Юлия Николаевна Вознесенская

Асти Спуманте. Первое дело графини Апраксиной

Любимых убивают все…

О.Уайльд. Баллада Редингтонской тюрьмы

О, как нехорошо ведут себя здесь русские!

А. Чехов. Рассказ неизвестного человека

Глава 1

Мертвая женщина лежала в той самой позе лицом к стене, в которой ее обнаружила несколько часов назад хозяйка гостиницы. Инспектор мюнхенской криминальной полиции Рудольф Миллер стоял над нею, держа в руках водительское удостоверение на имя Ады фон Кёнигзедлер.

— Ну-ка, поверните ее лицом к свету, Зингер! — велел Миллер своему помощнику Петеру Зингеру; тот, заметно скривившись и даже слегка отвернув лицо в сторону, наклонился над женщиной и начал неуклюже разворачивать окоченевшее тело.

— Смелее, смелее, Зингер! Она вас не укусит, и запаха от нее пока нет!

Лучше бы инспектор о запахе не упоминал: Зингер непроизвольно задержал дыхание и резко дернул на себя тяжелое неподатливое тело, и оно с совершенно непередаваемым и жутким звуком (то ли внутри самого тела что-то всхрапнуло, то ли скрипнула кровать) развернулось к полицейским. Зингер сразу же отскочил и крепко зажмурился. Миллер, не дрогнув и не сморгнув, принялся внимательно рассматривать покойницу. Он сравнил фотографию в руке с лицом покойной, и у него не осталось никакого сомнения: перед ним была НЕ Ада фон Кёнигзедлер. Женщина на фотографии была заметно старше этой бедняги, чье круглое лицо даже в смерти сохранило детскую гримасу горького плача; краска с густо накрашенных ресниц размазалась по щекам, и слезы промыли на них две светлые полоски. Глаза мертвой женщины были полуоткрыты — серые глаза с расширившимся почти до самого края радужной оболочки зрачками. Густые пепельные волосы под собственной тяжестью сползли с подушки и повисли, почти касаясь пола; окно в номере было открыто, и легкий сквознячок шевелил их пряди. Петеру Зингеру это было ужасно неприятно: ему казалось, что волосы продолжают жить после смерти хозяйки. Он зачем-то совершенно некстати вспомнил, что волосы и ногти у покойников продолжают расти некоторое время после смерти, вздрогнул и отвернулся. Он был молод и впервые участвовал в деле с трупом. Но инспектор Миллер все же заставил Зингера вглядеться в лицо мертвой женщины, а после взглянуть на фотографию в водительском удостоверении:

— Нечто общее в этих двух лицах есть, не правда ли, Зингер? Обе женщины круглолицые, светлоглазые и светловолосые, у обеих высокие славянские скулы, короткие носы и пухлые губы. Но волосы! Волосы, Петер, в данном случае говорят о многом. Если бы волосы у женщины на фотографии были длинные, а у покойной — короткие, то было бы легко предположить, что женщина просто-напросто недавно коротко остриглась. Но удостоверение выдано два года назад, а за два года такую роскошную гриву, как у этой бедняжки, не отрастишь.

— Почему же, инспектор? Моя жена недавно пошла в парикмахерскую и «отрастила» себе волосы ниже плеч — не захотела ждать, пока отрастут свои. Может быть, у этой женщины тоже искусственно удлиненные волосы?

— А молено на глаз отличить собственные и искусственно наращенные волосы?

— Да, вблизи это можно рассмотреть.

— Ну так подойдите и рассмотрите.

Проклиная, мысленно, конечно, свой язык, Петер подошел к мертвой женщине, склонился над нею и осторожно взял в руки прядь русых волос.

— Это натуральные волосы, инспектор! — сказал он, выпрямляясь.

— А вы подергайте их, пожалуйста: может быть, это все-таки парик?

Петер, зажмурившись, дернул мертвую женщину за волосы.

— Нет, это не парик.

— Я так и думал.

Сунув водительское удостоверение в папку, инспектор Миллер огляделся. На тумбочке возле кровати лежали наручные часы, дешевая пластиковая штамповка, и стоял голубой пластмассовый стакан с остатками светлой жидкости на дне. Инспектор поднес к лицу стакан, понюхал его, повертел перед глазами.

— Гм, пахнет вином. Петер, стакан и жидкость — на экспертизу.

Он подошел к платяному шкафу и раскрыл его. В шкафу на плечиках висел беличий жакет. Апрель в этом году выдался капризный, и многие жительницы Баварии в холодные дни носили теплые пуховые куртки или меховые жакеты. Инспектор осмотрел жакет, но ничего в нем не обнаружил — оба кармана были пусты. С полки шкафа свешивался тонкий вязаный платок из белой шерсти. Инспектор взял его в руки, понюхал, свернул и аккуратно уложил в бумажный пакет.

В сумочке покойной, лежавшей на диване рядом с ее синим джинсовым платьем и колготками, не было никаких документов: лишь немного косметики, расческа с крупными зубьями, кошелек со ста пятьюдесятью марками и мелочью, скомканный, в пятнах от губной помады и туши для ресниц, хлопчатобумажный носовой платок с кружевами. Инспектор немного удивился платочку: к вещам покойной больше подошел бы обыкновенный целлофановый пакетик с одноразовыми бумажными платками.

Покончив с осмотром личных вещей покойницы, инспектор Миллер остановился посреди комнаты, постоял, подумал. Потом он заглянул в ванную комнату, вернулся и опять подумал.

— Похоже, — сказал он, — что без госпожи Апраксиной в этом деле не обойтись!

— Да? А почему, инспектор? — встрепенулся Петер Зингер, который уже успел перелить жидкость из стакана в особую бутылочку и теперь аккуратно упаковывал в пластик сам стакан.

— Да хотя бы потому, что вот из этого стаканчика для чистки зубов пили вино. Пришло бы вам в голову, Петер, находясь в отеле, пить вино из стакана, предназначенного для чистки зубов?

— Разумеется, нет! Я бы подумал о том, что до меня им пользовались многие другие и кто-то, быть может, опускал в него на ночь свою вставную челюсть. Бр-р!

— Чепуха, Петер. Подобные рассуждения вам бы и в голову не пришли. Вы просто спустились бы в ресторан и там спокойно пили вино из предназначенной для этого посуды. А приди вам в голову мысль выпить у себя в номере, вы позвонили бы хозяйке и попросили у нее бутылку вина, а уж бокал она бы сама догадалась принести.

— Вы как всегда правы, инспектор! Я действительно не стал бы устраивать проблему из такого простого и естественного желания — выпить бокал вина.

— Вот именно, Зингер, и в этом-то все и дело! Есть люди, и по большей части это иностранцы, которые умеют из ничего устроить проблему, а потом биться над ее разрешением. Особенно этим талантом, как я замечал, отличаются русские. И кстати, беличий жакет, который ВИСИТ В шкафу, тоже несомненно русского происхождения.

— Не устаю вами восхищаться, инспектор: вы и в мехах разбираетесь так же хорошо, как в людях!

— Полицейский следователь должен разбираться в самых разных вещах, Зингер. Мой покойный отец, всю жизнь прослуживший в криминальной полиции, говорил, что настоящий детектив должен быть энциклопедистом и знать все, от филологии до филателии.

— О вашем отце до сих пор в полиции ходят легенды, — почтительно заметил Зингер.

— А еще, мой юный коллега, полицейский детектив должен быть очень внимателен: на подкладке этого жакета имеется этикетка — «Made in USSR».

— Ах, так! — сказал Зингер чуть-чуть разочарованно.

И оба вновь заходили по гостиничному номеру, заглядывая во все уголки.

— Господин инспектор! — Зингер склонился над корзинкой для мусора и сосредоточенно разглядывал ее содержимое. — Странная вещь: в корзине лежат пустая бутылка из-под вина, бутылка из-под минеральной воды и две пробки!

— Все правильно: две бутылки — две пробки.

— Господин инспектор, на бутылку из-под минеральной воды навинчена ее собственная пробка!

— И что же, Петер?

— Встает вопрос: где бутылка от второй винной пробки?

Инспектор подошел и склонился над корзиной с другой стороны.

— Хороший вопрос, хвалю, Петер! Любопытно, любопытно, — он присел на корточки, взял одну пробку, потом другую, долго и вдумчиво их разглядывал, нюхал. Потом так же внимательно осмотрел бутылку. — «Асти спуманте»… Ага, окно растворено и выходит в сад. Зингер, сделайте одолжение, спуститесь вниз и пошарьте в кустах под окном: очень может быть, что там отыщется недостающая бутылка. А я тем временем пойду к хозяйке и попробую еще раз с нею поговорить. На первой лжи она уже попалась, и теперь у меня есть надежда разговорить ее как следует. Приятно иметь дело с порядочным человеком после того, как он попался на каком-нибудь вранье: желая загладить вину, он будет изо всех сил стараться убедить вас в своей честности.

Оба спустились вниз. Петер Зингер пошел осматривать сад при отеле, а инспектор направился к конторке, за которой стояла хозяйка отеля «У Розы», полная румяная баварка, которую и в самом деле звали Роза — Роза Блюменталь. Инспектор молча встал перед конторкой, покачиваясь на носках и пристально глядя на хозяйку. Если бы кто-то поглядел на них в эту минуту со стороны, то решил бы, что это брат и сестра: оба плотные, полнокровные, с крутыми упрямыми лбами и слегка картофельными носами. Даже костюмы у обоих были зеленые. Только у хозяйки гостиницы это был народный костюм, непременный атрибут баварского сервиса, — темно-зеленый сарафан с крупными металлическими пуговицами, пышная белая блузка с кружевами и передник, расшитый цветами, а инспектор был в зеленой полицейской форме, напоминающей о том, что и в мирной, уютной Баварии порой случаются вещи неожиданные и неприятные.

— Вот, господин инспектор, наша регистрационная книга. Вчера, пятнадцатого апреля, у нас было восемнадцать гостей. Конечно, все они уже выехали: в нашем отеле люди обычно останавливаются на одну ночь по пути из Мюнхена в Зальцбург.

— А те, кто едет из Зальцбурга в Мюнхен, что — проезжают мимо? — чуть усмехнувшись, спросил инспектор Миллер.

— Да, господин инспектор, — без намека на ответную улыбку ответила Роза Блюменталь. — Тем, кто едет из Зальцбурга, уже недалеко до Мюнхена, а там, на въезде в город, можно найти отели более дешевые, чем наш.

— Понятно. Так вы утверждаете, что все постояльцы уже покинули отель?

— Да, господин инспектор.

— Ну, это не совсем точно, поскольку Ада фон Кёнигзедлер и сейчас лежит там, наверху. Кажется, так зовут, то есть, звали эту женщину?

Хозяйка смешалась под пристальным взглядом инспектора, и руки ее нервно затеребили край голубого передника, расшитого эдельвейсами и энцианами — синими альпийскими колокольчиками. Инспектору стало ее немного жаль: о, эти маленькие уловки, эти почти неприметные тропочки в обход закона! Там, глядишь, честный и примерный бюргер нанимает иностранного рабочего «по-черному» и платит ему втрое меньше положенного по закону, там уважаемый предприниматель списывает с налогов пожертвования, которые он на самом деле жертвовал только налоговой декларации. А вот госпожа Роза Блюменталь сдала номер гостье с чужим документом. Бывает, бывает… Но инспектор решил сразу не открывать, что ему это известно: пусть поволнуется еще немного, потом с ней легче будет разговаривать.

— Так вы утверждаете, что постоянных гостей у вас не бывает?

— Почти не бывает. Люди останавливаются у нас, если видят, что к ночи не успеют добраться до Австрии: они ночуют здесь, чтобы не ехать через перевал ночью, особенно если на автобане туман или гололед. Поэтому мы берем с них довольно высокую плату, ведь наш отель — последний перед подъемом на перевал.

— Пользуетесь их безвыходным положением?

— О нет, господин инспектор, вовсе не поэтому! Дело в том, что гости на одну ночь обходятся нам дороже постоянных: это ведь каждый раз свежий комплект постельного белья, а белье быстро изнашивается при частой стирке. Правда мы с моей младшей сестрой со стиркой и глаженьем справляемся сами, но надо же учитывать расходы на электроэнергию, воду, стиральный порошок, отбеливатель и полоскатель… Кроме того, мы держим ресторан: постоянные жильцы пользовались бы им чаще, согласитесь!

— Понимаю: ночные гости у вас только ужинают, а завтрак входит в оплату.

— Совершенно верно, господин инспектор! Обедают они уже в Зальцбурге, так что эти деньги уходят от нас. Это обидно, не правда ли? Вот мы и берем компенсацию в виде высокой платы за номер. — Хозяйка глядела на инспектора открытыми честными глазами, ведь теперь она говорила чистую правду. Глаза у нее, как и следовало ожидать, оказались голубыми, как цветочки цикория. — Дороговато, конечно… Зато какой вид на горы открывается из всех окон нашего отеля! Вы обратили внимание?

