязаны помочь ему выйти на правильный путь.

— Мы? — мрачно спросил Робер. — Ты же нас покинул, Уилл.

— Я покинул Темпл, но не его душу. — Уилл повернулся к Роберу. — Да, причиной моего бегства из ордена стало желание отомстить Эдуарду. Оно и сейчас не угасло, но что-то переменилось. Я понял, что мой долг возродить «Анима Темпли». Я дал клятву посвятить жизнь целям братства и не вправе ее нарушать. «Анима Темпли» нужно спасать.

— Спасать от чего?

— Прежде всего от Гуго де Пейро. После моего бегства он назначил себя его главой, и я бы не возражал, если бы у него было хоть какое-то понимание задач братства. Ты сам говорил, «Анима Темпли» бездействует. Гуго в него не верит. Если бы верил, не пошел бы на поводу у человека, который нас предал. Он заставил наших рыцарей воевать в Шотландии. И гибнуть. Возможно Гуго был единственный, кто мог отговорить великого магистра де Моле от его затей, но он не захотел. Гуго мне не враг, Робер, но и не союзник. С ним братство не восстановишь, а без этого мы защитить Темпл от посягательств короля Филиппа не сможем.

— Не понимаю, как мы сумеем это сделать одни.

— Не одни. Филипп рассказал мне не все. Но я сам доискался, несмотря на скрытность Ногаре. Они собрались сделать папой архиепископа Бертрана де Гота. Думаю, Священная коллегия за него проголосует. Месяц назад Ногаре послал группу гвардейцев следить за архиепископом, и те, видимо, что-то раскопали — какие-то прегрешения, которыми можно ему угрожать. А вчера король и его первый министр покинули замок Винсеннес — отправились на встречу с Бертраном де Готом.

— Твои предложения?

— Я знаком с Готом. Он представляется мне разумным человеком. Сейчас, как архиепископ, он обладает большой властью, а если станет папой, она расширится беспредельно. Филипп собрался сделать его покорным, а мы должны постараться ему помочь. Тогда Гот будет нам обязан и, в свою очередь, поможет защитить орден. Без поддержки папы мы ничего сделать не сумеем, и Филиппу тоже без его поддержки совладать с Темплом не удастся. Наш союзник папа способен также остановить Эдуарда — заставить прекратить войну в Шотландии раз и навсегда.

— А не получится ли так, — задумчиво спросил Робер, — что, как только в Шотландии что-то начнется, ты сразу помчишься сокрушать своего врага? Ты сам только что признался, что по-прежнему мечтаешь отомстить.

— Нет, Робер. В Шотландии я больше сражаться не буду. Мне надо спасать Темпл и братство. Я очень хочу, чтобы ты был со мной. Но даже если ты откажешься, я все равно от цели не отступлюсь и не позволю Филиппу и Ногаре сломать Темпл, которому до самой смерти служили мой отец и Эврар. Решай, ты со мной или с Гуго?

28

Собор Бордо, королевство Франция 20 марта 1305 года от Р.Х.

Бертран де Гот ходил между столами, с довольной улыбкой наблюдая за юными школярами, прилежно трудившимися над перепиской рукописей. В комнате стоял густой запах изготовленных из дубильного ореха чернил.

— Они делают успехи, ваша милость, — прошептал шагавший рядом каноник. — Полагаю, многие скоро начнут помогать в службах.

— Какой отрывок вы дали им переписывать? — Архиепископ остановился и заглянул через плечо школяра.

— Один из ваших любимых, ваша милость.

— О да, — мягко произнес Бертран, глядя на аккуратные черные строчки. Затем прикрыл глаза. — Ликуй от радости, дщерь Сиона! Торжествуй, дщерь Иерусалима! — Он возвысил голос, и юноши повернулись, застыв в благоговении. — Се Царь твой грядет к тебе. Праведный и спасающий. Кроткий, сидящий на ослице и на молодом осле, сыне подъяремной.

Двери скриптория отворились, и к Бертрану, стуча башмаками по каменному полу, поспешил другой каноник.

— Ваша милость!

— Тихо! — Бертран бросил на него укоризненный взгляд и приложил к губам палец.

Каноник понизил голос:

— Извините, что прервал вас, ваша милость, но там прибыли господа. Желают вас видеть. Я предложил им подождать, но они… — Услышав в коридоре стук кованых сапог, он испуганно повернулся.

В скрипториум вошли десять королевских гвардейцев в кольчугах и алых туниках. Одиннадцатый, среди них, был невысокий, худощавый, в черном одеянии.

— Министр де Ногаре, — пробормотал архиепископ, превозмогая неожиданно возникшую сухость во рту. Скрип перьев сзади прекратился, школяры с любопытством глазели на удивительных гостей. — Продолжайте урок, — приказал Бертран канонику и поспешил к Ногаре. — Министр! Чем обязан столь неожиданному визиту? — Он старался, чтобы его улыбка выглядела натуральной.

— Прошу вас поехать со мной, — ответил Ногаре, не удосужившись приветствовать архиепископа как подобает.

Улыбка Бертрана растаяла. Он насупился.

— Что-то случилась?

— Не случится, если вы поедете со мной.

Бертран помрачнел еще сильнее.

— Но я занят. У меня сегодня важная встреча с епископами. Они провели в пути несколько дней, и я не могу отбыть без важной причины.

— Причина важная, архиепископ Гот. С вами желает говорить король. По неотложному делу.

— Король?

— Король Филипп ждет вас здесь неподалеку, за стенами города. — Ногаре сделал жест к открытой двери. — Пойдемте же.

Бертран оглядел гвардейцев, которые расступились, пропуская его, чуть помедлил и последовал за министром.

Спустя полчаса после мучительной тряской езды в крытой повозке, где, кроме него, сидели два молчаливых гвардейца, Бертрана высадили в широком зеленом поле, далеко за городскими стенами. Впереди возвышался великолепный шатер из алой ткани. Нескончаемая боль в желудке, преследовавшая его уже несколько лет, усилилась. Такое случалось всегда, когда он тревожился. Ни слова не говоря, Ногаре повел архиепископа в шатер, где его ждал король Филипп.

Собор Бордо, королевство Франция 23 марта 1305 года от Р.Х.

— Нет. Его милость нельзя беспокоить.

— Но мне необходимо поговорить.

— Придите завтра, испросите аудиенции.

Дверь захлопнулась. Уилл отошел, недовольно глядя на Робера, грызущего у стены яблоко.

— Сказал бы что-нибудь. Поддержал меня.

Робер вышел из тени, вытирая рот. Бросил огрызок на пустынную площадь.

— Я же говорил: нас не пустят. Уже поздно. Он, наверное, спит.

— Сейчас только закончилось вечернее богослужение, — ответил Уилл, спускаясь по ступенькам. При лунном свете стены величественного собора были совершенно белые. Горгульи и ангелы примостились на своих цоколях как призраки. По темному небу плыли клочья облаков. — Ну что ж, попробуем иначе.

Робер осторожно последовал за ним. Они были облачены в кольчуги, скрывавшие надетые поверх туники и шерстяные плащи.

Уилл прошел вдоль собора и остановился у калитки в стене, за которой, возможно, находился сад или двор.

— Вход для слуг, — пробормотал он, поворачиваясь к Роберу. Затем осторожно повернул железное кольцо. Оно скрипнуло, но дверь не пошевелилась. — Заперто.

— Найдем ли мы там архиепископа? Откуда ты знаешь, что он живет здесь? Сейчас многие епископы имеют жилище за пределами церквей.

— Наш приятель сказал, его нельзя беспокоить. — Уилл отошел и внимательно осмотрел стену. — Он там, я уверен.

— Давай подождем до утра. Несколько часов, какая разница. — Робер тоже оглядел стену снизу доверху. — Уилл, нам уже не по пятнадцать.

— Что, струсил? — Уилл вспыхнул улыбкой, затем разбежался и ударил плечом в дверь.

Робер тихо выругался, когда из голубятни взлетела пара белых голубей. Уилл ударил снова. На третий раз замок не выдержал и дверь распахнулась. Он успел придержать ее, прежде чем она хлопнула, и быстро вошел, потирая ушибленное плечо. Во дворе выхватил меч. К зданию, стоявшему позади собора, вела дорожка, обложенная по краям крупными камнями. Во дворе находилось еще несколько строений, но это было самое большое.

Робер аккуратно прикрыл за собой дверь и с мечом в руке последовал за Уиллом.

— Ты его так и не починил?

— Что? — рассеянно пробормотал Уилл.

— Свой старый меч.

Они неслышно двигались по проходу. Уилл бросил взгляд на меч. Сломанный фальчион лежал в комоде его опочивальни в королевском дворце, завернутый в старую рубаху. Он давно хотел отнести его оружейнику, но так и не собрался. Что-то мешало ему это сделать. Он не мог понять причину, пока не осмотрел меч внимательно еще раз, не так давно, и не заметил въевшиеся в рукоятку частички высохшей крови. Сдирая их ногтем, он догадался — это кровь неведомого тамплиера, убитого им в Фолкерке. Пусть фальчион остается сломанным. Ему захотелось объяснить все Роберу, но впереди послышались быстрые шаги.

Появился служка в серой сутане. С факелом в руке он направлялся к сломанной двери. Уилл преградил ему путь.

Служка вскрикнул и уронил факел.

— Отведи нас к архиепископу Готу, — приказал Уилл, прижимая к его горлу лезвие меча. — Быстро!

Служка развернулся и нетвердой походкой направился назад. Уилл шел сзади, прижимая острие меча к его спине. Робер двигался рядом. Они пересекли омываемую лунным светом лужайку и вошли в здание. Было уже поздно, все спали перед службой полуночия.[24] Кто-то мелькнул в коридоре впереди, и служка остановился, но Уилл поощрил его легким толчком острия, и он двинулся дальше. Наконец они остановились у массивной резной двери на верхнем этаже.

— Прошу вас, — взмолился служка. — Не надо.

— Пошли.

Дрожащей рукой тот толкнул дверь.

В покоях было темно и пахло ладаном. Неизвестно откуда доносился шепот. Взгляд Уилла двинулся по комнате. Смятая постель, один комод, другой, высокие серебряные подсвечники, черная занавесь со множеством вышитых золотых крестов. Он подошел, и шепот сделался громче. Оставив Робера сторожить пленника, Уилл раздвинул занавесь.

Кто-то негромко вскрикнул и повернулся к нему лицом. Бертран де Гот преклонял колени перед небольшим алтарем, драпированным белой тканью. Рядом с Библией в черном кожаном переплете находилась дымящаяся кадильница. Луч луны высветил тонзуру архиепископа. Он испуганно смотрел на пришельцев.

— Извините меня, ваша милость, — простонал служка, падая на колени. — Эти разбойники заставили меня привести их сюда.

Бертран поднялся, оправил длинную ночную рубашку и взялся за висевший на груди большой крест, инкрустированный драгоценными камнями.

— Возьмите это. — Бертран протянул крест Уиллу. — Он стоит целое состояние. Берите все, что хотите!

— Мы не воры, — хрипло проговорил Уилл. — Мы пришли с вами поговорить. И не намерены причинить вред.

Пытаясь успокоить Бертрана, Уилл вложил меч в ножны.

— Верно ли, что недавно вас посетил король Филипп?

Испуг в глазах архиепископа усилился.

— Кто вы?

— Друзья, стремящиеся помочь вам в противоборстве с королем.

Бертран с трудом сглотнул и повернулся к служке.

— Оставь нас, Пьер.

Служка поднялся на ноги.

— Но, ваша милость…

— Обо мне не тревожься.

Как бы в подтверждение этих слов Робер ободряюще похлопал его по спине. Служка неохотно развернулся и покинул покои. Его шаги затихли в галерее.

Бертран направился к постели, взял лежащую там бархатную сутану и накинул на плечи.

— Объяснитесь. Откуда вы узнали о визите короля? — Он вгляделся в лицо Уилла при голубом сиянии луны. — Мы встречались?

— Да. Примерно десять лет назад я присутствовал на совете в лондонском Темпле и потом видел вас несколько раз в королевском дворце в Париже.

— Так вы служите Филиппу? — Бертран туже запахнул сутану. — Чего еще ему от меня нужно?

— Нет, ваша милость, я не служу королю. Я пришел вам помочь.

— Каким образом? — Бертран отвернулся, закусив губу. — Я в полном смятении и не знаю, как быть.

— Зачем приезжал король?

Бертран долго молчал, затем устало опустился на постель.

— Он хочет сделать меня папой. Его союзники в Перудже уже готовят мое избрание.

— Филипп сказал вам, зачем ему это нужно?

— Он сказал, что, став папой, я должен буду выполнить пять условий.

— Какие? — спросил Уилл.

— Отменить анафему, наложенную на Гийома де Ногаре; назначить в Священную коллегию кардиналов — сторонников Филиппа и Франции; давать из своей казны деньги на его войны с королем Эдуардом и гильдиями ремесленников Фландрии; официально объявить папу Бонифация еретиком.

Архиепископ погрузился в молчание.

— Вы перечислили четыре условия, ваша милость, — подал голос Робер.

Бертран поднял глаза.

— И распустить орден тамплиеров, чтобы все его богатства перешли Филиппу и наследникам.

— Боже, — пробормотал Робер.

По тону рыцаря Уилл понял — тот до сих пор не верил в реальность таких планов.

— И какой был ваш ответ? — спросил он.

— Я отказался, — произнес Бертран, неожиданно разозлившись. — Сказал, что не стану осквернять Святой престол, что не распущу Темпл — ведь его рыцари единственные еще сражаются за возвращение Иерусалима. — Он опустил голову. — Но в ответ мне было сказано — если я не повинуюсь воле короля, они убьют моего сына. — Его лицо скривилось. — Боже милостивый, они захватили моего сына! Проклятые ублюдки похитили его!

Друзья обменялись ошеломленными взглядами. Затем Уилл подошел к архиепископу, спрятавшему лицо в ладони.

— Где они его держат, ваша милость?

— В доме, который я для него купил, недалеко отсюда. — Бертран в отчаянии сжал руку Уилла. — Мой дорогой мальчик! Разве я могу им пожертвовать?! Боже! Не могу!

— И что было потом, когда они вам это сказали?

Бертран тяжело вздохнул.

— Они заставили меня подписать соглашение и обещали возвратить сына, когда я стану папой.

Уилл ненадолго задумался.

— Мы вам поможем. А потом вы окажете услугу нам. Когда придет время, вы не должны выполнять требования короля. Вы не только не распустите Темпл, но и будете его защищать. Кроме вас, это сделать некому.

— Нет! — Бертран ничего не соображал от ужаса и все повторял имя сына. Снаружи зазвонил колокол, слишком рано для службы полуночия. Видимо, служка поднял тревогу.

— Послушайте меня, ваша милость. — Уилл согнулся, заставив архиепископа посмотреть на него. — Раулю не причинят вреда. Вы будете вести себя так, чтобы Филипп ничего не заподозрил. А затем, когда сядете на трон, мы освободим вашего сына и король потеряет над вами власть.

— Вы освободите моего сына? — В глазах Бертрана вспыхнула надежда. — Вы можете это сделать? Так освободите его сейчас!

— Нет. Филипп должен быть спокоен. Рауль получит свободу, когда вы сядете на трон и станете полноправным понтификом. Тогда король уже ничему не сможет помешать.

— А Ногаре? — выдохнул Бертран, рывком поднимаясь на ноги, когда в коридоре послышались возбужденные голоса. Робер поспешно задвинул на двери засов. Через секунду в нее начали колотить кулаками. Бертран посмотрел на Уилла. — Я слышал, папа Бонифаций умер от расстройства после бунта в Ананьи, который устроил министр. И ходят темные слухи, будто к смерти папы Бенедикта тоже приложил руку Ногаре. Он способен проделать то же самое и со мной.

— Доверьтесь мне, ваша милость. И я спасу вашего сына.

— Хорошо, — пробормотал Бертран. — Хорошо.

Дверь в его покои с шумом распахнулась.

29

Замок Винсеннес, королевство Франция 9 апреля 1305 года от Р.Х.

Въехав в лес, Филипп погнал коня быстрее. Свита едва поспевала за ним. Проникающие между деревьями лучи солнца окрашивали изъезженную дорогу в золотистые тона. Филипп знал этот лес хорошо. Он здесь рос. Лазал с братьями на дубы и каштаны, учился верховой езде и охоте. Здесь он за много лет до Мейден выпустил своего первого сокола. Воспоминания о тех днях делали его свободным. Он на время переставал быть взрослым, быть королем, отодвигались назад все заботы. Филипп снова чувствовал себя молодым каждый раз, когда ехал по знакомой дороге к замку, оставив позади неопрятный шумный город.

А сегодня имелся еще один повод для радости. На нем не было противной власяницы. Филипп не надевал ее почти две недели, и кожа на спине начала заживать. Удачная поездка в Бордо ободрила его настолько, что он позволил себе короткую передышку. Ежедневное укрощение плоти с каждым месяцем переносилось все тяжелее. Нырнув в зеленые дебри, он наслаждался свежими лесными ароматами и пением птиц. Тут в лесу он с братьями когда-то охотился на оленей и кабанов. В тени мощных деревьев он впервые робко ласкал Жанну. А потом среди этих деревьев бегали и резвились их дети.

Завидев впереди серые башенки замка, Филипп перевел коня на легкий галоп. День стоял ветреный и ясный, идеальный для охоты. Он решил устроить ее завтра, только с сокольничим Генри и несколькими избранными придворными. Он уже предвкушал непередаваемое ощущение удовлетворенности после удачно выпущенной стрелы или когда сокол настигал цель. Государственные дела редко доставляли ему такое удовольствие. Там все было запутанно и сложно. А в последнее время его невероятно измотал затянувшийся конфликт с Римом, непримиримость Бонифация и упрямство Бенедикта. Теперь, кажется, впереди забрезжил просвет. Ногаре в Италии следит, чтобы кардиналы проголосовали за Гота. И тогда, если только не случится ничего непредвиденного, он наконец сможет укрепить свое королевство и, что более важно, обеспечить спасение души.

Улыбаясь, Филипп въехал в ворота замка, не замечая встревоженных взглядов стоявших на страже гвардейцев и странного поведения слуг, поспешивших из конюшни взять его усталого коня. Он ничего не замечал, пока не вышел мажордом вместе с ближайшими советниками. Филипп резко остановился, улыбка с его лица исчезла. Он посмотрел на их печальные лица и почувствовал беду.

Вначале король подумал о своей любимице Изабелле и наследнике Людовике. Должно быть, даже произнес их имена вслух, поскольку мажордом отрицательно покачал головой.

— Сир, мне прискорбно вам это говорить, но королева…

Мажордом не закончил. Ничего не слыша, Филипп ринулся мимо него к покоям супруги.

Королевский дворец, Париж 12 апреля 1305 года от Р.Х.

Потоки воды с крыш превратили улицы в болотные топи. По свинцовому небу плыли низкие, набухшие дождем тучи. Башни Нотр-Дама терялись в туманном мраке. Стоял такой холод, что купцы закрыли ставни на окнах своих лавок. На рыночной площади осталась лишь горстка торговцев. Сгорбившиеся под навесами, они вяло окликали спешащих мимо горожан. Голубое небо и восхитительное тепло последних нескольких недель, казалось, канули в далеком прошлом. В Париж вернулась зима.

Уилл спешился во дворе и поискал глазами слугу, намереваясь передать коня, но никого под рукой не оказалось. Пришлось самому вести его в конюшню. Он весь день провел в седле, промок и был заляпан грязью, но его беспокоило лишь одно — до сих пор не придуманная подходящая причина отсутствия. Любое объяснение, приходившее ему на ум, при недолгом размышлении начинало казаться явной ложью. Отправляясь с Робером в Бордо, он объяснил Пьеру Дюбуа, будто получил от Уильяма Уоллеса приказ ехать в Лион на встречу с человеком, который обещал дать шотландскому сопротивлению денег. Дюбуа безразлично кивнул, его мысли были заняты другим, но Уилл знал — Филипп начнет допытываться. Он надеялся вернуться раньше короля. Так бы оно и случилось, если бы не события в Бордо.

Когда в покои Бертрана де Гота ворвались каноники с вооруженными слугами, архиепископ находился в прострации. Уилла с Робером посадили в подвал, где они провели несколько дней. Затем архиепископ опомнился и их отпустили, ничего не спрашивая. Теперь Уилл был уверен — король уже во дворце и обязательно спросит, куда и зачем он ездил.

В конюшне прятались от дождя несколько конюхов. Негромко переговариваясь, они лежали на сене, но при появлении Уилла вскочили на ноги.

— Извините, мессир, — сказал один, взяв поводья коня. — Я не видел, как вы приехали.

Уилл осмотрелся. Запустение во дворе казалось очень странным. Обычно и в дождь, и в снегопад там всегда царило оживление. Люди сновали туда-сюда по своим делам.

— Где все?

Конюх замялся. Ответил другой, постарше:

— На похоронах, мессир.

— Похоронах?

— Королевы, мессир, — добавил молодой, удивленно глядя на него.

Уилл не верил удаче. Появилась надежда, что в скорби Филипп забудет о Темпле и он получил время что-то спланировать. Уилл знал, как близки были Филипп и Жанна. Но могло получиться и так, что горе не отвлечет короля, а сделает более целеустремленным. Уилл вспомнил об Эдуарде, который, потеряв любимую супругу, стал еще более жестоким. Следом вспомнилась и собственная тяжелая утрата, когда после гибели Элвин он на многие годы погрузился в пучину отчаяния. Нет, его надежды напрасны. Как поведет себя Филипп, предсказать нельзя.

В конюшню вбежал мальчик.

— Идут!

Конюхи засуетились. Когда появилась похоронная процессия, Уилл вышел под дождь.

Первыми во двор въехали насквозь промокшие гвардейцы. Сзади двигался король. Пешком, один. Его лицо, отмеченное странной смесью страдания и неверия в происходящее, казалось почти бесстрастным. Край черной мантии волочился за ним по грязи. За королем следовали ближайшие советники, Пьер Дюбуа и Гийом де Плезьян, дальше — мажордом и исповедник короля Гийом Парижский. Ногаре отсутствовал. Следом шли дети. Маленькая несчастная Изабелла вцепилась в руку няньки. В другой руке она держала красную розу. С детьми следовали камеристки королевы. Бланш поддерживала всхлипывающую Маргариту. За ними тянулись королевские придворные, епископы и каноники, герцоги и бароны. Все преисполненные печали.

Среди провожающих королеву Уилл заметил тоненькую девушку в черном. Его дочь выглядела совершенно одинокой. Угроза Темплу отвлекла его от разрыва с Роуз, явившись для него своеобразным облегчением. Он говорил: как только он устранит опасность, нависшую над Темплом, так сразу займется дочерью, хотя знал — ни о какой близости между ними не стоит и мечтать. Несмотря ни на что, Уилл считал Роуз своей дочерью и по-прежнему любил.

Неожиданно какая-то неведомая сила заставила его прошлепать по лужам к ней. Он взял Роуз за руку. Оцепеневшая и податливая, она поморщилась, но позволила ему вывести себя из процессии во двор. Уилл провел ее по королевскому саду к каменной скамье в отдаленном углу под навесом огромного тиса. Они сели.

— Ты вся промокла.

Вытереться было нечем, и Уилл, сам промокший до нитки, принялся отбрасывать назад прилипшие ко лбу дочери пряди. Затем, заглянув в ее широко раскрытые глаза, он опустил руку, встретившись с совершенно пустым взглядом. Он не видел ее так близко уже много месяцев, а может быть, и дольше. На бледных скулах выделялись два небольших пятна румянца. В незапамятные времена, в Акре, Уилл поражался, насколько девочка похожа на Элвин. Но теперь схожесть поблекла. Роуз приобрела собственное лицо.

Уилл сжал ее ледяную руку.

— Роуз, я знаю, ты мне не веришь, но я никогда не переставал тебя любить. Поверь хотя бы этому. Боже, как я любил твою мать. Ее гибель, кажется, помрачила мой разум. Я забыл обо всем и…

— Это я.

Она произнесла эти слова так тихо, что он едва расслышал. Его сердце застучало.

— Я убила королеву.

— Что?

Роуз пристально смотрела на окутанный туманом сад.

Уилл повернул ее к себе.

— Что это значит, Роуз?

Она посмотрела на него так, будто впервые увидела.

— Я часто желала ей смерти, но… не хотела этого. — Роуз тряхнула головой. — Я видела, как она умирает. Боже милостивый, как все ужасно! — Ее лицо скривилось. — Я никогда не забуду запахи в покоях. Запахи смерти. Ее кровь была отравлена. Она страдала и умирала так медленно. А мы ничего не могли сделать. Только смотрели.

— Но ведь она хворала? — спросил Уилл, ничего не понимая. — Где у нее болело?

— Вот здесь. — Роуз приложила руку к низу живота.

Уилл облегченно откинулся на спинку скамьи.

— Почему же ты себя обвиняешь в ее смерти?

— Ты что, не слышал меня? — Роуз встала, ее лицо отвердело. — Я сказала, что желала этого.

— Но почему? Она дурно с тобой обращалась?

Роуз хотела уйти, но он схватил ее руку.

— Почему ты хотела смерти королевы?

— Я люблю его.

— Филиппа? — спросил Уилл после долгого молчания.

Роуз кивнула. Он смотрел на нее ошеломленный. До какой же степени отчаянии надо дойти, чтобы искать любви на таких невозможных, немыслимых высотах.

«Боже, моя дочь в своих фантазиях желала смерти женщине из любви к жестокому лицемеру. Моему врагу».

Уилл собрался с мыслями.

— Одним желанием ты королеву убить не могла.

— Откуда тебе знать?

— Я знаю. Давным-давно в детстве я желал смерти своей младшей сестре.

В глазах Роуз появился интерес.

— Я никогда тебе не рассказывал. Но именно по этой причине отец увез меня из Шотландии, поэтому он стал рыцарем Темпла, а я все последующие годы пытался следовать по его стопам.

Теперь она не отрывала от него испытующего взгляда.

— Моя сестра Мэри была младше меня, но не намного. Отец обожал ее, и я часто мечтал, чтобы эта задавака исчезла — убежала куда-нибудь, потерялась. Не могу вспомнить, чтобы я когда-нибудь желал ее смерти, но это не имеет значения. Делить любовь родителей мне с ней не хотелось. Ты знаешь, что моя сестра утонула, я говорил тебе об этом, очень давно. Но не добавлял одного: в ее гибели виноват я. — Уилл отвернулся. Даже по прошествии стольких лет он, признаваясь в содеянном, не мог смотреть человеку в глаза. — Она погибла случайно. Увязалась за мной на озеро, там мы повздорили, и я ее толкнул. Сильнее, чем хотел. Она упала и ударилась головой о камень. Спасти Мэри не удалось. Ее гибель нарушила нашу жизнь. Через год отец отправился на Святую землю, и я его больше никогда не увидел. И маму тоже. — На мгновение Уиллу показалось, будто в глазах Роуз появилось понимание или даже сочувствие, но оно пропало прежде, чем он смог разглядеть. — Свою вину я буду нести в себе до самой смерти, но все равно она погибла из-за глупой случайности, а не из-за моего желания. Я осознал это сравнительно недавно. И поэтому, Роуз, молю тебя, — Уилл сжал ее руки, — не взваливай на себя тяжелейшую ношу. Не надо. Ты лишь предавалась фантазиям безнадежной любви.

— Безнадежной? — Ее лицо изменилось. Между ними снова возникла стена. — Ты полагаешь, он не может меня полюбить?

— Роуз, я просто…

— Я ведь уродина, да? — Она задрала рукав платья, открывая шрамы. — Из-за этого?

Уилл тоже поднялся со скамьи.

— Боже, Роуз, о чем ты говоришь? Ты красавица.

Но дочь не слушала. Она побежала по дорожке. Он догнал ее, ухватил за край покрывала, но она вырвалась и исчезла в тумане, оставив покрывало в его в руке. Он стоял и смотрел на него, чувствуя, как внутри открывается старая рана.

Королевский дворец, Париж 30 июня 1305 года от Р.Х.

Роуз замерла, наклонившись в дверном проходе. Прислушивалась к доносившимся из покоев короля звукам. Свист рассекающего воздух хлыста, затем резкий отрывистый удар и прерывистый вздох. Ее спина устала от долгого стояния в такой позе, но она не желала уходить. Время от времени в коридоре слышались шаги, и Роуз вскидывала голову. Но к королевским покоям никто не приближался.

После смерти Жанны ее сыновья и дочь Изабелла большую часть времени проводили со своими наставниками. Министр Ногаре находился где-то по делам, а других советников король теперь призывал редко. Дворцовая челядь научилась ходить на цыпочках, никто не смеялся и не повышал голос. Единственным человеком, с которым Филипп проводил по несколько часов в день, оставался его исповедник, благочестивый доминиканец Гийом Парижский. Опочивальня камеристок наполовину опустела. Маргариту и еще двух камеристок приставили служить супругам братьев короля. Роуз, Бланш и еще одна камеристка занимались с детьми. По дворцу ходили тихие разговоры о скорой женитьбе короля, но Роуз знала — Филипп об этом даже не помышляет.

В последние месяцы у нее появилась возможность свободно прокрадываться к нему в опочивальню, собирать одежду, которую он не думая швырял на пол, зашивать обтрепавшиеся места на плаще или еще где, ставить у постели свежие цветы. Роуз сомневалась, что он замечал. В ее обязанности это не входило, но она хотела — вернее, ей это требовалось.

Ее томила смерть королевы. Томили стыд и чувство вины. Во время мессы в Сент-Шапель она молилась еще более истово, чем когда-либо прежде. Место тайных мечтаний заняло искреннее покаяние. И в королевские покои она пробиралась не из-за того, что хотела его любви. Она надеялась на прощение. Тщетно, ведь она знала — он не ведает о ее мыслях и чувствах.

За занавесью, где располагалась личная часовня короля, послышался приглушенный стон. Его дыхание стало тяжелее. Каждый удар хлыста заставлял Роуз болезненно морщиться. Не в силах больше переносить страдания короля, она открыла дверь и сделала несколько шагов. Затем, поймав в зеркале свое отражение, резко остановилась и прижала пальцы к губам. Из оцепенения ее вывел очередной удар хлыста. Она перевела взгляд на черную занавесь, вышитую символикой Франции, и, не давая себе возможности подумать, подошла и раздвинула ее.

Филипп стоял перед алтарем на коленях. Голый до пояса. Его спина была красная от крови. В руке он сжимал плеть из конского волоса. Пол вокруг был забрызган его кровью, как и белая ткань на алтаре. Он дернул головой и обернулся, заморгав от света. Его глаза лихорадочно блестели.

Расправив темно-голубое платье, Роуз опустилась рядом с ним.

— Мой король, — прошептала она, потянувшись за хлыстом. — Молю вас, остановитесь.

Филипп позволил ей сжать его кулак, но хлыст не отпустил.

— Ты молишься за меня, Рози? — Его голос звучал болезненно-хрипло.

— Каждый день, мой король.

— Ты думаешь, этого достаточно?

Роуз покачала головой, не понимая.

Филипп уставился невидящим взглядом в алтарь.

— Мой исповедник говорит — я могу его услышать. Если буду много молиться и каяться.

— Кого услышать, мой король? — Роуз не отпускала его руку. Они застыли в странной неестественной позе. В часовню проникал бледный свет, и в его сиянии шрамы от ожогов на ее протянутой руке были так же отчетливо видны, как и раны на спине короля. Здесь густо пахло кровью.

— Глас Божий. — Филипп метнул на нее взгляд. — Его слышали многие: папы, принцы, короли и даже книжники, — и все говорили о дивном восторге ощущения Божьей любви. Его голос звучал в их душах как колокол. Мой дед рассказывал об этом отцу. Он рассказывал, что Бог говорил с ним, направлял его действия. Но я никогда его не слышал. — Филипп опустил голову. — Но если я его не слышу, значит ли это, что и он не слышит меня? Что ни одна моя молитва его не достигает?

Роуз хотелось утешить короля. Сказать, что не надо тревожиться, что она тоже никогда не слышала Бога, но чувствовала его там, наверху. Как он смотрит на нее своим мудрым всезнающим взглядом. Но она не решилась произнести эти слова.

Впрочем, Филипп, кажется, и не ожидал ответа.

— Вот умерла моя королева, — продолжил он. — Находясь в отъезде, я молил Бога беречь Жанну, молил его сделать так, чтобы она поправилась, но мои молитвы до него не дошли. А возможно, он не захотел их услышать, потому что решил меня наказать.

— Нет, мой король, я…

— Моим именем свершались злодейства. Пролита кровь. И мой исповедник говорит: единственный путь загладить вину — пролить собственную кровь. — Филипп вырвал руку из ее захвата и сильно ударил хлыстом через плечо. Конский волос стеганул по окровавленной коже.

— Ради Бога, мой король! — Роуз схватила его руку. — Я буду молиться за вас. Бог услышит, как я славлю ваше имя. Он узнает о вашем покаянии через меня.

Тяжело дыша, Филипп вытер с лица пот. Роуз потянула за хлыст, и он позволил его взять и положить на пол. Она пошевелилась, размазывая платьем его кровь по белым плиткам, затем склонила голову, сложила ладони и стала молиться.

Начала она как-то неуверенно, затем постепенно нашла ритм. Молитвы одна за другой плавно сменяли друг друга. Роуз молилась настолько самозабвенно, что даже забыла о присутствии короля, который стоял на коленях рядом. Теперь он успокоился и дышал ровно.

— О Господь, даруй ему прощение за его грехи, как ты даровал прощение нам всем.

— Жанна хотела тебя прогнать.

Роуз замолкла. На долю секунды ей показалось, будто заговорил сам Господь. Затем она продолжила, словно не слыша слов Филиппа.

— Она сказала, ты воспылала ко мне любовью и что любовь твоя опасна.

Роуз крепче сжала ладони, стараясь скрыть дрожь в руках.

— А я рассмеялся и ответил ей, что это глупости. Что не надо из-за каких-то девичьих фантазий терять такую добросовестную честную служанку. Я уговорил ее оставить тебя ради нее самой. И ты знаешь, Рози, по правде говоря, твоя привязанность мне приятна. — Он придвинулся ближе и задышал ей в шею. — Подданные должны любить своего короля, каким бы образом эта любовь ни выражалась, какие бы формы она ни принимала. Я рад твоей молитве за меня, Рози. Мне нужна она.

Филипп обнял Роуз за плечи, и у нее перехватило дыхание.

— Не останавливайся, — пробормотал он.

Закрыв глаза, она попыталась молиться, но язык ей больше не повиновался, кружилась голова.

— Сир.

Они оба вздрогнули при звуке голоса Гийома де Ногаре. Министр стоял сзади, посередине покоев. Король поднялся и, недовольный, вышел к нему.

— Ногаре, вы не так долго отсутствовали, чтобы забыть о куртуазии. Почему не постучали?

— Я стучал, сир. Но вы, очевидно, не слышали.

Густо покраснев, Роуз встала и под холодным понимающим взглядом Ногаре выскользнула из покоев.

— Сир, в пути я узнал о смерти королевы и очень…

— Оставьте ваши соболезнования при себе, Ногаре. Я желаю услышать новости.

— Тогда, сир, возможно, моя новость станет для вас утешением. Бертран де Гот получил две трети голосов. Он избран папой. Путь на Темпл открыт.

30

В окрестностях Бордо, королевство Франция 14 ноября 1305 года от Р.Х.

— Ты уверен, что мы правильно едем? — спросил Робер, поднимаясь на стременах и пытаясь оглядеть продуваемое ветром поле. Листья на виноградной лозе пожелтели, а сам виноград уже давно собрали и превратили в вино. — Может быть, на этой развилке надо свернуть влево? — Он оглянулся на Уилла, который ехал в нескольких шагах сзади. — Ты слушаешь?

Уилл пустил коня вперед.

— Что?

— Ты по-прежнему сомневаешься в них? — Он кивнул в сторону четырех всадников, ехавших сзади. На всадниках были те же самые темные плащи, что и на Уилле и Робере, под которыми скрывались кольчуги. Не дождавшись ответа Уилла, Робер тяжело вздохнул. — Чем еще я могу тебя убедить?

— Я поверю сам, когда мы сделаем дело.

— Это надежные люди. Я знаю их много лет.

— Я больше беспокоюсь, будут ли они после всего держать рты на замке. — Уилл оглянулся на рыцарей. Им было лет по двадцать, и это заставило его вспомнить о молодости. Как странно спустя столько лет оказаться в компании тамплиеров. И без белых мантий в них сразу можно было признать рыцарей — по тому, как они одновременно опускались на обочине дороги на колени, чтобы в очередной раз произнести «Отче наш», как разламывали хлеб, делясь друг с другом во время ужина, или передавали бурдюк с водой. Как один стоял на часах, пока другие спали. Он забыл, каково это — быть частью целого, и обнаружил — ему этого не хватает.

— Они поклялись молчать, — заверил его Робер.

— Ты сказал рыцарям, будто мы выполняем поручение магистра Франции. А если они проговорятся, когда вернутся в Париж?

— Если ты так встревожен, то почему бы нам не рассказать им правду? О том, кто этот человек и почему его ребенка французский король сделал своим пленником. По крайней мере рыцари будут полностью осознавать серьезность ситуации и необходимость успешно завершить начатое.

— Чем меньше они будут знать, тем лучше, — ответил Уилл. — Я не хочу рисковать. Не дай Бог, узнает Гуго!

— Но ему в конце концов все равно придется рассказать.

— Не знаю.

Робер оглянулся проверить, далеко ли рыцари.

— Мне до сих пор непонятно, почему ты все это скрываешь от Гуго. Боишься, он узнает о твоем возвращении в Париж и начнет преследовать? Или наоборот, действуя за его спиной, хочешь его наказать за то, что он занял твое место?

— Я сказал тебе, почему хочу оставить Гуго в неведении.

— А если у нас здесь ничего не получится? — пробормотал Робер. — Тогда все равно придется идти к нему. Ведь если мы не вызволим ребенка, Гот выполнит все требования короля и протянет ему Темпл на серебряной тарелке. — Не дождавшись ответа, Робер пожал плечами. — Я предлагал тебе взять с собой еще Саймона, но ты отказался.

— И правильно.

— Саймон неглуп. Ему можно доверять, он был рядом с нами столько лет. Помогал тебе и Эврару вернуть «Книгу Грааля».

— Все так, но пока лучше его не впутывать.

— У нас в «Анима Темпли» в числе двенадцати членов всегда состоял один сержант. Почему бы не принять его?

— Хватит об этом.

— Послушай, но ты…

— Нет, ты послушай меня. — Уилл резко повернулся в седле и посмотрел на Робера. — Ты не хуже меня знаешь, какой опасности подвергается каждый, кто входит в братство. За дела, которые мы считали правыми, нас не только могли отлучить от Церкви, но и казнить. Я знаю, Саймон охотно войдет в братство, но не ради дела, а ради меня. Он отправился в Шотландию искать меня и чудом не погиб. И я не хочу брать на душу такой грех. Скоро его должны назначить главным конюхом, и пусть это случится. Пусть он живет своей жизнью в Темпле, вдали от опасных передряг. Там его дом. И сейчас мы здесь с тобой ради того, чтобы такие, как Саймон, имели дом и будущее.

Дальше они ехали молча, под вздохи ветра и шелест сухой травы.

— Если у нас получится, ты поедешь в Лион? — спросил наконец Робер.

— Да. Сообщу Готу радостную весть, и тогда он сможет вести себя с Филиппом смелее. И придется поторопиться. Туда езды больше двух недель.

— А если поехать мне? Ты сказал, что отправляешься на встречу с Уоллесом. А в Лион на инаугурацию папы прибудут все. Что, если кто-то увидит тебя?

— Постараюсь, чтобы не увидели. — Уилл посмотрел на друга и неожиданно спросил: — Когда ты недавно разговаривал с Роуз… она не говорила тебе о своих чувствах к королю?

— А что, у нее к нему какие-то чувства? — удивился Робер.

— Вот здесь мы оставим коней и дальше пойдем пешком. — Уилл опять неожиданно сменил тему и показал на большой дуб посредине поля, за которым виднелись два холма. — Гот описал очень точно.

Робер подал знак рыцарям спешиться.

— Почему они держат ребенка именно здесь?

— А почему нет? Отличная тюрьма. Дом на отшибе, о нем никто, кроме Бертрана, не знает.

Рыцари подошли, и Робер спрыгнул.

— Действуем как договорились? В живых тюремщиков ребенка не оставлять?

— Придется. Иначе они нас потом опознают.

— Я думал, после Святой земли нам не придется убивать.

Уилл вгляделся в дорогу, ведущую к дому.

— Боюсь, нам еще придется пролить немало крови.

Лион, «Священная Римская империя» 14 ноября 1305 года от Р.Х.

Паланкин покачнулся. Бертран де Гот ухватился за подлокотник трона, чуть не выронив папский крест. Носильщики с трудом проталкивались сквозь нахлынувшую толпу. Шум стоял невероятный. Бертран был рад, что с трех сторон его загораживает воздвигнутый над троном навес из плотной парчи. Толпа вела себя дружелюбно, некоторые даже бросали цветы, хотя, судя по ударам о навес, среди даров попадалось что-то тяжелое: В желудке горел огонь, но он продолжал безмятежно улыбаться, время от времени взмахивая пастве рукой. Люди выстроились вдоль берега Сены, жаждая хоть мельком увидеть нового Божьего наместника, облаченного в торжественное одеяние, усыпанное драгоценностями. Впервые папской тиарой увенчают сына этой страны, француза. Собравшиеся, почти все жители Гасконии и Бордо, выкрикивали его имя, к которому он еще не привык.

Климент V.

Над Лионом плыли темные облака, резко контрастируя с лоскутами голубого неба в прорехах между ними. Солнце выглядывало из облаков, превращая реку в поток жидкого серебра, и тут же пряталось, делая воды чернильными. Его рука, сжимающая скипетр, под шелковыми перчатками вспотела. Дул холодный ноябрьский ветер, а Бертрана мучила жара. В отдалении на фоне холма стали видны белые башни собора. Там его ждали король Франции и кардиналы Священной коллегии. Вспомнив о короле, Бертран подумал о сыне. Он вообще думал о нем постоянно.

Прошло девять месяцев с тех пор, как он последний раз видел Рауля. С тех пор как король Филипп говорил с ним в красном шатре у стен Бордо. Он почти перестал спать, разрываемый яростью, отчаянием и надеждой. Сегодня, в день коронации, преобладающим чувством была надежда. Либо Кемпбелл выполнит обещанное, либо он, Бертран, исполнит волю короля и его надменного министра. Тут и сомнений никаких быть не могло. Рауль для него дороже освобождения Иерусалима. Да что там, не будет тамплиеров, найдутся другие рыцари, которые соберутся в Крестовый поход, а вот другого сына у него уже не будет. Второй раз чудо не свершится.

Впереди толпа сделалась гуще. Дорога сузилась, справа сильно выдавалась стена монастыря. Сюда набились сотни людей, сдерживаемые королевскими гвардейцами. Многие взобрались на стену. Сзади народ по-прежнему с ликованием выкрикивал его имя, а вот здесь возгласы звучали много громче и злее. Бертран открыл глаза. Вначале он подумал, что гнев толпы направлен на гвардейцев, которые загораживали дорогу, оттесняя людей. Затем стали слышны слова.

— Долой мошенника на папском троне! Долой прислужника короля!

Кричали по-французски, но Бертран явственно различал итальянский акцент. Он знал — после его избрания на папский трон в Италии начались волнения. Многие были уверены — кардиналов заставили его выбрать. Ни для кого не являлась тайной роль Франции в смерти Бонифация, которого потом по требованию короля Филиппа объявили еретиком, а тело эксгумировали и сожгли. Множились также слухи относительно безвременной смерти папы Бенедикта. Бертран не мог осуждать людей, сейчас вопивших и гневно потрясающих кулаками, ибо он знал — они правы. Но все равно внутри в нем все содрогалось.

Носильщики уже не могли протиснуть паланкин в узкий проход, который гвардейцам удалось расчистить в давке. В паланкин полетели камни, на сей раз большие. Один угодил в голову носильщика, и тот упал. Паланкин сильно накренился. Его выровняли и понесли быстрее, но толпа ринулась вперед. Бертран мельком увидел, как королевский гвардеец несколько раз сильно ударил рукоятью меча по лицу одного мужчину. Брызнула кровь, и тот повалился под ноги неистовствующей толпе. Еще один упал, схватившись за лицо, потом еще один. Гвардейцы нещадно избивали людей в передних рядах, заставляя их отступить. Ломали руки, крушили челюсти.

В толпе началась паника. Топча друг друга, люди пытались пробиться назад. Стоявшие за ними оказались прижаты к стене, раздались стоны. Сидевшие на стене начали вытаскивать наверх своих родственников и знакомых. И стена не выдержала. В разных местах стали вываливаться и крошиться камни. Толпа все напирала, и стена наконец рухнула с невероятным грохотом, похоронив под собой людей. Воздух огласили вопли и стоны. Бертран зажмурился, всеми силами пытаясь отгородиться от ужаса. В желудке крутило, а перед глазами все время возникало лицо сына.

В окрестностях Бордо, королевство Франция 14 ноября 1305 года от Р.Х.

Поскользнувшись в грязи, Понсар чертыхнулся, прожевал хлеб, стряхнул крошки с подбородка и, оглядываясь, приблизился к амбару. Наступил конец дня, темнело, ставни в доме закрыли. Из амбара на него пахнуло мокрым сеном и навозом. В углу, примостившись на низком табурете, девушка доила козу.

Когда он вошел, она вздрогнула и повернулась. Начала вставать. Козы в загоне под сеновалом возбужденно заблеяли.

— Сиди, Мари. — Понсар жестом успокоил девушку и направился к шесту, на котором висела сбруя.

Мари продолжила свое занятие.

Понсар с улыбкой наблюдал, как она сжимает и тянет вымя, после чего в ведро струей бьет молоко. Добрая послушная девушка. Йоланда очень просила позволить ей съездить в Бордо за продуктами, но Жиль — ни в какую. Все девять месяцев только он один бывал в городе. И то редко. Несколько раз привозил продукты и еще встречал гвардейцев, присланных для подкрепления.

Понсар подошел ближе. Спина девушки напряглась, но она продолжала методично доить козу. Чувствуя нарастающее возбуждение, он подошел вплотную.

— Прошу вас, мсье, — прошептала Мари, отпрянув от его прикосновения.

— Молчи. Ты же знаешь, я этого не люблю. — Понсар погладил похожими на лопаты ладонями ее плечи и, подобравшись к грудям, принялся их алчно мять. — А теперь встань и повернись. — Мари с плачем повиновалась, а он, задрав тунику, принялся негнущимися пальцами расшнуровывать штаны.

Сзади негромко хрустнуло. Понсар замер и рывком развернулся, ожидая увидеть в дверном проходе Жиля или кого-то из гвардейцев, но там никого не оказалось.

Понсар неуклюже натянул штаны и посмотрел на Мари, затем приложил палец к губам, приказывая молчать. Конечно, рискованно приставать к девушке именно сейчас — если Жиль узнает, что он покинул свой пост, ему придется несладко, — но как быть, если желание обуревает? Понсар осторожно выглянул за дверь. Двор был пустой, в доме горели свечи, сквозь щели в ставнях виднелся свет. Он подумал, что, наверное, лучше прийти к девушке позднее, когда все будут спать, но после секундного колебания решил продолжить начатое и вернулся в амбар, на ходу стаскивая штаны.

Пронзительное блеяние коз заглушило тихие шаги у него за спиной. Расширившиеся в страхе глаза девушки только усилили похоть Понсара. В следующее мгновение острый кинжал быстро полоснул его по горлу.

Уилл схватил девушку за плечи и усадил на табурет. Она разжала стиснутые губы, собираясь закричать, но он быстро зажал ей ладонью рот и присел на корточки.

— Тихо. Мы не сделаем тебе ничего плохого. — Он глянул на мертвого гвардейца, лежавшего на полу в луже крови. Робер вложил кинжал в ножны и кивнул четырем рыцарям. Те оттащили его под сеновал, а кровь быстро забросали соломой. — Как тебя зовут? — Уилл осторожно убрал руку с ее рта.

— Мари.

Он ободряюще улыбнулся:

— Архиепископ Гот говорил о тебе. Слушай меня, Мари. Мы пришли освободить Рауля. Ты нам поможешь?

Она утвердительно затрясла головой, не в силах отвести взгляд от Понсара. Рыцари сняли с него меч и заляпанную кровью тунику королевских гвардейцев с вышитой золотом лилией. Девушка начала подниматься на ноги, Уилл не стал ей мешать. Нетвердым шагом она подошла к мертвому гвардейцу, наклонилась и плюнула. Затем повернула к Уиллу бледное лицо.

— Что я должна сделать?

— Сколько тут еще гвардейцев?

— Семь вместе с Жилем. Он их капитан.

— Они все в доме?

— Да. Понсар должен был стоять в карауле, но… — Мари опустив глаза и шумно втянула воздух. — Остальные сейчас наверху. Ждут, когда Йоланда принесет им ужин. Рауль почти все время сидит в своей комнате. Во двор его выводят редко.

— Ладно. — Уилл бросил взгляд на Робера и рыцарей. — Теперь, Мари, нам нужно, чтобы ты сделала для нас кое-что. — Выглянув во двор, где становилось уже темно, он быстро объяснил ей задачу.

Мари выслушала и, кивнув, выскользнула из амбара.

Уилл подошел к рыцарям.

— Ты, Жан, иди спрячься во дворе. Когда гвардейцы выбегут, проникни в дом и найди Рауля. Любой ценой выведи ребенка живым. Понял?

Рыцарь кивнул.

— Вы, трое, устроите здесь засаду. — Уилл посмотрел на Робера. — А мы с тобой встретим их во дворе. Нам повезло, что гвардеец покинул свой пост. Давай надеяться на везение и дальше.

Из дома послышался испуганный голос Мари:

— Там кто-то есть в амбаре! Я боюсь!

Робер выхватил меч.

— Везение мы обеспечим себе сами.

Они присели на корточки друг против друга недалеко от входа, в тени.

Минуту спустя во дворе раздался топот.

— Кто тут? — прохрипел Жиль. — Вылезай живо! — Он посмотрел на гвардейца рядом. — Иди найди Понсара.

Уилл крепче сжал рукоять меча.

В дверях амбара возникла фигура в яркой тунике.

— Жиль, служанка, наверное, зря нас переполошила, — произнес гвардеец, следующий сзади. — Возможно, она испугалась волка.

— Она сказала, будто видела человека, — пробормотал Жиль, не двигаясь. — Чертова темнота. Я ничего не вижу. — Он сделал шаг вперед и снова остановился, осторожно осматриваясь. В загоне жалобно блеяли козы. — Если ты сейчас выйдешь, мы тебя пощадим. — Жиль двинулся дальше, изготовившись к бою. Следом шли два гвардейца. За ними третий.

Справа что-то мелькнуло. Гвардеец вскрикнул и тут же чертыхнулся. Мимо него во двор стремительно пробежала коза.

— Ну, что тут? — В амбар вошел четвертый гвардеец.

Его товарищ повернулся.

— Я… — Он замолк и, выхватив меч, успел отбить удар неведомо откуда взявшегося человека.

Через секунду сражались все гвардейцы, в том числе и подоспевший им на помощь пятый.

— Быстрей! — крикнул Жиль одному из гвардейцев, свирепо отбив удар тамплиера. — Забери ребенка!

Во дворе гвардейца встретил Уилл. Мечи скрестились. Гвардеец сделал ложный выпад вправо. Уилл легко разгадал его замысел и отбил меч, заставив его раскрыться. А затем сильно ударил ногой в живот. Когда гвардеец согнулся пополам, Уилл рубанул мечом ему по шее, и гвардеец рухнул на колени, уронив меч. Уилл прикончил его еще одним ударом и развернулся. Как раз вовремя — на него яростно ринулся капитан гвардейцев Жиль. После обмена двумя быстрыми ударами Уилл понял — перед ним опытный воин. Жиль действовал стремительно, делая выпады под разными углами — в шею, в бедро, затем последовал молниеносный удар в пах. Через секунду он уже нацелился в горло Уилла, а еще через секунду — со свистом в бок. Уилл забыл обо всем, что происходило вокруг, сосредоточившись только на том, чтобы смертоносный меч не пробил его защиту. Под градом необыкновенно мощных ударов Уилл чувствовал, как теряет силы. Противник был много моложе, и его тело не было таким израненным. Попался бы он Уиллу лет пятнадцать назад!

Сражаясь, они продвинулись ближе к дому. Свет из открытой двери упал на лицо Уилла, и глаза капитана расширились.

— Я тебя видел! — рявкнул он, тяжело дыша. — Во дворце. — Он рубанул мечом. — С королем!

Уиллу не удалось воспользоваться его секундным замешательством. Он размахнулся рубануть по черепу, но Жиль быстро спохватился и успел подставить меч. Затем капитан гвардейцев сделал нечто совершенно неожиданное — перевернул свой меч и со всей силы ударил рукоятью Уилла по лицу.

Удар пришел по носу. Уилл полетел на землю, из глаз его потекли слезы. Он сжался в предчувствии завершающего удара, но Жиль вдруг повалился перед ним на колени. Стоящий сзади Робер с усилием высвободил из его спины меч.

Когда взгляд Уилла прояснился, он увидел: все королевские гвардейцы повержены, а один тамплиер, схватившись рукой за плечо, сидит с бледным лицом у амбарной стены.

Уилл встал.

— Там остались еще двое гвардейцев. — Он посмотрел на Робера. — Спасибо, брат.

— Если бы я позволил тебе увильнуть, брат, мне одному пришлось бы продолжать тяжелое дело.

— Ты славно рассудил, — буркнул Уилл, высмаркивая кровь.

Дверь дома распахнулась. Они напряглись, но на пороге появился Жан с поднятым мечом. За ним следовала Мари, крепко обнимая охваченного ужасом мальчика.

— Ты расправился с гвардейцами? — спросил Уилл, подходя к рыцарю.

Жан пожал плечами:

— Там был только один, который пришел за мальчиком.

Они обернулись на шум. Из-за угла дома появилась крупная женщина с ножом для разделки мясных туш.

— Слава Господу! — воскликнула она, тяжело дыша. — Слава Господу, вы пришли! — Йоланда посмотрела на Уилла, сразу выделив его здесь как старшего. — Один сбежал. Я пыталась его остановить, но он сел на коня и ускакал.

— Сбежал? — Робер с тревогой посмотрел на Уилла. — Он мог нас видеть.

— Не думаю. Но нужно поторопиться. — Уилл с силой засунул меч в ножны. — Я надеялся, у нас будет больше времени замести следы.

Лионский собор, «Священная Римская империя» 30 ноября 1305 года от Р.Х.

Филипп прошагал в покои, сбрасывая на ходу перчатки.

— Вы можете удалиться, — бросил он толпящимся у двери слугам. Затем посмотрел на человека, ссутулившегося у окна, за которым пылал закат. Лицо короля перекосила злоба, но он заговорил, лишь когда закрылась дверь. — Вы заставили меня ждать две недели и вот теперь так встречаете? Ни поклона или приветствия? Почему вы прячетесь? — Человек у окна не изменил позы, и Филипп двинулся к нему. — Кардиналы сказали, вы не можете меня принять по причине хвори. Но я не верю в пустые отговорки. — Филипп подошел ближе. — Отвечайте, Гот! Почему вы меня избегаете?

Бертран медленно повернул голову и встретил взгляд короля.

— Я больше не Бертран де Гот. Я папа Климент Пятый, так что извольте обращаться ко мне как подобает. — Бертран продолжил, не замечая ярости в глазах короля. — Кардиналы сказали правду. Я действительно приболел. Так что не обессудьте.

Поведение папы лишило Филиппа присутствия духа. Перед ним сейчас сидел другой человек — не жалкий хлюпик, которого ввели в его шатер у стен Бордо, окончательно сломленный вестью, что его незаконнорожденный сын похищен и будет убит, если он откажется выполнить их требования. Сейчас Бертран де Гот, несомненно встревоженный, выглядел все же таким смелым и решительным, каким Филипп никогда его прежде не видел. И потому занервничал. Может быть, взойдя на папский трон, этот человек через линию, идущую от святого Петра, установил связь с Богом, недоступную ему, Филиппу? И сейчас преисполнен Божественной силой?

Король откашлялся и отступил, страшась посмотреть в темные немигающие глаза Климента и увидеть в них нечто ужасное. Он ругал себя, что после коронации папы послал Ногаре в Париж, где из-за недавнего повышения налогов поднялись волнения. Первый министр должен был помочь усмирить народ.

— Я принимаю ваши извинения, — произнес он натянуто. — Но теперь вы здоровы и можете начать выполнять обязательства согласно нашему договору. — Филипп замолчал, вспоминая наставления Ногаре. — Первое, и самое важное. Вы вызовете с Кипра великого магистра Жака де Моле. Присутствие главы ордена здесь необходимо. Затем мы соберем в Париже совет с приглашением представителей трех сословий, которых заранее подробно осведомят. Вы объявите, что Темпл себя изжил, что он, в бесплодных попытках вернуть Святую землю, является для всех обузой. Вы отметите — огромные богатства, какими обладает орден, лучше потратить на пользу Франции. Тогда можно было бы снизить налоги. Затем вы данным вам Богом правом распустите орден рыцарей-тамплиеров с передачей всего имущества и денег французской короне.

Слова Филиппа были встречены молчанием, и он собрался спросить, слушает ли его вообще Климент. Но папа неожиданно опередил его.

— Вы закончили, сир?

Тон Климента королю не понравился.

— Да, я закончил, но…

— Хорошо, сир, ибо я тоже закончил. Я закончил принимать мучения от вас и от вашего ядовитого змея Гийома де Ногаре. И не собираюсь уступать и поддаваться угрозам. Я папа, Божий наместник на земле, и не намерен становиться вашей марионеткой. Я не буду выполнять соглашение, подписанное мной под принуждением. Законной силы оно не имеет. — Климент возвысил голос. — Как я могу вызвать с Кипра Жака де Моле, если он и его рыцари единственные, кто еще сражается на Святой земле за утверждение мечты христианства? Неужели ваш святой дед сражался и погиб на чужих берегах напрасно? Отчего вы так легко отказываетесь от его дела? — Папа покачал головой. — Я окажу тамплиерам всемерную помощь, лишь бы они могли продолжать священную борьбу.

Филипп смотрел на него в невероятном изумлении.

— Вы глубоко ошибаетесь, если думаете, что я не исполню свою угрозу. — Его рука дернулась к рукояти меча. — Вы забыли, Климент, что у меня ваш сын? Клянусь Богом, если вы откажетесь выполнить наше соглашение, я повелю его убить!

— Вы этого не сделаете. — Климент спокойно взглянул на меч, висевший на бедре Филиппа. — Мой сын больше не у вас. Сегодня утром я получил весть: он освобожден и находится в надежном месте. Вы его никогда не найдете, а если попытаетесь, я сделаю то, что не удалось моему предшественнику Бонифацию: отлучу вас от Церкви. — Он направился к королю, с каждым шагом как будто становясь выше, и Филипп в изумлении попятился. — Вы можете поднять шум насчет сына и попытаться меня свергнуть, но я буду все отрицать. Кроме слов, иных доказательств у вас нет. А этого сейчас недостаточно, сир. Ваши подданные сильно недовольны вашим правлением и вашей близостью с подлым убийцей Ногаре. Они уже не раз поднимались против вас. И поднимутся снова. Вы думаете, в Гиени забыли вашу жестокость? Аресты баронов и присвоение их имущества? Я знаю, сир, что на подавление очередного бунта денег у вас нет, поэтому идти против меня не советую. Потом пожалеете!

Филипп содрогнулся, почувствовав, как его спина оперлась о стену. Из темных, сверкающих гневом глаз папы на него смотрел Господь. Он с трудом подавил в себе желание прижать к лицу ладони, заслоняясь от его праведного взгляда.

— Вы подверглись заразе, сир. Стали таким же вероломным, как ваш министр, еретик. Вы посмели поднять руку на двух наместников Христа!

— Нет, — простонал Филипп. — Нет. Я исполнял ваше веление! — Он опустился на колени и молитвенно сложил ладони. — Ваше! И все ради людей!

— Мое веление? — удивился Климент.

Но Филипп не слушал. Он бормотал, закрыв глаза.

— Господи, прости меня! Прости грехи мои!

Лионский собор, «Священная Римская империя» 1 декабря 1305 года от Р.Х.

— Вы думаете, король с этим примирится? — спросил Уилл.

Папа направился к креслу у окна. Красная шелковая сутана подчеркивала его малый рост. Он сильно изменился со времени их последней встречи в Бордо: постарел и выглядел изможденным.

— А что он может сделать? — Климент сел и сложил руки на коленях. — Распустить Темпл я категорически отказался. — Он посмотрел на Уилла. — Как мой сын?

— С ним все благополучно. — Уилла раздражал вновь поднятый Климентом разговор. Вчера утром он ему все подробно рассказал. — Мои люди повезли мальчика на юг в деревню, как вы указали. С ним Йоланда и Мари. Филипп их не найдет.

— Хорошо. — Климент нерешительно улыбнулся. — Моя сестра позаботится о них.

— Так что, все закончено? Темплу теперь ничто не угрожает?

Климент отвел глаза.

— Если бы! Пока министр Ногаре продолжает сбивать короля с праведного пути, настраивать его против Церкви, говорить об удачном завершении дела преждевременно.

— Ваше святейшество, король знает, что творит. Ногаре, конечно, его подстрекает, но Филипп далеко не глупец, и у него есть собственная воля.

— Может быть, может быть. — Климент махнул рукой, как будто речь шла о несущественных деталях. — Но без подлого змея Ногаре, я думаю, король станет спокойнее. — Он поднялся. — Пока Филиппа лучше не трогать. Во-первых, моя власть настолько далеко не простирается, а во-вторых, я не хочу смуты в королевстве. Гийом де Ногаре — другое дело. Я могу призвать его к суду за преступления против моих предшественников, но и тут одних слухов будет недостаточно. Мне нужны доказательства.

— Я доподлинно знаю, что король и Ногаре замыслили убийство папы Бонифация. Филипп сам признался в этом в разговоре со мной. Тогда же он поведал и о своем намерении уничтожить Темпл.

Климент мрачно покачал головой.

— Против таких людей вашего слова недостаточно. Кто вы? Бывший тамплиер, ставший наемником? А король окружил себя законниками, хитрыми и коварными. И нам нужно предъявить что-то более весомое. — Климент заходил по залу. — Меня также интересует правда о смерти папы Бенедикта. Бонифаций нажил в Священной коллегии много врагов, и потому кардиналы не слишком озаботились выяснением обстоятельств его смерти. Не забывайте: все французские кардиналы — сторонники Филиппа. Бенедикт — другое дело. Его все любили, и слухи о его убийстве до сих пор будоражат людей. — Климент поднял глаза на Уилла. — Найдите мне твердые свидетельства, что папу Бенедикта убил Гийом де Ногаре, и я пойду против него. Если проклятого еретика удастся убрать, я уверен: мы все почувствуем огромное облегчение.

— Особенно я, — сказал Уилл. — Как вам известно, одному из гвардейцев удалось сбежать.

— Вы сказали, он вас не видел?

— Скорее всего да, но Ногаре следует опасаться. Он мне не доверяет. Но в любом случае я сделаю все возможное, чтобы найти доказательства его вины. Если ваше святейшество продолжит оберегать Темпл.

— Даю вам мое слово. — Климент направился к столу, где стояли кувшин с вином и два кубка. — Теперь давайте поговорим об ордене. Вы сказали, в вызволении моего сына участвовали тамплиеры. Кто-то из них упоминал великого магистра? Как он там на Святой земле?

Уилл отрицательно покачал головой.

— Известно только, что Жак де Моле продолжает искать деньги на свой Крестовый поход, но не сильно в этом преуспел.

Климент разлил вино в кубки. Новость его не ободрила.

— Ну что ж, давайте ждать оттуда лучших новостей.

— Да, — пробормотал Уилл. — Давайте ждать.

31

Королевский дворец, Париж 21 декабря 1305 года от Р.Х.

— Не могу представить, сир, как такое могло случиться. — Наклонив голову, Ногаре последовал за королем в низкий проход, наполовину спрятанный под плющом.

Они находились на самом краю острова Сите за стеной, окружавшей королевский сад. Впереди из серой, разбухшей после зимних дождей Сены выступали три небольших островка, похожих на спину огромного чудовища. К ближайшему был перекинут деревянный пешеходный мост. Ногаре видел его с левого и правого берега, а вот о двери в дворцовой стене он не знал.

— Мост повелел построить мой отец, — сказал Филипп. — Он собирался ловить рыбу на острове Жюиф.

— Сир… — заговорил Ногаре, пытаясь вернуть короля к обсуждаемому вопросу.

— Но так и не сподобился ни разу прийти туда со снастями. То одно мешало, то другое. Он был слабый человек, мой отец, никогда не делал, чего хотел. Позволял окружающим думать за него, родственникам, министрам. Кто сейчас в королевстве его помнит? А если где и вспоминают, то только как сына Людовика Святого. — Филипп повернулся к Ногаре. Холодный ветер взъерошил его волосы. — И обо мне, когда я умру, будут думать точно так же? Что я по глупости и слабости позволял министрам управлять собой. И не сделал ничего значительного. Я останусь в памяти людей просто как внук великого человека.

— Вас будут помнить как короля, объединившего Францию, — твердо произнес Ногаре. — Как короля, который привел свою страну к процветанию и порядку и правил с помощью не слепой веры, а разума.

— Я недооценил нового папу, — пробормотал Филипп. — А этот гвардеец что рассказывает? Он видел нападавших?

Лицо Ногаре напряглось.

— Нет, сир. Жиль и остальные погибли, а он сбежал. Ему, дураку, надо было притаиться где-нибудь у дома и внимательно их рассмотреть. А теперь мы никогда ничего не узнаем.

— Думаю, это были наемники, которых нашел Климент. — Волоча по грязи край черного плаща, Филипп двинулся к мосту. — Характер у него оказался тверже, чем я ожидал. — Он ухватился за деревянные перила, но на поросшие мхом доски ступать не стал.

— Может быть, начнем поиски ребенка? — спросил Ногаре, задумчиво потирая подбородок. — Наверняка кто-нибудь из окружения Климента знает, где его прячут.

Филипп отрицательно покачал головой:

— Нет. Хватит об этом. Без поддержки папы уничтожить Темпл мы не сможем. — Он пристально вгляделся в даль. — И все мои планы расширения королевства так и останутся планами. Без денег ничего сделать нельзя. — Он повернулся к Ногаре. — А если снова повысить налоги?

— Рискованно. Народ неспокоен. Только что подавлены бунты. — Ногаре тяжело вздохнул. — А вот Темпл…

— Темпл для нас потерян, — прервал его Филипп, разворачиваясь и направляясь обратно к дверце в стене.

— Но еще можно что-то сделать, сир. Я уверен. — Ногаре быстро двинулся за королем. — Нам нужно только подумать.

— Я уже достаточно думал. Моя голова вот-вот взорвется от переполняющих ее мыслей. Оставьте меня.

Ногаре хотел что-то сказать, но остерегся. Дальше король зашагал по парку один. Сейчас давить на Филиппа было опасно. Нужно подождать, пока осядет пыль. Все случилось так неожиданно. Казалось, Бертран де Гот полностью созрел — бери и ощипывай. Но опять подвела нелепая случайность. Удрученно размышляя над случившимся, Ногаре направился во дворец. Нерасторопность королевских гвардейцев, неожиданное изменение поведения папы. Ограбить Темпл и укрепить королевство — какая замечательная идея! Но Филипп прав: без поддержки понтифика в жизнь ее не воплотить.

Идя по галерее к своим покоям, первый министр так погрузился в раздумья, что не заметил Уилла, пока они не поравнялись. Он резко остановился и сузил глаза.

— Кемпбелл?

— Приветствую вас, министр Ногаре. — Уилл поклонился.

— Вы вернулись раньше, чем я ожидал. Ведь путь в Шотландию неблизкий.

— Мне не пришлось ехать далеко. Я встретился с одним из командиров армии Уоллеса в Англии.

Ногаре кивнул на лист пергамента в руке Уилла.

— Послание?

— От сестры. — Уилл протянул пергамент, чтобы Ногаре мог увидеть написанное там. — Вот наконец дождался. — Он улыбнулся. — Пишет, ее малолетний внук уже начал говорить. Но я сомневаюсь, что это вас заинтересует, министр. Как прошла церемония в Лионе?

— Были небольшие волнения, — ответил Ногаре, вглядываясь в лицо Уилла и непонятно почему чувствуя подозрение. — Под обвалившейся стеной погибли двенадцать человек, но папа не пострадал.

— Я полагаю, король теперь начнет претворять свой план в жизнь?

— Тут возникли непредвиденные осложнения, — ответил Ногаре, помолчав. — Но сейчас не время и не место это обсуждать. Думаю, король призовет вас когда пожелает. Я уверен, его величеству интересны новости из Англии.

— Буду рад служить.

Ногаре посмотрел вслед Уиллу и двинулся дальше, чувствуя неприятное жужжание в голове.

Филипп оцепенело двигался по королевским апартаментам. Где-то в комнатах поблизости слышался смех девочки, его дочери. Он поморщился и двинулся дальше, теперь быстрее. Ему не терпелось остаться в одиночестве в своей опочивальне. В сумрачных коридорах царил холод, но его согревала кипящая внутри ярость. Он до сих пор не мог прийти в себя от перенесенного унижения. Остановившись у двери, Филипп прижал ладонь ко рту, вспомнив, как он, совершенно сбитый с толку, опустился на колени перед папой и очнулся лишь по пути в Париж, когда его сразу охватил невообразимый стыд. Как случилось, что он так легко поддался чарам этого человека? Дал себя запугать.

Филипп с силой толкнул дверь и остановился на пороге. Сидевшая на его постели женщина встала.

Роуз застыла, словно приросла к полу. Лицо короля исказил гнев. Резко обозначились морщины на лбу, на щеках проступили красные пятна. Она понимала, что нужно уйти, но медлила. Вероятно, потому, что он молчал. Она не видела Филиппа три месяца, но ей казалось, много дольше. Он только вчера вернулся из Лиона.

— Что ты здесь делаешь, Рози? — спросил Филипп, снимая плащ.

— Хотела вас увидеть, — прошептала она, глядя в застывшие голубые глаза Филиппа. Она понимала, что рискует. За подобную дерзость полагалось суровое наказание. — Я… я прошу прощения, — проговорила она, направляясь к двери. — И сейчас вас покину.

— Погоди.

Она нерешительно остановилась.

— Останься. — Филипп сбросил сапоги и сел на кровать, откинувшись на шелковые подушки. — Посиди со мной.

Опустив глаза, Роуз медленно двинулась обратно. Неловко примостилась в изножье большой королевской кровати, у резного столбика, поддерживающего балдахин. Филипп лежал, закрыв глаза, и в отличие от ее его дыхание было медленным и ровным.

Он похлопал по месту рядом с собой.

— Ложись сюда.

Роуз сбросила туфли и скользнула к нему. С ней еще никогда такого не было: прилив крови к щекам, дрожание рук, прерывистое дыхание. Страх и невероятное счастье одновременно. Он начал неторопливо гладить ее руку, все выше залезая под рукав черного платья. При первом прикосновении она вздрогнула и попыталась закрыть глаза, но не смогла. Сильно кружилась голова. Его дыхание участилось. Неожиданно он сел, снял с головы золотой венец и положил на столик у кровати. Затем, повернувшись к ней, наклонился и надолго приник губами к ее губам. От него пахло рекой и зимней свежестью. Потом, не отводя глаз, он развязал тесемки на ее платье и снял. Роуз поежилась, инстинктивно прикрыв груди. И не забыла положить одну руку поверх другой, чтобы скрыть шрамы от ожогов.

Филипп стащил через голову свою бархатную тунику, развязал ремешки на власянице. Когда обнажилось его истерзанное тело, она несмело провела пальцами по шрамам. Вспомнились слова королевы, что она боится прикоснуться к его спине.

Быстрыми, нетерпеливыми движениями он раздвинул ее бедра и провел между ними рукой. Роуз хотелось, чтобы он ласкал ее нежно, медленно и долго. Хотелось прижаться к нему и прошептать на ухо о своих мыслях, желаниях и страхах. Рассказать, как давно она ждала этого часа. Она жаждала его поцелуев, но не знала, как повелевать королем. И потому лежала, застыв, когда он, лихорадочно дыша, взгромоздился поверх нее. Его глаза были закрыты, и он не видел, как она, отвернув голову, чтобы скрыть мгновенную жалящую боль, ухватилась за простыню. Боль быстро утихла, и Роуз, зажмурившись, предалась пьянящему наслаждению любви. Затем ей показалось, что он еле слышно произносит какие-то слова. Она прислушалась.

Методично двигаясь, Филипп бормотал:

— Жанна… Жанна…

Двигаясь по коридору, Уилл чувствовал на себе взгляд Ногаре. Не оглядываясь, он свернул в свою опочивальню и с облегчением закрыл дверь. Ладонь, сжимающая пергамент, вспотела.

В небольшой комнате, уже давно служившей ему домом, было прохладно. В оконные щели дуло. Обстановку тут, кроме комода в углу, на котором лежали его меч, кольчуга и дорожный плащ, составляли лишь койка, табурет и стол с кувшином воды и несколькими бесформенными огарками свечей. Он вернулся сегодня утром. Холодный прием Ногаре его не удивил, но на душе все равно сделалось неспокойно.

В предвкушении приятных новостей Уилл с улыбкой развернул пергамент. Письма от сестры приходили очень редко. Но, пробежав глазами по смятому листу, он перестал улыбаться.

«Мой дорогой брат.

Надеюсь, письмо застанет тебя живым и здоровым. Извини, что не писала так долго, но время было тяжелое, и мы думали только о том, как выжить. Но нам на севере еще повезло — на юге, говорят, люди вообще умирали с голоду. Джон Баллиол пребывает в изгнании во Франции, и мы уже потеряли надежду видеть на троне своего короля. После захвата англичанами Стирлинга война прекратилась. Ты, возможно, слышал, что шотландские бароны покорились королю Эдуарду и заключили с ним мир. Но деспот оставил их в покое при одном условии — этого никто в ваших краях не ведает, — что они будут преследовать человека, единственного, кто еще ему сопротивляется, — твоего друга сэра Уильяма Уоллеса. Даже сэр Дэвид Грэм был вынужден участвовать в этом, хотя, конечно, только для виду.

А вот о других баронах я такого сказать не могу. Они занимались поисками сэра Уильяма всерьез, и преуспел среди них самый ретивый, сэр Джон Ментейс. Он как-то разузнал, где прячется сэр Уильям — а они с Греем скрывались в лесу недалеко от Глазго, — и неожиданно нагрянул туда со своими людьми ночью. Со скорбью сообщаю тебе — Грей погиб. Какое горе для Кристин, она до сих пор едва может говорить. А сэр Уильям отважно сражался и побил многих, но их было слишком много, и его в конце концов схватили. Нашего героя спешно перевезли в Карлайл, привязанного к коню, и передали английским баронам, доставившим его в Лондон. К нам в Элгин весть об этом принес Дэвид. Он находился недалеко от границы по делам со своим лордом, и они решили последовать на юг. Мой храбрый сын надеялся, что им как-нибудь удастся освободить сэра Уильяма, но, прибыв в Лондон, они сразу осознали тщетность надежд. Дэвид рассказывал, что город до самых стен набит людьми, съехавшимися со всей Англии посмотреть на казнь сэра Уильяма. Его держали под сильной охраной, так что невозможно было даже приблизиться.

На двадцать третий день августа сэра Уильяма Уоллеса привезли в Вестминстер, где устроили над ним суд. Ну ты, конечно, понимаешь — это был не суд, а судилище. Сэра Уильяма обвинили в предательстве короля, хотя он на верность Эдуарду никогда не присягал. Приговор объявили в тот же день. Дэвид рассказал мне, что было потом, но не все. Думаю, он не хотел меня пугать. А его самого с тех пор преследуют кошмары от увиденного. Я не могу думать об этом, душа болит нестерпимо. Мы насмотрелись жестокостей и даже, кажется, к ним привыкли, но то, что сделали в тот день в Лондоне с красивым благородным человеком, невозможно описать. Я собиралась, но не нашла слов. Не могу…»

Строчки расплылись перед глазами Уилла. Письмо выскользнуло из пальцев и медленно упало на пол.

Он увидел толпу, выстроившуюся вдоль дороги от Вестминстера до места казни. Увидел вскинутые кулаки и разверстые в ярости рты. Услышал бранные вопли и веселый смех, когда мимо них провозили великана людоеда с севера, голого и связанного. Он чувствовал на себе их плевки, которые целились ему в лицо, и пинки тех, кому повезло дотянуться. Он ощутил исходящую от них острую вонь, когда они, исходя на жаре потом, возбужденно отталкивали друг друга, пытаясь хотя бы раз глянуть на ненавистного злодея. Уилл ощутил глубокий нутряной страх, когда впереди показался эшафот, место мучений, которые невозможно постичь. Он представил, каково это — взбираться на помост и смотреть вниз, на бурлящее море искаженных злобой лиц, в которых не осталось почти ничего человеческого. А уж тем более христианского. Он услышал радостные вопли толпы, когда появились одетые в черное палачи.

Уилл попытался отгородиться от нахлынувших образов и вдруг услышал голос Эдуарда, доносившийся к нему сквозь годы, когда он издевался, стоя перед ним в монастырской келье в Стирлинге: «За это время опорожняется мочевой пузырь и кишечник. А собравшаяся толпа стоит и глазеет».

Он попытался вспомнить Уильяма Уоллеса, каким он был при их последней встрече четыре года назад, когда они прощались на пристани в Париже. Попытался вспомнить ощущение его крепкого пожатия, замечательную улыбку, осветившую его голубые глаза. Но видел лишь его истерзанное тело, еще живое и, несмотря ни на что, не сломленное.

«Потом тебя положат на стол, и начнется представление».

Он почувствовал острую режущую боль, когда ему отрезали гениталии, лишая мужественности и силы. Почувствовал, как палач грубо копается в его груди и животе. «Боже милостивый, надеюсь, ты пощадил его и дал умереть в тот же момент».

«…палач начнет медленно вынимать из тебя внутренности и сжигать одну за другой перед твоими глазами».

Уилл резко встал. Подошел к окну, положил ладони на камень и, закрыв глаза, подставил лицо дующему в щель холодному ветру. Вот палач наконец завершает казнь. Он засунул ему руку по локоть в грудь и под неистовый рев толпы вырвал бьющееся сердце. Уилл стиснул зубы и сосредоточился на воспоминании, когда Уоллес сел в лодке за весла и она удалилась вниз по голубой Сене. Он поднял руку в последний раз и исчез вдали.

Уилл впился пальцами в камень. Теперь Уоллеса нет, и вместе с ним ушла надежда.

Эдуард победил.

Уилл почувствовал, как в нем вскипает старая ненависть, обузданная на время борьбой за спасение Темпла. Он вскрикнул и перевернул стол с кувшином и свечами. В отчаянии ударил кулаком в стену. В сознании всплыло высокомерное улыбающееся лицо Эдуарда. Он повернулся и, прижавшись спиной к стене, соскользнул на пол. И вот тут перед ним неожиданно возник папа Климент. Главное теперь — убрать Ногаре. Если это удастся, понтифик заставит Эдуарда прекратить войну в Шотландии. Значит, надежда еще жива.

Тюрьма Мерлан, королевство Франция 25 декабря 1305 года от Р.Х.

Скорчившийся в темноте узник прислушивался к слабым звукам, доносящимся из внешнего мира. Звяканье ключей, стук дверей, скрип засовов. Время от времени хриплые вопли заставляли его морщиться. Слушая звуки, он качался туда-сюда, ударяясь спиной о грубый камень. Качался и считал. Раз. Два. Сто. Две тысячи. Это была его мера времени в мире без дней и времен года. В подземелье он забыл о солнце. Здесь существовали лишь разные оттенки тьмы. Все зависело от того, насколько близко стражники подходили к нему со своими факелами. Теперь он начал терять счет уже после первых нескольких сотен. Просто продолжал тупо раскачиваться и грезить наяву.

Лица и пейзажи в этих грезах он видел отчетливо, но они были практически лишены цвета. Деревья все — черные, небо пепельное. Голубой цвет просто невозможно было вообразить. Его волосы, кожа, лохмотья, стены, пол и пища — все было грязно-серым. Все, кроме крестов на белых мантиях стражников. Их кресты цвета крови напоминали о грехе и злодействе. Он не мог смотреть на них — отворачивался, когда стражники стегали его плетками. Он пытался загородиться, и удары приходились по рукам. Стражники научили его, какие слова не следует произносить. Нельзя отстаивать свою невиновность, жаловаться и вообще проявлять недовольство.

Среди мешанины звуков возник новый. Шаги. К камере кто-то приближался. Узник подался вперед, звякнув кандалами. Напрягся, прислушиваясь. Шаги стихли у двери. Он услышал потрескивание факела и заранее сощурился в предчувствии слепящего света. Задребезжал засов, дверь открылась. Он заслонил глаза ладонями и медленно раздвинул пальцы. В проходе стоял молодой стражник с факелом. В свободной руке он держал миску. Присев на корточки, он осторожно поставил ее на пол.

В миске узник сумел разглядеть кусочки мяса, политые густым соусом.

— Что это, Жерар? — хрипло спросил он.

— Вот, принес вам кое-что от ужина, — прошептал юноша. — У стражников не убудет.

— Неужели мясо?

Жерар кивнул.

— Нам на Рождество прислали оленя.

— Ты говоришь, Рождество?

— Да, мессир. Сегодня.

Узник откинулся спиной на стену, не осмеливаясь больше взглянуть на миску.

— Лучше забери это, Жерар. Тебя могут наказать.

Юноша помолчал.

— Теперь уже не накажут. Сегодня я служу здесь последний день. Завтра отправляюсь в Париж. Отец наконец смог пристроить меня на конюшни. Может, стану когда-нибудь рыцарем, если буду стараться.

Глядя на доброе открытое лицо юноши, узник почувствовал прилив щемящей тоски. Этот мальчик был похож на другого юношу, которого он так любил в прежней жизни.

Узник протянул руки к юноше.

— Послушай, Жерар, здесь, конечно, служить не сладко, но и в Париже ничего хорошего тебя не ждет. Там правят злые люди. Еретики. — Он повысил голос. — Убийцы!

Жерар испуганно оглянулся.

— Не говорите так, мессир. Вы же не хотите, чтобы ваши речи услышали рыцари. Сами знаете, что они сделают.

Узник дотянулся до его руки. Как приятно почувствовать тепло кожи другого человеческого существа!

— Когда приедешь в прицепторий, найди достойного человека и расскажи обо мне. Умоляю тебя. Скажи — я ни в чем не виновен. Меня бросили сюда ни за что.

Юноша вырвал руку и встал.

— Тише, мессир. Могут услышать. Лучше ешьте, пока не остыло.

Дверь поспешно захлопнулась, ослепительный свет и жар факела исчезли. Шаги Жерара простучали по коридору, удаляясь, а Эскен де Флойран в наступившей темноте встал перед миской на четвереньки и заплакал.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

32

Темпл, Париж 7 ноября 1306 года от Р.Х.

Жерар ходил по кладовой упряжи туда-сюда, пытаясь выдернуть из туники свободную нитку. Ему нравился царивший здесь порядок. Аккуратно сложенные на полках седла, поводья, свисающие с вбитых в каменные стены крюков. Все хорошо, если бы не запах. Прошел почти год, а он все не мог к нему привыкнуть. Влажная солома, свежий навоз и дубленая кожа образовывали адскую смесь. Усмехнувшись, Жерар поднял голову к затянутому паутиной сводчатому потолку. Грех сетовать на запах. Ведь по сравнению с тюремными подземельями Мерлана здесь сущий рай.

Дверь отворилась, заставив его вздрогнуть. Вошли двое. Главный конюх ободряюще улыбнулся. К этому человеку с добрым открытым лицом Жерар проникся доверием с самого начала. Другой был рыцарь. Он видел его в прицептории, но не имел случая поговорить. Только однажды рыцарь его окликнул, когда брал поводья коня. У него было твердое худое лицо и аккуратно подстриженная борода с проседью. В длинной мантии со свисающим с пояса широким мечом рыцарь выглядел суровым и могущественным.

— Жерар, — сказал главный конюх. — Перед тобой мессир Робер де Пари.

Юноша поклонился и наконец вытащил нитку из туники.

— Брат Саймон сказал, ты можешь мне кое-что поведать.

Жерар бросил нерешительный взгляд на Саймона.

— Давай, Жерар, не бойся рассказать правду. Поведай мессиру Роберу то, что рассказывал мне.

Голос внутри нашептывал Жерару, что бояться надо, особенно если это действительно правда. Но умоляющие глаза узника преследовали его днем и ночью, и он знал, что не найдет покоя, пока не выполнит его просьбу. Жерар держал это в себе очень долго, боясь с кем-нибудь поделиться. Наконец не выдержал и несколько недель назад открылся доброжелательному главному конюху, полагая, что тем облегчил душу. Но главный конюх потом уговорил его рассказать рыцарю.

Жерар откашлялся.

— Меня перевели сюда, мессир, из тюрьмы Мерлан, где я служил стражником, вместе с моим отцом. Там есть узник по имени Эскен де Флойран.

— Флойран? — Робер резко вскинул брови. — Приор Монфокона?

— Да, мессир, он говорил, что прежде был приором.

Робер посмотрел на Саймона.

— Флойран исчез три года назад, после того как его племянника нашли убитым. Решили, что приор имеет отношение к убийству и сбежал, опасаясь наказания.

Жерар отрицательно покачал головой:

— Нет. Это не так. Эскен любил своего племянника. Он рассказал мне, что Мартина… — Жерар перевел дух. — Он сказал, Мартина убили рыцари.

— Тамплиеры?

Жерар посмотрел на Саймона, и тот кивнул ему, побуждая продолжать.

— Да, мессир. Из этого прицептория.

— Как Флойран узнал обо всем?

— Все случилось в его присутствии. Мартин встретился с ним в церкви и рассказал, как еретики в Темпле его околдовали и при посвящении в рыцари заставили исполнить мерзкий богохульный обряд. Потом в церковь ворвались рыцари в масках. Они убили Мартина, а Эскена бросили в Мерлан. Наверное, надеялись, что он там умрет. — Лицо Жерара скривилось от давних воспоминаний. — Там многие умерли. Это страшное место, мессир.

— Расскажи мне об этих рыцарях. Племянник Флойрана обвинил их в ереси?