— Прекраснейший вид. Жаль, что ночные гости не могут им полюбоваться.

— Почему же не могут? Могут — по утрам, когда нет тумана…

— Ах так!.. Следовательно, вы имеете дело почти исключительно с проезжей публикой, — в раздумье проговорил инспектор.

— Именно так, господин инспектор. Ночлег, завтрак и — счастливого пути, дорогие гости!

— Отсюда я могу сделать вывод, что вы не слишком внимательно приглядываетесь к документам, которые предъявляют временные постояльцы?

Нервный румянец мгновенно окрасил щеки хозяйки.

— Я никогда не нарушаю правил, господин инспектор, и у всех спрашиваю паспорт.

— А если у гостя нет паспорта?

— В таком случае я прошу водительские права или какой-нибудь другой документ, удостоверяющий личность. Не ночевать же гостю на стоянке в машине!

— Да еще и бесплатно… Так что же произошло с документами госпожи Ады фон Кёнигзедлер?

Хозяйка потупилась и еще старательней затеребила передник.

— Так что же?

— Паспорта у нее при себе не оказалось… Но она предъявила водительское удостоверение, и я ее зарегистрировала по нему. Разве я нарушила закон, господин инспектор?

— Ни в коей мере. Закон вы соблюли — водительского удостоверения в таких случаях достаточно. Но вас не удивило, что женщина едет в сторону границы, не имея при себе паспорта? Пограничный контроль не пропустил бы Аду фон Кёнигзедлер с одним водительским удостоверением, если бы ее вдруг остановили. Вы не предупредили ее, что при переезде через границу требуется иметь при себе паспорт?

— Нет, господин инспектор. Это ведь не моя проблема, верно? Я никогда не вмешиваюсь в дела постояльцев, если меня об этом не просят особо.

— Похвальная скромность для хозяйки отеля, — сказал инспектор. — Но я по опыту знаю, что хозяева отелей на самом деле куда любопытней и наблюдательней, чем показывают постояльцам. Вот я и хочу, чтобы вы мне подробно и обстоятельно рассказали все, что заметили необычного в облике и поведении женщины, что лежит теперь в пятнадцатом номере на втором этаже. Где мы можем уединиться с вами и поговорить спокойно, чтобы нам никто не помешал?

— Можно пойти в ресторан, там сейчас нет посетителей.

— Отлично. И может быть, у вас найдется для меня бутылочка темного пива, госпожа Блюменталь?

— О, конечно, господин инспектор! «Оптиматор» подойдет?

— Моя любимая марка.

Хозяйка провела инспектора Миллера в пустой зал ресторана. Зал был традиционно уютен: темная деревянная обшивка стен, украшенная охотничьими трофеями, добротная и неуклюжая баварская мебель и повсюду, в больших расписных горшках на подоконниках и в маленьких глиняных кувшинчиках на столах, розы, розы, розы — бумажные, пластиковые и даже шелковые.

Хозяйка сразу же отправилась за стойку.

— Налейте и себе кружечку пива за мой счет, — добродушно бросил ей вслед инспектор, усаживаясь за один из столов.

— Благодарю вас, господин инспектор! — Хозяйка принялась цедить пиво из двух бутылок сразу — в кружку для инспектора и в бокал для себя. Через пару минут пиво стояло на столе перед Миллером и оказалось замечательно свежим, прохладным, с густым солодовым привкусом — как раз то, что он любил. Похвалив пиво, инспектор начал беседу.

— Постарайтесь припомнить все, госпожа Блюменталь, даже самые мельчайшие подробности. Итак, вчера вечером эта женщина вошла в двери вашего отеля и спросила комнату на одну ночь. В котором часу это было? Как она выглядела? Какие были ее первые слова? Рассказывайте, я вас внимательно слушаю.

Хозяйка отодвинула немного в сторону свой бокал с пивом, положила руки на стол перед собой и начала рассказ.

— Она появилась в седьмом часу, господин инспектор. Она вошла и спросила, имеется ли свободная комната до завтра?

— У нее был акцент?

— О, как вы угадали, инспектор? Да, по-немецки она говорила плохо и с сильным акцентом, но что это был за акцент, я не разобрала. На турчанку она не была похожа. Хотя вид у нее был усталый и какой-то измученный, она производила впечатление приличной женщины.

— Как вы это определили?

— По одежде, конечно: на ней был дорогой беличий жакет. Простые люди не носят меха в апреле. И еще у нее была натуральной кожи сумочка, явно из хорошего магазина. Правда, немного потертая.

— Как вы наблюдательны, госпожа Блюменталь! Очень хорошо, продолжайте, прошу вас.

— Я спросила у нее паспорт. Она заметно растерялась и стала рыться в сумочке. Я сразу же поняла, что паспорта у нее с собой нет, и спросила: «Может быть, у вас есть с собой водительское удостоверение? Этого было бы достаточно». Она сразу же ответила: «Да, конечно. Оно в машине». Она вышла и через несколько минут вернулась с удостоверением. А еще у нее теперь была в руке пластиковая сумка из «Альди». Никаких других вещей у нее с собой не было, и тут я подумала, что, несмотря на дорогой жакет, она все-таки скорее всего из третьего мира или из восточного блока.

— Почему вы так решили?

— Из-за ее пакета, ведь магазином «Альди» пока, слава Богу, пользуются в основном эмигранты да еще пенсионеры. И на голове у нее теперь был большой вязаный платок, а ведь турецкие женщины всегда носят платки.

— И русские, — добавил инспектор.

— О, это правда, инспектор! Я видела в кино русских женщин, они тоже все в платках. А вы знаете, у нее и лицо было, пожалуй, русское: высокие славянские скулы, голубые глаза и светлые волосы — у турчанок таких не бывает. И вид у нее был усталый, но вовсе не забитый. Она разговаривала решительно, хотя и нервничала.

— Вы очень, очень наблюдательны, госпожа Блюменталь, — опять похвалил ее инспектор. Хозяйка благодарно улыбнулась, но Миллер продолжил: — И при вашей наблюдательности вы, конечно же, раскрыв ее водительское удостоверение, сразу поняли, что это вовсе не Ада фон Кёнигзедлер и гостья подсунула вам чужой документ.

Хозяйка внезапно уронила голову на руки и громко заплакала.

— Простите, простите меня, господин инспектор! Я так растерялась!

— Ну-ну, ничего страшного, это ошибка простительная, — инспектор протянул руку через стол и успокаивающе похлопал ее по округлому локтю с ямочкой. — Вас можно понять, госпожа Блюменталь: у женщины был усталый вид, она произвела на вас хорошее впечатление своим беличьим жакетом, и вы решили проявить снисходительность. Так это было?

— О, мой Бог! Именно так, господин инспектор! Но, вы знаете, я ведь не сразу заметила, что у нее чужой документ. Сначала я проводила ее в номер, а уж потом спустилась вниз и принялась вносить ее данные в регистрационную книгу. Увидев фотографию на водительском удостоверении, я засомневалась и собиралась уже подняться к ней, но тут меня позвала моя сестра Эльза: к нам в ресторан явилась проездом целая итальянская свадьба, и началась кутерьма и беготня. Только после закрытия ресторана, когда у меня появилось время заняться регистрацией, я достала ее удостоверение и стала его рассматривать. Но теперь я уже не была до конца уверена, что на фотографии другое лицо. Я решила, что у Ады фон Кёнигзедлер, может быть, сегодня просто нездоровый вид, да еще этот большой платок закрывал ей лицо. В общем, я решила, что не стоит из-за этого поднимать шум, и отправилась спать. А утром…

— Что было утром, нетрудно догадаться. Но не будем забегать вперед. Вечером эта женщина не спускалась в ресторан, чтобы поужинать?

— Нет, господин инспектор. Я бы ее сразу заметила, появись она за столиками.

— Она заказывала что-нибудь в номер? Может быть, вино?

— Нет.

— Она никому не звонила?

— Нет. В последние дни я вообще никому не выписывала телефонных счетов.

— Понятно… Ну, так что же было утром?

— В девять часов я увидела, что один поднос с завтраком остался нетронутым: мы готовим под- носы по числу гостей. Я немного подождала, подогрела еще раз кофе для заспавшегося гостя. Но к десяти часам в отеле уже никого не осталось, кроме этой женщины: все гости расплатились, сели в свои машины и поехали дальше. Я вспомнила, какой измученный вид был у нее вчера вечером, и подумала, что она, возможно, заболела и нуждается в помощи. Сначала я позвонила в пятнадцатый номер по телефону, а когда мне никто не ответил, поднялась наверх и постучалась. Ответа не было. Тогда я открыла дверь своим ключом и увидела, что женщина все еще лежит в постели. Я ее окликнула. Сначала совсем тихо, чтобы не испугать, потом громче. Она не двигалась. Тогда я подошла и тронула ее за плечо. Бог мой, это был такой ужас! Плечо у нее было каменное, как будто под одеялом лежал не человек, а статуя. Я заглянула ей в лицо — она лежала, отвернувшись к стене, — и лицо у бедняжки было белое, как мрамор.

— И что же вы сделали, госпожа Блюменталь?

— Закричала, конечно! На мой крик прибежала снизу моя сестра Эльза. Сестра хоть и младше меня на пятнадцать лет, но такая умная, такая решительная: она не растерялась, а сразу же велела мне выйти из комнаты и заперла ее на ключ. Потом она позвонила в местную полицию. Дежурный полицейский попросил выяснить номер машины, на которой приехала та женщина. Эльза велела мне сбегать на стоянку и посмотреть: там стояла только одна машина, с мюнхенским номером. Я его запомнила, и мы продиктовали его дежурному.

— Местные полицейские так и не заглянули к вам?

— Нет, нам сказали, чтобы мы ждали полицию из Мюнхена.

— Понятно. Они просто спихнули это дело на нас. Ну что ж, для вас это и к лучшему: меньше слухов пойдет по округе.

— Не дай Бог никому такой рекламы! Самое худшее в гостиничном деле — это дурная репутация. Кто захочет останавливаться в отеле, где тебе могут предложить кровать, в которой недавно ночевал труп?

— Следует ли понимать, что не в ваших интересах, чтобы отель «У Розы» упоминался в газетах?

— Упаси Боже! Только этого нам с Эльзой не хватало! В позапрошлом году у нас был пожар в семнадцатом номере: пьяный постоялец уснул с сигаретой в зубах, прожег наволочку, подушку и матрац. Конечно, ему пришлось за все заплатить, но все равно это было ужасно неприятно. Господин инспектор, а как вы думаете, мюнхенские газеты не пронюхают об этом случае?

— Определенно пронюхают, потому что полиции придется дать объявление: мы ведь так и не знаем, кто эта женщина.

У Розы Блюменталь сразу сделалось столь огорченное лицо, что инспектор понял: знай она хоть что-нибудь еще о покойной, она бы ничего не утаила, спасая репутацию гостиницы.

— Ладно, — сказал инспектор, — я подумаю, нельзя ли обойтись без названия: «В небольшом отеле близ автобана номер восемь Мюнхен — Зальцбург» — так это будет звучать вполне безопасно для вас, не правда ли?

— Ах, инспектор, я вам так благодарна! Мы с Эльзой две одинокие беззащитные женщины, выгнавшие своих мужей-бездельников и на свои скудные сбережения открывшие этот отель. Мы уже почти десять лет содержим его, но только-только начали вылезать из долгов. Мы почти все делаем сами, держим лишь повара, да раз в неделю к нам приходит работать садовник. Мы дорожим каждым постояльцем, поэтому дурная репутация…

— Я вас понимаю, — прервал ее сетования Миллер, поднимаясь из-за стола. — Сколько я вам должен за пиво?

— Семь марок двадцать пфеннигов, господин инспектор.

Миллер отметил, что хозяйка не забыла присчитать и свое пиво. Ну что ж, он, собственно, сам ей предложил. Отсчитав деньги и выложив их на стол, он спросил:

— А где сейчас находится ваша сестра?

— Она еще не вернулась с покупками. Извините, господин инспектор, я ей говорила, что следует подождать приезда полиции, но Эльза сказала, что случайная смерть одного постояльца еще не повод оставить без еды всех других, которые могут прибыть в течение дня. Не сердитесь на нее! Мертвые уходят своим путем, а жизнь продолжает идти своим.

— Гм. Это ваша сестра так сказала?

— Нет, это я прочла в журнале для домохозяек.

— Ах так! Очень глубокая и примиряющая мысль. — Тут инспектор увидел Зингера, входящего в зал ресторана с пластиковым пакетом в руке, в котором лежало что-то тяжелое. — Вы нашли бутылку, Петер?