— Так мне поведал Эскен. Но он не знает, кто они такие. Как я сказал, люди, захватившие его и убившие Мартина, были в масках. Эскена допрашивали, он думает, что в парижском прицепторий, но не уверен, ведь ему завязали глаза. — Жерар на секунду замолк. — Поначалу, мессир, он постоянно твердил в Мерлане, что ни в чем не виновен. Кричал, что в ордене есть еретики, творящие преступления. Но всякий раз, когда Эскен об этом заговаривал, стражники его нещадно били, и он наконец замолчал. Доверился лишь мне. — Жерар перевел дух. — Узнав о моем отъезде, он слезно молил, чтобы я рассказал о нем кому-нибудь.

— Почему же ты молчал почти целый год?

Жерар отвел глаза.

— Боялся. А вдруг, если кому-нибудь расскажу, со мной сделают то же самое. Понимаете, мессир, я бы там не выдержал. Лучше смерть. Но я не смог молчать — каждый день вспоминал его, скорчившегося в темноте тесной камеры.

— Ты правильно сделал, Жерар, — заверил его Саймон.

— Но ты должен мне пообещать — больше никому об этом ни слова. — Робер внимательно посмотрел на юношу.

— Конечно, мессир.

— Теперь ступай.

Жерар поклонился и поспешно вышел на залитый солнцем двор. Переложив ношу на другие плечи, он почувствовал огромное облегчение.

Когда за сержантом закрылась дверь, Саймон повернулся к Роберу.

— Тебе следовало это услышать. Как только он мне рассказал, я вспомнил о слухах, ходивших среди сержантов. Должен признаться, я им никогда не верил.

— И я тоже, — отозвался Робер. — Тем более что никаких следов найти не удалось.

— Ты говорил, инспектор Пейро назначал расследование. Почему же он не знает о томящемся в тюрьме Эскене де Флойране?

— Арестовать приора может любой старейшина, начиная с магистра Франции и маршала. Так что Гуго не обязательно должен был быть в этом осведомлен, особенно если эти люди все хранили в тайне. — Робер раздраженно тряхнул головой. — Но спросить его сейчас я все равно не могу. Он еще не вернулся из Англии.

— Неужели мы услышали правду? — Саймон посмотрел на закрытую дверь, за которой слышался смех конюхов и ржание коней. — Неужели тамплиеры стали еретиками? — Он вгляделся в мрачное лицо Робера. — Быть того не может.

Тюрьма Мерлан, королевство Франция 19 декабря 1306 года от Р.Х.

Подковы коня громко процокали по булыжнику. Робер въехал в проход, и рыцари, опустив решетку, вернулись на свои места. Назначению мрачной крепости вполне соответствовал и унылый окружающий пейзаж. Над башнями с карканьем кружили вороны.

Эту страшную тюрьму Робер такой себе и представлял. Как и все тамплиеры, он знал о Мерлане с отрочества. В полночь в опочивальне юные сержанты пугали друг друга рассказами о мучениях тех, кто нарушил клятву и отказался повиноваться старейшинам. Особенно часто сержанты живописали камеры смерти — тесные ямы, где узник мог только присесть на корточки. Его там оставляли умирать без еды и питья, в полной темноте.

Робер поднялся по лестнице ко входу, где его встретили стоящие на карауле два рыцаря. Их ладони покоились на рукоятях мечей.

— Я приехал допросить узника, — сказал он.

— Иди к смотрителю, — ответил тамплиер. — Вторая дверь слева.

Робер прошел по коридору. Остановился перед указанной дверью и дважды постучал. Хриплый голос изнутри призвал его войти. Он толкнул дверь и, нагнувшись под притолокой, прошел в небольшую душную комнату. Сидевший за столом толстяк жадно пожирал куриную ножку и одновременно читал, водя пальцем по пергаменту. Мантия на нем не стиралась много месяцев и выглядела серой. Он поднял недовольные глаза.

— Что?

— Добрый вам день. Меня зовут Робер де Пари. Я прибыл из парижского прицептория поговорить с одним узником.

— Разрешение есть?

Робер протянул свернутый в трубочку пергамент. Продолжая хмуриться, смотритель шумно облизал пальцы и взял свиток. Быстро просмотрел и проворчал:

— Эскен де Флойран? Мне строго наказано никого к нему не допускать.

— У вас в руках повеление самого инспектора. — Робер ткнул пальцем в красную печать внизу свитка. Он говорил уверенно, но волновался. Тут недолго и самому оказаться узником Мерлана, а то и попасть в камеру смерти. Ведь за проникновение в покои инспектора и использование его печати полагалось суровое наказание. Может быть, не следовало…

— Ладно. — Смотритель с трудом поднялся. — Пошли вниз.

Робер схватил свиток и последовал на смотрителем, вытирая со лба струйки пота.

По лабиринту коридоров и лестниц они спустились на нижние этажи. С каждым поворотом становилось все холоднее. Робер уже дважды ударился головой о низкий потолок и потом шел пригнувшись, все время прижимая руку к мечу, чтобы тот не ударялся о стену. Смотритель же, напротив, двигался по коридорам с удивительной легкостью. Собственные габариты ему совсем не мешали. Наконец они пришли к закутку, где кроме нескольких застланных одеялами коек стояли две скамьи и стол, за которым сидели четыре сержанта в черных туниках. Двое играли в дротики. При появлении смотрителя все встали.

— Откройте камеру Флойрана.

Один сержант взял с консоли факел и, сняв с крюка связку ржавых ключей, направился к большой черной двери. Отпер ее, затем поднял решетку. Робер двинулся следом за смотрителем и сержантом по темному коридору, где по обе стороны в стенах были видны двери. От зловонных испарений щипало глаза. В коридоре стояла гробовая тишина. Лишь однажды, когда факел осветил одну из дверей, за ней раздался слабый стон. В конце коридора они остановились. Сержант сунул ключ в замочную скважину, скрипнул засов, и дверь отворилась.

В маленькой камере на полу, прижав к лицу ладони, сидел сгорбленный человек. С руками тонкими, как у ребенка. Сквозь широкие дыры в лохмотьях виднелось тело в ссадинах, заживших и свежих. Некоторые раны гноились.

Робер повернулся к смотрителю.

— Я должен поговорить с ним наедине.

Смотритель мотнул головой.

— Нет, это не…

— Меня прислал инспектор Пейро. — Робер тряхнул свитком. — Уходи, если не хочешь, чтобы он призвал тебя к ответу.

Смотритель сузил глаза, помолчал, затем кивнул стражнику.

— Оставь ему свет.

Пока сержант зажигал факел на стене коридора, Робер вспомнил, что не спросил об очень важном.

— Погоди! — крикнул он вслед смотрителю. — Кто дал приказ поместить сюда узника?

— Не знаю. — Смотритель взмахнул рукой, указывая на свиток в руке Робера. — Но на нем тоже стояла печать инспектора.

Едва сдерживаясь, чтобы не выдать удивление, Робер приблизился к узнику, похожему на призрака. Его серые губы потрескались и кровоточили, волосы свисали, спутавшись в комья. Пока Робер решал, что сказать этому живому трупу, тот заговорил сам:

— Пришел час моей смерти?

В заданном вопросе ощущалась надежда.

Робер присел перед ним на корточки.

— Нет, Эскен. Я пришел поговорить с тобой. — Он понизил голос до шепота. Смотритель, наверное, находился где-то недалеко, в коридоре. — Расскажи, почему ты здесь оказался?

Эскен испуганно затряс головой и начал раскачиваться туда-сюда.

— Пойми, я спрашиваю для твоей же пользы. — Робер в расстройстве вздохнул. — Говори, у нас мало времени.

Эскен хрипло рассмеялся.

Робер поморщился и бросил взгляд на закрытую дверь.

— Жерар рассказал мне твою историю, но я хочу услышать ее от тебя.

Звякнув цепями, Эскен подался вперед.

— Жерар? — Он слабо улыбнулся. — Славный юноша. Отец будет им гордиться. — На его лице вновь появилось страдальческое выражение. — А вот его отцу суждено страдать. Ведь он мертвый.

— Жерар жив, Эскен.

— Да не Жерар, ты, глупец! — Эскен подтянул к себе костлявые колени. — Мартин.

— Мартин? Твой племянник?

— Не стану я ничего тебе рассказывать, — свирепо прошептал Эскен. — Теперь до него не доберешься. Не выйдет. Он в руках Божьих.

— Говори, Эскен. Мне нужно это знать.

— Нужно? — Узник прищурился. — Нет, брат, это мне нужно. Очень нужно выбраться отсюда на свет божий.

— Сейчас нельзя.

— Ну, тогда и ты не получишь желаемое. Вызволи меня отсюда, тогда расскажу. — Эскен откинулся спиной на стену и закрыл глаза.

Робер растерялся. Угрожать этому человеку не имело смысла. Смерть для него была избавлением.

— Если все это правда, тогда…

— Стража! — крикнул Эскен. — Пусть этот человек уйдет!

Услышав в коридоре шаги, Робер выругался и свирепо посмотрел на Эскена. Тот, в свою очередь, воинственно смотрел на него. На размышления у рыцаря оставалось меньше минуты. В руке он сжимал свиток с печатью Гуго, которая давала власть выполнить все требования Эскена. Правда, повернуть назад потом будет уже нельзя. Но в тюрьму Эскена бросили по приказу того самого человека, который проводил дознание на наличие в ордене ереси и сообщил, что ничего не нашел. Робер не мог вернуться отсюда ни с чем.

В дверях камеры появился смотритель. Из-за его спины выглядывал сержант.

— Снимите с узника кандалы! — громовым голосом приказал Робер. — Я забираю его с собой.

— Давай. — Робер впихнул дрожащего Эскена в амбар. Они оба промокли насквозь.

Снаружи сверкнула молния, и хрупкое строение сотряс раскат грома. Из зияющих дыр в крыше хлестали струи дождя. Эскен остановился, обхватив себя тонкими руками.

Робер принялся во мраке рыскать по амбару, пытаясь найти место, где можно укрыться. Помогали вспыхивающие одна за другой молнии.

— Иди сюда! — крикнул он Эскену.

Тот не пошевелился. Роберу пришлось подойти и привести его за руку. Он набросил на бревно у стены свою мантию, затем снял пояс с мечом и накидку, которую протянул Эскену. Недавний узник отпрянул от нее как от ядовитой змеи.

— Надень, она почти сухая, — сказал Робер. — В своих лохмотьях ты до утра не дотянешь.

— Нет, — прошептал Эскен.

Это было первое слово, какое Робер услышал от него с тех пор, как они покинули тюрьму Мерлан. Снова прогремел гром.

— Я это надевать не стану.

Робер глянул на накидку. При вспышках молнии красный крест на ней казался почти черным.

— Ладно, — угрюмо бросил он, снова натягивая накидку на кольчугу. — Я найду тебе что-нибудь другое, а потом попробую развести костер. — После недолгого колебания он стащил с пояса ножны с мечом. — Клади руки на бревно.

Эскен удивленно посмотрел на него. Роберу вначале показалось, что похожий на давно не кормленного шелудивого пса человек не собирается ему повиноваться, но через некоторое время тот сел на бревно и протянул костлявые руки. Чувствуя себя скотиной, Робер привязал их к бревну. Затем прошел в переднюю часть амбара, где стоял его конь, снял с седла котомку и вытащил оттуда одеяло. Обернув им плечи Эскена, он принялся собирать для растопки сухие щепки и ошметки соломы. Огонь развести удалось. Когда пламя разгорелось настолько, что можно было согреться, Робер вытащил из котомки ломоть сухого хлеба, разломил и протянул половину Эскену. Затем, сообразив, что у того связаны руки, освободил одну.

— Ладно, — произнес он, наблюдая, как Эскен схватил беззубыми деснами хлеб и начал жадно его сосать. — Я вызволил тебя из Мерлана и, возможно, обрек себя на темницу. Теперь твоя очередь. Рассказывай, как ты попал в тюрьму.

Эскен вынул изо рта хлеб и спросил хриплым шепелявым голосом:

— Ты поможешь мне найти правосудие? Поможешь наказать тех, кто убил моего племянника и бросил меня гнить в тюрьме?

— Да, — отозвался Робер. — Я за этим и приехал к тебе.

— Тогда слушай.

И Эскен поведал Роберу все — начиная с того, как Гуго де Пейро грубо отказал ему в просьбе позволить племяннику вернуться в фонконский прицепторий, — и закончил их тайной встречей в церкви Сен-Жюльен-ле-Повр, где вскоре появились люди в масках, убившие племянника и схватившие его.

— Тебе кого-нибудь из них удалось узнать? — спросил Робер.

— Я же сказал тебе, брат, они были в масках.

— Но голоса, выговор; может, они называли чьи-то имена?

— Когда они потащили в переулок мертвое тело Мартина, я пришел в такой ужас, что ничего не помню.

Робер успокаивающе похлопал его по спине.

— Может быть, узнаешь чей-нибудь голос, когда услышишь снова?

Эскен слабо пожал плечами:

— Может быть… — Он насторожился. — Нет. Ведь для этого я должен туда вернуться. Нет, нет. — Он отрицательно мотнул головой. — В прицепторий, в логово еретиков и убийц, я не вернусь. Там сыны дьявола плюют на крест!

— Ты же ищешь правосудия.

Освещенные желтым пламенем глаза Эскена лихорадочно вспыхнули.

— Я найду его в другом месте. А туда не вернусь. Ни за что!

Робер задумался в смятении. Что же делать с Эскеном?

Где найти безопасное место, куда его можно было бы отвести и держать, пока он не поговорит с Гуго, когда тот вернется из Англии?

— Ладно, давай поспим, — сказал он в конце концов. — К утру гроза утихнет и мы продолжим путь. Надо отъехать от Мерлана подальше! Смотритель покорился, но очень неохотно. Как бы он не решил теперь устроить за нами погоню.

Эскен улегся у бревна и закрыл глаза. Робер подкинул в костер еще досок, завернулся в мокрую мантию и откинулся на спину. Снаружи бушевала гроза, гремел гром, неровное дыхание узника было едва слышно.

Эскен открыл глаза. В заброшенном амбаре было холодно и тихо. Костер погас. Лежащий напротив него рыцарь спал. Его грудь мерно вздымалась и опускалась. Сквозь щели на крыше виднелось бледно-голубое небо с перламутровым оттенком. Эскен попытался вспомнить, когда в последний раз видел небо, и не смог. Он пошевелился и осознал — его руки привязаны к бревну. Должно быть, рыцарь сделал это, когда он спал. Эскен уже собрался разбудить рыцаря, вспомнив о его беспокойстве, что смотритель Мерлана может послать за ними погоню, но внезапно замер и задумался.

Этот человек носил ту же форму, что и мучители в тюрьме и те, которые бросили его туда. Разве ему можно доверять? Взгляд Эскена остановился на ненавистных красных крестах на мантии Робера. А вдруг рыцарь его обманывает? А что, если еретики решили узнать, много ли Эскен помнит, а потом убить? В камере смерть казалась ему избавлением от мучений, но теперь, увидев небо и ощутив запах свободы, он захотел жить.

Эскен осторожно протянул к костру босую ногу. Пошевелив угли, он захватил пальцами один и подтащил по полу к себе. Рыцарь пошевелился во сне. Эскен на секунду замер, а затем медленно стащил ремень с бревна и, почти касаясь головой пола, положил на тлеющий кусок дерева. Постепенно ремень начал чернеть, а кожа на запястьях покраснела. Превозмогая боль, Эскен закрыл глаза. Наконец, спустя целую вечность, ремень разорвался.

Освободившись от пут, Эскен пополз к выходу и выглянул на затянутое серовато-зеленым туманом поле. Затем осторожно отвязал коня.

33

Сент-Шапель, Париж 21 февраля 1307 года от Р.Х.

— Мои молитвы не доходят до Бога. — Стоя на коленях на каменном полу, Филипп пошевелился. — Не доходят.

— Каждый человек на земле имеет надежду на прощение, если он искренне раскаивается в своих грехах. Не важно, насколько они у него велики и тяжки.

Филипп поднял глаза на возвышающегося над ним человека. В черной до пола сутане Гийом Парижский казался еще выше ростом. Его худое бледное лицо обрамляла седая борода. На макушке виднелась обязательная тонзура. От исповедника исходил запах ладана, как будто насыщенный святым духом, призванным судить и наказывать. Король перевел взгляд на парящих над величественным алтарем херувимов. В их маленьких золотистых глазах ему тоже чудилось порицание.

— Вы каетесь, сир?

— Вам известно, что это так, — ответил Филипп.

— Важно известить об этом Господа.

— Я стараюсь, — прошептал Филипп, закрывая глаза, желая отгородиться от неумолимого взгляда исповедника. — Каждый день молюсь и каюсь. Но Господь по-прежнему меня не слышит. И не отвечает.

— Значит, ваши молитвы недостаточно искренние. А покаяние неполное.

Филипп резко раскрыл глаза.

— Неполное? — Он поднялся. — Да ради его любви я чуть ли не разрываю себя на части. Чего еще он от меня хочет? — Король задрал мантию и приподнял ремни власяницы. — Я ношу ее постоянно. Иногда даже сплю в ней. — Его голос эхом отдавался в тихой часовне, окутанной тенями. Лишь желтоватое пятно света освещало его распахнутую грудь. — Или тебе не угодно это? — вскрикнул он, вскидывая руки перед алтарем. Херувимы бесстрастно смотрели на его покрытое шрамами тело.

— Вы действительно носите власяницу постоянно, сир? — сердито спросил Гийом. — И даже когда спите с недостойной женщиной?

Филипп бросил на него пристальный взгляд. Доминиканец подошел и присел рядом на корточки, вглядевшись в короля серыми безжалостными глазами.

— Вы можете скрыть свои грехи от меня и даже от Господа. Но не от своей челяди. Слухами земля полнится. Мне известно — вы спите со служанкой. — Многозначительно помолчав, Гийом рывком встал. — Как я могу отпустить вам грехи, если вы не исповедались? Как может Господь вас простить, если вы не до конца покаялись?

— Я горюю по жене. Горюю настолько, что не могу даже видеть рядом своих детей, ведь они напоминают о ней. Эта служанка… — Филипп оцепенело покачал головой. — …для меня утешение.

— Жанна встретилась с Богом, сир. Ее душа упокоилась с миром. И вам следует вести жизнь праведника, прежде чем вы сможете соединиться с ней. Надо ежедневно поддерживать в себе христианскую веру. Подавать пример подданным.

— Подданным? Да они меня ненавидят, что бы я для них ни делал. А свечи в церквях зажигают только для Людовика. Урожай не удался — виноват я. Желая укрепить государство, повышаю налоги — тут же начинают бунтовать. — Филипп махнул рукой. — Да вам это хорошо известно. Но если Бог не слышит меня, может быть, до него дойдут молитвы моих подданных? Я хочу их любви, Гийом.

— Для спасения души, сир, вам на подданных полагаться негоже. Покоритесь полностью Божьей воле, отдайте всего себя ему, покайтесь искренне — и заслужите прощение. Он вас услышит. Без сомнения!

— Значит, еще есть надежда? — пробормотал Филипп. — Надежда на прощение, на Божью любовь — не важно, каковы были мои деяния?

— Несомненно. — Из голоса Гийома исчезли стальные нотки, но его взгляд оставался непреклонным. — Мы переживаем тревожные времена, сир. И теперь вы должны служить примером для подданных больше, чем когда-либо. Вы знаете мои мысли относительно вашего первого министра Ногаре, но не в моей власти решать его судьбу. Придет время, и он предстанет перед высшим судом. А я искренне вас убеждаю наладить близкие отношения с папой Климентом. Теперь, когда между Францией и папским престолом установился мир, это более чем возможно. — Доминиканец двинулся к алтарю. — Вашим подданным нужно показать пример добродетели, ибо в королевстве буйно расцвели грубость и непочтительность. Мой орден, к счастью, остановил пагубное влияние катаров — презренных богохульников всех предали священному огню, — но падение Акры показало, насколько неустойчива у многих была вера, как легко они приняли религию сарацин. Нам всем надо пристально следить, чтобы подобная чудовищная ересь не начала снова распространяться.

— Я этого не допущу, — решительно произнес Филипп, снова опускаясь на колени. — Катаров почти всех истребили во время Крестового похода Церкви. Осталась горстка. Они все затаились и никого не заразят своей ересью. — Он твердо посмотрел на доминиканца. — Первый министр Ногаре может подтвердить.

— Все так, — со вздохом произнес Гийом, — но мне как инквизитору то и дело приходится встречаться с новыми разновидностями ереси. — Он нагнулся к Филиппу. — Вот на прошлой неделе меня сильно озаботил рассказ одного несчастного, которого мы приютили в своем монастыре. Он говорит, будто весь орден рыцарей-тамплиеров пронизан ересью.

— Что? — Филипп вскинул голову.

— Этот человек приковылял к нашим воротам десять дней назад. Умолял дать приют. Сильно истощенный, он находился на грани безумия. Придя в себя, путник открылся одному из наших братьев, а тот, встревожившись, пришел ко мне. Я разговаривал с тем человеком несколько раз. Он рассказал о своем племяннике, которого при посвящении в рыцари заставляли выполнять гнусный богохульный обряд. Еретики-тамплиеры выследили в церкви несчастного племянника, когда он рассказывал об их преступлениях своему дяде, и убили. А самого дядю заточили в тюрьму. Кстати, он является у них не простым рыцарем, а приором прицептория Монфокон.

Филипп быстро поднялся, не сводя глаз с исповедника.

— На его теле видны следы истязаний, и он одержим жаждой мести. Признаться, я всегда предельно осторожен, когда кто-то сообщает нам о ересях из чувства мести. Думаю, в прошлом некоторых сожгли на костре по ложным обвинениям. — Гийом Парижский порывисто вздохнул. — Но мы, доминиканцы, провозгласили: лучше сжечь на костре сто невинных, чем оставить одного еретика и тем самым позволить ему развращать истинно верующих. Так и будем действовать впредь. — Он повернулся к Филиппу. — Этот человек желает отомстить своим мучителям, тут нет сомнений, но если в его словах есть правда — а говорил он весьма убедительно, — то отмахиваться от них никак нельзя. Судить Темпл я не властен, а потому намерен встретиться с папой. Надеюсь, вы мне поможете в этом, сир.

Филипп быстро подошел к исповеднику.

— Я желаю поговорить с ним.

Доминиканец удивленно наморщил бледный лоб, но согласно кивнул:

— Ваше мнение, сир, о том, насколько можно доверять его рассказам, для меня, несомненно, чрезвычайно желательно. Однако, должен вас предупредить, он весь кипит яростью.

— Я повелю привести его сюда немедленно.

Гийом Парижский вскинул руку.

— Нет, сир. Вначале мы закончим вашу исповедь.

Филипп помолчал и, со вздохом опустившись на колени, приступил к перечислению своих грехов. Его молитвенно сложенные руки скрывали сосредоточенное и отнюдь не благочестивое выражение лица.

Берег Сены, Париж 2 марта 1307 года от Р.Х.

— Я так и не смог его найти. — Робер сел рядом с Уиллом на перевернутый котел для варки угрей. Их было много разбросано по слякотному берегу. — Но наверное, сейчас это не важно. Де Флойран все равно не сумел бы опознать злодеев. В любом случае нам теперь известно о происходящем в парижском Темпле. Надо действовать. И начать следует с… — Посмотрев на Уилла, Робер замолк. — В чем дело?

— Я знаю, где сейчас находится Эскен де Флойран.

— Что?

— Больше недели назад из монастыря доминиканцев во дворец привезли человека, под усиленной охраной. С ним несколько дней общались король и его первый министр. Там же присутствовал исповедник короля Гийом Парижский. Я обратил на это внимание, когда из-за встреч с де Флойраном король отменил охоту и пир. Мне не сказали, зачем его привезли, но имя назвали.

Лицо Робера вытянулось.

— Боже милостивый, зачем же де Флойран пришел в Париж? Когда я ему предложил, он с ужасом отказался.

— Он жаждет отомстить. Если бы я хотел обвинить кого-то в ереси, то первым делом отправился бы к доминиканцам. Эскен получил там все желаемое — приют, еду и… надежду на отмщение.

— Боже! — Робер вскочил и начал ходить туда-сюда. Неподалеку двое мальчиков сражались на палках. Их возбужденные возгласы смешивались с пронзительными криками парящих над островом Жюиф речных птиц. — Может, нам удастся его как-то похитить?

— Де Флойран отбыл пять дней назад с Ногаре под охраной королевских гвардейцев. Они направились в Пуатье.

— Почему туда?

— Папа Климент объезжает королевство. В Пуатье он намерен пробыть несколько месяцев. Я полагаю, Эскена повезли к нему.

— Это то, что им нужно, — проговорил Робер после долгого молчания. — Теперь король получит наконец то, что хочет. Папа услышит рассказ Флойрана и будет вынужден назначить дознание в Темпле. Любой человек, обвиненный в ереси, фактически обречен. Но если ересь найдут в самом могущественном рыцарском ордене в христианском мире, то его святейшеству не останется ничего другого, как действовать. — Робер вгляделся в бирюзовую Сену, освещенную ослепительным весенним солнцем. — Мне не следовало забирать Флойрана из тюрьмы.

Уилл помолчал.

— Жаль, ты не пришел ко мне, когда Саймон встревожил тебя историей этого сержанта.

— Ты был поглощен другими делами, — ответил Робер с упреком в голосе.

— Другими? — Лицо Уилла посуровело. — Я пытался помочь своей стране. — Он встал. — Ты словно обвиняешь меня в чем-то. Откуда мне было знать, если ты ничего не сказал?

Робер подошел ближе.

— После вызволения сына Климента от тебя почти год не было ни слуху ни духу.

— Папе Клименту нужны доказательства, что Ногаре убил Бенедикта. Если я их найду, он повелит Эдуарду оставить в покое Шотландию и будет оберегать Темпл от Филиппа. — Уилл устало вздохнул. — Я делаю все, что в моих силах. Уже уговорил Климента послать в Англию письма с требованием прекратить войну против Шотландии. После казни Уоллеса это очень важно для моей страны… и близких. Разве можно меня винить, что я этим занимался? — Он не стал ждать ответа Робера. — Но мое положение во дворце сильно пошатнулось. С тех пор как Филипп и Ногаре приостановили охоту на Темпл, во мне отпала нужда.

— Ты действительно веришь, что сможешь найти доказательства причастности Ногаре к смерти Бенедикта?

Уилл молчал. Он знал — это почти невозможно. Вряд ли Ногаре оставил какие-то письменные свидетельства.

— Буду пытаться, — сказал он, обращаясь больше к себе, чем к Роберу. — Любой ценой надо удержать папу на нашей стороне. Король стал со мной весьма холоден, но… — Уилл тяжело вздохнул. — Этот ублюдок спит с моей дочерью. Полагаю, это единственная причина, почему я до сих пор не изгнан.

— Неужели? — воскликнул Робер.

Уилл махнул рукой и прошагал к воде.

— Не хочу об этом говорить. — Он повернулся к последовавшему за ним Роберу. — Поверь мне, я терплю общество Филиппа только ради дела. И с большим трудом сдерживаюсь, чтобы не задушить этого подонка во сне.

— Почему ты не увезешь ее из Парижа? — тихо спросил Робер.

— Этим я ничего не добьюсь. — Уилл наклонился, вытащил из грязи камень и бросил в реку. — Если я заберу Роуз из дворца против ее воли, то потеряю дочь навсегда. Поэтому мне нужно оставаться во дворце. Наверное, это глупо, но я по-прежнему верю — когда-нибудь стану ей нужен. И хочу быть рядом, когда такой час наступит.

— А что Роберт Брюс? — рискнул спросить Робер. — Теперь, когда он стал королем Шотландии, у твоего отечества наконец появилась надежда.

— Последние вести оттуда неутешительные. Брюс со своими сторонниками поспешно отступил. Вначале они побеждали, но Эдуард опять послал на север огромное войско, несмотря на увещевания Климента. Если ничего не случится, к осени новый король Шотландии будет смотреть на Темзу с шеста.

Робер понаблюдал, как двое мальчиков гоняются по грязи друг за другом, затем перевел взгляд на парящих над ними птиц.

— Какими мы были наивными, когда возвращались со Святой земли. Думали, здесь все будет проще. Возможно ли вообще убедить людей жить в мире?

— Я все больше склоняюсь к отрицательному ответу. Но затем вспоминаю Эврара, моего отца, Калавуна и всех остальных, которые верили в это. Верили настолько, что отдали за это все, что имели. Я надеюсь… — Уилл замолк и покачал головой. — А, ладно, сейчас не важно. Если король Филипп добьется своего, желания и надежды любого из нас не будут иметь значения. Ты говорил с Гуго?

— Нет. Он еще в Англии.

— Ты веришь, будто он имеет какое-то отношение к делу Флойрана?

— Я не могу представить, что это так, — ответил Робер.

— Но приказ заключить приора в тюрьму был скреплен печатью инспектора?

— Думаю, я доказал, что печать Гуго возможно использовать без его ведома.

— Возможно-то возможно, но рассказ Эскена поразительно повторяет описания в «Книге Грааля». Окутанное тайной посвящение, когда новообращенный пьет кровь братьев рыцарей. Плюет на крест. Там это все есть.

— Пьет кровь?

— «Книга Грааля» написана по повелению тогдашнего великого магистра Армана де Пейро, который также являлся членом и «Анима Темпли». По словам Эврара, великий магистр был одержим рассказами о Персивале и короле Артуре и намеревался ввести особый обряд посвящения в тайное братство, который будет отличаться от ритуала посвящения в Темпле. Эврар написал «Книгу Грааля» как наставление для Армана.

— Я кое-что об этом слышал, — сказал Робер.

Уилл кивнул.

— Как и в других романах о Граале, здесь тоже изобиловали необычные, даже богохульные образы, но на страницах «Книги Грааля» также излагались цели и кредо братства. Как нам известно, они весьма нетрадиционные. После смерти Армана в тюрьме у мамлюков «Книга Грааля» потеряла значение, но продолжала таить в себе опасность. Конечно, Эврар использовал только аллегории, обозначил символ братства. Он и не предполагал, что кто-то будет пить чью-то кровь. Опасность «Книги Грааля», помимо ее еретического содержания, состояла также и в том, что она свидетельствовала о нашем существовании. Вот почему ее похитили госпитальеры, надеясь разоблачить и разрушить Темпл. По той же причине завладеть ею пожелал и Эдуард. Он рассчитывал угрожать нам разоблачением и вымогать деньги. Эврар не переставал жалеть, что не уничтожил ее после смерти Армана.

— Но кто еще мог знать о ней? Ведь Эврар сжег «Книгу Грааля», когда ты ее возвратил. Он умер несколько десятилетий назад, и после твоего ухода в братстве почти никого не осталось.

— Кроме одного, — ответил Уилл.

Робер резко повернулся.

— Мы оба с тобой знаем Гуго с детства.

— Перед падением Акры я послал ему писания Эврара. Он мог все узнать оттуда.

— Неужели ты можешь поверить, будто он способен убить невинного человека, а другого бросить в тюрьму? — Не дождавшись ответа, Робер тяжело вздохнул. — Ты не видел Мерлан, Уилл. Гуго на такое злодейство не способен.

Замок Карлайл 11 марта 1307 года от Р.Х.

Паж ввел Гуго де Пейро в темные королевские покои. Расписанные ставни на окнах были закрыты, и инспектору потребовалось время, чтобы разглядеть Эдуарда, лежащего в огромной постели, освещенной лишь бушевавшим в камине пламенем. Король кивнул, паж попятился к двери и тихо закрыл ее за собой.

— Приветствую вас, милорд, — произнес Гуго с поклоном. Его потрясло, каким старым стал король. Старым и болезненным. За годы, прошедшие с их последней встречи, седые волосы Эдуарда сильно поредели, лицо осунулось, глаза запали еще глубже. Он выглядел много старше своих шестидесяти семи.

— Подойдите ближе, — потребовал Эдуард.

Голос звучал слабо, но по-прежнему повелительно, и Гуго поспешил приблизиться.

— Я огорчен застать вас хворающим, милорд.

— Всего лишь лихорадка, инспектор Пейро, — коротко бросил Эдуард. — Наконец-то я дождался, когда вы сподобитесь меня посетить.

Гуго замялся. Он начал потеть — от камина шел ужасный жар.

— Очень жаль, милорд, но моя поездка по владениям Темпла в Британии заняла много времени. И я рад нашей встрече, милорд, поскольку давно имел желание с вами поговорить.

Эдуард пристально посмотрел на него из-под сморщенных век.

— О чем же?

— Последние годы были тяжелыми для нас обоих, милорд. Вы сражались с мятежниками в Шотландии, я пытался найти для Темпла новые базы. Когда мы договаривались помогать друг другу в наших делах, я не думал, что пройдут годы, а проблемы останутся. Однако осмелюсь напомнить вашему величеству: свою часть соглашения я выполнил. Тамплиеры сражались в вашем войске в двух битвах, где мы потеряли наших лучших рыцарей. — Гуго напрягся. — Несмотря на мои настоятельные просьбы вернуться к насущным нуждам ордена, великий магистр Моле продолжает пребывать на Кипре и намерен там оставаться, пока не завершит свой Крестовый поход. Недавно я получил весть — папа Климент одобрил намерение госпитальеров устроить постоянную базу на острове Родос. Их великий магистр поклялся начать войну с сарацинами, как только получит остров в свое владение.

— Не вижу, какое отношение это имеет ко мне, — произнес Эдуард бесстрастным голосом.

Гуго скрипнул зубами.

— Я надеялся, милорд, вы выделите на своих землях базу для Темпла. Как предусмотрено нашим соглашением.

— Что за чушь! Я лежу тут больной, моя казна пуста, мои подданные проливают кровь в сражениях, а вы имеете наглость обращаться ко мне с такими просьбами. — Эдуард сел в постели, вперив в него свои блеклые глаза. — Вы забываетесь, де Пейро.

— Но мы заключили соглашение, милорд, — промямлил Гуго.

— Вот еще. — Эдуард откинулся на подушки и закашлялся. — Соглашение я заключил с вами до того, как мое королевство разорил сукин сын Уоллес со своими ублюдками. А теперь, когда против меня выступил Роберт Брюс, я не имею ни намерений, ни времени вам помогать. — Он прищурился, вглядываясь в огонь. — Я поставлю шотландцев на колени во что бы то ни стало. За долгие годы войны я успел потерять жену и большинство детей. Остался лишь один сын, слабый и телом, и умом. Кто после моей смерти возьмет в руки молот, выкованный мной? Мне некому его передать. Я все должен закончить сам. Иначе восемнадцать лет моего правления были потрачены напрасно.

— То есть вы отказываетесь нам помочь, милорд?

Король погрузился в молчание. В камине треснуло полено, выбросив в воздух сноп искр.

— Не отказываюсь, а не могу. Сейчас не могу. — Он помолчал. — Но если сокрушу Брюса, вы получите что хотите.

— Базу? — быстро спросил Гуго.

— Да. Я дарую Темплу небольшой участок в Шотландии, но только если война с Брюсом закончится успешно. И у меня есть еще условие. Вообще-то я пригласил вас именно из-за него.

Гуго ждал.

— Если я одержу в Шотландии победу, мне понадобится помощь не только баронов и подданных, но и Церкви, с которой я намереваюсь взимать подать. Это может оказаться трудным, поскольку Уильяма Уоллеса сильно привечал папа Бонифаций, мой неизменный хулитель. А с недавних пор так себя повел и новый папа Климент. Когда я послал его святейшеству гонцов с ответом на его послания, они обнаружили там кое-что весьма интересное. Папа, кажется, попал под влияние моего заклятого врага. Как они сдружились, мне не ведомо, да и не важно. Главное — эта дружба должна поскорее закончиться. Вот здесь мне требуется ваша помощь.

— Вы хотите, чтобы мы уничтожили вашего врага? — спросил Гуго, нахмурившись.

— Нет. Лишь схватите его и привезите ко мне.

— Милорд, неужели у вас нет возможности захватить этого человека без нашей…

— Он сейчас в Париже. То ли гостит у короля Филиппа, то ли ему служит. Не сомневаюсь, он замышляет против меня очередную пакость. Имя его — Уильям Кемпбелл. — Эдуард впился взглядом в Гуго, затем кивнул. — По вашему лицу видно, что это явилось для вас сюрпризом. А я все гадал, знаете вы или нет.

— Я думал, он давно мертв, — пробормотал Гуго.

— Много лет назад я захватил его в плен в Стирлинге, но он сбежал. Тогда Кемпбелл значил для меня немногим больше надоедливой осы: раздражал, и только, — но теперь его жало начало меня жалить. Он должен умереть. Но убью его я, вы меня поняли? — Эдуард ткнул костлявым пальцем в Гуго. — Привезите мне Кемпбелла, тамплиер, и получите свой участок земли.

34

Францисканский монастырь, Пуатье 8 апреля 1307 года от Р.Х.

Гийом де Ногаре задержался у зеркала, вглядываясь в свое блеклое лицо. Наконец, удовлетворившись видом, он пригладил редеющие волосы и надел ермолку. Затем накинул на плечи чистый дорожный плащ. В дверь постучали. На пороге появился церковный служка с покрытой тканью корзиной, от которой исходил крепкий запах сыра.

— Его святейшество повелел приготовить вам провизию для вашего обратного путешествия в Париж, министр. — Служка протянул корзинку.

— Отдай моему слуге. И скажи, пусть готовит и седлает коня. Мы отбываем.

Служка с поклоном удалился, а министр, закончив укладывать в кожаную сумку вещи, направился на выход. Из часовни доносились звуки молитвы. Там шла утренняя служба. Ногаре улыбнулся, осознав, что впервые молитвы его не раздражают. Впрочем, дело тут было не в молитвах братьев-монахов, а в том, что он наконец-то встал на путь к своей цели.

Однако радоваться рано. Сделан лишь первый шаг. Папа выслушал свидетельства Эскена де Флойрана с возрастающей тревогой и сразу написал послание великому магистру Темпла. Правда, здесь его пришлось убеждать. Теперь, возвратясь в Париж, надо будет обдумать следующие шаги.

Двигаясь вдоль длинной галереи, окаймляющей внутренний двор, Ногаре вдалеке увидел троих. Они шли навстречу, занятые разговором. Брат-монах в серой сутане и двое в дорожных плащах. Одного Ногаре узнал немедленно и чуть не окликнул, но вовремя спохватился и, толкнув ближайшую дверь, оказался в пустой комнате, заставленной столами для письма. Прислушавшись, он уловил лишь обрывок фразы.

— …вам дозволено подождать…

Голоса затихли, шаги удалились. Ногаре осторожно выглянул. Трое свернули за угол и скрылись из виду. В глубокой задумчивости он двинулся дальше и чуть не столкнулся со служкой, торопливо идущим навстречу.

Ногаре схватил его за руку.

— Вон там прошли люди. Один из братьев и еще двое. — Он показал пальцем в сторону, где они скрылись. — Иди и узнай, кто они и почему здесь.

— Но…

— Давай, — потребовал первый министр и сильнее сжал руку служки, заставив поморщиться. — И будь осторожен. Я не хочу, чтобы они знали, что я о них спрашивал. Ты меня понял?

Служка быстро кивнул:

— Да, министр.

— Я буду в конюшне.

Молодой человек отошел, потирая руку, а Ногаре двинулся дальше.

У конюшни его ждал слуга. Корзины с монастырскими дарами уже погрузили на коней. Приказав слуге ждать, Ногаре осмотрелся. Конюхи снимали седла с двух усталых жеребцов. Пегого он узнал. Другой конь был боевой, с дорогой сбруей. О всадниках конюхи ничего не знали.

Наконец вернулся служка.

— Ну? — спросил Ногаре.

— Я говорил с братом Аланом, министр. Он сказал, эти люди интересовались Эскеном де Флойраном, а затем испросили аудиенции у его святейшества.

— Ты узнал их имена?

— Уильям Кемпбелл и мессир Робер де Пари.

— Пари?

— Да.

Ногаре прошагал к своему коню. Махнул слуге и вскочил в седло. Затем строго посмотрел на церковного служку.

— Никому не сообщай о моих расспросах. Это повеление короля.

— Повинуюсь, министр.

Молодой человек поспешил открыть ворота. Ногаре быстро оглянулся на здания монастыря.

«Несомненно, Кемпбелл скоро обнаружит, что я побывал здесь, но это не имеет значения. Они наверняка задержатся в монастыре. Климент несколько дней никого не принимал. К тому времени, когда они покинут Пуатье, я уже буду подъезжать к Парижу».

Выехав за ворота, министр пришпорил коня, довольный, что доверился интуиции и не окликнул шотландца. Вначале он подумал, что Кемпбелла, возможно, прислал сюда король с новыми наставлениями для папы. Но его насторожил спутник Кемпбелла, незнакомый ему. Ну и, конечно, давнее недоверие к шотландцу.

Теперь, кажется, недоверие себя оправдало. Затем он вдруг вспомнил: Робер де Пари — тот самый тамплиер, который освободил Эскена де Флойрана из тюрьмы, и все встало на свои места — и то, как Кемпбелл старательно втирался в доверие короля, и неожиданное появление у Бонифация в Ананьи тамплиеров, и освобождение сына Климента, и убийство королевских гвардейцев. Вот, значит, каков на самом деле этот Кемпбелл.

Францисканский монастырь, Пуатье 23 апреля 1307 года от Р.Х.

— У вас время до вечерни.

Брат-монах закрыл дверь за Уиллом и Робером. Они приблизились к креслу у окна, где сидел изможденный человек с пепельной кожей.

Вид папы смягчил нетерпение Уилла, терзавшее его уже две недели. Климент выглядел как на пороге смерти. С бледным, почти прозрачным лицом.

— Меня глубоко огорчила весть о вашей болезни, ваше святейшество, — произнес он совершенно искренне. Ведь Климент теперь стал ему почти другом.

— Худшее миновало, — ответил папа измученным голосом. В руке он держал тряпичный мешочек, источающий терпкий аромат трав. — Слава Всевышнему. — Он пошевелился, как будто желая подняться, затем со вздохом опустился. — Хотя я еще слаб. — Климент поднес мешочек к лицу, втянул носом и поморщился. — Лекарь говорит, это облегчит хворь, но я опасаюсь, как бы не стало хуже. — Он остановил на Уилле покрасневшие глаза. — Братья известили меня о вашем прибытии. Я полагаю, причина та же самая, что и у королевского министра?

Уилл подошел ближе.

— Где Эскен де Флойран, ваше святейшество?

— Я беседовал с ним несколько недель назад, еще до того как меня свалила болезнь. Его привез Ногаре и забрал сразу, как мы закончили. Обещал поместить Флойрана в безопасное место, но не доверился мне настолько, чтобы сказать куда. Хотя я настаивал. В любом случае это недалеко отсюда, ведь он вернулся в тот же день. Вряд ли Ногаре доверил своим людям доставку на место такого важного свидетеля.

— О чем он вам рассказал?

— Что в Темпле есть еретики. Они бросили его в тюрьму, а племянника убили.

— Вы ему поверили?

— Его слова звучали убедительно. — Климент замолк. — Но все равно свидетельства одного человека недостаточно. К тому же он одержим жаждой отмщения.

— Вы приняли какое-то решение?

Климент поднялся, опираясь на кресло.

— Это серьезное обвинение. Я вынужден действовать.

— Но вы понимаете, почему его срочно доставили к вам? — Уилл бросил тревожный взгляд на Робера. — Король и его первый министр ухватились за возможность использовать лжесвидетеля, чтобы начать наступление на Темпл.

— Лжесвидетеля? — Голос Климента стал тверже. — Вы можете доказать, что слова Флойрана ложь?

— Ваше святейшество, — вмешался Робер, — лжет он или говорит правду, это должен расследовать Темпл. С момента основания ордена старейшины сами судили и наказывали рыцарей, капелланов и сержантов за проступки. Это внутреннее дело Темпла.