— Обнаружил в розовых кустах, инспектор! Правда, совсем под другим окном, хотя и на той же стороне гостиницы.

— Гм. Ну ладно, давайте ее сюда. Тоже «Асти спуманте»… Хорошо, Зингер. Идемте упаковывать наши вещественные доказательства. Госпожа Блюменталь, последите, чтобы нас никто не тревожил, кроме врача — он должен вот-вот прибыть.

— И тогда эту бедняжку наконец уберут из нашего отеля? — оживилась Роза Блюменталь.

— Я думаю, она еще задержится у вас на часок- другой: мы ждем фотографа.

— Из газеты? — встревожилась хозяйка.

— Нет, из полиции. Если появится ваша сестра, пусть поднимется в пятнадцатый номер.

— Хорошо, инспектор.

Поднимаясь по лестнице на второй этаж, инспектор Миллер еще раз повторил:

— Чувствую, Петер, что в этом деле без графини не обойтись.

Глава 2

Детективное партнерство «Графиня Апраксина — инспектор Миллер» возникло в 1946 году. Рудольф Миллер-старший не раз рассказывал сыну Рудольфу историю своего знакомства с графиней Марией Владимировной Апраксиной. История была вполне детективная.

Сразу после войны в Баварии оказалось много так называемых «ди пи» — «депортированных персон». Это были бывшие пленные, «остарбайтеры» и просто беженцы, выплеснутые войной на чужой негостеприимный берег. Агенты НКВД уже прочесывали Германию в поисках бывших граждан СССР и, найдя, агитировали их возвратиться на родину: «Родина простила, Родина не забыла, Родина зовет вас обратно» — именно так, с большой буквы. Но желающих вернуться было не много, поскольку в это время уже стали доходить слухи о том, как «Родина», а точнее подразделение НКВД, носившее мрачное название «Смерть шпионам», сокращенно Смерш, уже на границе освобождает возвращенцев от скудного багажа, фильтрует и, пересадив в теплушки, гонит прямиком в Сибирь. Менять лагерь на лагерь никому не хотелось, и люди застревали в лагерях «ди пи» в надежде как-нибудь ускользнуть от смертельных объятий «простившей Родины». Пока союзные власти решали их судьбу, застрявшие в Баварии «ди пи» жили в специально организованном для них лагере неподалеку от Мюнхена. Они пользовались относительной свободой передвижения, к великому неудовольствию обитателей ближайших деревень: то и дело к коменданту лагеря заявлялся какой-нибудь крестьянин с жалобой на кражу дров из аккуратно сложенной вдоль стены дома поленницы или на пропажу наполовину насиженных куриных яиц, выкраденных вместе с корзиной и наседкой. Комендант терпеливо выслушивал крестьян и переправлял их в местную полицию. Полицейские еще более терпеливо выслушивали подробнейшие истории об исчезновении сушившегося на веревке белья или варившейся в медном котле патоки, пропавшей, естественно, вместе с котлом, обстоятельно все записывали, осматривали место происшествия и… никаких репрессий против «ди пи» не предпринимали. Будучи все бывшими фронтовиками, они жалели их, чувствуя несправедливость происходящего: для них, побежденных, война уже кончилась, а для «ди пи», принадлежавших к народу-победителю, она все еще продолжалась.

Но вот однажды к Миллеру-старшему с жалобой явился крестьянин и заявил, что у него прямо из хлева свели корову. Пострадавший утверждал, что соседи видели прогуливающихся возле их деревни «русских» — так окрестное население звало всех «ди пи», несмотря на то, что в лагере кроме русских были украинцы, белорусы, а также поляки и сербы. Миллер с бригадой полицейских отправился в лагерь с обыском. Комендант дал им в помощь служившую при американской комендатуре переводчицу — это и была графиня Мария Владимировна Апраксина.

В лагере «ди пи» кроме дощатых бараков был каменный шестиэтажный особняк, в котором в годы войны располагался военный госпиталь. Как ни обшаривали бараки и особняк полицейские, они не нашли ни коровы, ни говядины. Миллер-отец и графиня осматривали здание бывшего госпиталя вдвоем, и Миллер потом говорил сыну, что он уже во время обыска понял: Апраксина догадывается, где находится искомая корова. Она еле сдерживала смех, глаза ее озорно блестели, но своих голодных и предприимчивых соотечественников графиня не выдала. И Миллер ее понял.

Спустя несколько месяцев судьба снова свела Миллера-старшего и графиню Апраксину при расследовании очередного «русского дела»: на этот раз — об изнасиловании молодой немки. И тут уж Апраксина, снова приглашенная в качестве переводчицы, подозреваемого земляка не пощадила: она задавала ему, помогая Миллеру, такие каверзные вопросы, что прижатый к стенке преступник очень скоро признался в содеянном. Его арестовали и передали в ближайшую советскую комендатуру, и Миллер видел, что графиня удовлетворена таким исходом.

Когда дело было закончено, Миллер-отец вспомнил про похищение коровы. Клятвенно заверив Апраксину, что дело о корове уже закрыто и русским «ди пи» ничего не грозит, он уговорил ее раскрыть тайну сокрытия столь крупной скотины на небольшой территории лагеря.

«Вы недооцениваете русскую смекалку, — смеясь, сказала графиня. — Вспомните, в здании бывшего госпиталя был довольно вместительный лифт для транспортировки больных. Так вот, я почти сразу же обратила внимание, что, когда вы обыскивали этаж за этажом, лифт все время был занят и находился где-то на других этажах. И, конечно же, я скоро заподозрила, что корова запрятана в лифте. Чтобы удостовериться, я подошла к закрытым дверям лифта и принюхалась: из щели пахнуло как из хорошего хлева! Позже один «ди пи» мне рассказал, что корове, чтобы она себя не выдала, обмотали морду большим женским платком, а копыта обернули мешковиной. Так она и каталась мимо нас в лифте! Но задержать или скрыть ее естественные отправления похитители, разумеется, не могли». Миллер-отец хохотал до слез. Когда он отсмеялся, Апраксина сказала: «Корову, между прочим, вовсе не съели. В лагере много грудных и маленьких детей, и теперь у них есть молоко. Я этих людей понимаю, инспектор, у меня у самой на руках сирота-племянница, и я знаю, каково это, когда ты не можешь достать молока ребенку».

С этого и началось: Миллер убедил начальство, что при современных условиях в полиции обязательно должен быть свой «консультант по русским делам». Графиня-тетушка много лет официально числилась русской переводчицей и консультантом при полиции, потом передала эту должность своей племяннице, Елизавете Николаевне Апраксиной, а Миллер-старший, выйдя на пенсию, передал свое место сыну, и знаменитая пара детективов «Инспектор Миллер — графиня Апраксина» продолжала сотрудничество. Миллеры, старший и младший, научились у графинь различать русские «эмигрантские волны»: в первой, белоэмигрантской волне уголовные преступления были величайшей редкостью; вторая послевоенная волна выплеснула преступлений великое множество, особенно сразу после войны, но они были в основном мелкие: бытовые кражи, спекуляция на черном рынке, самовольная застройка; зато третья волна принесла с собой и выбросила на западный берег обетованный грозную и ужасную «русскую мафию».

Графиня-тетушка мирно скончалась во сне в прошлом году, а Миллер-младший ехал сейчас к ее «сироте-племяннице». Обитала Елизавета Николаевна Апраксина на южной окраине Мюнхена, в местечке Рамерздорф, где у нее был небольшой собственный домик на тихой Будапештской улице. Инспектор явился к ней после полудня, успев с утра поработать с вещественными доказательствами. Улочка была узкая, и Миллер поставил машину двумя колесами на тротуар, чтобы ее не задели проезжающие автомобили. Он подошел к знакомой калитке и протянул руку к звонку.

— Входите, инспектор! Калитка не заперта! — Знакомое полнозвучное контральто графини прозвучало почему-то с неба. Миллер закинул голову и разглядел Апраксину в ветвях старого каштана, росшего перед домом: стоя на последней ступеньке лестницы-стремянки, графиня прилаживала к стволу новенький скворечник.

— Могу я вам помочь? — спросил Миллер, пройдя в калитку и останавливаясь под каштаном.

— О нет, благодарю! Я уже заканчиваю и скоро спущусь к вам. Вы просто так или по делу?

— По очередному «русскому делу», — уточнил Миллер.

— Что-нибудь мрачное или на этот раз не очень?

— Дело совсем не веселое — самоубийство молодой женщины. У меня есть основания предполагать, что покойница русская, поэтому я и пришел к вам сразу, хотя дело начал только вчера.

— Ах вот как? В таком случае я немедленно спускаюсь на грешную землю, а скворечник пусть повисит на одном гвозде. Но только до завтра! Ни один добропорядочный немецкий скворец не поселит в нем жену, пока я не сдам квартиру «под ключ».

— Я мог бы повесить его после нашей беседы, — предложил Миллер.

— Ну нет! Вы же знаете, что у себя в саду я все делаю своими руками — это мой фитнес-центр!

— Но при вашей занятости и… — инспектор замялся.

— И моем возрасте, хотите вы сказать? Да ведь мне всего полседьмого!

— Полседьмого?…

— Десятка, инспектор.

Апраксина сошла со своей стремянки и величаво направилась к дому. Стройная, худая, с серебряной головой, графиня при работе в саду одевалась весьма демократично — в джинсы и свитер. Причем джинсы были вылинявшие и потертые, а свитер был так нелепо и криво растянут, что по экстравагантности, подумал Миллер, больше подошел бы внучкам Апраксиной: у графини их было две, и обе жили в Париже.

— Идемте в дом, инспектор, — сказала она, — я приготовлю чай, а за чаем вы мне все и расскажете.

— Я бы не отказался от чашечки кофе, — сказал Миллер, идя вслед за Апраксиной к дому.

Она обернулась и на ходу погрозила ему пальцем:

— Кофе? Сколько раз я вам говорила, инспектор, что до двенадцати кофе — допинг, а после двенадцати — яд! Я приготовлю для нас обоих особенный бодрящий чай из бадана.

— Чай вашего приготовления?

— Разумеется. Бадан, впрочем, тоже особенный — с Алтая.

— Ах так! В таком случае, я просто вынужден согласиться.

Оставив инспектора в гостиной, Апраксина ушла готовить свой экзотический чай. Инспектор уселся на диване немного боком, стараясь так распределить тяжесть своего крупного тела, чтобы под ним, не дай Бог, не подломилась одна из гнутых золоченых ножек.

На стенах гостиной, выкрашенных под розовато-бежевый мрамор, висело множество гравюр с видами Санкт-Петербурга, исторической родины Апраксиной, и два писанных маслом портрета в тяжелых золоченых рамах. Оба лица на портретах имели явное фамильное сходство с графиней: такие же, как у нее, живые и блестящие карие глаза были у седого старика, обвешанного орденскими крестами и звездами, и у дивной красавицы в серебряном парике, писанной в жемчужных тонах. Это были предки графини, но какой степени, Миллер не запомнил. Но зато он хорошо помнил рассказанную отцом историю о том, как Елизавета Апраксина в подарок своей тетушке вывезла эти портреты из подсоветской России. Случайно узнав, что они хранятся в запасниках какого-то музея в Крыму, Апраксина поехала в СССР в составе группы западных туристов; там она сумела добраться до музея и то ли нелегально выкупила портреты, то ли просто их похитила, а потом через верных людей переправила за границу с партией сибирского леса — внутри выдолбленного бревна. «Я экспроприировала экспроприированное обратно!» — ничуть не смущаясь, поясняла графиня. У Елизаветы Николаевны, как и у покойной тетушки, было яркое прошлое… Инспектор вздохнул, понимая, что явился на Будапештскую с делом, которое навряд ли особенно заинтересует графиню, к тому же теперь уже и пенсионерку. Скучное дело — тривиальное самоубийство, скорее всего на почве любви или ревности.