— Вот именно, — ответил папа. — Поэтому я направил послание на Кипр. Жак де Моле должен явиться сюда.

— Этого требовал Ногаре? — спросил Уилл.

— Так решил я сам. Что касательно ереси, окончательное решение всегда остается за мной.

По раздраженному тону папы Уилл понял — королевский министр на него сильно надавил.

— Великий магистр Моле и его старейшины помогут мне разобраться, — продолжил Климент. — Мы вместе дознаемся, где в свидетельствах Флойрана правда, а где ложь. Пусть король со своим министром видят в этом возможность начать наступление на Темпл, но я обещаю вам не допустить против ордена никаких враждебных действий, пока не сочту это необходимым. Кроме того, я давно желаю поговорить с великим магистром. Мы обсудим планы Крестового похода, а также что могу сделать я для его поддержки. — Он слабо улыбнулся. — Как видите, ничего дурного в появлении Флойрана нет. По крайней мере пока.

Уилл молчал. От речей папы его тревога только усилилась. Прежде он не обращал внимания на разговоры Климента о Крестовом походе, надеясь, что его охладят неудачи Жака на Востоке и нежелание правителей Запада, особенно Эдуарда и Филиппа, сражаться за Святую землю. Но теперь, кажется, события приняли другой оборот. Встреча папы с великим магистром может иметь трагические последствия. Он подумал о том, чтобы отправиться на Кипр и предупредить Жака, но послание папы было отправлено две недели назад, и они наверняка с Жаком разминутся. Великий магистр не станет медлить. Ведь он не может ослушаться, если его призывает понтифик.

— А теперь, Кемпбелл, скажите, удалось вам что-нибудь раскопать на Гийома де Ногаре? Появились ли какие-нибудь свидетельства его причастности к смерти Бенедикта? — Своим тоном Климент давал понять, что дальше обсуждать вопрос ереси в Темпле не намерен.

— К сожалению, нет, — ответил Уилл. — Ногаре встреч со мной избегает, а король после смерти супруги замкнулся в себе до такой степени, что редко допускает даже самых доверенных советников.

— Вам нужно поторопиться, — задумчиво отозвался Климент. — А то эта змея успеет нас всех отравить своим ядом.

Королевский дворец, Париж 14 мая 1307 года от Р.Х.

В дверь опочивальни Уилла постучали, но очень тихо. Он услышал только со второго раза. Направляясь открыть, Уилл прокручивал в уме объяснение своего отсутствия. Если нежданным гостем окажется Ногаре, придется сказать, будто он ездил в Англию.

На пороге стояла Роуз. Появление столь неожиданной гостьи лишило Уилла дара речи. Ни разу за все годы его пребывания во дворце дочь сюда не приходила. Он подавил в себе прилив радости, не осмеливаясь надеяться на какое-то изменение в их отношение.

Роуз хотела что-то сказать, но затем ее лицо болезненно сморщилась и она поспешила прочь по коридору.

— Погоди! — Уилл догнал ее и завел к себе.

Закрыв за собой дверь, он перенес с кровати на комод дорожный плащ и меч.

— Я только что вернулся.

Она примостилась на краю кровати, положив руки по обе стороны. Такая маленькая в широком синем плаще.

— Я не знала о твоем отъезде.

Уилла поразило отчаяние в ее тоне. Он вздохнул.

— Знаешь, мне даже в голову не пришло сообщать тебе о нем. Не думал, что это тебе интересно.

Роуз что-то пробормотала, уткнувшись взглядом в пол. Затем подняла глаза.

— Я пришла поговорить.

Уилл сел рядом и осторожно взял ее руку в свои.

— Я слушаю.

— Понимаешь, Филипп…

Роуз осеклась и долго молчала. Уилл решил, что она вообще больше ничего не скажет, но дочь вдруг быстро и сбивчиво заговорила:

— Он и я… мы… мы… у нас любовная связь… — Закончив, она посмотрела на него. Ему показалось, даже с каким-то вызовом. Не дождавшись от отца реакции, Роуз продолжила: — Но в последние месяцы он изменился. Стал холоден… — Она быстро отвела глаза. — И груб.

Уилл сжал ее руку, не представляя, что тут можно посоветовать.

— Но я здесь не из-за этого. Отец, они с Гийомом де Ногаре замыслили погубить Темпл и забрать в казну его богатства. Я слышала своими ушами.

— У них ничего не выйдет.

— Тебе об этом известно?

— Да. И я не позволю ему погубить Темпл.

Роуз покачала головой:

— Ты не знаешь, на что он способен. — Она прикусила губу. — Внутри этого человека скопилось много злобы. Он меня пугает.

— Тогда почему ты с ним?

Роуз вырвала руку и встала.

— Как я могу отказать королю?

Уилл тоже поднялся на ноги, боясь, что она выбежит за дверь и все опять пойдет как прежде.

— Извини, мне не следовало так говорить. — Он сжал ее плечи. — Ты права, Роуз. Права. Филиппа надо бояться. Он мстительный, бездушный и жестокий, не щадящий никого и ничего, что мешает воплощению его честолюбивых замыслов. Но я понимаю твое… — Он замялся. — …увлечение, поскольку знаю: он может быть очень обаятельным. Я сам был им очарован несколько лет, прежде чем мои глаза раскрылись на его жестокосердие. — Уилл улыбнулся и провел пальцем по ее щеке. — Не тужи, я помогу тебе скрыться там, где он тебя не достанет.

— Где? — тихо спросила она.

— В Шотландии. У моих сестер, Изенды и Иды.

— А ты?

Уилл молчал. Больше всего сейчас он хотел немедленно отправиться с дочерью в конюшню, увести оттуда двух коней и быстрее ветра помчаться к гавани. Там они найдут какой-нибудь купеческий корабль и к июню смогут добраться до Шотландии.

— Я должен остаться, — произнес он с огромным трудом. — Надо спасать Темпл от короля и Ногаре.

— Как?

— У меня доверительные отношения с папой. — Уилл подошел к комоду и надел пояс с мечом. — Он поможет.

Роуз посмотрела на него с тревогой.

— Куда ты собрался?

— У меня назначена встреча с Робером у прицептория. Он должен был поговорить с инспектором по неотложному делу. Потом я попрошу его вызвать Саймона: он поможет тебе добраться до Шотландии. — Уилл подошел к ней. — А сейчас иди к себе в опочивальню, собери вещи и жди. Я вернусь за тобой через несколько часов. Потерпи, скоро твои мучения закончатся.

Они вышли в коридор. Роуз проводила отца глазами, пока тот не скрылся из виду. Ей очень хотелось его окликнуть, но страх победил, и она направилась по тускло освещенным коридорам обратно в королевские апартаменты, залитые бронзовым сиянием закатного солнца.

При ее появлении Ногаре нетерпеливо встал.

— Что? — холодно спросил Филипп, откинувшись на спинку кресла.

Роуз отвернулась, не в силах перенести их взгляды. Она чувствовала, как в ней горячей волной поднимаются стыд и боль. Перед ней стояло лицо отца, его преисполненные любовью и заботой глаза. Она уже забыла, что это такое, когда на тебя так смотрят. Это было в очень далеком детстве, в Акре. Чувствуя подступающую тошноту, Роуз быстро подняла глаза на Филиппа, встретив в его взгляде одно лишь черствое высокомерие. Она прежде не могла представить, насколько бесчувствен король. Даже занимаясь с ней любовью, он сдерживал свою страсть, оставаясь холодным. Быть с ним в постели — все равно что лежать со статуей.

— Говори! — бросил Ногаре, заставив ее вздрогнуть. — Почему ты молчишь?

— Ему известно о вашем желании завладеть богатствами Темпла, — пробормотала она. Слова застревали у нее в горле.

Филипп встал и направился к ней.

— Это мы знаем. Что еще он сказал? — Король сжал ее подбородок, заставляя смотреть ему в глаза. — Говори, Рози, что еще сказал твой отец? Он мой враг? Пытается сорвать мои планы? Он в союзе с папой?

— Отпустите. Вы делаете мне больно.

Филипп смягчил тон, но захвата не ослабил.

— Подумай, Рози, кто тебе дороже: отец, давным-давно от тебя отказавшийся, или твой король? — Он распахнул полы ее синего плаща и положил ладонь на живот. — Который позаботится о тебе.

Роуз скосила глаза вниз на его руку, обхватившую ее живот, который уже начинал увеличиваться, и тяжело вздохнула.

Когда Роуз закончила говорить, Филипп ее отпустил, и она скользнула мимо него в свою опочивальню, закрыв за собой дверь. Через секунду до них донеслись ее всхлипывания.

Ногаре заходил туда-сюда по комнате. Его лицо горело яростью.

— Коварный подонок! С него надо живьем содрать кожу!

Филипп вгляделся в окно.

— Нужно в точности выяснить, какой вред он нам нанес. Знает ли еще кто-то в Темпле о нашем плане, кроме Пари, и как давно Кемпбелл в доверии у Климента. — Он повернул голову к министру. — И действительно ли отправлено послание Жаку де Моле.

— Отправлено, — заверил его Ногаре, продолжая возбужденно ходить. — Для надежности я послал с папским гонцом гвардейца. — Он подошел к Филиппу и понизил голос. — По крайней мере, сир, вы теперь избавились от двух проблем. — Он жестом показал на смежную дверь, за которой по-прежнему слышались всхлипывания Роуз. — От предателя и его дочери.

Филипп посмотрел на него.

— Нет, ее мы еще можем использовать. Как стимул, если Кемпбелл откажется говорить.

— О, этот висельник заговорит, сир. Еще как заговорит. — Глаза Ногаре сузились. — А вот его дочь и вынашиваемый ею ублюдок вам сейчас совершенно не нужны. В конце концов она родит, и что тогда? Связь с ней еще можно объяснить вашей тоской по усопшей супруге, но ребенок…

— Довольно! — оборвал его Филипп. — Доставьте мне Кемпбелла! Немедленно. Он отправился в Темпл, а значит, не мог далеко уйти. Возьмите дворцовых стражей, пусть его перехватят.

— Кемпбелл вряд ли расскажет нам что-либо существенное, сир. Как мы будем действовать дальше, после того как расправимся с ним?

— Дальше? — Голубые глаза Филиппа вспыхнули. — Подождем приезда Жака де Моле. А тем временем обнародуем свидетельства Эскена де Флойрана. Принудим Климента к действиям. Ему придется начать дознание, какие бы чувства его ни переполняли. Народ потребует. Сразу, как разберетесь с Кемпбеллом, начинайте готовить аресты великого магистра и его старейшин. Обвинения будут основаны на свидетельствах Флойрана, но мы не должны забывать, с кем имеем дело. Орден тамплиеров существует два столетия. Их мантия является символом чистоты и благородства. Они воины Христа и овеяны ореолом славы и святости. Против них должны быть выдвинуты серьезные обвинения.

— Не беспокойтесь, сир, — тихо произнес Ногаре. — Я не забыл, в чем обвиняли моих отца и мать.[25]

35

Дорога к Темплу, Париж 14 мая 1307 года от Р.Х.

Уилл бежал к воротам Темпла. Близились сумерки, солнце уже погрузилось за крыши домов и шпили соборов. Позади на острове Сите колокола Нотр-Дама зазвонили к вечерне. Звук прошел по реке и волнами прокатился по городским кварталам. К нему постепенно присоединились колокола других церквей. Уилл пытался настроиться на разговор с Робером: интересно, чем закончилась его встреча с Гуго, — но не мог думать ни о чем, кроме дочери. В нем бурлили гнев, надежда, страх и радость. Его пугала мысль, что Роуз передумает и откажется уходить из дворца. У ворот торговцы спорили о чем-то с городскими стражниками. Он миновал их и припустил еще быстрее. Остановился, лишь когда показалась дубовая роща у стены прицептория. Здесь он сошел с дороги и медленно побрел, пытаясь отдышаться. Глаза заливал пот. Впереди у деревьев Робера он не увидел. Уилл выпрямился, вытер лицо рукавом и осмотрелся. Сзади послышался стук копыт. Пятеро всадников ехали по дороге легким галопом, поднимая за собой пыль. Он проводил их глазами.

— Кемпбелл.

Уилл обернулся. Вгляделся в деревья.

— Робер!

В тени под ветвями что-то мелькнуло. Уилл направился туда. Неожиданно хрустнули ветки, и навстречу ему из кустов вышел человек. Он глянул на меч в его руке и выхватил свой. За спиной возник неясный шум, и в одно мгновение его окружили четверо. Затем появился пятый. Он ринулся с мечом на Уилла, тот искусно отразил его выпад, а следом нога в кольчужном сапоге свирепо ударила Кемпбелла под колени. Уилл охнул и повалился вперед с поднятым мечом, пытаясь отразить удар первого. Но тут же получил еще пинок в бок, а потом в спину. Затем кто-то наступил ему на руку, держащую меч, заставив вскрикнуть от боли. Уилл пытался загородиться свободной рукой от обрушивавшихся на него сапог и кулаков, но тщетно. Наконец сильный удар по голове погрузил его во тьму.

Его привел в сознание странный тягостный гул, тихий и быстрый, похожий на биение сердца. Гул разрастался, отражаясь эхом от тьмы. Было ощущение, как будто он скользит под водой. Где-то далеко наверху над ним нависал мир. Неожиданно Уилл вынырнул на поверхность. Его тащили по коридору лицом вниз. Ноги волочились по каменным плиткам. Мелькали вспышки факелов, полы плащей. Теперь он понял: гул — шаги тех, кто его тащил. Уилл испытывал такую слабость, что даже не мог поднять голову. С грохотом открылась дверь, дохнуло сквозняком. Его похитители остановились. Что-то громко заскрипело, и затем Уилла снова поволокли вниз по узкой, провонявшей прогорклым ладаном лестнице. Наконец в тускло освещенном помещении его усадили на табурет и, заломив назад руки, связали веревкой. После чего вылили на голову ведро ледяной воды.

Одну стену в комнате закрывала черная занавесь, у которой стоял человек, облаченный в плащ, сшитый из множества маленьких кружочков блестящего шелка. Он сбросил капюшон, и Уилл встретился с мрачным взглядом Гуго де Пейро. Время не пощадило лицо инспектора: появились морщины на лбу, у рта и вокруг глаз; некогда черная борода теперь поредела и поседела. Он рассматривал Уилла задумчиво и с некоторым любопытством.

Из тени к нему приблизился некто в простой белой мантии и маске в виде оленьей головы. Такие же маски были на тех, кто напал на него в роще. Человек что-то пробормотал. Гуго кивнул и посмотрел на Уилла.

— Поверить не могу — все эти годы ты находился в Париже. Робер давно об этом знает?

Уилл с трудом сглотнул. Запах ладана стал ощущаться острее.

— Что ты с ним сделал? — спросил он хрипло. — Где Робер?

— Как тебе удалось настроить его против меня? — Гуго шагнул вперед. — Как ты заставил Робера пойти на предательство?

— Ты говоришь о предательстве как о чем-то ужасном, но сам предаешь очень легко.

Тотчас на висок Уилла обрушился кулак в кольчужной рукавице, и он обмяк на табурете. Но лишь на пару секунд. Странно, но шок вернул его к жизни. Выплюнув кровь, он пристально посмотрел на инспектора.

— Я верил тебе, Гуго. Потому и призвал в братство. Верил, что ты понимаешь наши устремления. А ты извратил их.

Человек в маске снова замахнулся, но Гуго его остановил.

— Но не я, а ты, Кемпбелл, бросил братство. Если оно так много для тебя значило, почему ты сбежал? Впрочем, тем самым ты предоставил мне возможность сделать то, чего при твоем управлении никогда бы не случилось. Ты и Робер, вы оба видели не дальше своего носа. Вот Эврар, живи он дольше, мог бы привести нас к величию. Этот человек по-настоящему понимал значение «Анима Темпли».

— Ты ничего не знаешь об Эвраре и его устремлениях, — прохрипел Уилл, кипя гневом. Как посмел негодяй упомянуть его наставника и друга!

— Не знаю, говоришь? — Гуго подошел к сооружению, напоминающему алтарь, и что-то взял.

Когда он вернулся в круг света, Уилл увидел в его руках «Хроники» Эврара в кожаном переплете.

— Ты ошибаешься, я знаю его достаточно хорошо. — Гуго начал перелистывать пергаментные страницы. — «Стремясь достигнуть цели, надо идти на жертвы; свобода порой должна оплачиваться кровью» — вот его слова. Он считал, что «Анима Темпли» имеет право и должно, если это необходимо, устранить великого магистра, который препятствует его возвеличиванию. И Эврар верил в силу мифа. — Гуго покачал головой и вернул «Хроники» на алтарь. — Он написал «Книгу Грааля». Ты что-нибудь из нее постиг?

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь! — ожесточенно выкрикнул Уилл. — «Книга Грааля» уничтожена за много лет до твоего приема в братство. Мне хорошо известны все писания Эврара. Он постарался донести в них смысл только для тех, кто читал «Книгу Грааля».

— Я ее не читал, но мне известно содержание. Я изучил историю братства, когда был принят в его ряды в Акре, и для меня большое значение имели беседы, в том числе с тобой, а также с Робером, братом Томасом из Англии и другими. Постепенно я собрал все по кусочкам, и, чтобы понять суть, этого оказалось достаточно.

— Но кусочки ты сложил неправильно, — прохрипел Уилл. — Исказил мысли Эврара. Рыцарь, пьющий кровь, плюющий на крест, — всего лишь аллегории.

— Они аллегориями и остались. Только теперь более мощными, приобретя подлинное значение.

— Написанные на бумаге, они не несли никакого зла, но, воплощенные в жизнь, превратились в ересь.

— Ересь! — произнес Гуго с издевкой. — Ты держишься за старое, как и Жак де Моле. Эврар пренебрежительно относился к одержимости Армана де Пейро историями о Граале, но старик знал, насколько мощные в них заложены идеи. Ему не довелось использовать данную мощь, он не имел возможности. А я продолжил дело, его и Армана. Теперь их идеи перестали быть фантазиями и помогают спасти орден.

— Скажи, Бога ради, как могут спасти орден юные впечатлительные рыцари, превращенные в грешников, пьющих кровь и плюющих на святой крест?

— Ты говоришь о символах нашего единства как братьев! — отрезал Гуго. — Именно поэтому Эврар использовал их в истории о Персивале. Я просто сделал шаг вперед и сплотил рыцарей. Вот они, — он простер руку в направлении тени, где Уилл различил фигуры в масках, — и есть настоящее братство.

— Да, с Мартином де Флойраном вы обошлись очень по-братски.

Лицо Гуго вытянулось.

— В тот вечер мои рыцари перестарались. Но они горячо преданы мне и друг другу, а Мартин нарушил клятву, глубоко их ранив. Я поторопился. Он не был готов к посвящению. Это доступно не всем.

— А Эскен?

— К сожалению, пришлось пойти на жертву. — Гуго тяжело вздохнул. — Мы не грешники, Кемпбелл, и не еретики. Я верую в Бога так же, как и ты. Люди, которых я выбирал для посвящения в «Анима Темпли», приходили сюда совершить путешествие Персиваля, и я служил им проводником. — Он указал на свой мерцающий плащ. — Король-рыбак,[26] ведущий через испытания. Им предлагали выбрать один из двух путей: разрушительный, под водительством великого магистра, путь крови, насилия и войны, или путь обновления — нелегкий, трудный путь. Вступивший на него отказывается от клятвы рыцаря, отказывается от старейшин и наставников и даже от своих родных. Следуя по этому пути, он должен доверять только мне, а я ему. Он плюет на крест, стремясь доказать свою преданность мне, доказать, что признает над собой мою власть. Эврар понимал силу этих символов, иначе бы не написал «Книгу Грааля». Вот почему он называл Акру своим Камелотом. Мистические идеалы действуют на людей гораздо сильнее, чем идеи спасения от сарацин клочка пыльной земли. Разве не так?

Уилл удивленно покачал головой.

— Так выходит, ты все время пополнял братство? А Робер говорил мне, ты ничего не делаешь, а братство вообще больше не собирается на встречи.

— Когда-то у меня теплилась надежда, что Робер будет с нами, но потом я понял — его со старого пути не свернешь. Он такой же, как ты и Жак. А сейчас пришло время обновить орден и создать новое братство. Крестовые походы закончились. Мамлюки завладели Акрой, тевтонцы двинулись в Пруссию завоевывать земли и обретать богатства, госпитальеры обосновались на Родосе, а наши старейшины слепо топчутся на Кипре, по-прежнему предаваясь бесплодным мечтаниям о возвращении Иерусалима. Пока ты пытался удержать от разрушения разваливающуюся империю на Востоке, мир на Западе изменился. Время священных войн миновало. Короли заняты укреплением собственных государств, и нам нужно делать то же самое, если мы хотим выжить. Мы тоже должны измениться и консолидировать нашу мощь. И со временем орден достигнет невиданного процветания. — Глаза Гуго вспыхнули. — Я давно понял, что могу изменить Темпл исподволь, и начал подбирать рыцарей, преданных мне, а не Жаку с его Крестовым походом.

— И что ты намерен делать? Воевать с ним?

— Нет. Король Эдуард обещал дать Темплу землю в Шотландии.

Уилл подался вперед.

— Если он ее завоюет!

— Завоюет, — уверенно ответил Гуго. — Армия Эдуарда теснит Роберта Брюса и победно идет на север. Король устроит им бойню похлеще, чем у Фолкерка. Шотландия падет, и братство получит место для базы вдали от беспокойных Франции, Англии, Италии и Германии.

— Какой же ты дурак, Гуго, — проговорил Уилл. — Эдуард потратил одиннадцать лет на завоевание Шотландии. Неужели ты искренне веришь, что он отдаст тебе какие-то земли? Ты ослеплен радужными фантазиями и нацелил на них братство. Не к этому стремились Эврар, мой отец, Илайя и Калавун, не за это они проливали кровь. Какая же это душа Темпла?

— Настоящая, Уилл, подлинная душа. Пока ты разбирался с королем Эдуардом — мышь, пытающаяся свалить льва, — я вел Темпл к золотому будущему.

— К золотому будущему? Вот сейчас, в данный момент, на Кипр везут послание, предписывающее великому магистру Моле прибыть на встречу с папой, дабы ответить на обвинения в ереси в твоем прицептории. Король Филипп и Гийом де Ногаре уже несколько лет вынашивают планы уничтожить орден, намереваясь завладеть его богатствами. Возможно, своими действиями ты погубил всех тамплиеров, до одного.

— Чушь! О моем братстве никто не знает.

— Ошибаешься — все известно Эскену де Флойрану, а он в руках короля.

— Ты лжешь. Только я имею власть освободить Флойрана. — Гуго вгляделся в Уилла, и его лицо осветилось догадкой. — Неужели Робер де Пари оказался большим предателем, чем я полагал?

— Но еще не все потеряно. Ты должен уничтожить все свидетельства ваших ритуалов и распустить «Анима Темпли». А я, пользуясь благосклонностью папы…

— Распустить? — Гуго подозрительно нахмурился. — Что за игру ты затеял со мной, Кемпбелл?

— Это не игра, клянусь…

— Довольно! Я не желаю больше слушать твои лживые измышления. — Гуго сделал жест людям в масках. — Уберите его с моих глаз.

— Бросив меня в Мерлан, ты не избежишь грядущего! — кричал Уилл, пока члены братства в масках развязывали ему руки и грубо ставили на ноги.

— Ты отправишься не в Мерлан, а в Англию. Такую цену запросил Эдуард за территорию для братства. Ты — в обмен на нашу базу в Шотландии.

— Остановись! — воскликнул Уилл. — Не делай этого, ради Бога!

Но Гуго отвернулся и опустил капюшон.

36

Дорога на Карлайл, королевство Англия 1 июля 1307 года от Р.Х.

Фургон качался и подпрыгивал на ухабах. Уилл сидел, сгорбившись, сбоку, истерзанным телом ощущая каждый толчок. Через ткань надвинутого на голову мешка он мельком видел яркие вспышки из открытой задней части фургона. Судя по вспышкам и изменению запахов, они ехали по лесу, но догадаться, в каком месте, не было никакой возможности.

Сразу после встречи с Гуго тамплиеры доставили его, связанного, с мешком на голове, к Сене и бросили в трюм небольшого судна. Спустя время, услышав крики чаек, он понял: рядом море, Онфлер. Там его пересадили на больший корабль, из-за шторма простоявший у причала несколько дней.

Он сидел в трюме, покачивался вместе с кораблем на волнах и размышлял. Больше всего о дочери. Скорее всего она по-прежнему во дворце. Думает, отец снова ее бросил. Эта мысль повергла его в такое неистовство, что он начал вертеться и вырываться из пут, выкрикивая проклятия и угрозы тюремщикам, пока в трюм не спустились двое и ударами сапог не заставили его умолкнуть. И весь остаток плавания в Англию прошел как в тумане. В Лондоне Уилла поместили в подвал в здании рядом с пристанью, где он провел примерно неделю, прикованный цепью, на хлебе и воде с привкусом морской, а потом впихнули в фургон.

По обрывкам разговоров он понял — его конвоируют около тридцати гвардейцев короля Эдуарда в Шотландию, с обозом, который везет дополнительные запасы продовольствия. Его повозку нагрузили бочками тошнотворно пахнущего вина. Стояла обычная в здешних местах летняя жара. Он жутко потел и мучился жаждой. Когда стражники совали ему миску с водой, он выпивал ее за несколько секунд.

Вспышки света сменило постоянное яркое сияние. Видимо, фургон выехал из леса. Запахло сухой травой, загудели насекомые. Через некоторое время повеяло дымом костров, и Уилл начал различать в отдалении несвязный гул множества голосов. Вскоре щебетание птиц заглушили собачий лай, ржание коней, возгласы и смех. Фургон остановился. Уилла вытащили, сдернули с головы мешок. Он стоял с минуту зажмурившись, ослепленный солнцем.

Обширную равнину перед ним, на сколько хватал глаз, заполняли сотни, а возможно, тысячи шатров. Повсюду развевались яркие знамена и флаги, многие из которых были знакомы со времен, когда он воевал в войске Уоллеса. Гвардейцы повели его через лагерь. Лорды и рыцари стояли группами или отдыхали в шатрах с открытыми стенами, оруженосцы и слуги суетливо двигались между ними подобно деловитым муравьям. Оружейники быстрыми умелыми руками ладили кольчуги, серебристые и гибкие, похожие на рыбью чешую. У очагов хлопотали повара в заляпанных фартуках. Дальше под внимательным взглядом капитана группы лучников проверяли маховые перья на стрелах. Гуго сказал, что войско Эдуарда теперь больше, чем прежнее, разбившее шотландцев у Фолкерка. Уилл подумал: его бывший друг, подонок, прав.

В отдалении рядом с несколькими величественными шатрами располагался самый великолепный, королевский. Уилл с отвращением скользнул взглядом по золотым львам на знамени. Он шел уже довольно долго, но до сих пор не понимал, в какой местности находится. Наконец гвардейцы завели его в тесную, сплетенную из прутьев клеть, охраняемую стражниками в королевских ливреях. Один открыл дверцу, и Уилл, вдвое согнувшись, повалился на жухлую траву. Клеть закрылась, и он смог разглядеть своих соседей. Их было четверо. Они, все избитые, в ссадинах, настороженно его разглядывали.

Деревня Бург-апон-Сендс, королевство Англия 3 июля 1307 года от Р.Х.

Уилл жадно откусывал куски жилистого мяса. Жевание причиняло боль, организм отвык от нормальной еды, но даже если это была его последняя трапеза, он был полон решимости ее вкусить. Смеркалось, в сиянии факелов и костров небо над головой казалось безмерно синим. С тех пор как его впихнули в клеть, солнце дважды поднималось и садилось. А войско Эдуарда продолжало расти.

За последние два дня прибыло еще подкрепление и обозы с продовольствием. Пешие воины с темными загорелыми лицами устало входили в лагерь, неся булавы и топоры, копья и щиты. Продолжали въезжать бароны с группами рыцарей. Вечером, после трапезы, Уилл слышал из лагеря смех и походные песни. Эти воины сражались с шотландцами многие годы. Они знали местность и тактику своих врагов и испытывали полную уверенность в победе. Приходили вести, что Роберт Брюс готовит отпор, но здесь это никто всерьез не воспринимал. Новый король Шотландии Роберт Брюс в самом начале добился кое-каких успехов, но вскоре Эдуард заставил его отступить. И вот теперь, почти через десять лет после ужасного поражения у Стирлингского моста, англичане пришли сюда, решив в последний раз собрать кровавую жатву. Покорить мятежное королевство навсегда.

Уилл поговорил с товарищами по плену. Все четверо оказались шотландцами, лазутчиками из войска Брюса, которых послали следить за продвижением англичан. Их пытали, чтобы выведать, где стоит шотландское войско. Пока они держались, но вряд ли их сил хватит надолго. Одного забрали сегодня утром, и он не вернулся. Уилл понимал — и его час не за горами, и, стараясь подавить страх перед предстоящими мучениями, предавался размышлениям. Он думал о Гуго, о его плаще Короля-рыбака, о рыцарях в масках, ожидающих в парижском прицептории, когда Молот Шотландцев бросит им подачку в виде куска земли. Думал о Робере, своем верном друге, который наверняка сейчас томится в тюрьме или убит. Думал о дочери, замурованной во дворце, и о послании папы Климента, отправленном на Кипр. Он думал также об Эскене де Флойране, сидевшем в башне какого-то королевского замка, с нетерпением ожидающем возможности отомстить своим тюремщикам.

— Кемпбелл.

Уилл проглотил последний кусочек мяса и поднял глаза. У клети стояли два королевских гвардейца. Один махнул ему.

— Выходи.

Уилл переглянулся с узниками-шотландцами и пополз к дверце клети, понимая, что сопротивляться тщетно. Гвардейцы выволокли его наружу и повели по лагерю. Сидящие у костров английские воины хмуро провожали пленника глазами. Один плюнул в его сторону. Уилл посмотрел вперед и понял — его ведут к алому королевскому шатру.

Несмотря на роскошь — ванна, кровать, обеденный стол, слуги, музыканты, — здесь было необычно тихо и как-то печально. Слуги неслышно двигались со встревоженным видом. Уилл успел прочувствовать мрачную атмосферу, прежде чем его ввели в личные покои короля, почти все занятые огромной кроватью с балдахином, поддерживаемым четырьмя резными шестами. От двух жаровен исходили тепло и дым, но очень мало света. В постели лежал король Эдуард.

Почти семьдесят исполнилось ему, и он носил свои годы как надоевшую выцветшую мантию, давящую на плечи. До Уилла донеслось его дыхание, потрескивающее как лист пергамента. Пахло мочой и застоялым потом. Надменность, волевой взгляд, царственная осанка — все исчезло. Хозяин жизни, король, перестал существовать. Перед Уиллом в постели лежал жалкий старик, страдающий недержанием мочи.

— Ты видел мое войско, Кемпбелл?

А вот твердость в голосе звучала прежняя. Уилл даже ощутил в тоне короля свойственные тому насмешливые нотки.

— Его трудно было не заметить, — ответил он и получил тумак от гвардейца за дерзость.

— Пойдешь назад, посмотри еще, — проскрипел король, блеснув покрасневшими глазами. — Ведь это последнее, что ты увидишь. Завтра я поступлю с тобой так же, как и с ублюдком Уоллесом. А когда твои внутренности еще будут дымиться в огне, я поведу мое войско в Шотландию и… — Эдуарда сразил приступ кашля. Один из гвардейцев двинулся к нему, но король его остановил, подняв дрожащую руку. Он отхаркался в тряпицу, вздохнул и зафиксировал взгляд водянистых глаз на Уилле. — Предатель Брюс и его банда оборванцев горько пожалеют о дне, когда вздумали подняться против меня. Шотландских воинов стащат с коней и втопчут в поле, они будут гибнуть сотнями, нет, тысячами! Истреблены будут и их сыновья и дочери, а на месте грязных шотландских лачуг встанут величественные английские города. Твоя родня, Кемпбелл, разделит их судьбу. — Эдуард подался вперед. — Я хочу, чтобы ты знал это, прежде чем я тебя казню. Я хочу, чтобы ты знал, как они будут страдать за твое предательство. Я хочу, чтобы ты…

Эдуард продолжал говорить, но Уилл больше ничего не слышал. Лицо деспота дергалось, с его серых губ слетала слюна, он источал сверхчеловеческую ненависть, горькую и черную как смола. А на Уилла вдруг снизошло озарение. Он неожиданно осознал — несмотря на все сопровождавшие его в жизни невзгоды и трагедии, он не потерял душу. Вот она — Уилл чувствовал внутри себя, как она пылает перед исходящим злобой Эдуардом. Как ни сильна в нем его жажда отмщения, он не позволил ей отравить себя.

Тираду Эдуарда оборвал жестокий приступ кашля, и слуги тут же ринулись к постели со свежими платками.

— Завтра, Кемпбелл! — прохрипел он присвистом. — Завтра!

Уилл вышел на шатра, ошеломленный снизошедшим на него откровением. Вдохнул вечерний воздух, пропитанный ароматом трав, и, понукаемый гвардейцами, направился обратно к свою клеть.

Лагерь спал. Воины отдыхали, набираясь сил перед предстоящей битвой. Рассыпанные по небу мерцающие звезды казались зеркальным отражением тлеющих костров. Отмахнувшись от вопросов товарищей-узников, Уилл опустился на колени и склонил голову в молитве. Он просил Господа помочь своей дочери, чтобы она наконец поняла — отец никогда от нее не отказывался, молился, чтобы она пошла к Саймону и чтобы тот помог ей сбежать от Филиппа. Он просил Господа дать прозрение Гуго, а Клименту сил и мужества, просил сохранить жизнь Роберу, а Жака де Моле отвратить от Крестового похода. Закончив, Уилл лег на теплую траву и закрыл глаза. Предстоящее его страшило, но он знал: боль рано или поздно прекратится и уступит место блаженству.

Завтра он снова увидит своих отца и мать. Обнимется с Эвраром, Хасаном и Илайей, пожмет руки Калавуну и Овейну. Завтра он наконец соединится с Элвин. Он встретится с ними со всеми, неся мир в своем сердце, сознавая, что он шел верным путем.

Однако пришло утро, но никто не явился вести его на казнь. Медленно ползло время, воины в лагере пробудились, поели, занялись своими делами. Постепенно спокойствие, какое ночью удалось приобрести Уиллу, улетучилось. Он хотел, чтобы все поскорее закончилось. Ожидание становилось мучительным. Но прошел день, за ним следующий, небо опять из золотистого стало темно-синим, а за ним не приходили. Шотландцев тоже не выводили на допросы, а стражники, бросавшие им еду, угрюмо молчали. В лагере больше не пели песен у костров, не слышалось веселых возгласов и смеха. А Уилл все ждал.

Утром на четвертый день над равниной прошла гроза. Уилл сидел промокший до нитки, облизывая с губ капли дождя, когда в лагере все пришло в движение. Он подполз к стенке клети и увидел, как несколько групп воинов вышли под ливень. Струи громко стучали по их щитам и шлемам. Вскоре воины начали покидать лагерь. Некоторые с опущенными головами, другие, казалось, с облегчением, но вряд ли они отправлялись на битву. В отдалении Уилл разглядел огромную толпу, собравшуюся у королевского шатра.

Наконец, когда гроза переместилась на север, а воины двинулись сплошным потоком, причем все взяли курс на юг, к клети приблизился воин, одетый проще, чем королевские гвардейцы. Он открыл дверцу и мотнул головой.

— Уходите.

Шотландцы ошеломленно переглянулись и быстро выползли из клети.

Воин направился прочь.

— Кто повелел нас выпустить? — крикнул ему вслед Уилл.

Тот оглянулся.

— Новый король.

Уиллу стало трудно дышать.

— Эдуард умер?

— Да, король отошел сегодня утром, — угрюмо ответил воин. — Корону надел его сын, наследник. Он повелел выпустить всех пленных, а войску возвращаться. Новый король не пожелал вести войну, задуманную его отцом.

Воин скрылся, а Уилл упал на колени в мокрую траву и долго наблюдал, как английское войско медленно двигается по равнине. Наконец, заставив себя подняться на ноги, он с трудом взошел на невысокий холм вдалеке от красного шатра, где по-прежнему застыла толпа. Достигнув вершины, Уилл увидел впереди болотистые берега в устье реки, над которой вздымались омытые золотистым светом горы Дамфрис. Там, за горами, были его родные. Только что случилось чудо — Господь подарил ему возможность продолжать жить. Так почему бы не провести остаток своих дней среди близких — Изенды, Дэвида, Маргарет, Элис, рыжеволосой красавицы Кристин? Соблазн огромный! Но колебался он недолго, прежде чем повернуть на юг, оставив позади окутанную пеленой летнего дождя Шотландию.

37

Францисканский монастырь, Пуатье 18 августа 1307 года от Р.Х.

— Приветствую вас, ваше святейшество, — прохрипел Жак де Моле, склоняясь над протянутой рукой Климента и целуя папский перстень.

Климент ласково улыбнулся:

— Это я должен опуститься перед вами на колени, магистр тамплиеров. Вы один из немногих отважных воинов, которые еще сражаются за освобождение Иерусалима. — Он поднял глаза на рыцарей, выстроившихся позади великого магистра.

Их насчитывалось примерно сорок, все с прямыми спинами, суровые, одетые в кольчуги. На поясах мечи, под мышками зажаты шлемы. Большинство — старейшины высокого ранга и командоры. Климент нескольких узнал. Рядом с магистром Франции стоял человек с тусклыми глазами и крючковатым носом. Жоффруа де Шарне, магистр Нормандии. Перед аудиенцией рыцарям предложили помыться и отдохнуть, но они отказались, предпочтя встретиться с папой сразу после прибытия. И потому выглядели так, будто пришли прямо с поля битвы.

Климента кольнула досада: он уступил требованиям Ногаре и вызвал этих людей, оторвав без особой надобности от дел. Но он был рад их видеть. Присутствие тамплиеров внушало надежду, что, несмотря на отсутствие энтузиазма у правителей Запада, борьба за освобождение Святой земли будет продолжена. Пошевелившись на подушке, положенной на кресло заботливыми монахами, он взмахнул рукой слугам у стены.

— Принесите нашим благородным гостям еды и вина.

Широкое лицо великого магистра, обрамленное жесткими с проседью волосами, продолжало оставаться мрачным и суровым.

— Ваше святейшество, мы провели много дней в путешествии, спеша на встречу с вами. В своем послании вы написали, что призываете нас по причине большой беды, случившейся в ордене. Поскольку мне об этом ничего не ведомо, то, прежде чем разделить с вами трапезу, я желал бы услышать, какая тяжелая беда подвигла вас призвать меня и моих старейшин с Кипра.

Климента напористость Жака, казалось, захватила врасплох. Он помолчал, затем кивнул слугам.

— Оставьте нас. Скажите братьям, мы сядем за трапезу позднее.

Дверь закрылась. Папа собрался с силами, пытаясь выглядеть невозмутимым. Его смущало угрюмое молчание рыцарей. Он чувствовал себя неумелым командиром перед своим войском.

— Вам известен рыцарь по имени Эскен де Флойран?

Жак отрицательно покачал головой.

— У меня много рыцарей. Я не знаю их всех по именам.

— Речь идет о бывшем приоре Монфокона, мессир, — произнес магистр Франции. — Несколько лет назад я получил от инспектора рапорт, где говорилось о его аресте за ересь. Он находится в тюрьме Мерлан.

Климент бросил взгляд на магистра Франции.

— Верно. Но теперь де Флойран бежал из тюрьмы и находится под защитой короля. Он твердит о своей невиновности и обвиняет рыцарей парижского прицептория в ереси и убийстве.

— Под защитой короля? — удивился великий магистр. — Почему де Флойрану оказана такая честь?

Климент помедлил с ответом. Он еще не решил, открывать или нет тамплиерам намерения Филиппа. Ему очень не хотелось лишаться последней надежды на Крестовый поход.

— Король встревожен и желает убедиться в огульности обвинений де Флойрана. Он весьма заинтересован в сохранении славы Темпла незапятнанной. Король Филипп требует начать дознание и убедил меня в необходимости вызвать вас со старейшинами с Кипра. Мы не желаем, чтобы хоть кто-нибудь в христианском мире имел сомнения относительно чести воинов Христа. Как известно, многие, к сожалению, винят тамплиеров в падении Акры.

После его слов великий магистр помрачнел еще сильнее, рыцари позади него беспокойно зашевелились. Он кивнул Клименту.

— Выдвинуто серьезное обвинение, и оно будет рассмотрено с особой внимательностью. Я поговорю с де Флойраном лично и оценю его свидетельства, а затем встречусь с теми, кто поместил приора в тюрьму, и выслушаю их объяснения.

— Я уверен, скоро все разъяснится. — Страстно стремясь не потерять доверие рыцарей и ободренный решительным ответом Жака, Климент сменил тему. — Другая причина, почему я вас призвал, магистр тамплиеров, это желание услышать о ваших успехах на Востоке. С Кипра давно не поступали вести, и мне почти ничего не ведомо о том, как продвигается Крестовый поход.

Великий магистр слегка расслабился, но выражение его лица оставалось угрюмым.

— Когда мамлюки захватили нашу последнюю базу на острове Руад, Крестовый поход остановился. Мы ждали поддержки Запада, но так и не дождались. Даже из Темпла мы получаем очень мало людей, продовольствия и прочего. Ну, это я улажу, пока буду находиться здесь. Объезжая королевства, я внушал каждому правителю, как важно объединение. Иначе Иерусалим не освободишь. Небольшие группы войска, порознь, без согласия, потерпят поражение.

Климент не смог скрыть разочарования.

— Я надеялся услышать более обнадеживающие новости, поскольку полон решимости помогать вам, магистр тамплиеров.

— Мы рады это слышать, ваше святейшество, — подал голос Жоффруа де Шарне. — Но остаемся по-прежнему уверены в том, что вернуть потерянные территории можно только сообща. Мы рассчитываем на помощь короля Кипра, а также на союз с монгольской империей, но это будет еще не скоро.

Жак тряхнул своей львиной гривой.

— Если Крестовый поход возглавит один из могущественных королей Запада, это сильно вдохновит людей, и тогда, я верю, мы победим. Может быть, король Эдуард? Или король Филипп?

— Увы, король Эдуард в июле умер. Мы получили весть всего несколько дней назад. Королем стал его наследник, принц Уэльский. — Климент поджал губы. — А его, я слышал, больше интересуют застолья и неприглядные фривольности.

Сообщив рыцарям печальную новость, папа откинулся на спинку кресла. Климент был расстроен и огорчен. Он-то думал, Жак там, на Востоке, готовится со своими воинами к решительному штурму крепостей сарацин. Теперь же стало ясно: это будет не скоро, а может быть, вообще никогда. А ведь он мечтал призвать христианский мир к новому Крестовому походу. Всю свою жизнь грезил об этом. Мечтал войти по стопам Бога в ворота золотого города. Неужели этому не суждено сбыться? И никого из христианских королей сейчас на священную войну не подвигнешь. Самый могущественный из них, Филипп, нацелился совсем на другое.

Королевский дворец, Париж 13 сентября 1307 года от Р.Х.

Роуз сидела, завернувшись в свой синий плащ. Большой зал гудел, французская знать пировала. За поставленными между мраморными колоннами огромными столами придворные жадно поглощали яства. Куда бы она ни бросала взгляд, всюду виднелись жующие рты. Один герцог, рыгнув, непристойно пошутил, и дамы вокруг пронзительно засмеялись. Министры и королевские советники жевали с застывшими лицами, епископы в украшенных драгоценностями сутанах пили из кубков вино. Повсюду стояли серебряные блюда с горами еды. В центре каждого стола красовалась жемчужина пира — огромный пирог с куропатками, перепелами, жаворонками и множеством воробьев.

Напротив Роуз лежал разрезанный пирог, и она не могла оторвать глаз от блестящих жиром темных тушек. Ее мутило от запахов розмарина и тимьяна. Сейчас все ее ощущения странно обострились. Ножом отрезали кусок сыра, а ей мерещилось, будто молот бьет по наковальне. Епископ рядом что-то бубнил, а Роуз казалось, словно гремит гром.

— Рози, ты должна поесть.

Она оглянулась. Рядом, улыбаясь добрыми глазами, стояла Бланш.

— Хотя бы немного. — Девушка нагнулась и прошептала с придыханием: — Ты должна думать о ребенке.

Роуз бросила взгляд на свой живот, спрятанный под столом и полами плаща. Думать о ребенке? Да она только о нем и могла думать.

Ее живот сделался тугим как барабан, и она знала — стоит ей встать, все начнут украдкой смотреть на нее. Придворные возьмутся перешептываться, обсуждать шлюху короля и ублюдка, которого она носит. Дамы будут вскидывать закрытые вуалью лица, а вельможи улыбаться и показывать своими липкими пальцами непристойные жесты. Она никогда не чувствовала себя во дворце уютно, но сейчас словно очутилась посреди своры злобных волков.

Однажды, вскоре после прибытия в Париж, Роуз видела, как двое слуг вынесли из конюшни подстилку с новорожденными котятами. Она остановилась, пытаясь рассмотреть милых маленьких слепых существ, шевелящихся на подстилке, а затем у нее перехватило дыхание. Слуги опрокинули котят в бадью с водой. Самое ужасное заключалось в том, что все, кто проходил мимо, этого даже не заметили. Потом Роуз прокралась тайком в конюшню и нашла кошку, которая лежала и жалобно мяукала, оплакивая своих деток. Она просидела с кошкой, наверное, целый час, бормоча слова утешения и гладя ее, пока та не заснула.

«А если ночью придут слуги Филиппа, заберут мое дитя и утопят, этого тоже никто не заметит?»

Перед Роуз возник образ отца. Обычно он являлся к ней в виде призрака, плохо различимого, будто в тумане. Теперь его лицо вставало перед ней пугающе отчетливо. Как жестоко обошлась с ним судьба! Она была уверена — отца убили по приказу Филиппа в тот вечер в мае. Спрашивала об этом короля, но тот отвечал, что отец сбежал, и обвинял в этом ее. Но Роуз знала: Филипп лжет, и Уилл Кемпбелл мертв. Ее даже не восхищало неистовое шевеление младенца в утробе. Она воспринимала его как наказание за свое предательство и мучилась, не зная, как искупить грех.

Роуз перевела взгляд на стол Филиппа. Король сидел на возвышении в дальнем конце Большого зала в окружении братьев и сыновей. Они все теперь выросли и стали красивыми юношами. Место напротив короля занимала его любимая Изабелла. Принцессе только исполнилось двенадцать, и ее тут же помолвили с новым королем Англии Эдуардом II. Свадьбу решили устроить в начале следующего года. По условиям соглашения Гаскония оставалась в руках англичан, но Филиппа это устраивало. После помолвки дочери он почти с ней не расставался, словно цепляясь за последние драгоценные мгновения ее уходящего детства. По одну сторону от короля сидел его исповедник, серолицый аскет Гийом Парижский, по другую — Ногаре.

Первый министр что-то сказал. Филипп кивнул и поднялся, небрежно откинув расшитую лилиями мантию. Паж ринулся отодвигать трон. Менестрели прекратили игру, все придворные за столами встали. Не глядя ни на кого, Филипп направился к резной двери, ведущей в королевские апартаменты. Ногаре семенил рядом, едва поспевая. Затем все уселись, и менестрели снова заиграли. Роуз продолжала стоять. Почувствовав в своей руке ладонь Бланш, она слегка ее сжала и поспешно двинулась через зал, глядя перед собой, не замечая устремленных на нее глаз.

С облегчением вдохнув свежий прохладный воздух, она быстро миновала галерею. В темном дворе по лужам стучали капли дождя. Он лил уже три дня подряд, без перерыва, и кругом было слякотно. Сена разбухла, угрожая вот-вот выйти из берегов.

У королевских покоев Роуз остановилась перевести дух и собраться с мыслями. Решимость, овладевшая ею в зале, исчезла. Она боялась. Последние несколько месяцев Филипп был с ней холоден и груб, и она уже не знала, как себя вести. Роуз не покидала надежда, что король отправит ее с Бланш в замок Винсеннес, где она родит и будет жить с ребенком вдалеке от дворцовых интриг и душегуба Ногаре.

За дверью можно было различить голоса.

— Климент сделал то, что ему было сказано? — спросил Филипп.

— Королевские чиновники уже должны отбыть в Пуатье.

— Должны отбыть? Я хочу знать наверняка, Ногаре.

— Я немедленно проверю, сир.

— Как только захватите прицепторий, сразу отделите старейшин от рядовых. Теперь, когда Моле прибыл во Францию, надо действовать быстро, пока они не пронюхали.

— Все идет по плану, сир. Папа и старейшины Темпла некоторое время будут заняты разбором обвинений Эскена де Флойрана, и мы успеем подготовиться. Жака де Моле можно будет вызвать, когда вы повелите.

Роуз чувствовала, как их слова впиваются в нее подобно острым ножам, напоминая, что это она помогала им, предав своего отца. Собравшись с силами, она постучала в дверь. Голоса смолкли.

Дверь открылась, выглянул Ногаре. Она скользнула мимо него к Филиппу, стоявшему у камина. Пламя освещало его застывшее лицо. На столе рядом были навалены черные кожаные футляры со свитками.

Она собралась с силами.

— Сир, меня мучит неизвестность. Скажите, мой отец еще жив?

Ногаре сзади чертыхнулся. Король молчал.

— Сир, я вас умоляю. — Роуз ринулась вперед и упала перед ним на колени. — Откройте мне правду о том, что случилось в ту ночь, и я больше никогда не буду ни о чем спрашивать.

— Не будешь спрашивать? — Ногаре подошел к ней. — Я почти уверен, это ты его предупредила, и он сбежал. Ты предупредила его? — Он больно сжал пальцами ее плечо. — Отвечай!

Не глядя на нее, король медленно взял со стола кубок с вином. Пальцы министра впились сильнее. Она охнула.

— Отпустите ее, Ногаре. — Филипп сделал глоток. — Она меня не предавала. И не предаст — ведь знает, какое возмездие ждет ее тогда. — Он осушил кубок и посмотрел на Роуз. — Верно?

Роуз потерла плечо и, с трудом поднимаясь на ноги, пробормотала:

— Жаль, я этого не сделала. Господи, почему я его не предупредила? Я ненавижу себя за это. — Ее слова становились все громче, она уже не могла остановиться. — И вас ненавижу — за то, что вы заставили меня его предать!

Ногаре подался вперед, но король поднял руку.

— Заставил? — Его рот злобно скривился. — Да ты сама дрожала от нетерпения. — Он двинулся к столу с футлярами и, повернувшись к ней спиной, кивнул Ногаре: — Утром разошлите всем сенешалям Франции.

— А как же ваш ребенок? — крикнула Роуз, прижимая руку к животу. — Он вам вообще безразличен?

Филипп развернулся.

— Ребенок? Разве то, что ты носишь в себе, ребенок? Нет! Там у тебя мерзкое отродье, не имеющее права жить! — Он отшвырнул кубок и направился к ней. Роуз попятилась. — Тебя следовало пронзить копьем, как только он зародился, чтобы ты не ходила теперь, выставляя напоказ свидетельство моего греха! — Он толкнул ее к двери. — Убирайся и жди, когда я решу, что с тобой делать.

Роуз выскользнула в коридор и, прислонившись к стене, сползла на пол, чувствуя, как внутри нетерпеливо шевелится младенец.

38

Темпл, Париж 14 сентября 1307 года от Р.Х.

Время было после полуночи. Дождь не стихал, превращая город в сплошную темную водяную кляксу. В окнах башен время от времени возникали вспышки факелов.

Надвинув на голову кожаный капюшон, Уилл присел на обочине. Ворота прицептория были хорошо отсюда видны. На караульной башне, как всегда, колыхался черный с белым флаг Темпла. Пламя факелов отражалось в блестящих кольчугах двух стражников у входа.

Он встал и, пригнувшись, прокрался в густые заросли кустов у стены. Дальше находился вход для слуг. Прежде Уилл добирался до него от главных ворот минут за пятнадцать, но сейчас на это у него ушел почти час. Ничего не поделаешь — темнота, дождь и возраст. Тяжело дыша, он остановился у ведущей к небольшим воротам дорожки.

Из Шотландии Уилл долго добирался в Лондон, питаясь по пути орехами и ягодами. Потом почти две недели пришлось ждать возможности попасть на корабль во Францию. Это была самая трудная часть путешествия. Пристань кишела ворами, шлюхами и нищими. Каждый пытался выжить любым способом. Он тоже добывал себе пропитание среди них, на грязных улочках рядом с тавернами и борделями.

Наконец после тяжелого и утомительного плавания судно, перевозящее лошадей, на котором Уилл бог весть какими судьбами оказался, бросило якорь в Онфлере, и он по берегу Сены дошел пешком до Парижа.

Уилл не брился много недель, и борода у него стала такой же, как в рыцарские времена. Сегодня утром, нагнувшись зачерпнуть воды из ручья, он ужаснулся своему отражению. На него смотрело незнакомое лицо: темное, опаленное солнцем, все изрытое шрамами. Картину дополняли сузившиеся зеленые глаза и седые космы.

Он вслушался в тишину и, пренебрегая усталостью, направился к воротам. Стояла глубокая ночь, большинство обитателей прицептория спали. Как и ожидалось, калитка в воротах оказалась заперта, и он не раздумывая зашагал к огромному каштану, простиравшему толстые ветви над стеной. Тому самому старому приятелю, который не раз его выручал, когда он, выполнив поручение Эврара, возвращался поздно ночью и не хотел объясняться со стражами. Но тогда ему было шестнадцать, а теперь под шестьдесят.

Собрав силы, Уилл забрался на самую нижнюю ветку. Оттуда на следующую, потом еще на одну. Оседлав четвертую, он медленно пробрался к стене, отдышался и начал высматривать внизу место помягче. Земля казалась где-то очень далеко, но времени на раздумья не было. Он стиснул зубы и прыгнул. Приземлился удачно, на ноги, и пару минут лежал на спине, подставив лицо дождевым струям, ожидая ударов боли.

К счастью, все обошлось, и Уилл, поднявшись, тихо побежал по слякотному огороду. Мимо пекарни, рыбных прудов, через полузатопленный сад к казармам слуг. Здесь все было знакомо. Прошли годы, а он находил путь даже в темноте. Впереди вздымались главные здания прицептория. Несколько окон были освещены факелами, а один раз ему даже пришлось прижаться к стене, когда кто-то торопливо прошел мимо, наклонив голову под дождем. Конюшня встретила его ржанием коней. В здании рядом жили конюхи. Правое крыло раньше здесь занимал главный конюх. Надеясь, что все сохранилось по-прежнему, Уилл толкнул дверь и вошел.

Вскоре темный коридор привел его в нижние покои, освещенные отблесками камина. У табурета на полу лежали несколько уздечек вместе с инструментами.

Уилл направился к деревянной лестнице. Скрипнула половица, он замер.

— Жерар, что там стряслось? — раздался сверху сонный голос.

— Саймон, это я.

В наступившей тишине прозвучали тяжелые шаги, и вскоре вниз спустился Саймон.

При виде друга Уилл не смог удержаться от улыбки. Всклокоченные волосы — седые, как и у него, — смятая ночная рубашка, расширенные глаза, в которых перемешались ужас, удивление и радость.

— А я уж тебя похоронил, — бормотал Саймон, крепко обнимая Уилла, хотя тот был мокрый и весь в грязи. — Подослал во дворцовые конюшни своего подручного разузнать насчет тебя. Ему сказали, ты пропал. Где же ты был, скажи Бога ради?

— В Англии. По воле моего бывшего друга Гуго де Пейро. Но сейчас нет времени объяснять. Если он меня здесь найдет, будет худо. Скажи, где Робер?

Саймон помрачнел.

— Гуго со старейшинами пять дней назад отправился в Пуатье. Его туда призвал великий магистр, прибывший на встречу с папой. У нас говорят, король обвиняет Темпл в ереси. Это связано с приором Эскеном де Флойраном? Он что, действительно отыскал в нашем ордене еретиков?

— Ты видел Робера после мая?

— Нет. Но знаю, где он.

— Где?

— В темнице. Я пытался узнать, в чем его обвиняют, но никто не говорит. И вообще, Уилл, все здесь идет не так. Старейшины отбыли и оставили нас без всякого понятия, что происходит. И некому помочь. Я думал о тебе день и ночь, молился за твое спасение. Да что там!.. — Саймон махнул рукой и отвел взгляд.

Уилл похлопал его по плечу.

— Ладно. Первым делом надо освободить Робера. Он мне очень нужен. И без тебя я как без рук, старый друг. Понимаешь?

— Зачем спрашиваешь?

— Хорошо. — Уилл слегка улыбнулся. — Теперь иди одевайся.

Через пару минут Саймон спустился в сапогах и черной сержантской тунике. Надев плащ, он последовал за Уиллом во двор и дальше к башне, где в подвалах находилась тюрьма. У входа не было никаких стражей. Видимо, из-за непогоды они сидели внизу, в караулке. Саймон направился туда, Уилл остался ждать, прижавшись к стене. Спустя какое-то время под дождь вышел молодой рыцарь.

— Наверное, ты заметил кого-то из слуг, брат, — произнес он, поежившись. — Как он, говоришь, выглядел?

Уилл быстро обхватил его шею рукой. Рыцарь закрутился, пытаясь вырваться. Уилл втащил его в башню и ударил лбом о стену. Тот как подкошенный повалился на пол.

— Боже, — прошептал Саймон.

— Он очухается, — успокоил его Уилл. — Теперь нам надо торопиться.

Они заволокли рыцаря в караулку.

— А что будет потом, когда Ренье очнется и вспомнит, что я был здесь? — спросил Саймон, наблюдая, как Уилл снимает с рыцаря белую мантию и пояс с мечом.

— Тогда слух о том, будто в прицепторий пробрался какой-то злоумышленник, подтвердится, — сказал Уилл, сбрасывая свой грязный плащ и надевая мантию. Он быстро двинулся по каменной винтовой лестнице вниз, во влажную темноту. Скоро они попали в освещенный факелом коридор. — Жди здесь, — тихо скомандовал он, повернувшись к Саймону. — Будешь охранять тыл. Но скрытно. Если кто увидит, трудно будет объясниться.

Саймон остался у лестницы, Уилл с мечом в руке решительно зашагал по коридору. Миновал нишу, где спали несколько сержантов. Впереди за дощатым столом на скамье дремал еще один. Дальше по обе стороны коридора шли казематы с решетками на дверях. При появлении Уилла сержант встрепенулся.

— Мессир Ренье, что?.. — Он замолк, глянув на лицо Уилла, затем на меч в его руке. Потянулся за своим мечом, но Уилл метнулся к нему и, приставив к горлу острие, еле слышно приказал:

— Вытащи из ножен свой меч. Не торопясь.

Сержант повиновался.

— Хорошо. Теперь клади на стол. — Сержант помедлил, и Уилл чуть нажал острием, заставив того поморщиться и выполнить требуемое. — А теперь веди меня к рыцарю Пари.

Они пошли. Сержант впереди, Уилл вплотную сзади, уперев ему в спину меч. У третьего каземата сержант снял с пояса ключи, отпер дверь и толкнул железную решетку. Свернувшийся на полу человек пошевелился и прохрипел:

— Что, пришла пора мне отправляться в Мерлан?

— Пока нет, — пробормотал в ответ Уилл, тычком меча впихивая сержанта в каземат.

Робер поднялся и потрясенно замер.

— Как ты?..

— Потом, потом.

Уилл успокоил сержанта ударом рукояти меча по затылку, затем запер дверь, и они с Робером быстро двинулись по коридору. У стола Робер задержался, чтобы схватить меч, и, догнав Уилла, зашептал:

— Не знаю, дружище, сможешь ли ты меня простить. Гуго и его люди… они меня били, истязали. Я пытался держаться, но… видно, сил не хватило. — Он отвернулся. — Я сказал о нашей встрече, не выдержал…

— Все понятно. — Уилл потрепал его по плечу. — Давай поторопимся.

Они тихо проскользнули мимо спящих стражей и вместе с Саймоном поднялись наверх.

— Где Гуго? — прошептал Робер. — Как ты проник сюда?

— Все расскажу по пути в Пуатье.

— В Пуатье? — Саймон бросил взгляд на Уилла. — Как же можно тебе там появляться?

— Папа поклялся не отдавать Темпл в лапы Филиппа, — ответил Уилл, переводя дух.

— Но только если у тебя будут доказательства виновности Ногаре в смерти папы Бенедикта, — сказал Робер.

— Нам нужно вырвать у него признание. — Уилл пожал плечами. — Я знаю, такое почти невозможно, но это наш последний шанс.

Королевский дворец, Париж. 14 сентября 1307 года от Р.Х.

Филипп открыл глаза и сел, не понимая причины, его разбудившей. Свеча на столе у постели слабо пошевелилась, словно кто-то ее потянул. Снаружи по-прежнему лил дождь. Он сбросил ноги на ледяной пол, прошел к окну, поднял штору. На востоке небо стало уже серым. Рассветало.

Отпустив штору, Филипп набросил на плечи отороченный горностаем плащ и направился к умывальне, представлявшей собой таз и кувшин с водой. Умыл лицо.

Неожиданно в дверь постучали, и в королевскую опочивальню осторожно вошел Ногаре.

Филипп выпрямился, промокнул лоб тканью.

— Чего это вы в такую рань?

— Молю о прощении, сир, но я пришел за свитками. — Ногаре направился к столу, где лежали футляры. — Чем раньше гонцы отправятся, тем лучше. С учетом непогоды.

Филипп сдержал раздражение, понимая, что министр прав. Сенешали городов Франции должны получить королевское повеление до назначенного дня. Тут надо действовать тонко. Малейший промах может привести к поражению, а с тамплиерами надо особенно держать ухо востро.

— Правильно. — Филипп наблюдал, как Ногаре складывает свитки в сумку. Вдруг министр чертыхнулся. — В чем дело?

— Должно быть, я сбился со счета. — Ногаре выложил футляры из сумки и снова принялся считать вслух. — Одного не хватает.

— Я вчера сам проверил. Сосчитайте снова.

Ногаре покачал головой, но повиновался. Опять не сошлось.

Филипп подошел и сосчитал сам. У него получилась та же цифра.

Они начали ходить по опочивальне, глядя на пол.

— Неужели кто-то взял один?

Филипп вскинул голову.

— Их содержание знаем только мы двое. Кто мог взять свиток и зачем?

Глаза Ногаре метнулись на дверь, ведущую в опочивальню Роуз.

— Нет, — произнес Филипп, но с каким-то сомнением. Ему вспомнилась ненависть, горевшая в глаза Роуз, когда он выталкивал ее в коридор. Ногаре схватил свечу и толкнул дверь. Постель Роуз была пуста.

Королевский дворец, Париж 14 сентября 1307 года от Р.Х.

Роуз бежала к Большому залу, мягко шлепая босыми ногами по мраморному полу коридора. Шторы на сводчатых окнах колыхал ветер. В щелях между ними брезжил слабый свет. В одной руке она держала башмаки, в другой сжимала ремешок заброшенной на спину тяжелой сумки. Внутри на дне, под скомканной одеждой, лежал плотный кожаный футляр со свитком рядом со сломанным мечом отца, который она украдкой вытащила из его комода. Семейной реликвии не место во дворце. Когда придет время, Роуз с честью похоронит то единственное, что осталось у нее от отца.

Толкнув дверь Большого зала, она скользнула внутрь. Теперь, без людей, он казался бескрайним. Далеко в темноту простирался лес колонн, омываемый красноватым сиянием четырех огромных каминов. На полпути Роуз замерла. Слева, низко припав к полу, метнулась большая тень. Спустя секунду она сообразила — это собака. Опасливо поглядывая на нее, пес подобрался к камину и плюхнулся перед тлеющими углями. Слуги, должно быть, оставили дверь полуоткрытой.

Сжимая влажной ладонью ремешок сумки, Роуз продолжила путь. Услышав через несколько мгновений стук двери впереди, а следом шаги, она укрылась за колонной. Мимо быстро прошагал человек, двигаясь в том направлении, откуда она пришла. Когда он поравнялся с камином, Роуз разглядела восковое костлявое лицо Гийома де Ногаре. Министр тоже нес на плече сумку, и он очень спешил в королевские апартаменты. Когда она подкралась к столу и стащила футляр со свитком, Филипп спал, но теперь Ногаре его разбудит, они обнаружат пропажу, и тогда… Затаив дыхание, она подождала, пока министр скроется из виду, и быстро, насколько позволял большой живот, двинулась дальше.

В конце зала Роуз отдышалась, надела башмаки и надвинула на голову капюшон, решительно распахнула дверь, пригнувшись под порывом холодного ветра. Она уже приготовила объяснения для стражников у ворот, но ворота, куда обычно въезжали купцы, оказались никем не охраняемыми. Быстро добравшись туда под проливным дождем, она отодвинула засов и толкнула калитку.

Улицы острова Сите представляли собой сложный, запутанный лабиринт, но Роуз хорошо знала путь и уверенно зашагала по лужам к Большому мосту. Однако вскоре ей пришлось остановиться.

За ночь Сена превратилась в серое море, затопив прибрежные улицы. Окаймлявшие реку каштаны торчали из воды, похожие на мачты затонувших кораблей. Роуз едва сдержала возглас разочарования. К вырисовывающемуся впереди мосту надо было добираться вброд. В сознании вспыхнули эпизоды из Библии: расступающееся перед Моисеем Красное море, идущий по водам Иисус, строящий ковчег Ной. Что оставалось делать ей, слабой беременной женщине, охваченной страхом и мучающейся виной, когда ее единственная надежда на искупление заключалась в футляре со свитком, что лежал в сумке? Надеяться на чудо?

Роуз оглянулась. Еще можно было вернуться во дворец, незаметно положить футляр где-нибудь в королевских покоях. Прокрасться к себе в постель. Но она вспомнила ярость на лице Филиппа. «То, что ты носишь в себе, не ребенок, а мерзкое отродье, не имеющее права жить! Убирайся и жди, когда я решу, что с тобой делать». Что он решит? В глубине души Роуз это знала. Король никогда ее не любил. Она служила ему отдохновением, облегчала тоску по Жанне. Для него ребенок — сорняк, который нужно выполоть. А для нее… он уже стал человеком. Чудесным и бесконечно любимым. Если Бог ниспошлет ей мальчика, она назовет его Уильям. И надо сделать так, чтобы его жизнь сложилась иначе, чем у нее. Поэтому повернуть назад она не могла.

Перед расставанием отец сказал, что попросит Робера и Саймона вывезти ее из Парижа. Надо только добраться до Темпла.

Собравшись с духом, Роуз вошла в ледяную воду и ринулась к мосту.

Вода была ей по колено, затем быстро стала по бедра. Ветер сорвал с головы капюшон, дождь нещадно хлестал по щекам. Живот не позволял двигаться быстрее, но Большой мост приближался. Несколько раз Роуз оступалась и чуть не роняла сумку. На мосту она различила двух мужчин. Один что-то крикнул, но она продолжала идти, теперь почти плыла, забросив сумку высоко на спину.

— Глупая девушка! — снова крикнул человек с моста. — Ты же утонешь!

Когда на исходе последних сил она оказалась совсем близко, он рванулся к ней и протянул руку. Выбравшись на доски, стуча зубами, Роуз поблагодарила незнакомца, а затем поспешила дальше. Идти стало легче, на той стороне берег был выше. Потом пошли городские кварталы, узкие петляющие переулки, лавки, мастерские ремесленников, приземистые церкви, где горгульи извергали изо ртов стремительные потоки воды. До открытия ворот Темпла оставалось чуть больше получаса, но она отчаянно взмолилась и городские стражники сжалились и пропустили.

На востоке небо окрасилось в тускло-золотистый свет. Дождь стал слабее. По пути к прицепторию Роуз замедлила шаг. Тут уже было недалеко. Ребенок внутри пошевелился, и она остановилась, ухватившись за живот. Затем, отдышавшись, продолжила путь. Сзади послышались неясные крики. Когда они повторились, она расслышала свое имя и обернулась. Вслед за ней бежали четверо: один в черном одеянии и белой ермолке, и трое сзади, в алых с голубым плащах.

На секунду Роуз застыла, прикованная к земле. Конечно, они догадались, где ее искать. Куда еще она могла пойти за помощью? Преследователи продолжали кричать. Передний особенно грубо. Это ее подстегнуло. Роуз побежала что было сил. Прицепторий приближался, но очень медленно. Она в ужасе оглянулась. Ее догоняли. Она различила искаженное яростью лицо Ногаре. Роуз споткнулась о камень, уронила сумку, быстро схватила и побежала дальше. Острая боль в боку стала непереносимой.

Вот и ворота. Двадцать метров. Пятнадцать. Десять. Достигнув их, Роуз начала барабанить обеими руками.

— Впустите! Ради Бога, помогите!

— Схватите ее! — орал Ногаре гвардейцам.

— Помогите!

Калитка открылась, и она повалилась на сильные руки рыцарей. Один, увидев бегущих гвардейцев, захлопнул калитку и задвинул тяжелый засов. Затем повернулся к ней.

— Кто вы? Почему вас преследуют королевские гвардейцы?

— Прошу вас, — проговорила Роуз, задыхаясь. — Мне нужно увидеть Робера де Пари. — Дрожащими руками она расстегнула сумку и вытащила свиток. — Он должен прочитать это.

В ворота забарабанили. Послышался голос Ногаре.

— Откройте именем короля!

Второй рыцарь направился к калитке.

Роуз сжалась.

— Не открывайте! Он меня убьет!

Взгляд рыцаря переместился со свитка в ее руке на вздыбившийся под полами плаща живот. Она в отчаянии прижала руку ко рту, но рыцарь не открыл калитку, а лишь сдвинул доску, закрывающую щель.

— Зачем пожаловали?

Роуз услышала ответ Ногаре.

— Женщина, которой вы только что дали приют, воровка. Она украла то, принадлежит королю.

— У тебя есть доказательства?

— Какие еще доказательства? — возмутился Ногаре. — Ты выдашь ее мне немедленно или пожалеешь о последствиях!

— Тебе надо договариваться с нашим инспектором. Тамплиеры королю не подвластны.

— Ты что, не слышишь меня, черт бы тебя побрал? Она воровка!

Рыцарь бросил на первого министра суровый взгляд.

— Королю Филиппу, видно, понравилось винить людей в чем попало. Отправляйся с миром. — Он задвинул доску и направился к Роуз, не обращая внимания на стук в ворота.

— А теперь скажите, кто вы и что это? — Рыцарь показал на свиток.

Роуз замотала головой.

— Это для мессира Робера.

— Мессир Робер в тюрьме.

Сказав так, рыцарь задумался, затем повернулся к товарищу.

— Оставайся здесь. А я отведу ее в здание старейшин, а потом пришлю людей на случай, если они вздумают дурить.

— Но в здании старейшин никого нет, — предупредил рыцарь, возвышая голос над криками гвардейцев.

Второй рыцарь кивнул:

— Знаю. Но тут ее оставлять нельзя. Скоро проснутся братья к заутрене. — Он жестом предложил Роуз следовать за ним к величественному зданию впереди.

Они почти достигли входа, когда из башни в дальнем конце двора стремительно выбежали трое. Роуз узнала Робера, и в ней проснулась надежда. Но бросив взгляд на человека рядом, она остолбенела.

Увидев во дворе рыцаря, Уилл напрягся, но затем его взгляд остановился на женщине. Она опустилась на колени на мокрую землю и не сводила с него глаз. Ее лицо было бледным, чепец прилип к голове, выбившиеся пряди мокрых волос рассыпались по плечам. Вымокший плащ был весь черный от грязи. Но это была она. Живая. Шепча благодарственную молитву, он сделал несколько шагов к дочери и остановился, глядя на ее раздутый живот. Саймон рванулся вперед и поднял Роуз на ноги.

Робер подошел к рыцарю.

— Брат Лоран, позволь мне уйти.

Рыцарь медленно опустил меч.

— Я не стану тебя останавливать, брат.

Робер улыбнулся и пожал ему руку.

— Спасибо тебе. Я знаю, ты просил Гуго меня освободить.

— Не я один.

Уилл почти не слышал их разговор. Когда он приблизился и протянул руки к дочери, она зарыдала, уронив футляр со свитком.

— Нет. Пожалуйста, не надо. Не прикасайся ко мне. Я тебя предала. Предала.

Ее слова не смутили Уилла. Он заключил дочь в объятия, с пронзительной ясностью вспоминая момент, как она ожила тогда в Акре после пожара.

Робер наклонился поднять футляр.

— Это она принесла тебе, брат, — сказал Лоран. — Ее преследовали королевские гвардейцы. Требовали выдачи. — Он бросил взгляд на главные ворота. Стук там прекратился. — Думаю, они ушли.

Робер вытащил из футляра свиток.

— Прочти вслух, — сказал Уилл, не выпуская дочь из объятий.

— Тут что-то написано сбоку. — Робер вгляделся. — Надлежит распечатать сенешалю города Тройе вечером в четверг, на двенадцатый день октября и не прежде. Ослушавшегося ждет наказание смертью.

Бросив взгляд на Уилла, он сломал печать.

— Совершено мерзостное преступление, о каком невозможно даже помыслить. Преступление ужасное, бесчеловечное. Я, король Филипп IV, выслушал свидетельства честных и добродетельных людей, обвинивших в нем братьев ордена тамплиеров. Как волки, надевшие личины ягнят, так называемые воины Христа грешили против Бога и обманывали христианский мир.

На тайных сборищах братья этого ордена исповедовали ересь и поклонялись идолам. И что более чудовищно, отвергали Христа и плевали на святой крест. Они занимались также колдовством и поклонением дьяволу. Запретив себе связь с женщинами, братья ордена тамплиеров потворствовали в своей среде бесстыдным актам мужеложства. Позорными деяниями рыцари Темпла осквернили землю и отравили воздух.

Посему, с тяжелым сердцем, но твердой рукой, я, король, рукоположенный Богом, повелеваю: тотчас собрать подвластных вам командиров и приказать им арестовать всех рыцарей, сержантов, капелланов и слуг Темпла, расположенного на вашей территории. Сделайте так к рассвету завтра, в пятницу, тринадцатого дня октября, 1307 года от Рождества Христова.

Заключив тамплиеров в тюрьму, поставьте в их прицепториях и владениях стражу. Все драгоценности и деньги, реликвии и документы соберите и охраняйте до того времени, когда за ними явятся мои слуги, чтобы доставить в Париж. Имущество Темпла и его средства пойдут в королевскую казну. Выполнив данное повеление, ждите дальнейших.

Подписано от имени его величества короля мессиром Гийомом де Ногаре, первым министром королевства и хранителем королевской печати.

Потрясенные Лоран и Саймон молчали. Робер закончил читать и посмотрел на Уилла.

— Но у него нет на это власти.

Роуз подняла покоившуюся на груди отца голову.

— Ногаре разослал гонцов сегодня. Таких свитков в покоях короля я видела очень много, для всех сенешалей королевства.

Уилл с трудом преодолел путаницу в мыслях. Он рассеянно гладил волосы дочери, восхищаясь ее храбростью и ужасаясь опасностям, каким она подверглась. Да еще в таком состоянии.

— Думаю, король уверен в поддержке народа. И потому не испросил согласия папы Климента. Обвинения на самом деле серьезные, и папе придется одобрить действия короля. Не забудьте, больше половины кардиналов Священной коллегии поддерживают Филиппа. Они могут сильно нажать на Климента.

Лоран хмуро посмотрел на непонятно как здесь появившегося чужака, затем повернулся к Роберу.

— Великий магистр с инспектором и старейшинами сейчас в Пуатье у папы, разбираются с этими самыми обвинениями. Дознание уже началось, почему же король издал такой приказ? Не понимаю.

— Король с Ногаре решили отделить старейшин от остальных рыцарей, — ответил Уилл за Робера. — Так им легче будет овладеть прицепториями. И они убедили папу их вызвать.

— Выходит, папа с ними заодно? — спросил Робер.

— Не думаю. Скорее всего Климент им нужен, чтобы на время занять старейшин Темпла. И не важно, подтвердятся или нет обвинения. Король в любом случае намерен уничтожить орден, и его очень трудно остановить. Он бросит тамплиеров в тюрьмы, а затем Ногаре устроит над ними суд.

Все затихли.

— У нас есть еще четыре недели, — пробормотал Саймон. — Надо что-то делать.

— Предупредить рыцарей в других прицепториях мы уже не успеем, — проговорил Лоран. — Но, может быть, собрать тех, которые здесь, в Париже, и бежать в… — Он замолк. — Хотя без дозволения маршала или инспектора мы не вправе действовать. Я помню рассказ о гарнизоне рыцарей на Святой земле, которые сбежали из прицептория, оставив его сарацинам. Так их судили и лишили мантий.

— Нужно предупредить папу, — сказал Уилл. — Я намерен добраться до Пуатье. — Он бросил взгляд на Робера. — Там можно будет поговорить и с Жаком де Моле. Великий магистр решит, как лучше действовать. Брат Лоран прав: нарушать устав не следует. — Уилл замолк, быстро соображая. — Но сделать кое-что сейчас мы обязаны. Первое: обвинения короля основаны на свидетельствах Эскена де Флойрана, но если не найдут доказательств, суд не сможет вынести приговор. Значит, нужно найти и уничтожить следы обрядов посвящения, которые проводил здесь Гуго. Давайте затрудним задачу Филиппу насколько возможно. — Уилл помолчал еще, а затем мрачно улыбнулся. — И мы способны лишить его добычи. Понятное дело, имущество других крепостей Темпла нам сохранить не удастся, но это… — Он простер руки. — …это самый богатый прицепторий в христианском мире.

— О чем говорит этот человек? — воскликнул Лоран. — Брат Робер, кто он?

Робер молчал. Он смотрел на Уилла, и на его лице появилась такая же мрачная улыбка.

— Мы заберем казну Темпла.

— Но нам потребуются корабль и люди, — подвел итог Уилл и повернулся к Саймону. — Ты поплывешь на этом корабле вместе с Роуз.

— В нашем прицептории есть люди, на которых я могу положиться, — ответил Робер. — Не охмуренные Гуго. — Он взглянул на рыцаря. — И прежде всего Лоран.

Тот помолчал, но затем кивнул.

— К вечеру, возможно, мне удастся добыть корабль, но…

— Начинай прямо сейчас, — оборвал его Робер. — Перед тем как отправляться в Пуатье, я соберу остальных.

— Ты тоже поплывешь, Робер, — повторил Уилл.

— Почему?

— Такое важное дело некому больше доверить. Ты единственный, кто полностью осознает происходящее. А поговорить с папой и великим магистром я могу и один.

— И куда мы поплывем? — спросил Робер после долгого молчания.

— В Шотландию. Там вас никто не достанет. Тем более что после смерти Эдуарда в моем отечестве стало спокойнее. — Уилл в последний раз обнял дочь. — Роуз, иди с Саймоном. Он позаботится о тебе, найдет какую-нибудь сухую одежду и остальное. — Он посмотрел на друга. — В Шотландии вези ее к моим сестрам в Элгин.

— Сделаю. — Саймон слабо улыбнулся и обнялся с Уиллом.

— Отец… — робко начала Роуз.

— Мы еще поговорим, дорогая. А пока иди. — Уилл проводил ее взглядом и повернулся к Роберу. — Пошли. У нас мало времени.

— Лоран, загляни в тюрьму, — сказал Робер. — Нам пришлось вырубить двоих, но они скоро очухаются. Как-нибудь объясни им. Успокой.

Затем они с Уиллом поспешили к зданию старейшин.

Запертую дверь покоев Гуго пришлось выбить. Уилл взял из коридора факел и осветил комнату: рабочий стол Гуго, большой шкаф, несколько табуретов и комодов.

— Меня тогда приволокли не сюда. Должно быть, он проводил посвящения в другом месте.

— В здании капитула?

— Нет, оно слишком на виду. Они ведь хотели сохранить все в тайне. — Уилл задумался, пытаясь вспомнить. — Меня тащили вниз по лестнице. Узкой.

— В тюрьму?

— Не думаю. — Уилл подошел к шкафу, открыл дверцы. Кубки, Библия, несколько пергаментов, кошель с монетами. Ничего предосудительного. Он уже собрался закрыть шкаф и вдруг замер, почувствовав запах. Резкий, странно знакомый. Где же так пахло? И тут до него дошло. Он закрыл дверцы и обошел шкаф. Запах усилился, и ощутилась тяга. — Помоги, — позвал он Робера, ухватившись за шкаф.

К их удивлению, громоздкий шкаф легко скользнул в сторону. Похоже, его двигали уже много раз. Действительно, пол в этом месте был сильно поцарапан. Впереди открылся узкий проход и каменная лестница, ведущая вниз. Они обменялись взглядами и двинулись по ней: Робер — вскинув меч, Уилл — с поднятым высоко факелом.

Каменные ступени привели в небольшой зал. Было видно, что его в свое время начали обустраивать, но не закончили. С нескольких пьедесталов на них смотрели незавершенные статуи то ли святых, то ли ангелов. Уилл узнал заслоняющую одну из стен черную занавесь. Он раздвинул ее. За ней открылась ниша с деревянным помостом, на котором возвышался грубо сработанный трон. На тщательно вымытом полу проступали пятна крови. Ощущался также и застоялый запах ладана.

— Что это такое? — пробормотал Робер, рассматривая статую без лица, но со щитом с вырезанным на нем крестом святого Георгия.

— Думаю, здесь в давние времена строили личную часовню великого магистра, — сказал Уилл. — Возможно, не хватило денег или он отправился на Святую землю. После чего постройку забросили. — Он приблизился к камину, бросил в него несколько поленьев вместе с найденными в шкафу Гуго пергаментами и поднес к ним факел. Сухое дерево быстро воспламенилось. Затем они принялись осматривать комоды.

Там обнаружились белые мантии без красных крестов, маски в виде оленьих голов — символы второго рождения, как объяснил Уилл, — а также десятки романов о Граале, от Кретьена де Труа до совсем Уиллу неизвестных.

Книги и маски быстро сгорели в камине. А мантии они решили сложить в гардеробной прицептория, как будто еще не законченные.

— А вот еще, — сказал Робер, показывая плащ из мерцающих кружочков, похожих на рыбью чешую.

Уилл взял у него плащ, подержал, разглядывая, и швырнул в камин. Ткань мгновенно вспыхнула голубым пламенем.

— «Хроники» Эврара туда же? — спросил Робер.

Уилл отрицательно покачал головой:

— Нет. Положи их в один из сундуков казны.

Бросив в огонь последние свидетельства ереси, друзья постояли, наблюдая, как изо рта маски черепа извергаются языки яростного пламени. Колокол зазвонил к заутрене, и они поспешили на выход.

39

Темпл, Париж 12 октября 1307 года от Р.Х.

— Ты ничего не забыл, Ренье? — строго вопросил Жак, быстро двигаясь по коридору.

— Нет, мессир, — ответил рыцарь, едва поспевая за великим магистром, который несколько часов назад неожиданно прибыл в прицепторий с приором Нормандии Жоффруа де Шарне, четырьмя оруженосцами и двумя слугами.

— Так кто ему, говоришь, помогал?

— Главный конюх, Саймон Таннер. Он был заодно с человеком, напавшим на меня, а потом освободившим Робера де Пари. Они отбыли примерно месяц назад с двадцатью нашими рыцарями. Я записал имена. Помешать им мы не могли, не решились.

Жак покачал головой:

— Надо было сражаться. Положить жизни, но не отдавать казну.

Ренье виновато опустил голову, где еще виднелась зажившая ссадина от удара о стену караулки.

— А кто добыл корабль? — спросил великий магистр.

— Брат Лоран, мессир.

— И он остался здесь?

— Да, мессир, — пробормотал Ренье.

— Приведи его ко мне, — приказал Жак и распахнул дверь своих покоев.

За ним следом вошел Шарне.

— Только этого нам не хватало, мессир. Мало того что папа затеял дознание из-за вздорных обвинений короля, так здесь наши рыцари, братья, похитили казну прицептория. Причем их было так много. Непостижимо! Должно же быть какое-то объяснение.

— Мы его получим, Жоффруа, — пробормотал Жак, направляясь к столу, с которого только что стерли накопившийся за время его отсутствия толстый слой пыли. Он налил себе в кубок воды из кувшина и тяжело опустился в кресло. Рука, держащая кубок, дрожала, и это ему сильно не нравилось. Совсем недавно подобной слабости он в себе не замечал, а в последние дни такое случалось часто. Конечно, давал знать возраст — ему уже перевалило за шестьдесят, — а возможно, сказывалась усталость. Плавание с Кипра оказалось тяжелым.

Жак прибыл в Пуатье в августе и неожиданно для себя обрадовался возможности отдохнуть в францисканском аббатстве и пообщаться с папой Климентом. Однако ужасные обвинения в ереси сильно его огорчили. Потом появился Гуго де Пейро со старейшинами парижского прицептория, а спустя несколько дней они получили королевское послание. Филипп приглашал великого магистра в Париж для беседы и обещал позволить ему поговорить с Эскеном де Флойраном. Приглашение короля пришлось весьма кстати — ведь папа заболел и не мог проводить дознание. Жак взял с собой только приора Нормандии Шарне, рассчитывая скоро вернуться. Он был уверен, что в беседе в королем все недоразумения быстро разрешатся и чудовищные обвинения будут сняты с ордена. Жак спешил, но все же на несколько дней остановился в прицептории Орлеана отметить праздник святого Михаила Архангела.

Он осушил кубок.

— Я хочу понять, почему мессира Робера де Пари заключили в тюрьму. Он сопровождал меня по странам христианского мира после падения Акры. Инспектор Пейро знает его с детства. У меня в голове не укладывается — Робер, и вдруг совершил нечто такое, что Гуго пришлось его арестовать.

— Может быть, Лоран объяснит нам, мессир.

Жак хмыкнул в ответ и направился к окну. Во дворе в начинающихся сумерках шла обычная жизнь прицептория. Сержант вел на конюшню гнедого коня, двое слуг тащили корзины с овощами, четверо рыцарей шли, оживленно переговариваясь. И этих людей обвиняют в ереси? Сама мысль об этом казалась Жаку нелепой и чудовищной. Воинов Христа, почти двести лет проливавших кровь на Святой земле, называют еретиками?

Невероятно, но все обвинения основывались на свидетельствах лишь одного человека. Король поверил им и даже обнародовал, но Жак надеялся завтра во время аудиенции рассеять все сомнения короля. Ордену и прежде доводилось переживать трудные времена. Выстояли тогда, выстоят и сейчас. Вот двенадцать лет назад папа Бонифаций вознамерился соединить тамплиеров с иоанитами. Ничего, обошлось.

В коридоре послышался шум. Шарне выглянул за дверь. Через несколько секунд в покои великого магистра ввели упирающегося Лорана. Увидев Жака, он вырвался.

— Мессир, я шел с вами поговорить, а они…

— О чем ты хотел поговорить со мной, брат Лоран? — прохрипел Жак. — Повиниться? Воззвать к моей милости?