Апраксина скоро появилась с подносом, одетая все в те же ультрасиротские джинсы, но теперь сверху на ней была просторная черная блуза из натурального шелка, от руки расписанная венецианскими масками. Она расставила посуду и снова ушла на кухню, а Миллер, машинально взглянув на ее спину, обнаружил, что на спине блузы была изображена одна-единственная маска — но зато какая! — глаза на лопатках, нос на талии, а рот… ну, в общем, рот располагался гораздо ниже талии. Он добродушно отметил: «Еще один наряд от парижских внучек!» Соседи Апраксиной по Рамерздорфу считали, что русская графиня Элизабет Апраксина, их местная достопримечательность, одевается не по возрасту, но Миллер знал, что причиной тому была вовсе не экстравагантность, а элементарная бережливость: два раза в году, на русское Рождество и на Пасху, Апраксина ездила в Париж навестить сына и внучек и возвращалась оттуда с большим чемоданом одежды. Но это были не наряды от парижских кутюрье, а обноски от любимых внучек — девушки росли быстро и росли они все-таки в Париже. Большую часть одежды Апраксина раздавала новым эмигрантам из России, но кое-что оставляла себе для повседневной носки — отсюда и стиль, смущавший рамерздорфских соседей. Однако инспектору было известно, что Апраксина бывает на приемах у своей задушевной подруги, баронессы фон Ляйбниц, и он предполагал, что уж там-то она наверняка появляется одетая соответствующим образом, а не в легкомысленных «внучатых обносках», как она шутила. Сам он в высшем свете не бывал и графиню в полном блеске не видал ни разу. Зато он знал о самом что ни на есть пролетарском происхождении самой баронессы фон Ляйбниц, урожденной Якоревой: она была выдворенной из СССР диссиденткой, а родилась и выросла в небольшом приволжском городке Чапаевске. Он даже знал о характере ее диссидентской деятельности: Якорева создавала какие-то независимые подпольные профсоюзы, отсидела свое в лагерях, не угомонилась, а потому после отсидки была отправлена в изгнание. Все это он узнал не от графини, а от своего коллеги в американской разведке, причем действуя тайно от Апраксиной: Миллер беспокоился о своей партнерше. С диссиденткой из Чапаевска все оказалось в порядке, ее политическая репутация была безукоризненной, а с бароном фон Ляйбницем, как выяснилось, сама Апраксина ее и познакомила.

Графиня появилась из кухни с большим чайником, тут же распространившим по комнате экзотический аромат, и прервала размышления инспектора. Она разлила чай по чашкам и села в кресло.

— Какой удивительный цвет у вашего бадана. М-м, а запах какой!

— Я варю его на молоке, по-алтайски. Ну, пейте и рассказывайте! Что там за русская уголовщина?

Инспектор, прихлебывая чай, повел рассказ. 11ачал он со вчерашней поездки в отель «У Розы», а закончил сегодняшними новостями: уже утром он получил заключение медицинской экспертизы, где было сказано, что смерть неизвестной наступила в результате отравления растительным алкалоидом аконитином.

— В бутылке из-под «Асти спуманте» и в пластмассовом стаканчике для чистки зубов, которые мы нашли в отеле, были обнаружены следы этого яда. В заключении сказано, что случайное отравление в результате приема повышенной дозы лекарства, содержащего аконитин, исключается: аконитин применяется только в гомеопатии, то есть в микроскопических дозах, а также в мазях для наружного употребления: им лечат подагру, суставные болезни и ревматизм.

— А, старый добрый аконит! — воскликнула Апраксина. — Как интересно…

— Вам что-то известно об этом яде, графиня?

— Известно. Аконитин — это самый сильнодействующий растительный алкалоид из всех известных. Содержится он в растении аконит, или борец. — Она прикрыла глаза и задумчиво проговорила: — Пожалуй, по степени литературной известности он далеко оставляет за собой знаменитую цикуту. «Королем ядов» называли его древние греки; галлы и германцы натирали его соком наконечники стрел и копий. Где-то у Овидия сказано, что Медея собиралась отравить им Тесея. Император Траян запретил выращивать аконит под страхом смертной казни, и хорошо сделал: уж очень популярным стал этот способ отравления в Римской империи. Между прочим, существует предание, что именно им был отравлен хан Тимур: будто бы соком аконита враги пропитали его тюбетейку.

— Простите?

— Тюбетейка — это такая круглая шапочка, которую носят на Востоке.

— Кипа?

— Вроде того. Но тюбетейки расшивали шелками, золотом и украшали их драгоценными камнями и золотыми монетками. У нас в России старое название аконита «волчеборец», потому что на Руси им травили волков. Это очень, очень сильный яд, инспектор. У нашего русского писателя Чехова в его книге о каторжном острове Сахалин есть рассказ о том, как люди отравились, съев печень свиньи, наевшейся клубнями аконита.

— Поистине зловещая слава у этого растения! — заметил инспектор.

— А вы о нем не слышали?

— Никогда!

— То-то и оно. Самоубийца должна была обладать большими литературными познаниями, чтобы выбрать именно этот яд.

— Но если смертельную дозу аконита невозможно приобрести в аптеках, то где неизвестная могла его взять?

— Она могла его приготовить сама.

— Разве это не редкое растение?

— Аконит растет во многих садах Мюнхена, он очень декоративен. Но ядовиты только дикорастущие экземпляры: пересаженный на плодородную почву, аконит через несколько поколений теряет все свои ядовитые свойства.

— Выходит, что яд можно добыть только из дикого растения?

— Да. И растет он на альпийских лугах и вдоль горных тропинок.

— Но даже если знать, где растет аконит, ведь надо еще уметь извлечь из него и приготовить яд?

— Достаточно выяснить, как его применяли древние отравители, а они просто использовали свежий сок растения. Где-то я читала, что частенько сами отравители погибали раньше, чем успевали преподнести яд врагу: сок настолько ядовит, что достаточно ему было попасть в самую мелкую царапину на коже, как человек умирал. Какова физиологическая причина смерти этой женщины, инспектор?

— Паралич сердца и остановка дыхания.

— Все сходится. Однако оставим яд пока в стороне. Что еще вы успели выяснить?

— Очень мало. В Мюнхене и его окрестностях сообщений о пропавших молодых женщинах не появилось. Фотографию покойной поместили в нескольких газетах и показали в новостях по телевидению, но откликов пока не было. Зато сегодня утром пришел ответ на запрос в автоинспекцию: туда поступило заявление о пропаже автомобиля, принадлежавшего некой Аде фон Кёнигзедлер. Я запросил фотокопию заявления и тут же получил ее по факсу. В своем заявлении Ада фон Кёнигзедлер написала, что два дня назад, то есть накануне обнаружения трупа в отеле «У Розы», у нее угнали автомобиль марки «ауди», припаркованный возле ее дома на улице Эйнштейна. В салоне машины лежала ее куртка с водительским удостоверением в кармане. Ничего примечательного в коротком заявлении Анны фон Кёнигзедлер не было, если не считать нескольких грамматических ошибок. Но когда я запросил данные об Аде фон Кёнигзедлер из базы данных полиции, я понял, что госпожа фон Кёнигзедлер может быть не просто случайная жертва автоугона.

— Почему же?

— Позвольте, я прочту: «Ада Кёнигзедлер, урожденная Светлова, родилась в Киеве в 1950 году. Там же заключила брак с подданным ФРГ Клаусом фон Кёнигзедлером, архитектором, и вскоре выехала на постоянное жительство в Германию. В настоящий момент находится в состоянии бракоразводного процесса с упомянутым архитектором и по совету своего адвоката проживает отдельно от него по адресу: улица Эйнштейна, 174». Убедившись окончательно, что дело носит явно «русский характер», я вам и позвонил, — закончил Миллер.

— Это все, инспектор?

— Да, все.

— Хотите еще чаю? Нет? Ну, тогда… В общем, скажу вам сразу: я этим делом заниматься не стану.

— Почему же, графиня?

— Не люблю самоубийц.

— Я это знаю и не рассчитывал, что вы примете в деле непосредственное участие. Я только хотел познакомить вас с материалами дела и получить от вас пару советов.

— А, ну это пожалуйста. В таком случае, прошу в мой кабинет.

Кабинет Апраксиной неизменно производил на Миллера ошеломляющее впечатление, и он не раз говорил ей: «Не хотел бы я быть вашим душеприказчиком, графиня. Разве посторонние смогут разобраться в ваших бумагах?» — «Вот посторонние-то как раз и смогут, — отвечала Апраксина, — если доберутся до них первыми. Ох уж эти мне «посторонние»! Впрочем, у меня для них тоже кое-что предусмотрено». В последнем Миллер не сомневался: это могла быть хитрая электронная сигнализация, а могло быть и взрывное устройство! «Раньше я остерегалась только агентов КГБ, а теперь приходится опасаться всех, кто проявляет интерес к России!» — сокрушалась Апраксина. Сама графиня свой кабинет называла простенько и с долей самодовольства — «мой маленький институт криминалистики и человековедения». Эту большую светлую комнату, занимавшую добрую половину первого этажа, заполняли высокие железные картотечные ящики, запертые на ключ, полки до самого потолка, туго забитые папками, книжные шкафы со справочной литературой на нескольких языках, простой, но длинный, во всю стену стол, на котором в ряд стояли монитор, компьютер, магнитофон, телевизор, принимающий основные российские программы через установленную в саду мощную спутниковую антенну с американской радиостанции «Свобода», то ли списанную, то ли… Впрочем, сие Миллера не касалось, поскольку американцы о пропаже антенны в немецкую полицию не заявляли. На всемирно известной радиостанции еще и не такие пропажи случались: там как-то один из главных редакторов пропал, некто Олег Туманов, и об этом узнали лишь после того, как пропавший обнаружился в Москве и дал пресс-конференцию иностранным и советским журналистам.

Усадив Миллера в удобное и широкое кожаное кресло, сама Апраксина уселась в рабочее кресло перед компьютером, и перед нею мягко засветился огромный экран жидкокристаллического монитора. Миллер завистливо вздохнул — такой аппаратуры у них в полиции не было. Графиня экономила на тряпках, но не на электронике.

— Так, Ада фон Кёнигзедлер… посмотрим, что у нас есть на ее счет. Угу, вот она! Совершенно верно — урожденная Светлова. Родилась на Украине, но не в Киеве, а в городе Кривой Рог, 15 ноября 1950 года. А вот потом она действительно училась в Киеве и там же работала гидом в Интуристе. Странно, почему же она пишет по-немецки с ошибками?… В 75-м вышла замуж за архитектора Клауса фон Кёнигзедлера. Гм, похоже, что с КГБ она не была связана: разрешение на выезд к мужу в Германию она получила только в 78-м после многочисленных отказов. И это пока все. Вы говорите, она разводится? Да, выездные браки редко бывают прочными. Сейчас я внесу это дополнение в ее досье. Что у вас еще с собой, инспектор?

— Фотографии умершей женщины и увеличенная фотография Ады фон Кёнигзедлер с ее водительского удостоверения.

— Давайте их сюда!

Миллер разложил фотографии на свободном пространстве стола. Апраксина довольно долго молча их разглядывала, а потом подняла голову и сказала:

— Да, это очередное «русское дело», мой дорогой инспектор. Но еще раз скажу, что участвовать в нем я не буду. Мне, конечно, жаль самоубийцу, но копаться в ее белье я не намерена.

— Не смею настаивать. А можете вы мне сказать что-нибудь полезное, посмотрев на эти фотографии?

— Вы же знаете, инспектор, что у меня всегда найдется что сказать о человеке, если я вижу перед собой его фотографию.

— Вы считаете, что неизвестная погибшая тоже русская?

— Несомненно. Причем из России она выехала недавно. По фотографии вы можете без особого труда разыскать ее через организации, ведающие эмигрантами и политическими беженцами.

— Я тоже сразу заподозрил, что она русская. В номере отеля мы обнаружили меховой жакет из белки с русской этикеткой и теплый вязаный платок, тоже похожий на русский. И потом эта странная манера пить вино из стаканов для чистки зубов… А на чем вы строите свои предположения, графиня?

— Пока лишь на том, что у меня перед глазами, — Апраксина кивком указала на лежащие перед нею фотографии. — Вы обратили внимание на то, что лицо покойной накрашено?

— Да. И я еще удивился, почему она не сняла косметику перед сном, ведь разделась же она, прежде чем лечь?

— Ну, как раз это случается с молодыми женщинами довольно часто и совершенно независимо от их национальности. Им кажется, что чистотой кожи можно и пренебречь, если они по каким-то причинам торопятся в постель. С годами, когда этих причин становится все меньше, а морщин все больше, женщина приобретает привычку снимать грим перед сном, преодолевая любую усталость, — иначе она рискует утром обнаружить на своем лице новую морщинку. Но покойная находилась еще в том возрасте, когда морщина на лице не кажется страшней, чем царапина на сердце. С другой стороны, она уже не так молода, чтобы опыт не оставил следов на ее лице. Давайте поищем эти следы.

Инспектор, хорошо знавший методы Апраксиной, усмехнулся.

— Дорогая графиня, эту часть расследования я целиком перекладываю на ваши плечи, а сам с интересом послушаю выводы.

— Хорошо, смотрите и слушайте. Вот эти мелкие горизонтальные морщинки над внешними краями бровей, — Апраксина взяла из стаканчика карандаш и острием показала инспектору едва заметные линии на фотографии, — говорят о преданности, а проще говоря, о привычке «смотреть в рот». Может быть, это самоубийство из-за потерянной любви? Допустим, она замужем и узнала, что горячо любимый муж собирается ее оставить.

— Все можно предположить.

— Да, конечно, — на этом этапе расследования… Теперь обратите внимание на вот эти, почти не заметные, морщинки: они образуют два прямых угла над внутренними краями бровей вершинами к переносице. Я зову их «морщинами тревоги». Подобные морщины редко носят постоянный характер, разве что у законченных психопаток: обычно они резко и внезапно появляются на лице, скажем, во время стресса, а потом так же легко исчезают, если причина тревоги уходит. На этом лице они появились недавно и едва заметны. Теперь немного порассуждаем о ее гриме. Если это самоубийство в отместку за измену, тогда становится понятным, почему она оставила лицо накрашенным, собираясь принять яд. Может быть, она даже наложила перед самоубийством свежий грим.

— Это зачем же? — удивился инспектор.

— Из чувства мести, разумеется. Ей хотелось хорошо выглядеть, когда тот, кого она задумала наказать своей смертью, увидит ее в морге или в гробу. Довольно ребяческое чувство: вот он увидит и пожалеет обо мне, но будет поздно! Но не исключено, что причина даже и не в мужчине: так называемые «настоящие женщины» в любом возрасте способны всерьез задуматься над тем, как они будут выглядеть на смертном ложе.

— А вы тоже задумывались над этим, графиня? Ведь вы у нас самая что ни на есть «настоящая женщина».

— Ошибаетесь, инспектор. «Настоящими женщинами» в наше время принято называть особ суетных и земных, до старости озабоченных своей внешностью. Я этим никогда не грешила, у меня, слава Богу, других забот хватало. Но, уверяю вас, инспектор, в гробу и на Страшном суде я буду выглядеть не хуже других.

— Это как понять?

— Я приготовила себе наряд на погребение в соответствии с православной модой.

— ?!

— На смертный час у меня приготовлена рубаха, освященная в Иерусалиме на Гробе Господнем, в которой я до этого окуналась в Иордане, а также саван, расшитый монахинями греческого монастыря, — с молитвами и распятием.

— Ах, так!

— Да, именно так. Но вернемся к нашим фотографиям. О чем же нам говорят эти краски на лице покойной?

— Лично мне ровно ни о чем, — пожал плечами Миллер. — Я как-то никогда не понимал этой «живописи».

— Простите меня, дорогой инспектор, но вы и в настоящей живописи разбираетесь не очень. Признайтесь, втайне вы вообще недоумеваете, для чего это люди пачкают красками такую отличную вещь, как натуральный холст, а другие люди платят за испорченную материю деньги?

Инспектор ничуть не обиделся, только рассмеялся в ответ: его любовь к искусству начиналась и заканчивалась игрой на тромбоне в сводном духовом оркестре пожарных и полицейских.

— А теперь просто поверьте мне на слово, что макияж, как теперь принято говорить, или боевая раскраска женщин, — это тоже целое искусство, недоступное большинству мужчин; о пресловутом меньшинстве мы речи не ведем. Некоторые женщины владеют этим искусством как природным даром, а другие этому старательно обучаются. Когда такая женщина садится перед зеркалом, она превращается в настоящего художника. Это искусство порой бывает изящно, его произведения трогательно мимолетны, и оно имеет свою историю, восходящую к глубокой древности. Это едва ли не древнейшее из всех искусств. И как судьба художника почти всегда напрямую зависит от ценности созданного им произведения, так и судьба современной женщины часто находится в прямой зависимости от того, насколько она умеет превратить собственное лицо в произведение искусства.

Миллер внимательно слушал.

— Как вы считаете, инспектор, которая из двух женщин, чьи фотографии лежат сейчас перед нами, красивее — Ада Кёнигзедлер или Неизвестная? Будем пока так ее называть.

— Разумеется, госпожа фон Кёнигзедлер красивее. Это очень интересная дама.

— Интересная — да, причем во всех отношениях. Но она далеко не красавица. А вот Неизвестная — она и моложе, и хороша собой, и черты лица у нее абсолютно правильные. Настоящая русская красавица! Но почти любой мужчина отдаст пред- почтение Аде фон Кёнигзедлер. И знаете почему? Только потому, что она умеет пользоваться косметикой. — Апраксина торжественно подняла фотографию Ады фон Кёнигзедлер. — Это лицо, инспектор, — настоящая профессиональная работа, здесь видна рука большого мастера! Несомненно, исполнено сие произведение в каком-нибудь дорогом институте красоты. Гм… Впрочем, беру назад свои слова о том, что Ада Светлова не может быть агентом КГБ: в СССР хорошо подготовленных агентесс в особо секретных заведениях обучают искусству макияжа и искусству профессионального обольщения.

— Вы хотите сказать, что эта женщина может быть проституткой? Ну да, в Киеве она работала с иностранцами…

— Фи, инспектор! Не так примитивно, но гораздо серьезнее: не исключено, что Ада фон Кёнигзедлер — «ласточка».

— А это что еще за птица?

— Это такие птички, которых выращивают в вольерах КГБ специально для того, чтобы внедрять за границу в качестве жен или любовниц лиц, интересующих советскую разведку. Впрочем, мужчин тоже — их зовут «воронами». Одна такая «ласточка» залетела в постель знаменитого чилийского революционера Че, а потом погубила его в нужный для СССР момент. Большой успех выпал, было, на долю «ворона», сумевшего жениться на дочери самого богатого человека земли Онассиса.

Но «ворона» вскоре разоблачили, и Онассисы отделались от него, подарив на прощанье пароход. — По лицу графини скользнула легкая улыбка приятных воспоминаний, и Миллер предположил, что в разоблачении упомянутого «ворона» без Апраксиной не обошлось. — В начале своей карьеры «ласточки» часто работают переводчицами, гидами, служительницами в отелях для иностранцев. Может быть, отсюда и столь умелый макияж на лице этой «интересной дамы», как вы изволили заметить. В любом случае интерес она представляет, а потому давайте внимательней всмотримся в ее лицо. Морщин на нем, конечно, почти не заметно.

— Но вот я вижу у нее такие же морщинки над бровями, какие вы заметили на лице Неизвестной.

— О нет, инспектор, вы ошибаетесь! Тут совсем другое. У Неизвестной эти морщинки составляют прямой угол, а у Ады фон Кёнигзедлер — острый. Это не морщины тревоги: эти морщинки я называю «наконечником стрелы» — они свидетельствуют об агрессивной сосредоточенности: эта «интересная дама» явно что-то задумала и идет к своей цели упорно и неуклонно. И ничего другого морщины на ее лице нам не поведают, потому что больше их и нет. При встрече, возможно, прояснится что-нибудь еще: живая мимика выдает гораздо больше, чем статичная фотография. Но уже ясно, к какому женскому типу принадлежит сия особа. Это хищница и не мелкая. А теперь давайте-ка сравним грим обеих женщин. Обратите внимание, что, несмотря на общие пастельные тона макияжа Ады фон Кёнигзедлер, у нее наведен и румянец на щеки и подбородок, а губы обведены резкой каймой. У Неизвестной помада гораздо ярче, но губы обвести специальным карандашом она не удосужилась, и оттого рот ее кажется менее выразительным.

— Может быть, она просто кусала губы перед смертью и помада размазалась? — предположил Миллер.

— Браво, инспектор! И все-таки обведены они не были, а теперь все молодые женщины это делают. Золотисто-бежевая краска на ее веках совершенно не подходит к серо-голубым глазам, и ресницы накрашены черной краской, что вовсе не подходит ни к цвету глаз, ни к цвету теней на веках. Похоже, что она не особенно умеет краситься. Но главная улика — румянец, вернее его отсутствие. Вы только посмотрите, какой контраст составляет эта яркая губная помада с бледностью ее щек, лба и подбородка! Щеки получились похожими на два перевернутых блюдечка и делают лицо круглым и плоским, а ведь на самом деле оно имеет прекрасную овальную форму. Круглое лицо как раз у Ады фон Кёнигзедлер!

— Неужели? — инспектор очень удивился и снова пригляделся к фотографиям обеих женщин. — Действительно… Но первое впечатление совершенно обратное.

— Это так. Русские женщины не умеют пользоваться румянами и, выехав на Запад, не сразу этому научаются. Можно предположить, что Неизвестная приехала из России недавно и что там она принадлежала не к тому кругу женщин, которых специально обучают пользоваться косметикой. То есть она не актриса, она не из «новых русских» и уж тем более не «ласточка». И еще одно: в Мюнхене у нее не нашлось подруги, которая научила бы ее правильно накладывать макияж, что снимает подозрения с Ады фон Кёнигзедлер. Или же подруга находила удовольствие, наблюдая промахи Неизвестной по части макияжа, — что как раз наводит на подозрения в адрес Ады фон Кёнигзедлер.

Инспектор понимающе кивнул.

— А теперь, — продолжала Апраксина, — обратите внимание на серьги покойной: это пластмасса и сталь — либо дурной вкус и дешевка, либо последний писк моды. Да-да, законодатели мод заставляют и самых богатых женщин носить пластмассу и сталь: знаменитая мадам Шанель, поднявшаяся из низов, получала особенное удовольствие, вынуждая аристократок носить искусственные жемчуга. А вот на шее у Неизвестной изумительное украшение, похожее на роскошный ошейник: это серебряная чеканка с бирюзой, явный Восток. Женщина со вкусом не надела бы на себя два столь разностильных украшения.

Инспектор встрепенулся.

— Хотите взглянуть на этот ошейник, графиня? Он у меня с собой. — Миллер извлек из портфеля коричневый бумажный пакет и протянул его Апраксиной. Она наклонила пакет, и на стол с резким звоном выпали две половинки серебряного обруча.

— Почему он распилен надвое?

— Обруч оказался несъемным, пришлось его распилить.

— Любопытно: так он был запаян прямо на шее Неизвестной? Татарщина какая-то!

— Вы ставите под сомнение ее русское происхождение?

— Отнюдь. Хотя одна старая грымза вроде меня как-то сострила: «Поскреби русского и найдешь татарина».

— Может быть, Неизвестная принадлежала к семье с сохранившимися древними русскими традициями? — предположил Миллер.

— Оставьте, инспектор! Не было у русских таких диких традиций. Скорее, это какой-то романтический обряд, а не национальный. Например, символ верности до гроба — вместо обмена кольцами при церковном венчании. Кстати, таким же обрядом может быть и питье «Асти спуманте» перед самоубийством — если это самоубийство. Не для храбрости же она пила это легкое вино: тут были бы уместней коньяк или водка.

— Питье «Асти спуманте» из стаканчика для чистки зубов — фантастический обряд! Чего только не выдумают эти русские…

Графиня покатилась со смеху и замахала на инспектора руками.

— Ох, инспектор, как вы умеете меня насмешить! — Отсмеявшись, она добавила: — Бедный Осип Мандельштам, как ему не везет!

— Это кто такой? Тоже русский эмигрант?

— К сожалению, нет. Это крупный русский поэт, написавший стихи про «Асти спуманте». Сам он погиб в сталинских лагерях. Его посадили за стихи о Сталине: «Что ни казнь у него, то малина, и широкая грудь осетина», — она прочла стихи по-русски и затем перевела на немецкий.

— Странные стихи. И за это Сталин отправил человека в концлагерь? «Что ни казнь у него, то малина» — это что, какая-то аллегория, которую я не понял, или у Сталина была аллергия на малину и его болезнь скрывали от народа?

— Ох, инспектор, вы меня сегодня определенно уморите! Вот и переводчики этих стихов на Западе тоже немедленно запутались. В первом издании стихотворений Мандельштама в Америке они снабдили их примечанием, где говорилось, что у осетин существовал обряд «жевания сухой малины после победы над врагом». На самом деле Сталин был не осетин, а грузин, и даже, говорят, мингрел — это небольшая народность в Западной Грузии. И малина-ягода тут тоже совершенно ни при чем: «малина» на языке уголовников означает пир, праздник, а также правящий совет преступного мира. Мандельштам, конечно, имел в виду одно из этих значений.

— Ну а что же с «Асти спуманте»?

— А это из другого стихотворения Мандельштама, очень популярного у современной русской интеллигенции. В нем он писал о недоступных радостях западного мира: о розах в машине «ролс-ройса», савойских соснах, альпийских сливках и тому подобном. Кончалось стихотворение так:

Я пью, но еще не придумал,

из двух выбираю одно —

душистое «Асти спуманте»

иль папского замка вино.

Многие, попав на Запад, буквально причащались этим вином. Я знаю русские семьи, в которых «Асти спуманте» уже многие годы остается любимым алкогольным напитком. Моя подруга Альбина до сих пор постоянно подает его на своих приемах, но, разумеется, не в пластмассовых стаканах.