— Я хотел вас предупредить. Месяц назад здесь появился человек, я не знаю его имени, но он вскоре направился в Пуатье, намереваясь найти вас там. Видно, у него ничего не вышло, раз вы откликнулись на приглашение короля. Вы угодили в ловушку.

— В ловушку? — быстро переспросил Шарне.

Жак не дал Лорану ответить.

— Я хочу знать, что стало с казной. Кто ее взял и куда повез. Говори!

— Казну увезли, мессир, лишь бы она не досталась королю. Дело вот в чем: почти в одно время с тем человеком, который отправился в Пуатье вас предупредить, в прицепторий прибежала женщина, за ней гнались королевские гвардейцы. Они принесла свиток с приказом об аресте всех тамплиеров Франции по обвинению в ереси. Такие свитки разосланы всем сенешалям королевства. Мессир, король повелел начать аресты завтра. Наверное, сейчас сенешали читают его повеление. Брат Ренье сказал, что вы прибыли на аудиенцию с королем. Значит, он намерен арестовать и вас тоже. Именно об этом и хотел предупредить вас тот человек, который освободил Робера де Пари. И мы решили спасти казну. Двадцать рыцарей погрузили ее на корабль и отплыли в Шотландию.

— А если это была всего лишь хитрая уловка, чтобы нас ограбить? — повысил голос приор Нормандии. — Тогда что?

— Мессир Шарне, я своими глазами видел свиток, скрепленный королевской печатью. — Лоран повернулся к Жаку. — Поверьте мне, мессир, мы сделали все во благо ордена, хотя нам и пришлось нарушить устав.

— Кто-нибудь может подтвердить твои слова? — произнес Шарне.

Лоран отрицательно покачал головой:

— Мы договорились держать это в тайне, чтобы не поднялась паника. Надеялись, что вы, мессир, вернетесь и решите, как быть дальше.

Шарне посмотрел на Жака.

— Мессир, как вы считаете, нам следует прислушаться к его словам?

— Нет! — прорычал Жак. — В его речах — ни капли правды. Не во власти короля Филиппа преследовать рыцарский орден. Такое под силу только папе, но я совершенно убежден — его святейшество своего повеления не давал. На встрече с королем — думаю, она состоится — я попрошу объяснений. — Он остановил на Лоране мрачный взгляд. — Даже если эти люди, забирая казну прицептория, думали, будто поступают во благо ордена, они не получат моего одобрения. Я повелю их догнать. Сразу, как прояснится обстановка. Этих рыцарей ждет суровое наказание. — Жак кивнул Ренье. — Отведите его в тюрьму и дайте устав. Пусть он там его почитает и вспомнит, что полагается за нарушение наших правил.

— Мессир! Нам нельзя здесь оставаться. На рассвете сюда придут королевские гвардейцы.

Лоран продолжал кричать, но его вывели за дверь. Шарне подождал, пока она закроется, и повернулся к Жаку.

— Может, нам действительно покинуть город? Хотя бы на несколько дней. Потом мы…

— Нет, Жоффруа! — резко прервал его Жак. — Мы не станем поддаваться панике и убегать из собственного прицептория. Ведь это послужит доказательством нашей вины. Все сочтут нас трусами. Мы, рыцари Храма Соломона, Божьи мечи, дали себя одурачить, поверили вздорным слухам. Позорно сбежали. — Голос великого магистра окреп. — Я и прежде не бегал от врагов и теперь не стану. Сделать это — значит, забыть клятву, данную при посвящении в рыцари. Нет, я буду защищать орден и свою честь даже ценой жизни. В пустыне со мной не могли справиться двадцать тысяч сарацин. Им не удалось ни взять меня в плен, ни убить. Так неужели я буду пятиться перед несколькими десятками королевских гвардейцев?..

Темпл, Париж 13 октября 1307 года от Р.Х.

Началось все с негромкого гула, похожего на медленные удары барабана. Когда он нарушил рассветную тишину, с голубятни испуганно взлетели птицы, в стойлах кони вскинули головы. На кухне занятые подготовкой утренней трапезы повара положили ножи и переглянулись. Слуги нерешительно застыли с корзинами овощей и кроличьими тушками в руках. Капелланы, зажигающие в часовне свечи для заутрени, вопросительно обернулись. Тонкие восковые свечи дрогнули в их руках. Рыцари и сержанты поднялись со своих коек, принялись одеваться и будить товарищей. Несколько стариков, ветеранов Крестовых походов, насторожились. Этот звук был им знаком. Они выхватили мечи, призывая молодых сделать то же самое. Во двор, в холодное хмурое утро, выбежали все — и юноши, и старики.

Проведший ночь в молитвах Жак де Моле вскинул голову. Затем, звякнув кольчугой, поднялся с колен и медленно направился к мечу, стоящему у стены. Приладил его на поясе, надел белую мантию с крестом, окаймленным золотом, и прошагал на выход. Его волосы и борода серебрились в бледном свете. Над выкриками и хлопаньем дверей отчетливо доминировал стук ударяющего в ворота прицептория тарана.

Внизу его встретил Жоффруа де Шарне.

— Лоран говорил правду, мессир. Что будем делать? Сражаться?

Великий магистр не ответил. Он остановился на ступенях своего дворца, оглядывая собравшихся перед ним людей. Сто пятьдесят рыцарей, сержанты, капелланы, конюхи, оруженосцы, слуги. Если будет надо, прицептории выдержит осаду несколько месяцев. Но здесь не Палестина, и люди по другую сторону ворот не сарацины. Они те же христиане, выполняющие волю своего высокомерного короля.

— Нет, сражаться мы не будем, — произнес великий магистр, сходя вниз по ступеням. Толпа перед ним расступилась. — Я встречусь с Филиппом с глазу на глаз и все улажу. Если мы прольем кровь королевских гвардейцев, то только дадим ему повод для вражды. Будем защищаться не мечами, а словами. — Он подошел к воротам, где стояла группа рыцарей со вскинутыми мечами наготове. Ворота трещали под ударами тарана. Из-за стены доносились крики множества людей, ржание коней и лай собак. — Откройте ворота, — приказал он рыцарям. Увидев, что те медлят, приказал тверже: — Давайте же!

Рыцари сдвинули массивный деревянный засов и раскрыли ворота.

Снаружи стояло целое войско: больше двухсот конных гвардейцев, а также пешие городские стражи и чиновники. По окрику капитана воины бросили таран и отошли. Вперед выдвинулись другие, нацелив на великого магистра арбалеты.

Жак стиснул зубы. Дальше за воинами короля виднелась толпа выстроившихся вдоль дороги зевак, обуреваемых жадным любопытством. Они напомнили ему ворон, дожидающихся конца битвы. От войска отделился всадник в черном атласном плаще с алым подбоем и направил коня к нему. В правой руке он держал пергаментный свиток.

— Жак де Моле! — выкрикнул он, глядя на великого магистра с высоты своего коня. — По повелению короля Франции вы и ваши люди арестованы, а данный прицепторий до вынесения вердикта суда переходит под попечительство короля. Сложите оружие и прикажите людям сделать то же самое.

— Кто вы такой? — спросил Жак.

Человек в черном спрыгнул с седла.

— Я Гийом де Ногаре, хранитель королевской печати и первый министр королевства. Вы можете прочитать повеление его величества, если желаете. — Он протянул свиток Жаку.

Великий магистр не шелохнулся. Его лицо отвердело.

Ногаре зло улыбнулся:

— Да, я запамятовал. Ведь большинство тамплиеров не умеют читать. Но вам помогут. — Он подозвал жестом чиновника.

Жак гневно вскинул руку.

— Довольно! Я желаю вести переговоры с королем Филиппом.

— Его величество с еретиками переговоры не ведет.

— Но у короля нет власти нас арестовывать, — сказал Жоффруа де Шарне, становясь рядом с Жаком. Его стальные глаза спокойно рассматривали Ногаре. — Доставленное вами повеление не имеет силы.

Ногаре кивнул на стоящего сзади высокого человека с серым лицом, одетого в черную сутану доминиканца.

— Приор доминиканского монастыря брат Гийом Парижский имеет власть арестовать любого, подозреваемого в ереси. Эта власть дана братьям-доминиканцам больше семидесяти лет назад папой Григорием IX, который назначил их инквизиторами.

— Они властны над мирянами, — возразил де Шарне. — А над нашим орденом — один лишь папа.

— Его святейшество уже повелел начать дознание по обвинению вас в ереси, — ответил Ногаре.

— Какое еще дознание? — бросил Жак. — Состоялся лишь разговор между мной и папой Климентом. Его святейшество выразил свою озабоченность, но обвинениям Эскена де Флойрана не поверил. Он говорил, что этим человеком движет большая обида на Темпл.

— Если все так, вам нечего бояться суда. Вы легко докажете свою невиновность.

— Но задача инквизиторов, как известно, состоит не в том, чтобы отстаивать невиновность. Они стремятся доказать вину.

Ногаре твердо посмотрел Жаку в глаза.

— Сдавайтесь. Иначе воины применят силу. — Ногаре сделал знак арбалетчикам. — Кладите свой меч, или они будут в вас стрелять!

Жак оглянулся. Рыцари позади него двинулись вперед со вскинутыми мечами. Он не успел им приказать остановиться, как Ногаре взмахнул рукой. Арбалетчики выстрелили. Одна стрела ударила в грудь молодому рыцарю, стоявшему за спиной великого магистра, и тот упал на спину, выронив меч. Другой повалился вперед, извергая изо рта кровь. Стрела угодила ему в горло. Рыцари сзади шумели, готовые встретить врага, а Жак стоял как вкопанный, не сводя глаз с двух мертвых рыцарей, не в силах постичь происходящее. И это в стране, где оскорбление тамплиера считалось преступлением и грозило отлучением от Церкви! Нет, нельзя позволить развязать бойню. Нельзя. Он попробует договориться с королем.

— Остановитесь! — проревел великий магистр, обращаясь к своим рыцарям. — Сложите оружие!

Не смея ослушаться приказа, тамплиеры один за другим начали класть мечи на землю. А Ногаре смотрел на них и улыбался. Затем дал знак королевским гвардейцам.

Они ворвались на территорию прицептория, набрасываясь на тамплиеров, грубо заламывая им руки за спину, пиная рыцарей, заставляя опускаться на колени и сгибаться пополам от ударов. С капелланами, конюхами и поварами обращались так же жестоко. Воздух наполнился криками боли и ужаса. За считанные минуты гвардейцы захватили все здания прицептория. Даже часовню. Они действовали быстро и слаженно. Многие годы люди перешептывались, делясь слухами о тайных церемониях, какие проводили за этими стенами гордые неприкасаемые рыцари в белых мантиях, об их доблести в битвах и подвигах за морями, об их несметном богатстве. И вот теперь наконец рыцари унижены и повержены. И ничто не мешало добраться до их тайн и сокровищ.

Рыцарей и сержантов волокли в здания прицептория, ставшие теперь их тюрьмами, а с Жака де Моле и Жоффруа де Шарне сняли мантии и, связанных, заволокли в фургон, направлявшийся в Лувр, королевскую крепость на берегу Сены. Над прицепторием занимался рассвет, но колокол к заутрене не прозвонил. В первый раз за почти два столетия.

Латинский квартал, Париж 27 октября 1307 года от Р.Х.

Уилл шлепал по слякоти, оглядывая дома. Лавки и мастерские здесь лепились друг к другу. В отдалении над крышами возвышался собор. За ним свинцовое небо испещряли тонкие струйки дыма. Было холодно. Люди на улице двигались быстро, кутаясь в плащи и туманя дыханием воздух. Большинство в толпе составляли школяры и священники из многочисленных колледжей, расположенных в центре Латинского квартала. Уилл понимал, как неуместно он выглядит в грязном, видавшем виды кожаном плаще, с растрепанными волосами и бородой. Конь, которого он вел, — черный как уголь боевой жеребец, оседланный для него Саймоном, — тоже бросался в глаза. Такому бедному человеку благородное животное совершенно не подходило. Уилл чувствовал на себе любопытные взгляды прохожих и решил, если спросят, выдать себя за оруженосца, хотя его возраст для такого занятия являлся неподходящим. Он разозлился: «К черту объяснения, я не собираюсь здесь надолго задерживаться. Надо просто найти то, что мне нужно».

Из-за осенней непогоды дорога в Пуатье заняла больше времени, чем он думал. Оказавшись в городе, пришлось держаться подальше от главных улиц. Нельзя позволить, чтобы его узнали. Гуго де Пейро считал Уилла мертвым, но, если его схватят, он, несомненно, завершит начатое дело. Наконец удалось встретиться с братом-францисканцем, знакомым по прежним визитам, и тот сказал, что великий магистр два дня назад отбыл в Париж, оставив в местном прицептории инспектора и других старейшин. Они будут ждать его возвращения. Климент был серьезно болен, и, несмотря на настойчивые просьбы, братья допустили Уилла к нему лишь незадолго до дня, когда были намечены аресты тамплиеров.

Аудиенция длилась всего час. Измотанный болезнью папа не смог предложить ему ни помощи, ни утешения. Уилл задержался в приорстве, рассчитывая, что Климент поправится и решит, как противостоять планам короля. А затем стало известно, что прицепторий Темпла в Пуатье захвачен на рассвете большой группой королевской гвардии. Всех рыцарей согнали в одно место, а Гуго и старейшин под усиленным конвоем увезли в Париж. Все подтвердилось. Уилл мучился неизвестностью, удалось ли Роберу и Саймону с его дочерью отплыть на корабле. Он умолял Климента осудить действия короля и потребовать немедленно освободить рыцарей и их прицепторий. Папа согласился встретиться с королем, как только ему станет лучше, но никакого энтузиазма не обнаруживал. И тогда расстроенный Уилл решил вернуться в Париж. Он надеялся подвигнуть Климента на решительные действия, если предоставит ему свидетельства жестокости короля и подтверждение, что Филипп присвоил богатства Темпла.

Достигнув Парижа, Уилл сразу направился в прицепторий, но приблизиться не решился, обнаружив, что он кишит королевскими гвардейцами. Город гудел. Из уст в уста передавали весть о падении Темпла. Одни говорили о возмездии, настигшем рыцарей за потерю Святой земли. Другие сразу поверили обвинениям в ереси и, многозначительно вскидывая брови, заявляли, что всегда это подозревали. Расспрашивая людей, Уилл узнал — в первый день схватили не всех тамплиеров. Некоторым рыцарям и сержантам удалось скрыться. Вот этих беглецов он и разыскивал последние несколько дней. И сейчас здесь, в Латинском квартале, тоже. Наконец Уилл увидел черную дверь с нарисованным на ней сильно облупившимся золотым крестом. В этот ранний час ставни на окнах первого этажа были закрыты. Через боковой арочный проход он завел коня в тесный двор с примыкающей к задней стене конюшней. Подметавший двор мальчик испуганно посмотрел на человека с великолепным конем.

— Где хозяин? — спросил Уилл, протягивая ему поводья.

— На кухне. — Мальчик умело повернул большого коня и повел в конюшню.

— Седло не снимай! — крикнул Уилл, направляясь к задней двери. — Я здесь долго не пробуду!

Двое работавших на кухне поваров при его появлении вопросительно повернули головы.

— Что тебе? — бросил тот, что возился с рыбой.

— Ищу хозяина.

— Он там. — Повар опустил нож и ткнул пальцем в дверь сзади. — Но комнат свободных нет.

Уилл прошагал дальше, в темную, пропахшую плесенью комнату, где обнаружил рыжеволосого тощего человека, двигавшего по неровному плиточному полу бочку. Она задела скамью, и он выругался.

Уилл подошел и взялся за бочку с другой стороны.

Человек удивленно на него посмотрел, но позволил помочь передвинуть бочку на нужное место и выпрямился.

— Если ты ищешь комнату…

— Нет, — прервал его Уилл. — Я ищу людей, которые у тебя гостят.

— Но?..

По тону хозяина Уилл понял, что тот насторожился.

— Уверен, ты знаешь, о ком я говорю.

Хозяин нервно рассмеялся.

— Откуда мне знать, если ты не назвал имен?

— Они тамплиеры.

Хозяин замахал руками и медленно двинулся в сторону кухни.

— Да ты что? Откуда у меня могут быть тамплиеры?

— Погоди. — Уилл подошел к нему. — Я свой. Мне нужно с ними поговорить по важному делу.

Хозяин повернул к нему испуганное лицо.

— Я дал им приют на несколько дней, пока они смогут покинуть город. У меня прежде были дела с прицепторием, рыцари всегда относились ко мне по-доброму. Вот я и решил им помочь.

Уилл успокаивающе кивнул.

— Придет время, и тебя вознаградят.

Хозяин помолчал, затем нерешительно махнул в сторону лестницы.

— Их там четверо. Три рыцаря и сержант. Я дал им комнату в самом конце.

Уилл поблагодарил и, поднявшись по скрипучим ступенькам на четвертый этаж, постучал. За дверью послышались тихие голоса, затем она приотворилась.

— Что?

— Меня зовут Уильям Кемпбелл. Я друг Робера де Пари и Саймона Таннера. Мне нужно с вами поговорить.

— Не знаю таких, — отозвался голос.

— Погоди, Ги, — послышался из комнаты другой голос. — Впусти его.

Дверь захлопнулась, Уилл услышал приглушенные голоса, затем она распахнулась, и он вошел. К его горлу тут же приставили острие меча.

— Сними с него оружие, Альбер, — приказал стоящий сзади, закрывая дверь.

Молодой парень с широким румяным лицом вынул из ножен Уилла меч. Двое других стояли наготове. Тамплиеры сбрили бороды, но их выдавали белые участки на загорелых лицах. Одежду они, видно, искали второпях. Кому-то она была длинна, кому-то коротка. И вообще вид у них был загнанный.

— Что тебе надо? — спросил тот, кого назвали Ги. Он продолжал держать меч у горла Уилла.

— Узнать кое-что.

— Как ты нас нашел?

— Направил слуга из прицептория.

Ги негромко выругался.

— Я же говорил, не надо здесь останавливаться. Если он нас нашел, то найдут и другие. Надо уходить из Парижа.

— Попробуй уйди, — подал голос еще один рыцарь. — Без денег и в такой одежде, — он одернул тунику, — мимо стражников у ворот не проскочишь. Ты слышал, что рассказывал Мартин? Они останавливают всех подряд.

— И что ты хочешь узнать? — снова обратился к Уиллу Ги.

— В прошлом месяце прицептории должна была покинуть группа рыцарей под командой Робера де Пари. С ними был и главный конюх Саймон Таннер. Так удалось им отплыть на корабле или нет?

Ги помолчал. Затем медленно опустил меч.

— Да. Но никто не знал, куда и зачем они уплыли. К тому же с казной прицептория. Все решили, они действуют по приказу инспектора.

Уилл облегченно вздохнул.

— А как гвардейцам удалось захватить прицептории?

Альбер пожал плечами:

— Не знаю. Когда это началось, мы четверо находились в лечебнице. Потом ворвались гвардейцы, убили несколько рыцарей. А нам посчастливилось бежать. Мы собирались добраться до какого-нибудь прицептория и рассказать о случившемся.

— Хорошо, что не добрались, — вздохнул Уилл. — Ведь такое творится во всех прицепториях Франции.

Ги хмуро посмотрел на него.

— Кто ты? И откуда тебе все известно?

— Я тот, кто пытается помешать королю погубить Темпл, — произнес Уилл. — И мне нужны доказательства самоуправства короля, чтобы донести их папе.

— Самому папе? — с надеждой проговорил Альбер.

С улицы донесся негромкий стук копыт и голоса. Уилл и Ги ринулись к окну. К гостинице, разгоняя людей на своем пути, скакала группа королевских гвардейцев. Уилл выругался.

— Ты привел их сюда? — прорычал Ги, поворачиваясь к нему.

— Нет.

— Откройте именем короля, — прозвучало внизу.

— Черт! — Ги выскочил за дверь. Рыцари — следом.

Уилл ринулся за ними вниз по лестнице.

— Тут есть черный выход, — прохрипел Ги, когда они спустились на следующую площадку.

— Нет! — крикнул Уилл. — Его перекроют. Надо через окна забираться на крышу.

Но рыцари не стали его слушать, а последовали по шаткой лестнице за Ги. Постояльцы гостиницы поднялись с постелей и выглядывали в коридор.

— Что, черт возьми, случилось? — воскликнул один, глядя на Уилла.

Отвечать времени не было. Уилл быстро поднялся обратно в комнату рыцарей, подбежал к окну. К сожалению, никакого карниза там не было. Даже маленького. Внизу во дворе гвардейцы выбили заднюю дверь. Он выбежал в коридор. Дернул одну дверь — заперто, другую — она поддалась. Он вошел. На него сразу бросился грузный мужчина, замахнувшись кувшином. Уилл увернулся и ударил того коленом в живот. Мужчина согнулся, и тут же воздух огласил крик. Вопила совершенно голая вскочившая с постели женщина. Услышав на лестнице гулкие шаги, Уилл протиснулся мимо нее к окну, распахнул ставни. Наконец-то он обнаружил карниз. С него можно было перебраться на крышу соседнего дома. Он перебросил ногу через подоконник, ухватился за раму, но в следующий момент в комнату ворвались трое гвардейцев. Один из них ухватил Уилла за капюшон плаща, и женщина завопила еще громче. Его втащили в комнату, повалили на пол и, дав несколько пинков, поволокли.

На улице Уилл увидел, что гвардейцы схватили всех прятавшихся в гостинице рыцарей. Ги лежал на земле, его лицо искажала гримаса боли. Вокруг собралась толпа. Люди выбегали из лавок и мастерских посмотреть на арест беглых тамплиеров. Когда сопротивляющегося Альбера пнули в бок, заставив повалиться на колени, кто-то одобрительно воскликнул.

— Еще одна стая крыс пыталась сбежать со своего смердящего корабля, — раздался знакомый холодный голос. — Заберите хозяина гостиницы и всю обслугу. — Ногаре произносил слова намеренно громко, чтобы слышали все зеваки. — Такая же участь ждет любого, кто приютит еретиков.

При приближении первого министра Уилл быстро опустил голову.

— Кто они? Рыцари или сержанты?

— Не знаю, — ответил гвардеец. — Там разберутся.

— Конечно. Везите их всех в прицепторий.

Министр направился прочь, и Уилл чуть расслабился, надеясь, что пронесло. Неожиданно Ногаре остановился.

— Постойте.

Уилл напрягся.

— Покажите мне его лицо. Да, вот этого.

Уилл попытался отвернуться, но гвардеец крепко схватил его за волосы. На Уилла смотрели злобные глаза Гийома де Ногаре.

Казалось, в первое мгновение тот не поверил собственному везению. Затем его лицо скривилось в довольной ухмылке.

— Его везти с остальными, министр? — спросил гвардеец.

— Нет, — пробормотал Ногаре. — Он отправится в Лувр. — Его голос подрагивал от радости. — Ему положена особая камера.

40

Лувр, Париж 31 октября 1307 года от Р.Х.

Уилл ходил не останавливаясь. Пять шагов вперед, пять назад. Его заключили в обычную, ничем не примечательную камеру: голые стены без окон, дверь с дыркой для подачи еды. Взгляд Ногаре у гостиницы обещал гораздо худшее. Он ждал мучений, пыток, а его за все четыре дня никто даже пальцем не тронул. Руки-ноги не связали, так что можно было делать что вздумается — ходить, сидеть, лежать, спать.

Но Уилл знал — страшное впереди, и с трудом сохранял спокойствие. Потому целыми днями ходил, сосредоточившись на простоте самого процесса, стараясь аккуратно ставить одну босую ногу впереди другой.

За дверью гулким эхом раздались шаги. Уилл остановился, прислушался. Шаги приближались. Шли трое, может быть, четверо, звеня кольчугами. Он прижался спиной к стене. Шаги стихли у его двери. Отодвинулся засов.

— Лицом к стене, — прозвучал хриплый бас.

Уилл помедлил и, не найдя причин не подчиниться такому простому приказу, повернулся. Дверь отворилась, в спину дунул холодный сквозняк. Ему завернули руки за спину, обвязали веревкой, затем рывком развернули и повели.

Шли молча и долго. Уиллу показалось, что его ведут через всю тюрьму. Смятение мыслей не давало сосредоточиться. То вдруг вспыхивал образ дочери, оглянувшейся в последний раз, когда Саймон ее уводил, и тут же следом появлялось лицо Уильяма Уоллеса, порубленного на эшафоте. Уилл стиснул зубы и снова, как в камере, принялся аккуратно ставить одну ногу впереди другой.

Наконец стражники остановились перед дверью.

В этой комнате было тепло, даже слишком, но от сидящих перед ним пятерых инквизиторов веяло мертвенным холодом. Двоих он знал, Ногаре и главного инквизитора Парижа, исповедника Филиппа Гийома Парижского, высокого худого аскета со страшными тусклыми глазами. Там находились еще трое в черных рясах доминиканцев. Внимание Уилла привлекло множество предметов и приспособлений, чье зловещее назначение не вызывало сомнений.

С балки на потолке свисали веревки. На полу видное место занимало знаменитое пыточное ложе-дыба с валиками на обоих концах, на которые наматывались веревки. У камина, рядом с миской с какой-то маслянистой жидкостью, располагалась закрепленная на стойках почерневшая доска. Стол с металлической воронкой и большим кувшином, еще стол, покрытый тканью, с различными орудиями пыток. Об их действенности свидетельствовали пятна на полу, некоторые свежие. В комнате остро пахло кровью, мочой, фекалиями и потом. Каждое пятно отзывалось эхом воплей корчившихся от боли несчастных. Уилла привели в комнату ужасов, где человека лишали достоинства, добирались до его самых болезненных мест и безжалостно впивались. Уилл вспомнил рассказы Эврара о пытках, каким подвергали катаров. Но с тех пор инквизиторы набрались опыта. Узаконивший пытки папа Иннокентий IV запретил им проливать кровь, и они были вынуждены выдумывать искусные способы, как вырвать признания у обвиненных в ереси. Инквизиторы жгли свои жертвы огнем, сдавливали, вывихивали и ломали конечности, и все без единой капли крови, чтобы не запятнать церковь.

Ногаре терпеливо дождался, пока Уилл осмотрит комнату, затем начал:

— Уильям Кемпбелл, ты предстал перед судом священной инквизиции по обвинению в ереси. Суду надлежит решить, справедливо или нет это обвинение. У тебя есть возможность признать свою вину. Если ты раскаешься, твои грехи будут прощены. Что скажешь?

Уилл оглядел инквизиторов и остановил взгляд на Ногаре.

— Никакой своей вины я не вижу. Я не тамплиер. Покинул орден много лет назад. Какие у вас свидетельства моей ереси?

Ногаре улыбнулся, довольный своей игрой.

— Такие свидетельства есть. Это признания старейшин ордена. — Он замолк, разглядывая Уилла. — Что такое «Анима Темпли»?

Уилл не ответил, продолжая смотреть Ногаре в глаза.

— Твое молчание меня удивляет, Кемпбелл. Инспектор Темпла Гуго де Пейро совсем недавно заявил суду в этой комнате, что ты был главой этой секты.

Уилл продолжал молчать.

— К тому же, — продолжил Ногаре, — многое из того, что сказал Пейро, подтверждается свидетельствами Эскена де Флойрана, а также признаниями других тамплиеров, включая великого магистра.

— Ложь!

— Нисколько. — Ногаре подошел к приспособлению на полу. — Вот здесь, на этой дыбе, Жак де Моле признался, что отвергал Христа и плевал на крест. Он сказал, что на собраниях капитула поклонялся трехглавому идолу и побуждал других рыцарей делать то же самое. Целовал братьев в губы и другие части тела.

Уилл заметил, как раздраженно дернулась челюсть Гийома Парижского. Один из доминиканцев перекрестился. Уилл понимал, что, отрицая сказанное, положения не изменишь. От Ногаре пощады не жди. Но может, попытаться воззвать к милосердию Гийома Парижского и избавить невинных от тяжких испытаний? И вдруг потом вмешается папа? Он направил взгляд на высокого доминиканца.

— Да, братство «Анима Темпли» действительно существовало, и я когда-то являлся его главой. Но ереси в нем не было никакой, а лишь одна приверженность к миру. К сожалению, после того как я покинул орден, малая горстка людей исказила первоначальные цели «Анима Темпли». Но и их нельзя назвать еретиками: они просто впали в заблуждение. Их можно обвинить в алчности и высокомерии, но не в преступлениях против веры. И пусть их судит тот, кто имеет над ними власть. Его святейшество папа. Как я сказал, этих людей было мало. Поэтому избавьте от мучений остальных братьев. Они ничего не знают ни о какой ереси, в том числе и великий магистр.

— Тебе ведомы имена этих немногих людей? — сурово спросил Гийом Парижский.

Уилл задумался над ответом, но вмешался Ногаре.

— Не позволяйте ему дурачить себя. Он пытается нас отвлечь. Ты слышал, что я сказал? Жак де Моле вчера во всем признался.

Уилл сузил глаза.

— Если тебя привязать к дыбе, ты тоже признаешься в чем угодно.

На щеках Ногаре вспыхнули красные пятна, но он сдержался.

— Меня радует столь быстрое получение твоего признания, Кемпбелл. Надеюсь, и на другие вопросы ты ответишь так же охотно. Это очень важно для короля. — Он махнул гвардейцам. — Разденьте его.

Гвардейцы быстро сорвали с него рубаху и штаны и подвели к столу на козлах с металлической воронкой и кувшином.

— Где казна, Кемпбелл?

— Понятия не имею. Спросите у рыцарей.

— Я спрашивал. Они говорят, ты участвовал в ее похищении. — Голос министра подрагивал от злобы. — В ту ночь, когда твоя шлюха дочь стащила со стола короля свиток с приказом. Этой суке мало перерезать горло!

Уилл дернулся, начал яростно сопротивляться, но гвардейцы, умело заломив руки, пригвоздили его к столу. Один инквизитор взял кувшин, другой воронку.

Ногаре наклонился. Уилл ощущал его смрадное дыхание.

— Где казна?

Уилл пытался отвернуть лицо, но гвардеец крепко держал его голову. Инквизитор вставил ему в рот воронку, другой начал лить из кувшина воду. Уилл конвульсивно извивался, но вода лилась и лилась. Остановить ее он не мог. Уилл задыхался, тонул в ней, умирал, а Ногаре повторял ему в ухо снова и снова:

— Где казна? Где? Где?!

Лувр, Париж 24 декабря 1307 года от Р.Х.

Дверь камеры с шумом отворилась. Уилл дернулся, попытался приподняться, но едва смог пошевелить ногой. Голод и пытки совсем лишили его сил. Трое гвардейцев подняли его на ноги. Один надел на него грубую шерстяную тунику и потянул вниз, желая прикрыть истерзанное тело. Их прикосновения отдавались жгучей болью. Уиллу казалось, его кожу царапают острые когти. К нему никто не заходил несколько недель, и он надеялся спокойно умереть. Значит, еще не конец. В последний раз они всаживали свои инструменты в самые чувствительные места его тела, и он несколько раз терял сознание. Уилл молил Бога дать ему силы перенести то, что мучители придумают на сей раз.

В его ушах звучал мерзкий голос Ногаре, когда министр, не скрывая удовольствия, рассказывал про некоего рыцаря, чью ногу натерли жиром и положили на угли жаровни, а потом, когда она отгорела, принесли ему в камеру в сумке. В лихорадочном сознании Уилла возникали образы людей, изувеченных, лишенных конечностей, ползающих и стонущих в камерах по всей Франции. Ногаре сообщил, что в их тюрьмах томятся больше пятнадцати тысяч тамплиеров. Как и все остальные, Уилл тоже признался во всем, что требовал от него изувер, но мучения не заканчивались. Инквизиторы обливали его расплавленным воском, жгли пламенем, пытали водой. Но самым страшным испытанием была дыба, когда к запястьям и лодыжкам привязывали веревки и инквизитор, хрипя от усилия, начинал поворачивать ворот. Вот тут силы кончались у любого.

Но совсем убивать его Ногаре не хотел. Он по-прежнему не терял надежды узнать, где находится казна. Один раз на дыбе, обезумев от боли, Уилл сказал, что казну увезли на Кипр. Через два дня Ногаре потребовал повторить признание, и он указал Португалию. Королевский министр не понимал, чему верить, а Уилл праздновал маленькую победу.

Стражи повели его вверх по ступеням, то есть не в камеру пыток. Уилл терялся в догадках. Один коридор без окон, другой, несколько поворотов, и вот наконец они приблизились к массивной железной двери. Когда она отворилась, Уилл зажмурился от света. Его вывели во двор. Раннее утро, пронизывающий холод, но Уилл наслаждался. Кругом раздавались голоса, стук копыт, все было так непривычно после стольких месяцев заточения. У четырех фургонов застыли Ногаре и Гийом Парижский. Министр выглядел озабоченным. Гвардейцы заталкивали в фургоны узников в таких же туниках, как и у него. Некоторых волокли. Уилл узнал Жака де Моле и Жоффруа де Шарне. Великий магистр выглядел ужасно: тощий, лицо обезображено кровоподтеками, борода грубо откромсана. Он едва мог идти, поддерживаемый двумя стражами. Уилла впихнули в фургон, где уже находились несколько узников. Следом запрыгнули четверо гвардейцев, щелкнул кнут, и повозка, громыхая, выехала со двора.

Уилл встретился взглядом с узниками, но каждый молчал. Мешало присутствие королевских гвардейцев с мечами в руках. Он откинулся на стенку фургона, пытаясь догадаться, куда их везут. Пахло рекой, мокрой травой и дымом. Никогда еще запахи не были для него такими приятными. Фургон на короткое время замедлил ход и въехал в городской центр. Когда они очутились на Большом мосту на остров Сите, Уилл напрягся, но затем фургон свернул не в сторону дворца, а к собору Нотр-Дам.

Там на небольшой площади узников вывели из фургонов. Один, спрыгивая, споткнулся и чуть не упал. Уилл поддержал его. К ним тут же ринулся гвардеец, криком приказав им отойти друг от друга. Но за доли секунды Уилл успел разглядеть узника — Гуго де Пейро! Кожа на изможденном лице инспектора была пепельной. На спутанных волосах и бороде виднелись следы запекшейся крови, губы разбиты. Гвардеец толкнул его вперед.

— Прости меня, — хрипло выдохнул Гуго в лицо Уиллу. — Я каюсь. Прости, Бога ради.

Уилл двинулся за ним вверх по ступеням в темную утробу собора, где пахло ладаном и слышались голоса певчих, исполнявших каноны утренней службы. Узников ввели в зал капитула пред очи трех стоящих на помосте кардиналов Священной коллегии в черно-малиновых сутанах, с усыпанными драгоценностями золотыми крестами на шеях. В Уилле слегка пробудилась надежда. По негодованию на лице Ногаре он догадался: кардиналы явились сюда не по приглашению короля. Неужели наконец вмешался папа? Уилл сосчитал. Истерзанных узников-тамплиеров было двадцать четыре. Стражи выстроили их в центре зала и отошли.

Спустя минуту со свитком в руке поднялся самый пожилой и почтенный кардинал.

— Его святейшество папа Климент Пятый поручил нам надзор за делом против Темпла. — Голос кардинала стал тверже. — Его святейшество, как и все мы, весьма обеспокоен тем, что каждый из вас признался в ужасных преступлениях. Как мог всеми уважаемый рыцарский орден впасть в столь чудовищное богохульство! — Он откашлялся. — Жак де Моле, извольте выйти вперед, и я оглашу обвинения, воздвигнутые против вас и ваших рыцарей.

В наступившей тишине великий магистр медленно двинулся, хромая и морщась от боли, но высоко подняв голову.

Рыцарям предстояло выслушать сто двадцать семь выдвинутых против них обвинений. И в каждом Уилл различал руку Ногаре. Да и сам первый министр своим гордым видом демонстрировал, что не намерен скрывать своего авторства. Рыцарей обвиняли в том, что они на своих тайных сборищах топтали святой крест и мочились на него, поклонялись коту[27] и трехглавому идолу, присваивали пожертвования и прочее и прочее. Уиллу, несмотря на всю свою ненависть к Ногаре, пришлось признать: обвинения были составлены весьма искусно. Тут были собраны все поклепы — и против катаров, и против иудеев, и сарацин, то есть всех врагов Церкви. Такие обвинения народ понимал и страшно боялся. В некоторых даже содержалась правда. Например, рыцари действительно проводили собрания своих капитулов втайне, и читать устав позволялось лишь членам ордена, что придавало всему документу особенно изобличающий характер. Ложь легче скормить, если завернуть ее в правду. И Ногаре этим ловко пользовался, представив обычную рутину ордена, почти всем хорошо известную, как нечто предосудительное.

Около пятнадцати минут потребовалось кардиналу для зачитывания длинного списка. И все это время Жак де Моле стоял с поднятой головой. Гуго де Пейро сзади него пристально смотрел в пол, его опущенные по бокам руки дрожали. Один изнеможенный рыцарь упал и остался лежать на полу.

Кардинал закончил и поднял глаза на Жака.

— Вы признались перед инквизитором Гийомом Парижским во всех перечисленных преступлениях. Признаете ли вы их перед нами?

Жак молчал несколько секунд. Затем ухватился за ворот ветхой туники и с треском ее разорвал, обнажив перед тремя посланцами папы голый торс. Его спина, грудь и руки испещряли глубокие шрамы, почерневшие и ноздреватые. Инквизиторы пытали великого магистра клещами, отрывая куски плоти, но нагревали их докрасна, чтобы прижечь раны, ибо проливать кровь им запрещалось. Некоторые шрамы были свежие и до сих пор мокли. Уилл не мог представить боль, какую испытывал великий магистр, даже сейчас, спустя много дней после пыток.

Кардинал побледнел и вскинул руку, словно желая прикрыть глаза. Но затем опустил ее и отвернулся. Другому кардиналу, кажется, стало плохо. Третий, потрясенный, смотрел в пол.

— Да, я признаюсь, — прохрипел Жак. — Но лишь в своей слабости. Как наш Спаситель, в момент, когда силы его покинули, попросил, чтобы с него сняли ношу, я тоже не устоял и сказал своим мучителям то, что они хотели услышать, в надежде закончить страдания. Но теперь позвольте мне назвать белое белым. Позвольте сделать то, что следовало сделать тогда. Я отрекаюсь от признаний, сделанных под воздействием мучительной боли.

— Ваша милость… — начал Ногаре.

Но кардинал не дал ему закончить.

— Министр Ногаре, его святейшество желает получить от вас искренние и твердые признания вины этих людей. Только в этом случае он согласится на требование короля распустить орден. — Он сошел с помоста и двинулся прочь. — А это, — кардинал в ужасе вскинул руку в сторону Жака, — это немыслимый кошмар.

— Ваша милость, папа Иннокентий дал право инквизиторам при дознании использовать пытки. Каждый из этих людей признался.

— Нет, министр, я сообщу его святейшеству — признания тамплиеров нельзя полагать истинными, ибо сделаны они были при крайнем принуждении.

41

Францисканский монастырь, Пуатье 26 мая 1308 года от Р.Х.

— Уйди с дороги.

— Сир, — запротестовал брат-монах, заслонив собой дверь, — его святейшество не готов. Если вы подождете еще немного, то он…

— Отойди! Или я велю своим гвардейцам схватить тебя за неповиновение королю.

Монах неохотно посторонился, только когда к нему приблизились гвардейцы. Король с силой толкнул дверь и вошел.

Климент вздрогнул. Король застиг его в момент, когда он с трудом натягивал на себя малиновую сутану.

— Сир Филипп, я же просил вас подождать.

— А мне надоело ждать, — ответил король, вперив в него свирепые голубые глаза.

Он стоял, возвысившись над папой, который за последний год еще сильнее съежился, сгорбился и посерел от боли, терзавшей его сейчас почти постоянно. Но Филипп нисколько не жалел Климента. Он злился, ведь ему пришлось мчаться сюда во всю мочь, измотав коней и людей. Его терпение было на пределе.

Акция против тамплиеров началась удачно. И даже похищение одного из свитков не помешало. Правда, казну парижского прицептория до сих пор не нашли, но Филипп присвоил богатства всех остальных. К тому же Ногаре обещал непременно выбить признание из Кемпбелла.

Жак де Моле сломался на удивление быстро, в течение нескольких дней. Хвала инквизиторам, они превзошли самих себя. А потом остальные рыцари, когда им объявляли о признании великого магистра, тоже недолго держались — сдавались на допросах инквизиторам один за другим. После захвата прицепториев Климент послал королю гневное письмо, требуя объяснений, но Филипп, уверенный в поддержке подданных, даже не ответил. А затем в Париж прибыли три кардинала с миссией лично услышать признания рыцарей.

После встречи с кардиналами Климент запретил во Франции действие судов инквизиции. В попытке противостоять этому король созвал совет магистров теологии Парижского университета, но их вердикт, объявленный в начале этого месяца, пришелся ему не по душе. Ученые богословы порешили, что преследовать людей за ересь король может только с дозволения папы. Вот почему Филипп, кипя от негодования, стоял сейчас здесь перед строптивым наместником Христа.

— С меня хватит ваших проволочек. Пора заканчивать дело. Прямо сегодня.

Климент удивленно на него посмотрел.

— Я не понимаю, о чем вы говорите.

Филипп подавил в себе неукротимое желание выхватить меч и опустить на голову жалкого маленького человечка.

— Тамплиеры! Я не позволю вам становиться у меня на пути.

— На каком пути? — Папа закончил застегивать сутану у горла. — У вас есть доказательства их вины?

— Не играйте со мной, Климент! — взорвался король. — Не забывайте — именно я посадил вас на папский трон. А значит, так же легко могу и удалить.

Климент не смутился.

— Удалить? Позвольте узнать как? Ведь всем известно, что папу на трон избирают пожизненно.

Филипп отвернулся, чувствуя себя неловко под пристальным взглядом понтифика и сознавая, что сказал лишнее. «Неужели Климент видит мои грехи? Неужели ему являются призраки предшественников и нашептывают, кто виновен в их гибели?»

— Я имел в виду наше соглашение, в котором вы обязались распустить Темпл и передать его богатства мне и моим наследникам.

— Забудьте об этом соглашении, Филипп. Оно, как и признания тамплиеров, подписано под принуждением. Я поступил так, спасая жизнь сыну. Вам остается меня убить, как вы убили Бонифация и Бенедикта. Вы таким способом намереваетесь меня удалить, сир?

Филиппа охватил страх. Он с трудом заставил себя посмотреть в глаза папы, худого, измотанного болезнью старика.

— Я никого не убивал. А только повелел арестовать еретика и богохульника.

— Вы губите свою душу, сир. Я боюсь за вас.

— Мне удалось расширить королевство и укрепить его мощь. Я твердо стоял перед лицом своих врагов и вознаграждал тех, кто предан мне и Франции. Я добрый христианский король, Климент. И не нужно за меня бояться.

— Вы ничего не делали для своих подданных, Филипп, а только для себя. Гнали их на войну, но не против варваров в Палестине, а против других христианских народов. Вы злоупотребили своим священным троном, наделив большой властью злобного слугу дьявола, врага Церкви. Вы обесценили деньги, вызвав нищету и волнения, а теперь взялись за тех самых рыцарей, которые — единственные — отстаивали христианство за морями. Нет, Филипп, вы не добрый король. — Голос Климента стал тверже. — Вот ваш дед, Людовик Святой, являлся таковым. Он провел два Крестовых похода за освобождение Иерусалима. И если бы не глупые выходки его брата, он бы добился успеха, я уверен. Великий был человек Людовик Святой. Бесстрашный и галантный, благочестивый и смиренный. А вы орудуете его памятью как мечом. Орудуете неумело, а меч тупой. Вы совсем непохожи на него, Филипп. Единственное, что у вас общего, — это кровь.