— Как все это ново и необычно для меня, дорогая графиня! Вот почему я всегда настаиваю, чтобы для расследования «русских дел» приглашали именно вас. И как обидно, что полиция не может оплачивать ваши труды по заслугам! — Инспектор уже два года, с тех пор, как Апраксина вышла на пенсию, сокрушался, что графиню официально приглашают к ведению дел только в качестве переводчицы с мизерным почасовым вознаграждением.

— Оставьте, инспектор!

— Увы, придется. У меня еще один вопрос относительно вина: почему покойная привезла его с собой? Она что, боялась, что в ресторане отеля не найдется вино любимой марки?

— Ответов может быть несколько. Она могла запастись вином из экономии: в отеле пришлось бы заплатить значительно дороже, чем она заплатила в магазине «Альди». Но оно могло быть просто куплено заранее для этого торжественного дня, если это было запланированное самоубийство.

— Торжественный день самоубийства? Не понял.

— День, назначенный для самоубийства, — это для романтической натуры день торжественного окончания жизни. Бедная язычница не подозревала, чем окончится это торжество.

— Как это «не подозревала»? Или, вы думаете, графиня, она надеялась, что ее спасут, и просто хотела попугать кого-то?

— Ох, инспектор, неужели вы думаете, что для бедной Неизвестной все уже кончилось с самоубийством? Все еще только-только начинается…

— Вы говорите о загробной ее участи, графиня? — проникновенно уточнил Миллер.

— Вот именно.

— Да, это страшно… Просто удивительно, как мало люди думают о своем вечном будущем! Собираясь умереть, Неизвестная накрасилась, чтобы быть красивой в гробу, но почти наверняка не думала о том, что ее ожидает за гробом. А может быть, она просто психически неуравновешенный человек? Я полагаю, что лишь психически ненормальный человек может думать перед самоубийством о таких пустяках, как выбор подходящего вина и этот, как его… макияж.

— Самоубийство, инспектор, само по себе признак болезни души. Или болезненного озлобления. Кому-то она, может быть, хотела досадить своей смертью — мужу или любовнику…

— Или покинутой родине…

— Родине? А родина-то здесь при чем?

— Ну, эта ваша типично русская ностальгия…

— Вы хотите сказать, инспектор, что за границей ностальгия становится нашей национальной особенностью? Это правда, много самоубийств произошло на этой почве в среде русских эмигрантов… Но знаете, инспектор, это почему-то всегда были мужчины! Женщины от природы как-то лучше приспособлены к тяготам скитаний.

— И все-таки — трудности эмиграции, непривычное окружение, депрессия…

— Это вы мне говорите о трудностях современной эмиграции? Да ведь нынешняя эмиграция, за редчайшим исключением, дело в высшей степени добровольное, и за право эмигрировать люди борются годами! Знаменитый академик-диссидент Сахаров как-то даже объявил эмиграцию важнейшим из прав человека.

— Не понимаю я вашего Сахарова.

— Признаться, я тоже.

— А может быть, она и была диссиденткой?

— С чего это вас вдруг на политику потянуло, инспектор?

— Разве не бывает политического самоубийства в знак протеста?

— Отвратительнейший способ привлечь к себе внимание! Это верный признак истероидной психопатии — себя не пожалею, но заставлю всех считаться с собой! Но мы-то имеем дело явно не с политическим самоубийством, а с бытовым, и скорее всего, на личной почве. Для некоторых слабых духом натур самоубийство — единственный доступный способ отомстить обидчику.

— А что вы скажете об этом, графиня? — Инспектор достал из портфеля еще один пакет и вытянул из него белый вязаный платок.

— Ну-ка? — Апраксина внимательно осмотрела платок, помяла его в руках, зачем-то понюхала, затем вытянула одну нить и оторвала от нее кончик. — Дайте мне вашу зажигалку, инспектор!

— Пожалуйста!

Апраксина поднесла пламя к обрывку нити, понюхала обгорелый кончик и сказала:

— Настоящий оренбургский платок, не чета тем сувенирам, которые продают в России иностранным туристам. Это не современное производство: теперь не прядут на шелковой основе, а пускают нейлоновую нить. Любопытно, как она его стирала? Платок слегка пожелтел от времени, но не сел и не утратил узора. Жаль, что нельзя ее расспросить… Ну что ж, возвращаю вам вещественные доказательства, инспектор, и еще раз отказываюсь от участия в этом деле. Я совершенно уверена, что вы обойдетесь без меня. Через соответствующие организации вы установите личность Неизвестной и выясните обстоятельства ее жизни, приведшие к самоубийству. А может быть, появится и косвенный или даже прямой виновник ее гибели — тот, кто ее к самоубийству подтолкнул. Желаю успеха!

— Вы отказываетесь помочь полиции в этом деле?

— Не вижу никакой необходимости влезать в него с самого начала. Но позже, если вдруг возникнут какие-то трудности «на русскую тему», я всегда буду готова вас принять и побеседовать, дать совет, может быть. Звоните мне в любое время: вы знаете, что я люблю с вами поговорить, инспектор!

— Взаимно, графиня. Ну что ж, не смею настаивать…

Апраксина встала, аккуратно сложила платок и положила его в коричневый пакет.

— Прошу прощенья, графиня, это пакет для обруча.

— Извините, инспектор. — Апраксина послушно извлекла платок обратно из пакета, и тут что-то со звоном упало на пол. Оба наклонились и увидели на полу маленький крестик на цепочке: видно, он зацепился за оренбургский платок, когда графиня его вынимала из пакета.

— Что это? — воскликнула она.

— Ах, чуть не забыл! Еще одно украшение, бывшее на покойной, — сказал инспектор, поднимая и передавая Апраксиной крестик.

— Это не украшение, инспектор. Это нательный крестильный крест, такие не носят напоказ. Значит, она была верующая. Погибшая христианская душа…

Графиня Апраксина снова села за стол, подперла голову ладонью левой руки, а правой принялась раскачивать перед собой крестик на простенькой серебряной цепочке. На ее задумчивое лицо легла тень, тонкие брови сдвинулись к высокой переносице породистого носа.

— Сядьте, инспектор! Я передумала — я берусь за это дело, — вдруг сказала она и принялась складывать в пакет вещественные доказательства.

— Я очень, очень рад, дорогая графиня! А можно спросить, почему вы вдруг передумали и решили взяться за это дело?

— Охотно вам отвечу. У меня появились сомнения, что это самоубийство. Возможно, что мы имеем дело с доведением до самоубийства — а это получается уже совсем другая картина. В этом случае мы, правда, вряд ли сумеем оправдать Неизвестную в глазах Церкви, но зато сможем хотя бы наказать виновника того, что она будет похоронена без отпевания. Но я не исключаю, что это вообще не самоубийство, а убийство, замаскированное под самоубийство. В этом случае наш христианский долг найти убийцу, чтобы убитая могла быть похоронена по полному православному обряду, чтобы в Церкви служились по ней панихиды, чтобы ее поминали на литургии. Это очень, очень важно для ее души. Вот душе Неизвестной я и хочу помочь.

— Спаси вас Бог за эти слова, дорогая моя графиня!

— Спасибо, инспектор. Итак, что там у вас запланировано дальше?

— Я собираюсь вызвать на беседу Аду фон Кёнигзедлер, пока это единственная ниточка.

— Когда?

— Я уже послал ей приглашение на 10 часов завтрашнего дня.

— Отлично! Я приеду к вам заранее и буду скромно сидеть в вашем кабинете в качестве секретарши — в углу, за компьютером.

— А я буду время от времени смотреть на свой монитор и читать ваши подсказки, — с энтузиазмом подхватил чрезвычайно довольный Миллер.

— Иногда они оказывались полезными, не так ли, инспектор?

— Не скромничайте, графиня! В «русских делах» вы незаменимы!

— Повторяйте это почаще: вы же знаете, как мы, старушки, любим лесть.

— Да какой из меня льстец, графиня! Просто у меня от сердца отлегло, когда вы согласились участвовать в этом деле.

— Комплимент был на веревочке: только я растаяла — а вы уже тянете его обратно!

— У меня всегда найдется для вас новый, — галантно ответил Миллер, поднимаясь. — Итак, завтра в девять?

— О’кей, — сказала графиня.

Глава 3

— Пришла дама и утверждает, что вы ее ждете, — доложил по телефону дежурный.

«О, мой Бог! — подумал Миллер, взглянув на часы. — Уже без четверти десять, а графини все нет. Наверняка это фон Кёнигзедлер спешит покончить с неприятным делом. Принять ее сразу или попросить подождать в приемной?».

Он вышел в приемную, раздумывая на ходу, как поступить с визитершей, но решить ничего не успел: дверь, ведущая в приемную из коридора, резко распахнулась и вошла высокая дама в развевающемся на ходу шелковом черном плаще и зеленой шляпе с широкими полями. Под полями сверкали большие переливчатые очки, длинные черные волосы свисали по бокам лица, наполовину закрывая резко нарумяненные щеки. Рот был накрашен ярко и выразительно — то есть обведен почти черным контуром. На плече у вошедшей висела совершенно немыслимая сумка: как только инспектор ее увидел, он на минуту позабыл обо всех своих заботах и ему захотелось протереть глаза. Сумка была из ярко-зеленой кожи, большая, квадратная, а спереди на нее была нашита меховая аппликация головы пантеры в натуральную величину — с узкими зелеными глазами и с высунутым из пасти красным языком-застежкой. В некотором ошеломлении инспектор завороженно глядел на раскачивающуюся звериную голову. Затем он встряхнулся и проговорил приветливо:

— Госпожа фон Кёнигзедлер, вам придется немного обождать здесь, в приемной. Я жду мою секретаршу, она что-то опаздывает.

— Неправда! — хрипловатым резким голосом заявила странная дама. — Ваша секретарша никогда не опаздывает!

Бросив эти странные слова, она обошла стоявшего в ошеломлении инспектора и направилась прямо в раскрытую дверь его кабинета.

— Э, позвольте! — начал инспектор. — Я попросил бы вас… Почему вы так бесцеремонно?

— Терпеть не могу церемоний! — бросила на ходу таинственная дама. — Входите и закрывайте дверь, инспектор! Я очень торопилась, но не предусмотрела, что эти каблучища меня подведут! Ох, как я рада, что Ада фон Кёнигзедлер меня не опередила! Теперь хоть разуться можно, — сказала Апраксина уже своим голосом и, сбросив туфли на высоченных каблуках, затолкала их под компьютерный столик, а потом уселась за него, со вздохом наслаждения вытягивая ноги. — И как только молодые носят эту травматическую обувь?

Шляпу она тоже сняла и повесила на спинку стула, а наводящую трепет сумку поставила перед собой на стол — мордой к двери.

Инспектор захохотал, но тут же спохватился и прикрыл рот рукой, оглянувшись на дверь.

— Ваши превращения всегда потрясают меня, графиня, — заявил он, идя к своему столу и все еще посмеиваясь. — Хотите кофе?

— С удовольствием. Я бы приготовила его сама, как положено секретарше, но, честное слово, я даже лишнего шага сделать в этих туфлях не могу.

— Сидите, сидите! Дежурный позвонит, когда явится посетительница.

— Ах да, верно! В таком случае я могу приготовить кофе босиком — я ведь ваша секретарша как-никак! — Апраксина подошла к столику с маленькой кофеваркой и принялась хозяйничать возле нее: в кабинете Миллера она чувствовала себя как дома. — А маскарад этот я затеяла по двум причинам: во-первых, я не хочу, чтобы при следующей нашей встрече Ада фон Кёнигзедлер меня узнала, а во-вторых, я вовсе не желаю, чтобы в будущем она разговаривала со мной как с вашей секретаршей. У старых женщин, знаете ли, своя гордость!

— Ах, так! — усмехнулся Миллер. — Между прочим, вы сегодня выглядите как минимум лет на двадцать пять моложе, чем обычно. То есть, я не хотел сказать, что вы вообще выглядите старой, но…

— Не смущайтесь, инспектор! Вы же знаете, я своих лет не скрываю: только дурочки не умеют наслаждаться всеми преимуществами каждого своего возраста. Ваш кофе, инспектор! — Она подала ему чашку и стала наливать другую для себя. — Здоровая и беззаботная молодость отнюдь не редкость, а вот здоровая и радостная старость — это дар Божий и награда за вольные или невольные ограничения юности.

— Журнал для домохозяек заплатил бы за этот афоризм хорошие деньги…

— Инспектор!

— Да нет, я не хотел вас обидеть, дорогая графиня. Просто мне вспомнился афоризм, который Роза Блюменталь, хозяйка отеля «У Розы», вычитала в таком журнале.

— И что же она там вычитала?

— «Мертвые уходят своим путем, а жизнь продолжает идти своим».

— Фу, гадость какая!

— Скверный кофе?

— Нет, не кофе — афоризм вашей Розы Блюменталь.

— Нашей с вами Розы Блюменталь: я уверен, что вам уже не терпится с нею познакомиться.

— Не горю желанием, однако придется.

Апраксина стоя допила кофе, поставила пустую чашу возле кофеварки и прошла за свой столик. И как раз вовремя — раздался звонок внутреннего телефона и дежурный сообщил, что в кабинет Миллера направляется Ада фон Кёнигзедлер.

Посетительница вошла, представилась и спокойно уселась в предложенное Миллером кресло. Апраксина отметила строгую элегантность ее синего костюма и серых туфель, сумочки и перчаток — все было явно куплено в ансамбле и стоило недешево. Выглядела она не столько молодо, сколько моложаво. Косметика, прическа — все было в полном порядке, вот только лицо самую чуточку напряжено, что от графини не укрылось.

— Ну вот, госпожа фон Кёнигзедлер, — сказал инспектор, добродушно улыбаясь, — могу вас обрадовать: мы нашли вашу машину.

— О, в самом деле? Я вам так благодарна, инспектор Миллер! И где же она была? Машина в порядке, я надеюсь? А похитителей вы тоже нашли?

— К сожалению, похитители скрылись, бросив вашу «ауди» неподалеку от австрийской границы. Видимо, они не рискнули пересекать границу в машине с чужим номером, опасаясь, что вы уже успели сообщить в полицию. Машина в полном порядке, и вы скоро сможете ее забрать.

— Великолепно! — с искренним облегчением сказала Ада фон Кёнигзедлер.

— Но прежде небольшая формальность. Я должен задать вам несколько вопросов.

— О, пожалуйста!

— Фрау Бауман, зафиксируйте нашу беседу, пожалуйста!

— Слушаюсь, инспектор! — Апраксина положила руки на клавиатуру компьютера.

Миллер задал сначала несколько приличествующих ситуации вопросов: где и когда была куплена машина, есть ли у госпожи фон Кёнигзедлер место в гараже или она всегда оставляет свой автомобиль на улице перед домом? Часто ли она забывает ключ в машине и всегда ли запирает дверцу? Не видела ли она в день угона подозрительных лиц неподалеку от машины?

Ада фон Кёнигзедлер на все вопросы ответила обстоятельно и толково, а на последний заявила:

— В доме, где я живу, абсолютно все жильцы — подозрительные личности.

— Как такое может быть? — удивился инспектор.

— Видите ли, я временно проживаю в однокомнатной меблированной квартирке в доме, где около тысячи таких же квартир и больше тысячи временных жильцов. Почти все они иностранцы-эмигранты.

— Простите, но вы…?

— Да, я не немка, я — русская. Но я не эмигрантка, поскольку, еще живя в СССР, вышла замуж за германского подданного. У меня немецкое гражданство.

— Могу я поинтересоваться, госпожа фон Кёнигзедлер, кто у вас муж? Он живет вместе с вами?

— Мой бывший муж архитектор Клаус фон Кёнигзедлер, и он, конечно же, живет не в меблирашках, а в собственном доме. Но сейчас мы с ним находимся в процессе развода. Потому-то я и вынуждена жить в этом ужасном доме на улице Эйнштейна.

— Муж выделяет вам достаточные средства на жизнь? Простите, что я задаю этот вопрос, но похитители могли интересоваться не только машиной: вполне возможно, что они рассчитывали найти в салоне машины какие-то дорогие вещи, вызнав, что вы человек состоятельный.

— Состоятельный человек — это мой муж. У меня нет ничего, кроме огромного минуса в банке, и на жизнь я зарабатываю собственным трудом — работаю машинисткой. — При этих словах Ада фон Кёнигзедлер покосилась на сидевшую в углу Апраксину, но, наткнувшись взглядом на жуткую голову пантеры, тотчас отсела глаза. — Навряд ли моя скромная особа могла заинтересовать настоящих грабителей. Я уверена, инспектор, что угонщики — это мальчишки из нашего же дома, турки или итальянцы, которым просто захотелось покатать своих девчонок. Не стоит за ними гоняться! Конечно, если моя машина действительно в порядке.

— Она в полном порядке, уверяю вас! А угонщиков мы, конечно, специально искать не станем, но они еще вполне могут обнаружиться случайно, по какому-нибудь другому делу. Кстати, а где вы служите?

— В одном частном машинописном бюро.

— Могу я на всякий случай узнать его адрес?

— Пожалуйста, Эттингенштрассе, 26.

Апраксина за своим столиком вдруг громко чихнула.

— Будьте здоровы, госпожа Бауман, — рассеянно сказал инспектор и поглядел на экран. Там стояло: «Скажите, что через час она может получить свою машину. Не раньше, чем через час!». — Ну что ж, у меня больше нет к вам вопросов, госпожа фон Кёнигзедлер. Вы можете быть свободны. Через час подойдите в автоинспекцию вот по этому адресу: к тому времени я оформлю все документы, отправлю распоряжение по факсу, и вам выдадут ваш автомобиль.

— Мне для этого нужны какие-нибудь документы?

— Захватите с собой паспорт и права.

— Но права-то как раз и остались в машине! — Ада фон Кёнигзедлер заметно побледнела, отчего пятна румянца на ее щеках стали выглядеть неестественно.

Апраксина опять чихнула. «Отдайте ей права» — прочел инспектор на экране.

— Гм. Ах, простите, чуть не забыл! Хорошо, что мы с вами об этом заговорили: ваши права были в машине, в отделении для перчаток. — Инспектор встал, подошел к железному шкафу, открыл наборный замок и, немного покопавшись внутри, вернулся к столу с правами. — Пожалуйста, госпожа фон Кёнигзедлер!

Ада Кёнигзедлер взяла свои права, сердечно поблагодарила инспектора Миллера, попрощалась и ушла.

— Ну, ваши впечатления? — спросил Миллер.

— Интересная дамочка. Вы заметили, что она запомнила вашу фамилию, написанную на табличке у двери, несмотря на то, что явно очень хотела поскорее отделаться от этого вызова?

— Да, заметил и оценил: люди всегда ценят, когда к ним обращаются по имени.

— По крайней мере, так утверждает великий учитель лицемерия Карнеги. Она хотела произвести на вас хорошее впечатление.

— Весьма польщен, — буркнул инспектор.

— А еще она несомненно знала покойную.

— Я это тоже понял и удивился, что вы предложили отпустить ее без допроса.

— Она была готова к допросу, инспектор, — зачем нам с вами такой допрос?

— Я мог бы предъявить ей фотографию Неизвестной для опознания.

— А она бы ее «не узнала», только и всего. Этим вы бы ее только вспугнули и насторожили. Нет, мы пойдем с другого конца!

— С какого же?

— С места ее работы. Сейчас я отправлюсь в это машинописное бюро на Эттингенштрассе и попробую прощупать ее коллег. Но теперь я уже могу вернуть себе человеческий облик, тем более что через час с небольшим мы можем столкнуться с нею носом к носу.

Апраксина извлекла из сумки толстый вязаный жакет зеленого цвета и коричневые уличные туфли на низком каблуке, затем вывернула свою устрашающую сумку наизнанку, и та, к удивлению инспектора, превратилась в обычную плетеную кошелку с двумя ручками, с какими ходят по магазинам пожилые баварки. Затем в сумку были уложены черный парик, очки и плащ. Надев свою зеленую шляпу, Апраксина превратилась в приличную старую даму, не богатую, но полную достоинства. Инспектор с улыбкой наблюдал за ее преображением.

— Ну, вот я и готова! — сказала Апраксина.

— А все-таки, графиня, прежде вы выглядели значительно моложе! — упрямо сказал инспектор, провожая ее до дверей.

— Ах, оставьте, инспектор! — сказала графиня и вышла за дверь.

Запарковать машину на Эттингенштрассе, узкой улице с оживленным односторонним движением, оказалось непросто. Дважды Апраксина объехала квартал, прежде чем нашла место и сумела втиснуть свой красный «фольксваген» между другими машинами. Выйдя из машины, она огляделась. Четные номера домов находились на другой стороне улицы. Минуты три она терпеливо выжидала, не поредеет ли поток машин, но потом не выдержала и перебежала Эттингенштрассе, вызвав несколько нервных автомобильных гудков. Она прошлась вдоль домов, разглядывая витрины и номера, но вывески машинописного бюро ни на доме номер 26, ни на соседних не обнаружила. На углу она увидела аптечный знак — большую красную букву «А», и зашла в аптеку.

— Простите, — обратилась она к аптекарше, — мне дали адрес машинописного бюро — Эттингенштрассе, 26. Не подскажете ли мне, где оно находится?

— А это прямо у нас за стеной, — сказала молоденькая аптекарша. — Я уже советовала госпоже Фишман сделать настоящую вывеску и оформить витрину, но она, видимо, пока вынуждена экономить: Мириам Фишман открыла свое бюро недавно. Как выйдете из аптеки, поверните направо и сразу увидите большую пустую витрину с надписью прямо на стекле — «Э-26» — это и будет машинописное бюро. Кстати, а вы в курсе, что там печатают в основном по-русски?

— Да, я в курсе. Мне как раз и нужно отпечатать русский текст.

— Ах, так! Значит, все в порядке. Передайте от меня привет Мириам!

Апраксина поблагодарила аптекаршу и вышла. Но прежде чем зайти в соседнее помещение, она еще раз перебежала улицу поперек потока машин и постояла на противоположной стороне, разглядывая витрину с невразумительной вывеской «Э-26». Надо полагать, это всего лишь первая буква названия улицы и номер дома, решила она. Витрина была пуста, и все, что было за нею, легко просматривалось: Апраксина разглядела стоящие вдоль левой стены три небольших стола с пишущими машинками и какими-то высокими аппаратами, но не компьютерами. Приглядевшись, она поняла, что это допотопные магнитофоны с большими круглыми бобинами. За двумя столами сидели машинистки в наушниках и резво печатали на своих машинках. «Они печатают прямо с магнитофонных лент», — сообразила графиня. Возле другой стены стоял один большой письменный стол, за ним сидела полная блондинка и разговаривала по телефону. Обстановка немного прояснилась. Апраксина в третий раз пересекла улицу в неположенном месте и вошла в бюро. Блондинка как раз положила трубку и повернулась к ней.

— Простите, это машинописное бюро, где печатают по-русски?

— Да, это здесь, — сказала блондинка. — А кто вам дал наш адрес?

— Мне подсказали его в аптеке на углу. Госпожа Мириам Фишман — это вы? Аптекарша передала вам привет.

— Спасибо. Проходите и садитесь, пожалуйста.

Апраксина прошла к столу и села на стоявший перед ним стул.

— Чем могу служить?

— Я хочу написать письма с приглашениями всем моим родственникам в России, чьи адреса мне удалось разыскать через Красный Крест. Текст писем будет почти одинаковый для всех, только имена и адреса на конвертах разные. Вы можете проделать для меня эту работу? Хотя сама я русская, но по-русски не говорю и уж тем более не пишу.

— Вы из первой эмиграции, — понимающе кивнула хозяйка бюро.

— Да. Говорят, теперь почти всех желающих выпускают в гости на Запад, вот я и хочу пригласить к себе всех, кто у меня еще остался в России. — На самом деле у графини в России не осталось ни одной живой души. — Так вы мне поможете?

— Нет проблем. Напишите письма по-немецки и приносите, а мы их переведем и напечатаем.

— А нельзя сделать это поскорее? Я могла бы прямо сейчас написать эти письма и оставить их вам для перевода.

— Вы хотите писать их здесь и сейчас?

— Если это не помешает вашей работе.

— Да нет, нисколько, — пожала полными плечами хозяйка, но видно было, что ей не по вкусу намерение посетительницы расположиться со своей писаниной прямо у нее в бюро. — Я только попрошу вас сесть вон за тот столик в углу — там вам никто не будет мешать.

Апраксина послушно пересела за столик в отдаленном углу: место оказалось удобным — отсюда она могла наблюдать за происходящим в бюро.

— Сколько всего будет писем? — спросила Мириам Фишман.

— У меня больше десятка кузенов и кузин, — это те, кто остался в живых. Они все откликнулись и написали мне — после стольких лет молчания!

— Перестройка! — усмехнулась Мириам Фишман. — Вот все так скоренько и перестроились. Лет десять назад они навряд ли признались бы, что у и их есть родственница за границей. И вы всем им хотите разом послать приглашения?

— Ну, конечно! Меня так обрадовали их письма.

— Послушайте меня, не делайте этого ни в коем случае! — сказала Мириам Фишман. — То есть письма с приглашением вы можете послать всем сразу, но потом, когда они выразят согласие приехать — а они его, конечно, выразят, — официальные приглашения посылайте им на разное время. Иначе они могут нагрянуть к вам все разом, и это будет очень хлопотно.