Филипп чуть не согнулся под обрушившимся на него потоком правды. Он подался назад, его губы злобно скривились.

— Я пошел против Темпла не просто так. Вы слышали свидетельства Эскена де Флойрана. Ересь! Это его слова, не моя выдумка. Думайте обо мне что хотите, но остановить то, что я начал, вам не удастся. Народ требует суда.

Климент помолчал, сложив руки на груди.

— Вы правы. Это не остановить, все зашло слишком далеко. Даже если тамплиеры вернутся в свои прицептории, доверие к ним потеряно. Я это вижу. Необходимо знать, существовала ересь в Темпле или нет. Люди должны быть уверены, что мирская и духовная власть охраняет их от пучины греховности. — Он медленно кивнул, принимая решение. — Дознание вины тамплиеров продолжится, но вести его будет назначенный мной совет. Если он найдет веские доказательства ереси, я распущу Темпл.

Филипп смотрел на папу, сбитый с толку его решением.

— А как быть с богатствами Темпла? — спросил он чуть подрагивающим голосом.

Климент кивнул:

— Они будут переданы вам. — Увидев, что Филипп облегченно вздохнул, папа вскинул руку. — Но при одном условии.

— Назовите его.

— Вы возглавите новый Крестовый поход.

42

Лувр, Париж 8 сентября 1308 года от Р.Х.

Уилл очнулся от яркого света и вскрикнул. Ему в лицо светил факел. В камеру вошли четверо. Двое схватили его и поставили на ноги. Совсем без усилий — так он исхудал.

— Я не знаю, где эта чертова казна, — прохрипел Уилл, когда его волокли по коридору. — Не знаю! — Он вертелся, выкрикивал эти слова снова и снова, но стражи не замедляли хода.

Наконец его втащили в тускло освещенную комнату, где в центре за столом сидели двое в строгих черных одеждах. Один держал в руке гусиное перо. Стражи отошли, оставив Уилла перед ними. Он покачнулся, почти упал, но сумел выправиться. Затем поднял дрожащую руку, стараясь поправить лоскут грязной ткани, прикрывающий правый глаз.

— Ты Уильям Кемпбелл? — сухим тоном осведомился один из сидящих.

Уилл слабо кивнул.

— Отвечай громко, — недовольно буркнул дознаватель.

Уилл откашлялся и, морщась, сглотнул.

— Да, это я.

— Рыцари Темпла продолжают заявлять о своей невиновности и отвергают выдвинутые против них обвинения. В соответствии с повелением его святейшества папы Климента им даровано право защищать себя перед судом. Ты желаешь вместе с ними доказывать свою невиновность?

— Да, — ответил Уилл, с трудом понимая происходящее. — Желаю.

— Истинно желаешь?

— Да.

Чиновник нацарапал что-то на пергаменте, затем кивнул стражникам.

Уилла схватили за руки.

— Когда это случится? — прохрипел он на пороге комнаты. — Когда?

Но ему не ответили.

Вернувшись в камеру, Уилл устало оперся спиной на сырую стену и сполз по ней на пол.

Минул почти год, как его заперли в каземате. И все это время мучители неутомимо старались довести его до грани безумия. Каждый день он молил Бога даровать ему смерть, но опытные инквизиторы знали пределы возможностей человека. И он жил, несмотря на дыбу и огонь, несмотря на голод. Несмотря на выколотый глаз.

Месяца три назад допросы ненадолго прекратились. Потом возобновились в присутствии назначенного папой кардинала и уже без таких страшных мучений. На одном из допросов Ногаре сказал ему, что папа разослал правителям Запада письма, повелевая захватить все прицептории в их королевствах. Уилл говорил себе, что министр лжет, пытается сломить его волю, — ведь он так и не выдал, куда увезли казну парижского Темпла, — но знал правду: Климент их бросил, и надеяться не на что.

Уилл пытался заставить свой вялый мозг думать. Что означает предстоящий суд? Ведь следы истязаний инквизиторов скрыть невозможно. И он хорошо помнил, какое впечатление на кардиналов Священной коллегии произвели раны великого магистра.

Его размышления прервал звук шагов в коридоре. Затем со скрипом сдвинулся засов, и в глаза ударил свет факела. В камеру вошли трое или четверо гвардейцев, Уилл не разглядел, а затем еще кто-то, держа перед собой факел. Это был Ногаре.

Он склонился над Уиллом с хищным видом.

— Рад был услышать, Кемпбелл, что ты пожелал защищать себя и орден. — Он зло усмехнулся. — Неужели ты настолько глуп, что поверил, будто я тебе это позволю? И другим тоже?

— Так, значит, все ложь? — вяло отозвался Уилл. — Эти люди. Они просто лгали?

— Ничуть нет. Они сказали правду. Таков замысел Климента. Жалкий дурак вознамерился устроить над вами справедливый суд. Хочет, чтобы все видели, какой он мудрый понтифик. Хотя на самом деле был и остался марионеткой короля.

— Почему ты нас так ненавидишь? — спросил Уилл, отворачивая голову, лишь бы не смотреть на гнусное лицо министра.

— При чем тут ненависть, Кемпбелл? — Ногаре искренне удивился. — Ты слишком мелкая букашка, чтобы удостоиться ненависти.

— А Климент? Бонифаций? Бенедикт? Что подвигло тебя на убийства?

— Попридержи язык, пока его не отрезали. — Ногаре быстро захлопнул дверь камеры, чтобы не слышали гвардейцы.

— Но это ни для кого не секрет.

— И все же меня так никто и не уличил.

— В этой жизни нет, но в следующей…

— В следующей? — Ногаре хрипло засмеялся. — Какая чушь! — Он нагнулся над Уиллом. — Но ты в это веришь. И даже сейчас, вот такой, какой ты есть, воображаешь, будто Бог сидит там, наверху, и смотрит на тебя, добрый и справедливый. — Он понизил голос. — И мои отец с матерью верили. Только они были не христиане, а катары. Их крепость Монсегюр пала почти за двадцать лет до моего рождения. Крестовый поход Церкви завершился. Мои родители счастливо избежали сожжения на костре и, как и другие уцелевшие катары, обосновались в небольшом городке на юге Франции. Притворились христианами, отмечали церковные праздники, каждую неделю ходили на мессу, но ночами тайно предавались своей ереси. Я рос, наблюдая за их двойной жизнью, разыгрывал из себя послушного сына, но презирал. — Рот Ногаре скривился в усмешке. — Помню, как мы все запирались в кладовой, моя сестра поднимала свечу, а отец шептал заклинания, одновременно сильно потея.

Затем я покинул дом, отправился в Монпелье, начал учебу в университете. Изучал римское и церковное право и прочие науки, и постепенно мне открылась суть веры. Я увидел, как Церковь ловко управляет доверчивой паствой и какую выгоду извлекают для себя ее иерархи. Мои глаза открылись, и я понял — мирянин может делать то же самое, используя законы. И государство может стать выше Церкви. Я продолжал неистово читать и накапливать знания. А потом совершил ошибку — попытался отвратить отца от бессмысленных ритуалов, хотел ему помочь, убедить. Но все закончилось руганью, и он изгнал меня из дому. Однако на этом мой отец не успокоился. Будучи уважаемым членом общины, он добился, чтобы меня лишили высокой преподавательской должности, какую я занимал в Монпелье, за что получило свое — я донес доминиканцам, что отец продолжает исповедовать веру катаров. — Ногаре замолк на пару секунд с отстраненным выражением лица. — Я хотел убедить его в моей правоте — пусть он увидит торжество закона над Богом. Я думал, мои родители и сестра откажутся от своих верований, покаются и будут молить о прощении. Я жаждал их посрамления и унижения. — Министр снова устремил взгляд на Уилла. — Но они не отказались от веры, несмотря на пытки инквизиторов, и пошли на костер с гордо поднятыми головами. Когда воины зажгли под ними вязанки хвороста, они начали читать те же самые молитвы, как и тогда, в темной маленькой кладовой. Но сейчас их слушала большая толпа.

— Так ты мстишь Церкви? — спросил Уилл.

Ногаре резко дернулся.

— Нет, мной движет не месть. Я стремлюсь доказать. — Его лицо снова стало спокойным. — Доказать, что лишь человек властен над человеком. Инквизиторы сожгли моих родителей и сестру на костре, и их Бог не вмешался, не облегчил страдания. И где же находился Бог, когда я убивал Бонифация и Бенедикта? — Он рывком выпрямился. — И где Бог сейчас, когда я уничтожаю воинов Христа? — Ногаре распахнул дверь и приказал гвардейцам: — Берите его.

Министр зашагал впереди, за ним — стражи с Уиллом. Они вышли на главный двор крепости, где у фургона ждали больше двух десятков конных гвардейцев. Уилл не успел насладиться видом припудренного звездами пурпурного ночного неба. Его быстро впихнули в фургон, где сидели еще пятеро узников. Уилл пытался разглядеть их бледные лица, но повозку затрясло по неровной дороге.

Вскоре стало ясно: они направляются куда-то за город. Рыцари молчали, понимая, что это их последний путь. Каждый сидел, склонив голову в задумчивости или молитве. Уилл думал об отце. Что он чувствовал тогда, направляясь к месту казни у крепости Сафед? Уилл не сомневался, что отец был спокоен и шел с высоко поднятой головой. Мамлюкам с их мечами не надо было его принуждать.

Фургон тряхнуло. Он свернул в поле, проехал немного и остановился. Королевские гвардейцы приказали рыцарям вылезать, и те неловко спрыгнули в высокую траву один за другим. В отдалении Уилл разглядел стены Парижа. Совсем неподалеку шелестели листвой дубы. Рыцарей окружили пятнадцать всадников с мечами и поднятыми щитами. Уиллу показалось странным, что они повернулись к ним спиной, но вскоре его внимание, и остальных рыцарей тоже, привлекли сооружения неподалеку, чуть справа на небольшом холме. На фоне ночного неба зловеще выделялись три высоких шеста, ощетинившиеся вязанками хвороста и соломы. Один из рыцарей перекрестился и начал молиться.

— Ведите узников! — приказал Ногаре. — Быстро. По двое на столб.

Некоторые рыцари пробовали упираться, но после года тюрьмы не могли оказать достойного сопротивления. Дюжие гвардейцы легко тащили их на холм к кострищам.

— Зачем вся эта суета? — спросил Уилл, оказавшись рядом с Ногаре. — Почему ты не приказал убить нас в камерах?

— Ты плохо соображаешь, Кемпбелл, — презрительно бросил Ногаре. — Ведь надо соблюсти закон, иначе папа Климент разгневается. Посему Гийом Парижский, по настоянию Филиппа, объявил пожелавших защищаться рыцарей повторно впавшими в ересь. Закон гласит: еретика, отрекшегося от своих признаний, следует полагать нераскаявшимся и передавать мирским властям для сожжения на костре. На спасение души ему все равно надеяться нечего.

Слушая министра, Уилл устало опустился на влажную землю. Вокруг него кричали рыцари, ржали кони. Ногаре продолжал вещать скрипучим голосом:

— Понимаешь, король хочет поскорее покончить с Темплом. Ему не нужен открытый суд. Поэтому мы решили избавиться от таких рыцарей. Но все по закону. Клименту не к чему будет придраться.

Пальцы Уилла нащупали в земле что-то твердое.

— Когда твои братья узнают, что стало с теми, кто отказался от своих признаний, они одумаются, и король будет доволен. — Ногаре наклонился ниже. — Кстати, Кемпбелл, на прошлой неделе один из рыцарей на моем допросе сломался. Его зовут Лоран. Он сказал, что казна в Шотландии.

Предмет, который нащупал Уилл, был длинный, тонкий и заканчивался стальным острием. Стрела. На мгновение он удивился, как она здесь оказалась, но его тут же окрылило сознание — Бог все видит и управляет миром. Стрела лежала здесь не случайно. Ему было назначено ее найти.

— Лоран сказал, что казну повезли двадцать рыцарей, — бубнил Ногаре. — С ними была еще беременная женщина. Рози, верно? Когда я отыщу казну, доберусь и до нее.

Уилл крепко сжал стрелу. Он не тешил себя иллюзией, будто сможет уйти отсюда живым, но надеялся взять с собой Ногаре. И все закончится так, как и должно закончиться. Вскочив на ноги — откуда только взялись силы, — он ринулся на министра, но ударить не успел.

Ночь огласилась людскими криками и ржанием коней. Началось непонятное смятение. Королевские гвардейцы поскакали к дубам, но два коня вдруг поднялись на дыбы и повалились, давя под собой всадников. Ногаре укрылся в фургоне и кричал оттуда:

— Гвардейцы! Захватите хотя бы одного-двух живыми. Я хочу знать, кто они.

Спешившиеся гвардейцы бежали к своим коням. Один вставил ногу в стремя и ухватился за седло, но запрыгнуть ему помешала ударившая в спину стрела. Конь помчался, таща его за собой по полю. Вот упал еще гвардеец и уронил факел.

— Убивайте же узников, черт возьми! — вопил Ногаре. — Убейте их всех!

Уилл увидел, как один рыцарь упал, зарубленный у кострища. Затем другой. Ощутив сзади движение, он развернулся. Замахнувшись мечом, на него шел королевский гвардеец. Его путь остановила неожиданно вылетевшая из темноты стрела, вонзившаяся в горло. Гвардеец уронил меч и повалился на спину. Уилл схватил его меч, собираясь ринуться к Ногаре. Силы были на исходе, кружилась голова, но он намеревался довести дело до конца.

Наперерез ему рванулся неизвестно откуда возникший человек. Высокий, белокурый, с широким крепким лицом. Уилл вгляделся и выронил меч. Десять лет прошло с тех пор, как он в последний раз видел это лицо.

— Дэвид…

— Отходим! — крикнул один из гвардейцев. — Отходим!

Ногаре вопил, призывая их вернуться, но гвардейцы, прикрываясь щитами под градом стрел, развернули коней и поскакали прочь.

Уилл больше не следил за ходом сражения. Потрясенный, он смотрел на племянника. Дэвид крепко его обнял, затем отступил на шаг.

— Ты ранен? — Он потрогал окровавленную повязку, покрывающую правый глаз Уилла. — Что они с тобой сделали?

Уилл не успел ответить. Их окружили люди. Среди них он увидел и трех уцелевших рыцарей.

— Это он? — раздался рядом знакомый голос.

К Уиллу подбежал Робер, а с ним и шестеро рыцарей из тех, кто увозил казну в Шотландию. Уилл не сразу узнал их без мантий тамплиеров.

— Боже, Робер, — прошептал Уилл, обнимая друга. — Как?..

— Пойдем. По пути расскажу. Нам надо поскорее отсюда уходить, они могут вернуться в любую минуту. С подкреплением. — Они двинулись к роще. — В общем, нам удалось добраться в Абердин. Оттуда мы с Саймоном и Роуз отправились в Элгин к твоим сестрам. Остальные остались на борту с казной. Твой племянник, — он метнул взгляд на Дэвида, — оказал нам неоценимую помощь — нашел удобную надежную гавань.

Уилл слушал затаив дыхание.

— Потом мы вернулись в Элгин, решив дождаться тебя, — продолжил Робер. — И, не дождавшись, поняли, что дело плохо. Летом до нас дошли вести о захвате Темпла, и мы собрались сюда в надежде застать тебя живым. К счастью, Спаситель услышал наши молитвы. — Робер помолчал. — Сегодня наша последняя вылазка.

— Ногаре уже вывозил сюда узников? — спросил Уилл.

— Несколько раз. Мы узнали об этом, потому что рыскали по городу и…

— Мы искали тебя, — вмешался Дэвид. — Но никто ничего не знал. И вдруг я увидел сегодня, как выводят из фургона кого-то смутно похожего.

— Прежде нам удалось спасти от сожжения шестерых рыцарей, — добавил Робер. — Двое наших погибли.

Уилл кивнул. Теперь стала понятной настороженность гвардейцев. И появление в земле стрелы оказалось не таким чудом, как он воображал.

— Ногаре! Черт возьми, мы его упустили! — Уилл покачнулся и чуть не упал. Робер его вовремя подхватил. Вдвоем с еще одним рыцарем они посадили его в фургон. — Он знает насчет казны, Робер. Знает, что она в Шотландии. И знает, что там Роуз.

— Ногаре никогда не найдет ни казну, ни твою дочь. Я обещаю.

Уилл покачал головой.

— Он знает, что мои сестры живут в Элгине. Знает, где искать!

Робер сжал его плечи.

— Их там больше нет. — Он улыбнулся. — Все, едем. Вниз по реке нас ждет корабль.

— А Климент? — не унимался Уилл. — Он еще может нам помочь.

— Нет, не может, — ответил Робер. — Недавно мы узнали, что папа написал буллу, в которой призывает к священной войне с сарацинами. И ходит слух, что Крестовый поход возглавит Филипп. Они договорились: Темпл в обмен на новый Крестовый поход.

Уилл помолчал.

— Сегодня Ногаре у меня в камере открыто признался в убийстве и Бонифация, и Бенедикта. А вдруг, узнав это, Климент перестанет поддерживать короля? — Он посмотрел на Робера.

После долгого молчания Робер кивнул:

— Ладно. Перед отбытием я пошлю письмо Клименту. Но очень на это не рассчитывай.

Фургон тронулся. Костры на холме сегодня так и не зажглись.

Францисканский монастырь, Пуатье 24 ноября 1308 года от Р.Х.

Климент стоял у окна, глядя на залитый лунным светом двор. Позади него покои тонули во мраке. Слуга предлагал подложить в камин поленья и зажечь свечи, но папа отослал его. Сейчас ему больше подходила темнота. Лист пергамента в руке был весь измят. Он прочитал письмо столько раз, что уже знал наизусть. В дверь постучали.

Папа положил пергамент на кресло у окна и повернулся. В желудке неприятно урчало.

— Входите.

Дверь отворилась. На пороге появились двое. Один, в серой сутане, низко поклонился.

— Гость прибыл, ваше святейшество.

Климент кивнул:

— Спасибо, Рено. Ступай.

Монах, пятясь, вышел, закрыв за собой дверь. Второй вошедший, высокий ростом и широкоплечий, оставался в тени.

Папа откашлялся.

— Надеюсь, ваше путешествие прошло благополучно?

— Ваше святейшество, я прибыл издалека. Так давайте в столь поздний час обойдемся без ненужного обмена любезностями. Лучше скажите, зачем вы меня призвали? — Гость говорил по-французски с сильным акцентом.

Климент молчал, собираясь с мыслями.

— Ваша семья пострадала от Церкви. Мой предшественник, папа Бонифаций, был вашим врагом. Вы очень много потеряли.

— Ваше святейшество, мне не требуется напоминать о невзгодах, выпавших на долю моей семьи.

— Папа Бенедикт отказался отменить анафему, наложенную на вас Бонифацием. Вы по-прежнему находитесь в изгнании во Франции. — Климент замолк. — Я могу отменить анафему.

Гость вскинул голову.

— Почему вы пожелали это сделать именно сейчас?

— Я хочу попросить вас сослужить мне службу.

Гость приблизился.

— В чем она состоит?

Климент бросил взгляд на смятый пергамент и поднял голову.

— Я желаю, чтобы вы лишили жизни королевского министра Гийома де Ногаре за его злодейства.

— Только и всего? — Черные глаза Скьяры Колонна — а это был он — вспыхнули в лунном свете. — Что ж, такую службу я готов сослужить весьма охотно.

43

Аргайл, королевство Шотландия 20 декабря 1308 года от Р.Х.

Раскалывая копытами замерзшие лужи, усталые кони с трудом продирались сквозь лесные заросли. Шел дождь со снегом, правда теперь слабый, и путники могли слышать вдалеке медленные удары волн. В течение пяти дней ориентиром им служили темные очертания окруженных туманными облаками гор. Самая высокая, Бен-Круашан, напоминала гранитного великана, присевшего на корточки над северными берегами озера Лох-Оув. Близился вечер, удлинялись тени. В нескольких милях позади еще виднелась зеркальная поверхность озера, превратившаяся из темно-нефритовой в черную.

Уилл качался в седле, завернутый в теплый, подбитый мехом плащ. Он, целый год страдавший от голода и пыток, с трудом переносил такое путешествие зимой. Он уже забыл, как коротки зимние дни на севере. Здесь, на изрытом морем западном берегу, они казались еще короче. Такой Шотландии он не знал. А ведь дикая страна гор и озер являлась родиной его предков. Дед Уилла, Ангус Кемпбелл, покинул эти земли и обосновался на обжитом и изобильном Востоке. Оказывается, здесь этот обширный клан имеет много ветвей и некоторые его представители пребывают в большом фаворе у короля Роберта и владеют в Аргайле величественными замками. Когда группа проезжала по тем местам, Дэвид подробно рассказывал историю каждого замка и называл имена теперешних владельцев. Уилл испытывал странное чувство ностальгии по кровному родству и семье. В здешних краях суровая природа закаляла характеры и еще крепче связывала людей.

Они покинули берега Франции в сентябре. Группа Робера, Уилл и тринадцать рыцарей, которых они спасли от костров Ногаре. В Лондоне их ждали два тамплиера с конями и провиантом. Первое время Эдуард II не спешил откликнуться на письмо папы Климента и не трогал тамплиеров на своих землях, но король Филипп продолжал давить и в конце концов он согласился пустить в свое королевство инквизиторов. К тому времени когда их судно вошло в Темзу, расправа над английскими тамплиерами шла полным ходом. Преследуемые непогодой и волками в лесу, они быстро двинулись на север. Потом начались морозы, и в одну особенно студеную ночь двое из группы так и не проснулись. Было невероятно трудно, но Уилл чувствовал облегчение. Каждая болотистая долина, которую они преодолевали, каждое подножие горы, вдоль которого они медленно продвигались, каждое озеро отдаляли его от врагов. Ногаре жизни не хватит, чтобы найти их здесь.

— Скоро прибудем.

Уилл оглянулся. К нему подъезжал разрумянившийся на холоде племянник.

— Ты чем-то встревожен, дядя?

— Нет, просто устал, — вяло отозвался Уилл, удрученный проницательностью Дэвида.

Дэвид сказал правду. Он тревожился. Слишком много всего ждало его в конце пути, слишком много надежд могло осуществиться или разбиться. Он глянул через плечо на длинную цепочку измотанных путешествием всадников.

— Я молюсь, чтобы у твоей матери хватило еды накормить кучу голодных ртов. И в доме ее мужа все они определенно не поместятся.

— Не поместятся. Но я уже говорил тебе, мы очень скоро для всех найдем приют. Я могу пристроить нескольких людей в Элгине. Других возьмет на службу король Роберт. Ему нужны преданные воины. Он уже принял в прошлом году семерых тамплиеров, прибывших с Робером.

Лицо Дэвида приобрело знакомое выражение, появлявшееся, как только он заговаривал о новом шотландском короле. В пути Уилл слышал от племянника много рассказов о Брюсе и его войске, о его сражениях против Эдуарда и стремлении объединить страну. О том, как ему удалось умиротворить соперников, претендующих на трон. Раны, нанесенные Шотландии войной, длившейся почти десятилетие, залечивались с трудом. А тут еще местные феодалы грозили развязать гражданскую войну. Но пока Роберт Брюс преодолевал трудности.

— На время мы сможем разместить людей неподалеку, — продолжил Дэвид. — У Джона прекрасные отношения с соседями.

Уилл кивнул. Он до сих пор не мог привыкнуть к изменениям, происшедшим в семье сестры, не говоря уже о том, что семеро из группы доблестных воинов, которые рисковали жизнями ради его освобождения, являлись его родственниками.

Вначале Кемпбелл был настолько изможден, что едва мог что-то воспринимать. Потом к нему постепенно стали возвращаться силы, и вместе с ними пробуждалось любопытство. Кроме Робера и шестерых бывших тамплиеров в группу входили два крепких парня, оруженосцы Дэвида, который теперь владел в Элгине скромным поместьем, приданым жены. В тихом изумлении Уилл слушал рассказы племянника о его семье, двух детях, а также о семье Маргарет. Большим сюрпризом для него стало известие, что его сестра Изенда вышла замуж за вдовца по имени Джон Кемпбелл, их дальнего родственника, очень уважаемого рыцаря, владеющего в Аргайле большим поместьем. Они познакомились во время пребывания войска короля Роберта на севере и быстро обвенчались. В начале этого лета Изенда переехала к нему на юг. Два младших сына Джона, статные русоволосые молодцы, входили в группу Робера. Но наверное, самое большое удивление у Уилла вызвало знакомство с сыном старшей сестры Иды, Колином, который был всего на пятнадцать лет моложе его. Он привел троих сыновей. Все широкоплечие, черноволосые, похожие на их прадеда Джеймса.

Чувства, какие Уилл испытывал, возвращаясь на родину в окружении людей своей крови, не поддавались описанию. Большую часть последнего года он провел в размышлениях о своей жизни, полагая, будто она подошла к концу. И вот сейчас начал ощущать, что жизнь в определенном смысле только начинается, что он получил дар прямо из Божьих рук. Но дар очень хрупкий, и он осторожно покачивал его в руках, страшась разбить. Дэвид уверял, что его встретят с радостью, но он не осмеливался спросить племянника, откуда взялась такая уверенность, и, когда они наконец выбрались из леса и перед ними раскинулись темные морские воды, заполняющие собой весь горизонт, его начали одолевать сомнения.

Сыновья Джона Кемпбелла уверенно показывали путь. Сильный промозглый ветер заставлял глаза слезиться и срывал с голов капюшоны. Внизу море билось о скалы, извергая огромные хлопья пены. Лучи закатного солнца осветили гряду островов с проплывающими в небе низкими серыми облаками. Некоторые островки лепились близко друг к другу, другие располагались в отдалении. И наконец, слева открылась маленькая деревня, притулившаяся у окруженной скалами естественной бухты. На поросшем травой отвесном берегу вокруг часовни сгрудились около десятка домов. Из труб поднимались струйки дыма, в стойлах мычали коровы.

Сыновья Джона пустили коней по обсаженной кустарником крутой дорожке. Она вела к небольшому плато наверху, где расположился обнесенный стенами большой каменный дом с коричневой вересковой крышей, за которым виднелись дворовые постройки: амбар, конюшня и загон для скота. Это напомнило Уиллу старое имение его родителей. Когда они подъехали ближе, стал виден мерцающий в окнах свет. Неожиданно передняя дверь распахнулась, и оттуда вырвалась шумная ватага детей. Сыновья Джона натянули поводья. За детьми появились взрослые. До путников ветер донес их радостные возгласы. Увидев бегущую к нему женщину, Уилл спрыгнул с седла — Изенда! В ее песочных волосах блестела седина, но раскрасневшееся лицо по-прежнему оставалось молодым и прекрасным. Следом из дому вышла Кристин. Отбросив с глаз прядь своих дивных рыжих волос, она нашла его глазами и остановилась. Затем появился Саймон и, увидев Уилла, озарился широкой улыбкой. За Саймоном вышла старая седая женщина. У него внутри защемило, — так она была похожа на его мать. Ида плохо видела и двигалась с трудом, и ей помогала симпатичная молодая женщина, в которой Уилл с удивлением узнал свою племянницу Элис. Там были еще и другие, кого он не знал. Они что-то кричали и спешили взять поводья их коней. Его глаза метались по незнакомым лицам. Затем он увидел ее.

Она гналась за плотненьким карапузом, бежавшим за возбужденными детьми. Наконец сгребла его в охапку и запечатлела на розовой щеке поцелуй. Уилл восхитился, как поправилась его дочь, какой выглядит здоровой и свежей. Все это промелькнуло перед ним в течение нескольких секунд, а затем Изенда бросилась в нему с объятиями, другой рукой схватив Дэвида, плача и целуя их обоих. И все страхи Уилла улетучились.

Остров Сите, Париж 21 декабря 1308 года от Р.Х.

Гийом де Ногаре зевнул, направляя коня через Большой мост на остров. К ночи подморозило, и от холода не спасал даже меховой плащ. На берегах реки под лунным светом искрился иней. Сопровождавшие его два королевских гвардейца чуть отстали, перебрасываясь словами с городскими стражниками.

Миновал еще один хлопотный день метаний между прицепторием и Лувром. Сегодня допросы закончились удачно — двое тамплиеров околели. Хорошо. В другие дни вообще ничего нельзя было добыть, несмотря на усилия. После папского запрета сожжений на костре ход ликвидации Темпла опять замедлился. А Филипп злился, торопил.

Тяжело переживая освобождение Кемпбелла, Ногаре провел еще две казни тамплиеров, хотя уже не выезжая из Лувра. Но до папы каким-то образом донеслась весть, что всех отрекшихся от признаний рыцарей послали на костер. Климент пригрозил остановить работу инквизиторов. Филипп и Ногаре яростно протестовали. Утверждали, будто действуют по закону, предписывающему доминиканцам сжигать нераскаявшихся еретиков на костре. Однако папа оставался непоколебим, и в конце концов им пришлось вернуться к пыткам.

Из сержантов и слуг редко кто выдерживал два допроса. Большинство из них никогда не бывали в битвах и не держали в руках меч. Они не были готовы к физическим испытаниям, как рыцари. К тому же многие из них были либо слишком молодые, либо пожилые. И те и другие, попав в пыточную камеру, где их вынуждали обвинять рыцарей в преступлениях из списка Ногаре, быстро умирали. Что, впрочем, было к лучшему, ибо их в любом случае ожидало пожизненное заточение. Все они умоляли дать им отпущение грехов, но еретикам соборование не позволялось. Их хоронили на неосвященной земле в наспех вырытых ямах, сваливая в кучу как мусор. Вот так постепенно, месяц за месяцем, расставались с жизнью пятнадцать тысяч тамплиеров по всей Франции. Но старейшины тамплиеров, командоры и закаленные в битвах рыцари повторно отреклись от признаний, вырванных на дыбе и пытке сдавливанием. Они сидели у короля как кость в горле.

Ногаре напрягал свой изощренный ум законника, пытаясь придумать способ вынудить Климента распустить орден и передать его богатства Филиппу. Трудность состояла в том, что король не хотел идти в Крестовый поход, пока Климент не объявит приговор Темплу, а папа упрямо настаивал на законном дознании. К тому же папа в последнее время часто болел, что дополнительно замедляло ход дела. Сейчас репутация Ногаре была поставлена на карту. Это он подкинул королю мысль расправиться с Темплом и приложил много усилий для ее осуществления. Но дело слишком затянулось. Теперь Филипп постоянно упрекал министра, что он упустил Кемпбелла и до сих пор не отыскал казну парижского прицептория. Ногаре обещал королю лично возглавить миссию в Шотландию для поисков казны и уничтожения оставшихся на свободе рыцарей, вместе с Роуз и ее ребенком, когда папа распустит Темпл. Филипп угрюмо кивал. Напоминание о том, что у него где-то растет незаконнорожденный ребенок, его раздражало.

Услышав свое имя, Ногаре отвлекся от размышлений. Вначале он подумал, будто его позвал кто-то из гвардейцев, но они оба замедлили ход коней, вглядываясь в узкую боковую улицу, ведущую к Нотр-Даму.

— В чем дело? — спросил он. — Кто меня звал?

— Кто-то оттуда, министр, — ответил гвардеец, хмуро уставившись в темноту.

Ногаре последовал за его взглядом и увидел направляющегося к ним человека.

— Остановись, — крикнул гвардеец, выхватывая меч, — и скажи, какое у тебя дело!

Когда человек приблизился, Ногаре перевел дух.

— Колонна, — пробормотал он, делая жест гвардейцу опустить меч. — Откуда ты здесь?

— Есть разговор.

Ногаре глянул на возвышающиеся впереди дворцовые башни.

— Отложим на завтра. Я спешу с докладом к королю Филиппу.

— Разговор касается папы Климента. Уверен, тебе это будет интересно.

Ногаре колебался, но любопытство взяло верх.

— Хорошо. — Он спрыгнул с седла.

— Только не при них, — бросил Скьяра, увидев, что гвардейцы собрались спешиться. — Я хочу говорить с тобой с глазу на глаз.

Ногаре кивнул гвардейцам, приказывая тем дожидаться, и двинулся за Скьярой во мрак улицы, обходя кучи вонючего мусора и вздрагивая, когда дорогу перебегали крысы.

— Ну давай выкладывай, что там у тебя.

Но Скьяра продолжал идти молча, пока улица не повернула направо и в лунном свете не блеснули двойные башни Нотр-Дама. Здесь он наконец остановился.

Ногаре оглянулся поискать глазами гвардейцев, но они давно исчезли из виду.

— Итак?

В напряженном дыхании итальянца королевский министр почуял сигнал тревоги. Его рука метнулась к мечу. Угрожая им, он собирался приказать Скьяре говорить, но тот опередил его.

— После Ананьи ты бросил нас на съедение волкам, Ногаре. — Голос Скьяры звучал тихо, чуть подрагивая от сдерживаемого гнева. — Я потерял тогда много людей. Ты обещал, что король Филипп оценит наши жертвы и вернет нам состояние. Но никаких вестей не пришло ни от тебя, ни от него. Ни отмены анафемы, ни благодарности, ни денег. Я писал королю не один раз, но ответа так и не получил. Затем я узнал — папа Климент снял с тебя анафему, наложенную Бонифацием. Обо мне никто не вспомнил. А ведь произнеси твой король хоть одно слово, и это бы случилось.

— Ты притащил меня сюда бранить? — взорвался Ногаре. — Черт бы тебя побрал, Колонна! У меня нет времени с тобой разбираться. — Он собрался уходить. — Кроме того, ты получил желаемое.

— Нет! — бросил Скьяра. — Месть Бонифацию — это не все. А восстановление власти моей семьи? А возвращение наших крепостей, восстановление моих братьев в Священной коллегии? Я мечтал о былой славе для семьи Колонна. — Он понизил голос. — Вы предали нас, Ногаре. Ты и твой король.

Ногаре увидел, как Скьяра махнул кому-то сзади, и выхватил меч. Мимо стрелой промчалась крыса, а следом дверь ближайшего дома отворилась и оттуда вышли двое. Их сапоги громко скрипели по схваченной морозом земле. Они шли прямо на него. Один из них держал что-то в руке. Кажется, веревку. Ногаре крикнул своим гвардейцам, но они были далеко. Он крикнул еще, гвардейцы не отзывались. Не слышался стук копыт. Где-то залаял пес. В доме наверху распахнули ставни, и хриплый мужской голос обрушил на них проклятия, требуя тишины. Ногаре побежал. Через несколько шагов он поскользнулся на льду и упал, порезав руки. Его меч заскользил прочь в темноту. Ногаре развернулся. Враги догоняли его. Времени искать меч не было. Он с трудом поднялся и добежал до конца переулка. Впереди вздымались величественные башни Нотр-Дама. Удар в спину заставил Ногаре со стоном повалиться на живот. Затем его приподняли как тряпичную куклу и, болезненно заломив руки за спину, поставили на колени.

Почувствовав на шее веревку, Ногаре дернулся и отчаянно запричитал, задыхаясь:

— Я дам тебе все, что ты хочешь! Упрошу Филиппа поговорить с папой! Он отменит анафему! Клянусь, Скьяра!

Колонна склонился над ним, его освещенное луной лицо блестело от пота.

— Я уже получил от Климента обещание. Он меня простит, Ногаре. Причем за сущую безделицу. Ему нужно только, чтобы ты испустил дух. — Он кивнул своим людям.

— Нет! — завопил Ногаре, но его крик пресекся.

Петля стягивалась. Первый министр короля, хранитель королевской печати задыхался, продолжая кипеть от ярости. Как смел проклятый Климент распоряжаться его жизнью?! Жалкая марионетка, ничтожный хлюпик! Затем его распухший язык высунулся между зубами. Ногаре начал конвульсивно извиваться. Последним видением перед его затуманенным взором проплыл Нотр-Дам, белый и величественный символ вечного поклонения человека перед Богом.

44

Королевский дворец, Париж 18 марта 1314 года от Р.Х.

Филипп залюбовался своим отражением в зеркале. Оно переливалось радужными красками. Устремляющиеся сквозь высокие сводчатые окна лучи солнца играли на драгоценных камнях. Он надел корону. И опять восхитился. Вот таким и должен выглядеть настоящий король. Скромным в своем величии. Длинная мантия из белой венецианской парчи являлась воплощением простоты и строгости, а покоящийся на его седеющих волосах простой золотой венец символизировал величие. В королевских покоях царила напряженная суета. С холодной улыбкой он наблюдал, как слуги с благоговением разворачивают отороченный мехом горностая выцветший алый плащ. Торжественное одеяние некогда принадлежало его святому деду, а теперь плащ наденет он, Филипп. Слуги расправили на его плечах складки, застегнули на шее золотую пряжку. Облачение закончено. Он готов. После семи лет ожидания наконец-то свершилось.

Свалить Темпл оказалось делом очень трудным, чего он поначалу, когда Ногаре предложил многообещающую идею, не мог даже вообразить. Сколько же огорчений и расстройств он испытал. Последние годы ушли на перетягивание каната с папой, который, по мере того как старел и болел, становился все упрямее. Убийство Ногаре, так и не раскрытое, нанесло королю жестокий удар, но сохранился составленный министром перечень обвинений, а также свидетельства Эскена де Флойрана.

За тамплиерами охотились повсюду — на Кипре, в Португалии, Испании, Германии, Англии, Италии и Ирландии. И везде в народе первоначальное потрясение и неверие в обвинения быстро сменялись яростью и требованиями предания их суду. Стараниями министров Филиппа тамплиеры остались без поддержки. Климент потребовал передать собственность Темпла в этих странах ему, объявив, что после роспуска ордена она будет дарована госпитальерам. Однако мало кто знал, что великим магистром ордена рыцарей святого Иоанна недавно был избран Филипп.

Три года назад Климент созвал в Вене генеральный церковный совет. Там предполагалось обсудить множество проблем, в том числе и план Крестового похода. Филиппа, однако, в длинном списке вопросов затрагивал единственный — издание папой буллы «Vox in excelso» («Голос на высотах»). Формально направленная против короля Франции, она на деле его поддерживала. Климент объявил орден тамплиеров невиновным в ста двадцати семи преступлениях, которые ему вменялись. Папская комиссия порешила: обвинения доказать не удалось. Однако далее в булле говорилось: в ходе дознания честь Темпла оказалась непоправимо запятнанной, и потому орден не может продолжать служить христианскому миру. Его следует закрыть, а накопленные за два столетия богатства пустить на дело, которые рыцари-тамплиеры так и не завершили, — освобождение Иерусалима.

Шло время, но Филипп, несмотря на данную папе клятву, отправляться в Крестовый поход не спешил. Он не горел желанием рисковать жизнью ради глупой затеи, как его дед, вместе со многими другими нашедший смерть. Папа настаивал, Филипп упирался, но в конце концов, не видя другого пути получить добычу, уступил.

И вот сейчас король облачился для важного события в истории Запада — торжественного провозглашения Крестового похода.

Покинув свои покои, Филипп направился на выход, где за ним устремилась свита. В отдалении за стенами дворца слышались гул толпы и бой барабанов. В короле нарастало радостное ликование. Не имело значения, что он никогда не пойдет ни в какой Крестовый поход. Многие монархи до него объявляли о намерении, тем и ограничиваясь. Главное — что в столь знаменательный день думают о нем люди. Важен сам факт — вот он сейчас, следуя по стопам деда, вышел из дворцовых ворот, встреченный громом приветствий.

За королем двигался его исповедник Гийом Парижский, мрачный аскет в черном одеянии, осудивший на смерть сотни тамплиеров. Рядом, постукивая длинным посохом, шел епископ Парижа, за ним — другие епископы, архиепископы и прелаты, все облаченные в яркие церемониальные одеяния. Взмахивая кадильницами, монотонными голосами распевали гимны дьяконы. Радостно шумели горожане, выстроившиеся вдоль дороги от дворца до Нотр-Дама. Розовощекие дети в золотистых одеждах, с лавровыми венками на головах разбрасывали перед королем лепестки роз. Филипп шагал по шелестящему красно-белому ковру. За ним следовали его сыновья с женами и братья с женами и детьми. Далее — герцоги, графы, князья и лорды со всего королевства, каждый со своим рыцарским эскортом, облаченным в серебряные доспехи. Почетное место в процессии занимали король Эдуард II Английский и его невеста, дочь Филиппа Изабелла. Они двигались порознь: Изабелла со своими служанками, Эдуард — с рыцарями.

Королевские гвардейцы оттесняли назад толпы ликующих горожан. Король объявил недельный праздник, и повсюду в Париже были развешаны флаги. По улицам катили королевские фургоны, с которых детям бросали имбирные пряники и разные сладости. Король повелел на неделю приостановить сбор налогов и не взимать плату за переход мостов. Он постарался обеспечить своим подданным в праздничный день хорошее настроение и возможность забыть о росте податей, неурожае, обесценивании монет, разгроме тамплиеров, избиении иудеев и нападках на Церковь. Филипп хотел навечно запечатлеть этот день в их памяти.

Перед ним распахнулись величественные двери Нотр-Дама, и он вошел в Божий дом, первый раз в жизни без страха. Там его ждали Климент и пятеро кардиналов Священной коллегии. Папа сидел сгорбившись на троне у алтаря с золотым крестом в дрожащих руках, бледный, осунувшийся, похожий в своей сутане на карлика. Своды собора огласили звуки псалмов, вельможи и придворные дамы расположились позади короля, а сам Филипп опустился на колени, расправив вокруг себя дедовский плащ. Когда молитвы и псалмы закончились, папа подался вперед, и король Франции протянул руку, намереваясь взять золотой крест.

Коснувшись его пальцами, Филипп преисполнился ощущением неведомого прежде благочестия. Его щеки вспыхнули от волнующего ожидания: наконец-то он услышит Божий глас. Но прежде чем он смог прислушаться к себе, его окружили вельможи, давая клятвы поддерживать короля в битве с сарацинами. Филипп внимал им рассеянно. Его мысли теперь были заняты перемещением богатств Темпла от госпитальеров в собственные сундуки. После окончания церемонии его часть соглашения будет выполнена и Клименту придется дать обещанное. Но сначала следовало поставить точку в деле тамплиеров.

После роспуска ордена оставшиеся в живых французские тамплиеры по-прежнему томились в тюрьмах, и лишь немногим дозволили удалиться в монастыри. В других королевствах с ними обошлись не так сурово — рыцарям предоставили свободу, но они не знали, как ею распорядиться, поскольку не имели опыта мирской жизни. Некоторые стали наемниками, другие нищенствовали. Не решена была судьба лишь старейшин французского Темпла. И вот теперь их вели мимо возбужденных горожан, вопивших и плевавших в некогда неприкасаемых рыцарей.

Жака де Моле, Жоффруа де Шарне, Гуго де Пейро и магистра Аквитании Жоффруа де Жонвилля поставили на колени перед папой, изможденных и истощенных, с пепельными лицами, давно не видевшими солнца, и длинными спутанными бородами. Но великий магистр, чье могучее тело было перекорежено ранами, по-прежнему держал голову высоко поднятой.

Климент дрожащим голосом объявил: хотя все обвинения с ордена сняты, этих четверых папский совет признал виновными по множеству пунктов и приговорил к бессрочному заточению.

Гуго де Пейро и Жоффруа де Жонвилль молчали, видимо, не понимая сказанного. Они едва могли стоять на коленях прямо. Но Жак де Моле нашел в себе силы подняться на ноги и сразу чудесным образом возвысился над всеми собравшимися.

— Темпл был создан для защиты христиан. Его рыцари проливали кровь в песках Палестины. Благородные в своих устремлениях, доблестные на полях битвы, честные в действиях, чистые в служении Богу, они остаются такими и по сей день и будут такими навсегда, если не в этом королевстве, так в Божьем. — Жак впился взглядом в Филиппа. — Лживый лицемерный тиран опутал нас мерзостной паутиной, но она будет сброшена и миру откроется наша невиновность. Я отказываюсь ото всех признаний, сделанных под пытками. — Возвысив хриплый голос, он повернулся к толпе, стоявшей затаив дыхание. — Я отвергаю все обвинения, выдвинутые против меня и моих братьев. Темпл чист.

Филипп в ярости наблюдал, как Жоффруа де Шарне с трудом поднялся на ноги и встал рядом с Жаком, тоже отказываясь от признаний. Пейро и Жонвилль пока молчали, но король не собирался давать им шанс сказать свое слово. Придворные возбужденно переговаривались, тронутые страстной речью великого магистра.

Филипп быстро приблизился к Клименту, который выглядел смущенным: такого поворота событий папа не ожидал.

— Ваше святейшество, — произнес король громким свистящим шепотом, — эти двое — нераскаявшиеся еретики. С ними следует быстро покончить, иначе зараза распространится дальше. Вы должны вынести приговор.

— Какой? — устало спросил Климент.

Филипп твердо посмотрел ему в глаза.

— Сожжение на костре. По закону Моле и Шарне должны быть переданы под мою власть для казни.

Климент взглянул на Жака, который стоял перед молчащей толпой с воздетыми руками, как распятый Христос, и закрыл глаза. Великий магистр мог раскаяться и сохранить жизнь, но он сам выбрал себе такую участь. Филипп прав — надо соблюдать закон.

— Так тому и быть, — пробормотал понтифик.

45

Королевский дворец, Париж 18 марта 1314 года от Р.Х.

В полдень над городом прошел ливень, который потом медленно двинулся на запад, оставляя за собой легкий туман. А к вечеру весь Париж был залит лучами янтарного солнца, застрявшего между громадой черной тучи и горизонтом. В королевском саду весело блестели лужайки.

Входившие в небольшую садовую калитку один за другим люди отбрасывали длинные тени. На Нотр-Даме зазвонил к вечерне колокол, вскоре к нему присоединились другие. Но на улицах стояла зловещая тишина. Жители Парижа не собирались на молитву. Они выстроились вдоль берегов Сены, устремив взгляды на голый остров посередине широкой реки, где царило возведенное кострище. Толпы начали собираться сразу, как только распространилась весть о приговоре папы. Теперь, когда тамплиеры вышли на деревянный пешеходный мост, горожане притихли.

Сопровождаемые королевскими гвардейцами, Жак де Моле и Жоффруа де Шарне медленно ковыляли к видневшемуся на острове Жюиф кострищу. Из одежды на них оставили лишь набедренные повязки, и каждый мог созерцать на телах старейшин тамплиеров результаты семи лет пыток и издевательств. Их грубо остригли и выбрили. За приговоренными следовал главный инквизитор Гийом Парижский, три кардинала и два палача в черных капюшонах. У моста к процессии присоединился король. Папы среди них видно не было.

Ступая на мост, Жак поскользнулся в грязи и упал. Гвардейцы двинулись его поднять, но он отмахнулся и, ухватившись за шаткие перила, встал сам. Жоффруа де Шарне хромал сзади, зафиксировав взгляд на его израненной спине. По доскам гулко стучали кольчужные сапоги гвардейцев.

Когда процессия пересекла мост, за дело принялись палачи, жестами показывая гвардейцам привязать узников к шесту. Шарне упал, не в силах идти дальше. Горожане, тесня друг друга, пытались разглядеть, что там происходит. Грубо растолкав гвардейцев локтями, Жак подошел к Жоффруа и согнулся над ним. Король наблюдал за этой сценой, недовольный нерешительностью гвардейцев. Никому не было ведомо, что сказал великий магистр, но вскоре Жоффруа с трудом поднялся на ноги и два измученных старика бок о бок двинулись к кострищу.

На вязанки хвороста палачи положили широкую доску, по которой гвардейцы провели тамплиеров к шесту, где привязали спиной к спине. Кострище, поставленное достаточно высоко, мог видеть с берега каждый. Палачи вернулись и убрали доску. Затем один из них принял из рук Гийома Парижского факел и под одобрительный гул толпы сунул в вязанку с хворостом. Вспыхнуло оранжевое пламя. Второй палач то же самое проделал с другой стороны. Запалив костер со всех четырех углов, палачи отошли.

Низ столба засветился, зашипело горящее дерево, посыпались искры. Дым становился гуще, и тамплиеры закашлялись, их тела напряглись в путах. Но палачи были опытные и постарались развести костер как надо. Король повелел сделать огонь медленным, и еретики не задохнулись раньше времени от дыма. Обычно, когда языки пламени начинали лизать ступни приговоренных, они кричали и взывали к милосердию. Некоторые молились. Так что никого не удивило, когда прозвучал гулкий голос Жака. Но слова его оказались не такими, как все ожидали.

— Говорю пред небесами и землей, и все вы тому свидетели: орден тамплиеров ни в чем не виновен. — И без того сиплый голос великого магистра стал еще глуше от дыма, но пронизывающая его властность заставила всех замолкнуть. — Христос ведает о нашей невиновности, как ведает и о злодействе тех, кто возвел на нас поклеп. И я говорю всем вам: скоро этих людей за совершенные ими преступления Бог призовет к ответу. Ибо никому из смертных, ни королю и ни папе, не удастся спрятаться от его суда!

Из толпы не последовало никаких веселых выкриков и насмешек. Пламя поднялось, и некоторые отвернулись, но Филипп, бледный лицом, продолжал напряженно смотреть, как горят тамплиеры.

На левом берегу, прямо напротив острова, предсмертным словам Жака сурово внимали двое в плащах с надвинутыми на головы капюшонами. Оба они были высоки ростом и, несмотря на возраст, крепки сложением. Правда, один стоял, тяжело опираясь на трость. Его отброшенные назад седые волосы открывали прочерченное глубокими морщинами лицо. Отсутствующий правый глаз прикрывала кожаная повязка.

— Кажется, как будто он знает.

Уилл повернулся к Роберу.

— Думаю, это знание ниспослано ему Богом.

Робер не отрывал взгляда от фигур великого магистра и Шарне, вокруг которых бушевало пламя.

— А себя мы можем в чем-то упрекнуть?

Уилл глянул на отражение костра в воде.

— Нет.

— Надо же, — удивился Робер. — В первый раз за много лет ты отвечаешь так уверенно.

— Наше путешествие длилось долго, и у меня было время подумать. Понимаешь, Робер, все великие империи в конце концов гибли. Ничто не вечно. Мир меняется и душит в своих конвульсиях тех, кто отказывается измениться вместе с ним. — Он замолк, нахмурившись. — Думаю, этого Эврар не понимал. Его вера была сильнее, чем моя, но он не видел и не желал видеть перемен, происходивших в мире. Между тем они-то и делали невозможным осуществление его планов. Он полагал, что «Анима Темпли» будет существовать, пока существует Темпл. Я думаю иначе. Темпл погиб, но его душа осталась. И она будет жить, пока живы мы.

— То есть ты считаешь, мы можем продолжать действовать?

— А мы уже действуем.

Робер сдержанно рассмеялся.

— Пожалуй, ты прав.

Они отвернулись от костра и начали протискиваться сквозь толпу. Уилл без трости ходить уже не мог — давали знать полученные в королевской тюрьме увечья. Отойдя подальше, он передал Роберу сумку.

Когда тот забрасывал ее на плечо, она раскрылась, и на мгновение мелькнула белая ткань.

— Надену в последний раз, — тихо проговорил он.

— Жаль, я не могу это сделать с тобой, — сказал Уилл.

— Мне тоже жаль, — ответил Робер и кивнул на ожидавших в конце улицы двух крепких мужчин в таких же темных шерстяных плащах, как на нем и на Уилле. — Но мне помогут эти славные рыцари. — Он кивнул. — Дело должно быть сделано. Ты принял правильное решение. Крестовый поход надо остановить.

— И одновременно отомстить тирану.

Друзья пожали руки. Уилл дождался, когда Робер и его рыцари исчезнут за углом, и пошел прямо. А сзади костер продолжал пожирать тела двух последних героев Темпла.

Доминиканское приорство в окрестностях Карпентраса, королевство Франция 20 апреля 1314 года от РХ.

— Боюсь, ваша милость, помочь его святейшеству я уже не силах, — тихо произнес лекарь. — Путешествие из Парижа окончательно доконало понтифика.

Кардинал кивнул:

— Мы будем молиться за его душу.

Он сделал знак двум доминиканцам в черных сутанах проводить лекаря и вошел в покои, где у большой постели стояли еще три кардинала Священной коллегии.

Папа Климент лежал с полузакрытыми глазами. Его покрытое смертельной бледностью лицо было лишено плоти и крови. Все съела болезнь, терзавшая понтифика много лет. Она превратила его тело в пустую скорлупу, где еще каким-то чудом слабо дребезжали планы и надежды. Когда вошедший кардинал взял его руку, он пошевелился и прерывисто задышал.

Снаружи колокол возвестил о службе девятого часа. В отдалении захлопали двери — монахи отправлялись на молитву. Глаза Климента открылись. Минуя склоненные головы кардиналов, он остановил взгляд на висевшей в ногах кровати картине — вышитом на шелке изображении Иерусалима. По его щеке скатилась слеза.

— Нет, — прошептал он, вглядываясь в возносящиеся в небо золотые купола. — Уходить рано. Я должен это увидеть.

— Что вы сказали, ваше святейшество? — спросил один из кардиналов, наклонившись.

Климент чуть повернул к нему голову.

— Ведь я обещал Раулю.

— Кто такой Рауль? — мягко проговорил кардинал, державший руку папы. Остальные печально качали головами.

Когда колокол перестал звонить, рука папы выскользнула и вяло упала на простыню.

Замок Винсеннес, королевство Франция 29 августа 1314 года от Р.Х.

Оставив охотничью группу далеко позади, Филипп пустил белую кобылу во весь опор. Ему не терпелось оказаться в лесу. Он мчался галопом по вьющейся между деревьев дорожке, сжав поводья в одной руке. На другой, согнутой в локте, сидел сокол-сапсан, подарок зятя Эдуарда. После смерти Мейден в прошлом году Филипп ни разу не охотился и сильно стосковался по милой его сердцу забаве. Сэр Генри как следует обучил сокола, и теперь предстояло проверить его характер.

Многие месяцы король сидел безвылазно в Париже, чувствуя себя запертым в клетке. Смерть папы Климента осложнила дела. Понтифик издал буллу, объявляющую переход богатств Темпла к госпитальерам, но не было документа об утверждении Филиппа великим магистром этого ордена. Король чуть ли не каждый день призывал к себе Гийома де Плезьяна и Пьера Дюбуа, требуя решить проблему. Наконец ловкие законники нашли выход, представив госпитальерам длинный список расходов и судебных издержек, какие имел король, занимаясь делами тамплиеров. Если рыцари святого Иоанна желают получить во владение собственность Темпла, то должны эти расходы компенсировать. В конце концов Филипп получил все, что хотел. Смерть Климента освободила его от необходимости притворяться, будто он занимается подготовкой Крестового похода, а госпитальеры медленно наполняли монетами опустевшие королевские сундуки.

Филипп скакал, морщась от уколов власяницы. Он некоторое время ее не носил и отвык. Сквозь листву просвечивало розовато-золотистое небо. Солнце только начало подниматься. Днем опять будет жара, но сейчас окутанный туманом и омытый росой лес казался ему бесплотным, неземным, сотканным из серебряных паутин и перемещающихся теней. С деревьев резко взлетали испуганные топотом его коня птицы. Услышав сзади лай собак, Филипп обернулся. Никого из охотничьей группы не было видно. Тогда он развернул кобылу и поскакал назад, откуда слышались крики и рев рожка. Группа собралась на опушке. Егеря с трудом сдерживали собак.

— Что там? — крикнул Филипп, приближаясь.

— Они почуяли запах, сир, — ответил егерь, хлестнув пса палкой, чтобы тот замолчал. — Олень, я полагаю.

— Так близко от замка? — засомневался сын Филиппа, Людовик.

Филипп пустил кобылу к лесу и вгляделся в зеленый мрак.

— Что скажете, сир? — спросил сокольничий Генри, улыбаясь. — Пустим наших птиц здесь или у реки?

Филипп кивнул егерям.

— Спускайте собак.

Придворные возбужденно засуетились, наблюдая, как псы с яростным лаем ринулись в кусты. Охота началась.

Король опять вырвался вперед, искусно правя кобылой и вовремя нагибаясь под низкими ветвями. Следующая сзади группа постепенно рассеивалась, а он мчался, свирепо улыбаясь, захваченный азартом охоты. Филиппу здесь принадлежало все — и кобыла, и хищная птица, сидевшая на его запястье, и земля, по которой он скакал. Филипп — король, внушающий поклонение и трепет, разбивший всех своих врагов, укрепивший королевство, наполнивший казну. Теперь Бог уже не сможет его не заметить. Нет в христианском мире более могущественного и славного монарха.

Впереди псы разбежались. Лес огласился возгласами охотников. Каждый хотел первым увидеть добычу. Король двинул кобылу за тремя псами, резко свернувшими налево, и выехал на поляну. Псы пропали из виду, но он слышал их рычание в смятых кустах. Неужели кабан? Филипп спрыгнул с седла. Сапсан по-прежнему сидел у него на перчатке.

Выхватив правой рукой меч, он осторожно пошел вперед. Загнанный кабан смертельно опасен. Кобыла сзади ходила кругами и ржала. Сквозь деревья пробивался золотистый свет. В лесу трубили рожки и кричали охотники. Похоже, псы вели их по кругу. Филипп поморщился от досады. Не следовало ехать сюда. Он раздвинул кусты и увидел мертвого оленя, которого терзали псы. В боку животного зияла большая рана. Браконьеры? В королевском лесу? Кусты сзади зашевелились. Король развернулся и замер.

В туманной зелени возникли три фигуры. В первых лучах солнца их мантии сияли белизной, а кресты на каждой были красными как кровь. Один из них в руках держал лук. Он выпустил стрелу. Филипп завороженно следил за ее полетом, не осознавая, что происходит. А когда осознал, было поздно — зазубренный наконечник воткнулся в грудь короля, и он опрокинулся навзничь, широко раскинув руки. Меч с золотой рукоятью полетел на землю, а сокол с пронзительным криком взмыл в воздух. Пригвожденный к земле Филипп смотрел в небо, где по спирали вверх поднимался небольшой комочек, удаляясь все дальше и дальше. Затем его судорожное дыхание пресеклось и он погрузился в ничто.

46

Аргайл, королевство Шотландия 2 ноября 1314 года от Р.Х.

Уилл присел на краю утеса над вздыхающим внизу неуемным морем. Сзади ветер доносил детские крики. Солнце уже село, но на западе небо еще светилось, озаряя оранжевым светом контуры островов.

Он просиживал здесь часами, испытывая необыкновенное умиротворение. После стольких лет мытарств наконец-то покой. Но тут тоже все постоянно менялось. Зеленое море в одно мгновение становилось серым, на поросшие папоротником холмы неожиданно накатывал туман, делая озера белесыми. Некоторые из них были такими глубокими, что могли спрятать в своих пучинах горы. Лето в этих местах — восхитительное. Дни теплые, ясные, ночи светлые и тихие. Это как-то примиряло его с суровостью зим. В Лондоне или Париже человек жил сам по себе, а здесь он являлся составной частью общины. Как в Акре, где люди тоже крепко держались друг за друга. Иначе не выжить. Эврару здесь бы понравилось, и Элвин тоже.

— Пора идти в дом. — Стоявшая рядом Изенда улыбнулась и положила руку на плечо Уилла. — Похолодало.

К ней подошел Джон Кемпбелл и обнял за плечи. Его кто-то окликнул. Он оглянулся, расплывшись в улыбке. С холма к ним бежал мальчик.

— Можно я возьму из кладовой яблоки?

— Зачем? — Джон поднял его на руки.

Мальчик был худенький, но для своего возраста крупный. Первое время Уилл тревожился, замечая во внешности внука черты Филиппа, но потом отбросил страхи. Нравом мальчик совершенно не напоминал своего отца.

— Кристин готовит «Шерсть ягненка».

Джон развеселился еще больше: напиток из эля, приправленного мускатным орехом и печеной яблочной мякотью, в семье очень любили.

— Я вижу, она дала тебе очень важное задание, — сказал он, опуская мальчика. — Сам справишься, или дедушка поможет?

— Могу и сам, но с дедушкой веселее, — вопросительно посмотрел на Уилла ребенок.

Тот кивнул:

— Я скоро приду, Уильям.

Изенда взяла мальчика за руку.

— Пойдем. Сделай хотя бы что-нибудь без дедушки.

Они медленно двинулись вверх по дорожке к дому — Изенда с ребенком и Джон, обнимающий ее плечи.

Роуз молча стояла, прислонившись к его плечу.

Затем под налетевшим порывом ветра она выпрямилась и плотнее запахнула плащ.

— Пора идти накрывать праздничный стол.

Дочь удалилась, а Уилл остался сидеть, смотреть на море.

Сегодня, в праздничный вечер, они все соберутся за столом, выпьют за окончание года и поблагодарят Создателя за дарованное благоденствие. Они помянут и ушедших, выпьют за упокой их душ. В часовне уже отслужили поминальную службу, а за столом для отошедших в лучший мир поставят пустые стулья. Он чувствовал их присутствие сейчас, здесь, на краю омытого закатным солнцем утеса. Его окружали мать и отец, Элвин и Овейн, Эврар и Илайя, Уильям Уоллес, Жак де Моле и даже Гарин. Уилл посидел еще немного и направился вверх по дорожке, стуча тростью по каменистой земле.

Приблизившись к дому, он услышал звучный голос Дэвида. Племянник прибыл неделю назад и не уставал рассказывать о короле Роберте. В последние годы случилось несколько столкновений с английским войском, но Эдуард II не был таким искусным воином, как его отец, и в решающей битве в середине лета Роберт Брюс отбросил англичан за границы королевства. Но все это происходило далеко от этих мест и теперь уже не так сильно трогало Уилла. Пусть сражаются молодые, а для него пришла пора раздумий. Весь прошедший год он понемногу продолжал «Хроники» Эврара. Пожелтевшие пергаментные страницы жадно впитывали чернила с его гусиного пера. Теперь уже не надо было хранить тайну «Анима Темпли», и он был рад написать наконец правду о его людях.

Уилл уже приблизился к двери, когда в отдалении послышался стук копыт. К дому приближался всадник. Через полминуты стало ясно — это Робер.

Он соскочил с седла, и друзья обнялись. Затем слуга поспешил взять у рыцаря поводья усталого коня.

— Накрывайте еще на одного! — радостно воскликнул выглянувший из дома Джон.

— Дело сделано, — прошептал Робер. — А это я привез назад. — Он протянул Уиллу сверток. — Пожалел сжигать.

Дверь кухни открыл Уильям младший.

— Кристин зовет тебя помогать.

Уилл улыбнулся:

— Скажи ей, я сейчас приду.

Он повел Робера по коридору в его комнату. Когда они проходили мимо кухни, Уилл увидел внука, сидевшего на табурете за столом, где Кристин и Роуз резали яблоки. Он пытался помогать женщинам. Изенда у камина наклонилась к Иде. Саймон разговаривал с Дэвидом, каждый держал в руке кружку с элем.

— Ты ему когда-нибудь скажешь, кто его отец? — спросил Робер, сбрасывая котомку. Слуги уже успели развести здесь огонь, и в камине весело потрескивали поленья.

Уилл закрыл дверь.

— Когда придет время.

Он развернул сверток, где лежали три сложенные белые мантии тамплиеров.

— Положу их к себе в комод, рядом с «Хрониками» Эврара и сломанным фальчионом.

— Неужели это все, что осталось у нас после двух сотен лет существования Темпла? — пробормотал Робер.

— Нет, не все, — ответил Уилл. — Есть еще и казна.

— Ты решил, как с ней поступить?

— Я не уверен, что решать должны мы.

— Тогда кто же?

Уилл посмотрел на сверток к мантиями.

— Те, кто придет после нас.

— А мы? Что будем делать мы?

Уилл положил ему руку на плечо.

— Давай отложим все разговоры на завтра. Ведь сегодня праздник.

Они улыбнулись друг другу и вышли из комнаты, не торопясь — ведь Уилл заметно хромал и опирался на трость. Из кухни доносились радостные возгласы и смех.

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА

Началось это в девяносто девятом, теперь уже далеком, году. Я сидела в баре с двумя приятелями, с интересом слушая их спор о тамплиерах. Тогда о рыцарях-монахах мне почти ничего не было известно. Так получилось, что несколько месяцев спустя я натолкнулась на книгу историка Малколма Барбера «Процесс над тамплиерами», где детально описано падение ордена. История меня настолько захватила, что, прочтя книгу за один вечер, я вдруг поняла, что я просто обязана об этом написать. Поначалу был задуман один роман, но чем глубже я погружалась в материал, тем ярче раскрывалась передо мной эпоха. Крестовые походы, мамлюки, заговоры, дворцовые интриги. В результате получилась трилогия. За десять лет я настолько сроднилась со своими персонажами, что слышала внутри себя их голоса, разговаривала с ними, спорила. Начиная в прошлом году работу над «Реквиемом», я сознавала, что приступаю к описанию событий, которые известны читателю лучше всего. Разумеется, речь идет о трех периодах, какие охватывает трилогия.

Как известно, в «Тайном братстве» и «Крестовом походе» я позволила себе незначительные отклонения от исторических фактов, главным образом касающиеся хронологии. Не обошлось без этого и в «Реквиеме». Для сохранения стройности повествования мне пришлось кое-что упростить. На самом деле некоторые события длились много дольше или были сложнее, чем показано в романе. У исторического романиста трудное положение. С одной стороны, он обязан придерживаться исторических фактов, а с другой — стараться сделать свой рассказ интересным и доступным массовому читателю. Мне же некоторые упрощения были просто необходимы, поскольку действие в романе длится девятнадцать лет.

Например, война Франции и Фландрии в «Реквиеме» показана бегло, хотя ни одно из главных событий не упущено: резня в Брюгге, французское поражение при Куртре и союз Эдуарда I и Ги де Дампьера. Бунт против войска французского короля в Гасконии случился не в 1302 году, а в 1303-м. Причем Бертран де Гот находился в то время в Риме. Филипп IV действительно изгнал иудеев из Франции, но только в 1306 году, а его деда, Людовика IX, канонизировали немного позднее, чем описано в романе. Булла Бонифация «Clericis laicos» была издана в феврале 1296 года, а «Unam Sanctam» в ноябре 1302-го. Гийом де Ногаре умер не в 1308 году, как я указала, а примерно в 1313-м. Филипп объявил о Крестовом походе на год раньше, чем в романе. И погиб он не в августе 1314 года, а в ноябре, и не от стрелы тамплиера, а неудачно упав с коня.

Опять же не желая усложнять повествование излишними деталями, я не стала указывать, что Гуго де Пейро занимал в Темпле одновременно два поста — инспектора и магистра Франции.

События в Ананьи я постаралась представить так, как они описаны в исторических хрониках. В город действительно нагрянуло небольшое войско, предводимое Гийомом де Ногаре и Скьярой Колонна, с целью арестовать папу Бонифация VIII. Ходили даже слухи, будто они обнаружили в покоях папы тамплиеров. Однако, чтобы сохранить темп, мне пришлось сжать последовательность событий. В некоторых хрониках сказано — кортеж Бонифация подвергся нападению отряда Колонна, но достоверность этих сведений ничем не подтверждена. Известно лишь, что папа умер в Риме несколько недель спустя. По некоторым данным, он сошел с ума, по другим — умер от разрыва сердца, которое не выдержало испытаний. Как принял смерть его преемник Бенедикт XI, точно не известно. В одной хронике упоминается, что он умер, съев отравленные фиги. Это породило домыслы, что к его смерти приложили руку подручные Филиппа.

Теперь о первой шотландской кампании короля Эдуарда. Джон Баллиол разорвал договор с Францией только в июле, и Эдуард получил весть об этом, находясь не в Эдинбурге, а в Перте. Затем Баллиол предстал перед королем в Монтрозе, где с него сорвали королевский плащ. Знаменитое презрительное замечание Эдуарда «Какое же это облегчение — избавиться от скопившегося внутри дерьма» — было произнесено на обратном пути в Англию осенью 1296 года.

Примерно так же чуть изменены детали, касающиеся шотландцев. Уильям Уоллес попытался освободить Данди в августе 1297 года и выдвинулся на Стирлинг оттуда, а не из Селкеркского леса, хотя действительно провел перед этим много месяцев в лесу. Там он собирал армию и обучал воинов.

В действительности судебное разбирательство над тамплиерами было невероятно запутанным и долгим. В темп моего повествования это не укладывалось. Желающим ознакомиться с подлинной историей суда над Темплом я рекомендую книгу Барбера «Процесс над тамплиерами». Однако все изображенное в моем романе основано на фактах и лишь в некоторых случаях на предположениях.

Так, например, один хроникер утверждает, будто Филипп IV тайно встречался с Бертраном де Готом, перед тем как тот стал папой, и заключил с ним некий договор. Большинство современных ученых-историков этот факт отвергают, однако признают: по требованию короля Ногаре оказывал давление на Священную коллегию, чтобы папой избрали сторонника Франции. Сына Бертрана я, конечно, придумала, но архиепископа действительно в свое время заподозрили в любовной связи с местной аристократкой.

Личность Эскена де Флойрана неясна. Известно, что он был тамплиером и сидел в тюрьме, откуда написал письма королям Филиппу и Хайме Арагонскому, обвиняя тамплиеров в ереси. Его племянник Мартин — персонаж вымышленный. Совет по расследованию предполагаемых преступлений тамплиеров папа создал позднее, чем указано. Тогда же начались сожжения рыцарей в окрестностях Парижа. Что стало со знаменитой казной тамплиеров — неизвестно, однако в хрониках есть упоминания, что около двадцати рыцарей парижского прицептория избежали ареста. Видимо, их кто-то предупредил. Существуют различные домыслы по поводу, того куда они направились и взяли или нет с собой казну. Об этом спорят и по сей день.

Орден тамплиеров так и не признали виновным в выдвинутых против него ста двадцати семи преступлениях. Климент его закрыл только по причине подорванной во время расследования репутации. А вот старейшин не пощадили. Жака де Моле и Жоффруа де Шанте, объявленных нераскаявшимися еретиками, сожгли на костре в марте 1314 года. Знаменитое проклятие великого магистра известно многим, но нет убедительных доказательств, что это не апокриф. Хотя Филипп и Климент умерли в течение одного года и династия Капетингов, гордость Филиппа, пресеклась по причине безобразий и катастроф. Три его сына быстро умерли один за другим.

Признания в ереси у французских тамплиеров вырвали ужасными пытками, и многие от них потом отказались, включая Моле и Шарне. Они пошли на костер с гордо поднятыми головами. Обвинения в ереси в Средние века были похожи друг на друга. Тамплиерам вменялись в вину преступления такие же, как в свое время катарам. Ничего удивительного — колдовство и поклонение дьяволу считались в те времена тягчайшими преступлениями, а люди были наивны и запуганы. Сбить с толку их ничего не стоило, и король со своими министрами умело этим пользовался. Одно обвинение, однако, выбивалось из этого ряда. И его почти всегда связывали с Гуго де Пейро. Утверждалось, что во время тайных церемоний рыцари плевали на крест. Среди историков бытует мнение, будто в ордене тамплиеров действительно практиковалась такая форма проверки на послушание. Правда это или нет, мы, наверное, никогда не узнаем, но это не мешает рыцарям-монахам в своих белых мантиях продолжать жить в нашем сознании и через семь веков после их ухода из жизни.

Робин Янг

Брайтон, июль 2008 г.

ГЛОССАРИЙ

АКРА — город на побережье Средиземного моря у Палестины, завоеванный арабами в 640 г. В начале XII в. был захвачен крестоносцами и стал главным портом нового Латинского Иерусалимского королевства. Разделен на двадцать семь кварталов. Вначале городом правил король, но к середине XIII в. власть перешла к местным аристократам-франкам.

«АНИМА ТЕМПЛИ» — в переводе с латинского «Душа Темпла». Вымышленная группа рыцарей-тамплиеров, организованная великим магистром Робером де Сабле в 1191 г., после Битвы при Хаттине с целью защитить Темпл от злоупотреблений. В состав группы входили двенадцать братьев и хранитель, являвшийся посредником в спорах. Основной целью «Анима Темпли» ставила достижение примирения между христианами, мусульманами и иудеями.

БЕРНАР ДЕ КЛЕРВО (в российской исторической литературе святой Бернар Клервоский) (1090–1153) — христианский святой и учитель Церкви, основатель цистерианского аббатства Клерво во Франции; участвовал в создании ордена тамплиеров и один из авторов его устава.

ВЕЛИКИЙ МАГИСТР — глава военизированного ордена. Великий магистр тамплиеров избирался пожизненно советом сановников ордена, и до окончания Крестовых походов его резиденция находилась в Палестине.

ГАСКОНИЯ — регион на юго-западе Франции, ставший в XI в. частью герцогства Аквитания, а затем, после заключения в 1258 г. Парижского мира, перешел под власть английских королей, которые правили герцогством Гиень.

ГИЕНЬ — герцогство на юго-западе Франции, главный город Бордо. После Парижского мира 1258 г. перешло под правление английских королей, считавшихся в этом случае вассалами французского короля. После смерти Людовика IX власть англичан над герцогством французы поставили под сомнение.

ДОМИНИКАНЦЫ — члены ордена, чьи принципы базировались на учении святого Августина. Орден был основан во Франции в 1215 г. Домиником де Гусманом, проповедовавшим аскетический, евангелистский стиль католицизма. Он направил свой орден в помощь Церкви в искоренении ереси катаров. В Англии доминиканцы были известны как «черные монахи», во Франции — как якобиты, так как первая резиденция ордена в Париже была устроена в церкви Святого Якова. После смерти Гусмана орден доминиканцев начал быстро расти. Доминиканцы были высокообразованны и отказывались от роскоши, которой окружали себя многие церковники. В 1233 г. папа Григорий IX назначил их инквизиторами (искоренителями). В 1252 г. им было позволено вырывать у обвиняемых признания с помощью пыток. Затем многие доминиканцы стали активными членами новой организации, получившей известность как инквизиция.

ИЕРУСАЛИМСКОЕ КОРОЛЕВСТВО — Латинское Иерусалимское королевство было основано в 1099 г. после захвата Иерусалима во время Первого крестового похода. Его первым правителем стал Годфри де Бульон (Годфрид Бульонский), граф королевства франков. В последующие два столетия Иерусалим несколько раз переходил от крестоносцев к мусульманам и обратно, пока наконец в 1244 г. его окончательно не захватили мусульмане, после чего столицей крестоносцев сделалась Акра. За время первых Крестовых походов западные завоеватели основали на Святой земле еще три государства: княжество Антиохия и графства Эдесса и Триполи. Эдесса в 1144 г. была захвачена правителем сельджуков Зенги. Княжество Антиохия взял в 1268 г. Бейбарс, Триполи пал в 1289 г., а последний оплот крестоносцев Акра — в 1291 г., что обозначило конец Иерусалимского королевства и западного владычества на Среднем Востоке.

ИНСПЕКТОР (досмотрщик, надзиратель, визитатор) — пост в иерархии тамплиеров, созданный в XIII в.; второе лицо после великого магистра и сюзерен всех владений Темпла на Западе.

КРЕСТОВЫЕ ПОХОДЫ — движение в средневековой Европе, обусловленное экономическими, религиозными и политическими факторами. Первый крестовый поход был объявлен в 1095 г. папой Урбаном II в Клермоне, Франция. Призыв к Крестовому походу первоначально являлся откликом на просьбу византийского императора, в чьи владения вторглись турки-сельджуки, в 1071 г. захватившие Иерусалим. В 1054 г. христианские церкви разделились на римскую католическую и греческую православную, и Урбан видел в этой мольбе шанс объединить их под эгидой католицизма. Цель была достигнута только после Четвертого крестового похода в 1204 г., на короткое время и не полностью. В течение двух столетий на Святую землю было предпринято свыше одиннадцати Крестовых походов.

МАМЛЮКИ — с переводе с арабского «рабы». Так называли телохранителей султана Египта, многие из которых были тюркского происхождения. Со временем Айюбиды сформировали из мамлюков мощную армию. Их еще называли тамплиерами Ислама. В 1250 г. мамлюки захватили власть, свергнув султана Тураншаха, племянника Саладина, и взяли контроль над Египтом. Под властью Бейбарса в империю мамлюков вошла Сирия. Было также уничтожено влияние франков на Среднем Востоке. В 1291 г., в конце эры Крестовых походов, владычество мамлюков еще продолжалось. Их победили оттоманские турки в 1517 г.

МОНГОЛЫ — кочевой народ, живший в степях восточной Азии до конца XII в. Монголов объединил под своей властью Чингисхан. Основав столицу в Каракоруме, он совершил ряд опустошительных набегов. После смерти Чингисхана его империя расширилась, захватив Персию, южную Русь и Китай. Первое крупное поражение монголам нанес Бейбарс в битве при Айн-Джалуте в 1260 г., разбив войско Кутуза. К XIV в. империя монголов пришла в упадок.

ОСАДНАЯ МАШИНА — любой механизм, используемый для штурма фортификационных сооружений противника во время осады. Например, баллиста (по-арабски «манджаник»), требюшет и катапульта.

ПРИЦЕПТОРИЙ — латинское название административного центра военизированного ордена; представлял собой обнесенную стеной территорию со зданиями, где размещались жилища, часовня, мастерские и прочее.

РОМАНЫ О ГРААЛЕ — популярный цикл романов, широко распространенных в XII–XIII вв., первый из которых, «Жозеф д’Аримати», был написан Робером де Борроном в конце XII в. Предполагается, что идея Грааля пришла из дохристианской мифологии, но была воспринята христианством и преобразована в легенды о короле Артуре. Знаменитыми их сделал французский поэт XII в. Кретьен де Труа. Его произведения оказали влияние на более поздних писателей, таких как Мэлори и Теннисон. Особенно неоконченный роман (1182), где рассказывается о приключениях Персиваля, славного рыцаря Круглого стола короля Артура, которого Создатель избрал хранителем священного сосуда Грааль. В последующие столетия было предпринято много попыток использовать тему Грааля в литературе, включая знаменитый роман Вольфрама фон Эшенбаха «Персиваль», который вдохновил Вагнера на написание оперы. Романы о Граале написаны простым языком, в стихотворной форме. В них переплетались исторические, мифологические и религиозные темы.

РЫЦАРИ СВЯТОГО ИОАННА (ИОАННИТЫ) — орден, основанный в конце XI в., взявший название иерусалимского госпиталя Святого Иоанна Крестителя, где первоначально размещался. Также известен как орден госпитальеров, поскольку первоначально задачей его членов была забота о паломниках-христианах. После Первого крестового похода цели ордена резко изменились. Орден сохранил свои госпитали, но главными занятиями его членов стали строительство и защита замков на Святой земле, вербовка рыцарей, приобретение земель и недвижимости. Орден обладал примерно таким же могуществом и статусом, как и Темпл, и во многом соперничал с ним. После окончания эпохи Крестовых походов рыцари Святого Иоанна перенесли свои базы на остров Родос, затем на Мальту, где стали известны как мальтийские рыцари.

РЫЦАРИ-ТАМПЛИЕРЫ (храмовники) — рыцарский орден, сформированный в начале XII в. после Первого крестового похода. Основатель ордена Гуго де Пейн прибыл в Иерусалим с восемью друзьями, французскими рыцарями. Орден был назван в честь Храма Соломона, где они тогда размещались. Официально тамплиеров признали в 1128 г. на церковном соборе во французском городе Труа, после чего были приняты религиозный и военный уставы. Первоначально своей задачей тамплиеры считали защиту паломников-христиан на Святой земле, однако со временем существенно расширили свою деятельность в военной и торговой областях на Среднем Востоке и по всей Европе, где стали одной из самых богатых и могущественных организаций того времени. Внутри ордена члены подразделялись на три категории: сержанты, священники (капелланы) и рыцари. Но только рыцарям, которые давали три монашеских обета — целомудрия, бедности и послушания, — позволялось носить отличающие орден белые мантии с красными восьмиконечными крестами.

САРАЦИНЫ — так в Средние века европейцы называли всех мусульман, выходцев с Востока.

СЕНЕШАЛЬ — управляющий крупным хозяйством или королевский чиновник. В иерархии тамплиеров — одна из самых высших ступеней.

ТЕВТОНСКИЕ РЫЦАРИ — рыцарский орден, сходный с тамплиерами и госпитальерами, основанный в Германии. Тевтонцы возникли в 1198 г. и за время пребывания на Святой земле охраняли регион на северо-востоке от Акры. К середине XIII в. обосновались в Пруссии.

УСТАВ — устав Темпла был написан в 1129 г. в основном святым Бернаром де Клерво. Принят на церковном соборе в Труа во время официального признания ордена. Устав предписывал правила поведения членов ордена в повседневной жизни и в битве. С годами устав расширялся, и к XIII в. в нем насчитывалось шестьсот пунктов. Нарушение любого пункта каралось изгнанием из ордена.

ФАЛЬЧИОН — массивный короткий кривой меч.

ФЛАНДРИЯ — графство в Нижних Землях, знаменитое своим ткацким производством. В Средние века французские короли стремились установить над графством власть, а его правители, противостоя им, часто заручались поддержкой Англии. Против захватчиков-французов во Фландрии то и дело вспыхивали бунты гильдий ремесленников. В 1302 г. один из таких бунтов перерос в восстание, во время которого в битве при Куртре французы потерпели поражение. Позднее, в XIV в., Фландрию в конце концов завоевал герцог Бургундский.

ЧЕРНЫЙ КАМЕНЬ — по-арабски «аль-Хаджар аль-Асвад», вправленная в серебряный обод священная реликвия, поставленная в восточном углу Каабы в Мекке. Во время ритуала паломничества мусульмане его целуют или касаются рукой. В 929 г. Черный Камень захватили карматы (шииты-исмаилиты). Они вынесли его из Мекки и потребовали выкуп. На месте Черный Камень восстановили лишь двадцать два года спустя.

Примечания

1

В 1292 г. умер папа Николай IV, но из-за острых распрей между кардиналами нового папу удалось избрать лишь через два года, в 1294-м. Им оказался старый отшельник, известный как Петр с горы Мурроне, принявший на папском престоле имя Целестин V. Он не только не хотел, но и не мог разобраться во всех тонкостях церковной и политической жизни и потому сразу же целиком попал под влияние Карла II Неаполитанского, который под каким-то благовидным предлогом заманил нового папу в Неаполь и держал там в почетном заключении. Тяготясь своим положением, Целестин V уже 13 декабря 1294 г. отрекся от престола. Это был первый случай подобного рода в истории папства и церкви. Радостный Петр вернулся в свои горы, однако прожил там недолго. Его преемник, кардинал Бенедикт Гаэтани, избранный новым папой и принявший имя Бонифаций VIII, приказал заключить святого старца в замок Фумола, где тот вскоре и умер. — Здесь и далее примеч. пер.

2

Мать королевы Франции Жанны (Иоанны) Наваррской, Бланш (Бланка) д'Артуа, вторым браком была замужем за братом короля Англии Эдуарда I.

3

Маргарет Норвежская Дева (1283–1290) — королева Шотландии с 19 марта 1286 г. Отец — Эрик II, король Норвегии. Мать — Маргарет, дочь короля Шотландии Александра III, умерла при родах. В 1286 г. Александр III внезапно погиб, упав ночью с лошади на скалы. Прямых наследников у короля не осталось — трое детей Александра умерли еще при его жизни, — поэтому королевой была объявлена его внучка Маргарет. Заручившись поддержкой многих шотландских баронов, английский король Эдуард I Шотландии предполагал женить на Маргарет сына, однако по пути в свое новое королевство семилетняя девочка заболела и скончалась на корабле. Ее тело доставили на родину и похоронили в Норвегии. Смерть малолетней наследницы вызвала в Шотландии спор за корону между несколькими претендентами, а затем и англо-шотландскую войну, когда в этот спор вмешался король Англии Эдуард I. Позднее за наследницу выдавала себя объявившаяся в Норвегии лже-Маргарет.

4

Балантродох — главный прицепторий тамплиеров в Шотландии; в переводе с гэльского — «Земля Воинов».

5

Огненный Крест — небольшой деревянный крест; первое время его поджигали, а затем начали передавать из рук в руки как эстафету. Таким образом правители Шотландии и Скандинавии, когда возникала угроза вторжения врагов, поднимали народ на защиту страны.

6

Шериф — в средневековой Шотландии главный судья королевства; констебль — командант замка.

7

Земля святого Куберта — так называли графство Дарем, где находились мощи святого Куберта Линдисфарийского.

8

Нижние Земли — современные Бельгия, Голландия, Люксембург.

9

Папская курия — верховный правящий орган папской власти.

10

Кардиналы Джакомо и его племянник Пьетро Колонна были приверженцами отрекшегося от сана папы Целестина и ярыми противниками избранного на его место Бонифация VIII; позднее были им отлучены от Церкви.

11

Праздник святого Михаила Архангела, отмечаемый в католической традиции 29 сентября, в Средние века считался обязательным; начиная с XVIII в. постепенно потерял свое значение.

12

Уильям Уоллес по прозвищу Храброе Сердце (1270–1305) — национальный герой Шотландии, вдохновитель войны за независимость против Англии.

13

Фландрия — государство (графство), просуществовавшее с 866 по 1795 г.; ныне территория Бельгии, Франции и Нидерландов. В описываемую эпоху правителем графства был Ги де Дампьер (1225–1305). Долгое время Фландрия являлась яблоком раздора между Англией и Францией.

14

Клеймор — обоюдоострый меч шотландских горцев.

15

Скилтрон (шилтрон) — досл. «движущийся лес», плотный строй шотландских воинов в форме трех-четырех колец, ощетинившихся длинными копьями.

16

Боевое кольцо — массивное кольцо с выступом, надеваемое на палец; в средневековой Шотландии служило мужским украшением, а также оружием в сражении, типа кастета.

17

Послушай, сын (лат.).

18

Юбилейный год у католиков объявляется каждые двадцать пять лет — год покаяния и отпущения грехов.

19

Служба полуночие — с двух тридцати до трех ночи.

20

«Одна вера» (лат.).

21

Приор — глава провинциального прицептория Темпла.

22

Нонна (служба девятого часа) — три часа дня.

23

Мартин начал читать молитву «Аве Мария», вошедшую в широкое употребление в христианском мире с XI в.; далее там следуют слова «…благословенна Ты между женами, и благословенен плод чрева Твоего Иисус. Святая Мария, Матерь Божия, молись о нас, грешных, ныне и в час смерти нашей. Аминь».

24

Служба полуночия — примерно в три часа ночи.

25

Гийом де Ногаре был родом из Тулузы, и его семья пострадала от преследований, потому что его дед и родители были катарами; видимо, этим объясняется его ненависть к тамплиерам и папской власти.

26

Король-рыбак — персонаж легенд о рыцарях Круглого стола, хранитель Святого Грааля.

27

В Средневековье кот считался атрибутом дьявола; поклонение коту и целование его под хвостом вменялось инквизицией всем подследственным.

Content

Робин Янг
«Реквием»

Благодарности

Пролог

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

ПОСЛЕСЛОВИЕ АВТОРА

ГЛОССАРИЙ

Примечания