— Но, может быть, им было бы удобно и приятно собраться всем вместе у меня в гостях?

— Но это будет неудобно вам. Я имею опыт на этот счет. Люся, Гуля, прервитесь-ка на минутку! — последнюю фразу она произнесла по-русски.

Обе машинистки подняли головы и сняли наушники.

— Вот эта дама имеет кучу родственников в Союзе и хочет им всем послать приглашения в одно время. Скажите ей, что вы об этом думаете. Только говорите по-немецки, она по-русски не понимает.

— С чего это ей вздумалось приглашать всех скопом? — спросила маленькая востроносенькая брюнетка. — На свадьбу вроде поздновато, а на собственные похороны — рановато.

— Чему ты удивляешься, Гуля? Она из первый волны, хочет пригласить свою родню из России. Потом наверняка сама к ним поедет.

— Ах, ностальгия! — злорадно протянула Гуля. — Ну-ну… Тогда лучше ей не мешать — пусть всех приглашает сразу: родственнички ее скоренько от ностальгии-то вылечат!

— Гуля, ну почему ты такая вредная? У тебя у самой сейчас трое в гостях, — сказала ее коллега.

— Трое в гостях, не считая собаки, Люсенька! Кажется, хозяин скоро выселит меня из квартиры. Я им намекала в письме, что в нашем доме не разрешается держать собак, но они почему-то решили, что на собаку-гостя это правило не распространяется, и решили меня порадовать.

— И как — порадовали? Хорошая собака? — спросила Мириам Фишман.

— Французский бульдог. На улице прохожие за бойцового пса принимают, шарахаются и грозят полицией. Но с собакой я быстро нашла общий язык, а вот с родней… Сидим на кухне, как в Москве сидели, и спорим, спорим до бесконечности, целые ночи напролет! — Она повернулась к Апраксиной и перешла на немецкий: — Послушайте, не делайте этой глупости — не приглашайте всех русских гостей сразу!

— Почему же? — удивилась Апраксина. — У меня свой дом, а люди из Советского Союза, как я слышала, неприхотливы.

— Если у вас свой дом, так отчего не пригласить хоть пять человек сразу? — благодушно сказала Люся. И добавила по-русски: — Особенно если денег невпроворот.

— А это ты с чего взяла? — подняла брови Мириам Фишман.

— Ну как же — свой дом! — Потом Люся снова обратилась по-немецки к Апраксиной: — А вы вот что сделайте. Каждой семье выделите комнату и поставьте всем раскладушки, покажите, где у вас кухня, холодильник и стиральная машина, — и пускай днем все живут сами по себе, а вечером собирайтесь в гостиной для общения. Я примерно так и делаю, хоть у меня своего дома нет, а только трехкомнатная квартира: две комнаты — гостям, а и одной мы с мужем. Ну а вечерами мы все собираемся на кухне, естественно.

— Тебе хорошо, — проворчала Гуля. — А у меня всего две комнаты. Спальня — гостям, сама сплю в гостиной на диванчике, рядом пес на коврике, а хочешь уединиться — пожалуйста, в ванную! У меня теперь там и книги лежат, чтоб можно было почитать в тишине и покое… И все-таки, девочки, какое это счастье, что они могут теперь вот так, почти запросто, к нам ездить! Кто бы мог подумать — ведь расставались навечно. Можно сказать, до встречи на Страшном суде расставались!

— Ходят слухи, что скоро и нас пускать будут, — заметила Мириам Фишман.

— Ну, это вас пустят, которые по израильской визе на историческую родину ехали, да не доехали. А нас, которых КГБ насильственно эмигрировало, навряд ли скоро впустят. Разве что еще лет через десять, если вся эта перестройка до того не накроется.

— Типун тебе, Гуля, на язык и два под язык! — сказала Люся. — Но ты правильно сказала: конечно, это счастье, что мы смогли встретиться с нашими близкими… Ну вот, совсем вы меня разволновали, а мне еще две пленки перепечатывать! — Она вздохнула, натянула наушники, нажала ногой педаль, шнур от которой шел к магнитофону, — бобины начали вращаться, и Люся лихо застучала на машинке.

Следом за ней надела наушники и Гуля.

— Теперь, надеюсь, вы поняли, как обстоит дело? — спросила Апраксину Мириам Фишман. — Так что хорошо подумайте, стоит ли приглашать всех ваших кузин и кузенов в одно время.

— Ах, важно заранее послать всем приглашения, а уж потом все как-нибудь да устроится! — сказала Апраксина.

— Ну, как знаете, мы вас предупредили. Вот вам бумага для писем. Если можно, пишите разборчивей. Люся, у тебя еще много работы на сегодня?

— Две пленки Рафаила Бахтамова. Рафик — это еще тот подарочек!

— Тебе не нравится Бахтамов? — подняла брони Мириам Фишман.

— Очень нравится. Читать и слушать. Но только не печатать! У него такие обороты, что чувствуешь себя полной синтаксической идиоткой.

— Помочь тебе?

— Рафика — не отдам!

— Ладно, расшифровывай своего Рафика. Переводы писем нашей ностальгирующей дамы я сделаю сама, а перепечатывать их посадим Аду. Пели, конечно, она сегодня соизволит явиться.

Апраксина между тем уже писала письмо с приглашением своему покойному двоюродному брату Алексею Петровичу Воронцову-Голицыну. Она решила не выдумывать имен, чтобы потом не запутаться, а брать их с дорогих могил в Сент-Женевьев де Буа — русского кладбища в Париже. Алексей Петрович был похоронен во втором ряду от главного входа.

«Дорогой Алексей Петрович, — писала Апраксина, — я буду рада видеть Вас у себя в гостях в любое удобное для Вас время. У меня свой дом с садиком, Вам будет у меня удобно и покойно…» «Упокой, Господи, душу усопшего раба Твоего Алексия, — думала она при этом, — и не постави мне в вину упоминание имени его всуе. Ты знаешь, Господи, что я делаю это не из озорства, а единственно по причине моей негодной старушечьей памяти».

Графиня, однако, с Господом несколько пококетничала: память у нее пока что была отменная, грех жаловаться, но было у нее издавна правило сочинять как можно меньше «легенд», используя вместо них добротный жизненный материал, чтобы потом ненароком не забыть чего-нибудь и не запутаться.

Она дошла уже до середины письма, когда звякнул колокольчик на двери, и в бюро вошла Ада фон Кёнигзедлер собственной персоной.

— Всем пламенный привет! — объявила она с порога по-русски.

— Как дела? — спросила Мириам Фишман, также по-русски. Обе машинистки тоже подняли головы и с интересом смотрели на вошедшую.

Вместо ответа та подняла над головой ключ от машины.

— Тебе вернули машину? Прямо так — без всяких заморочек? — удивилась Мириам Фишман. — Ну, голубушка, ты меня разочаровала в отношении немецкой полиции.

— А ты бы хотела, чтобы меня сначала потаскали на допросы? — усмехнулась фон Кёнигзедлер. — Кто бы тогда работал на тебя, стуча на машинке?

— Много ты на меня настучишь! — усмехнулась хозяйка бюро. — Но слава Богу, что для тебя эта жуткая история, кажется, кончилась благополучно.

— Тьфу, тьфу, тьфу!

— Очень волновалась?

— А ты как думаешь? Я только тогда поверила, что все обошлось, когда получила машину и села за руль.

— Как это ты не врезалась куда-нибудь с перепугу… Сделать тебе кофе?

— Сделай, пожалуйста! Фу-у, устала… — она села к свободной машинке и стала перебирать стопку магнитофонных бобин. — Это все надо сдать сегодня?

— Нет, твои пленки все на завтра, можешь не смешить.

— Отлично! Люсенька, ты не сходишь в кафе па уголок за бутербродами? Возьми восемь штук с икрой — сегодня можно кутнуть, есть повод!

Благодушная Люся сняла наушники, выключила магнитофон, машинку и поднялась.

— Сядь на место и печатай дальше! — вдруг резко сказала Гуля. — В пять придут со станции за текстами. А тебе, Ада, нечего кутежи устраивать — не с чего!

— Я хотела к кофе…

— Обойдется еврейский праздник без марципанов. Ты у нас, кажется, худеть собиралась? Тебе икру есть вредно, а нам неохота. Вон там в шкафчике есть финские хлебцы.

Ада фон Кёнигзедлер пожала плечами:

— Было бы предложено…

— Считай, предложение было сделано, но мы смогли от него отказаться, — и Гуля свирепо заколотила по клавишам.

— Правда, не надо бутербродов, Ада. Я сейчас шарю настоящий арабский кофе для всех, к нему ничего не полагается. Настоящий арабский! Свекровь прислала из Хайфы.

— О! То, что доктор прописал! — сказала Ада.

Апраксина заметила, как дернулась спина у Гули, которой и эта реплика фон Кёнигзедлер тоже чем-то не понравилась.

— Замечательная у тебя свекровь, — сказала Ада фон Кёнигзедлер, настраивая магнитофон. — Вы с Виктором уже три года как расстались, а она так сердечно к тебе относится.

— Так мы-то с нею не разводились! И потом, она ведь души не чает в Антошке…

Некоторое время в бюро все работали, лишь хозяйка хлопотала у кофеварки в нише за занавеской. Когда она вернулась и села за свой стол, Ада фон Кёнигзедлер бросила печатать и подсела к ней.

— Так что же все-таки было в полиции? — вполголоса спросила Мириам Фишман.

— Ровным счетом ничего серьезного! Представляешь, оказывается, эта халда, царство ей небесное, бросила мою машину возле отеля, в котором ее позавчера нашли мертвой. Мне просто сказочно повезло, что полиция не связала ее смерть с угоном моей машины. Полицейский инспектор, который меня допрашивал, оказался полный сундук!

— Значит, машина снова у тебя, а полиция таки ничего не знает о твоей связи с Натальей? Ну и хорошо: Наталье помочь ты все равно уже ничем больше не можешь, а себе навредишь.

— Еще бы! Если Феликс узнает, что я попала в какую-то неприятную историю, связанную с полицией, то все — прощай, Феликс! Я ему даже про угон машины ничего не врала. Надеюсь, что и Люся с Гулей не станут особенно трепаться, — она покосилась на усердно работавших коллег.

— Они не из тех, кто треплется. Но на всякий случай я их предупрежу.

За занавеской раздался тонкий пронзительный свист.

— Кофе готов! — сказала хозяйка и ушла за занавеску. Через несколько минут она вынесла на подносе пестрый арабский кофейник с крохотными чашечками. Она предложила кофе всем, включая Апраксину, но графиня от кофе уклонилась и продолжала усердно писать. Гуля с Люсей взяли свои чашки и вернулись к машинкам, а хозяйка с фон Кёнигзедлер продолжили разговор, отхлебывая крепчайший напиток редкими крохотными глотками.

— Ты не знаешь случайно, Константин уже вернулся из Парижа? — спросила Мириам Фишман.

— Скорее всего, нет. Я читала в «Русской мысли», что выставка русских художников продлится до конца апреля: навряд ли Константин уедет до ее конца, ведь это его первая выставка в Париже! И я думаю, он позвонил бы мне, если бы уже знал, что случилось с Натальей.

— Значит, он до сих пор еще не знает, что стал вдовцом…

— Видимо, так. И думаю, не слишком огорчится, когда узнает. Бедная Наталья!

— Да уж… Но и его тоже жаль.

— Жаль? — Ада высоко подняла выщипанные брови. — А ты вспомни, как он с нею обращался!

— Наталья любила его…

— Любила! Лично я такого обращения не потерпела бы ни при какой любви.

— И что бы ты сделала? Развелась? Тоже покончила с собой?

— Ну, это уж нет! На свете существует много способов выйти из подобной ситуации достойно.

— Вот только понятия о том, что такое «достойно», у разных людей совершенно разные.

— И что ты хочешь этим сказать, Мира?

— Вчера по телевидению опять показывали фотографию мертвой Натальи и просили всех, кто что-нибудь знает об этой женщине, позвонить в полицию. Так вот мне кажется, дорогая, что в этой ситуации мы все ведем себя недостойно, и каждая из нас блюдет при этом свои интересы. Ты молчишь из-за Феликса, я из-за того, что Наталья работала у меня по-черному, а вот Анна, которая тоже наверняка видела сообщение полиции, молчит потому, что чувствует себя виноватой в смерти Натальи.

— В чем Анна-то виновата? Любовь — дело жестокое: на месте Анны я бы никакой вины за собой не чувствовала.

— Ты это говоришь потому, что находишься на своем, а не на ее месте. Я бы чувствовала себя ужасно, если бы между мной и моим любовником лежало мертвое тело его жены. Я бы никогда больше не смогла лечь с ним в одну постель!

— Это ты с твоими дурацкими принципами. Анна совсем другой человек, поверь мне.

— Не хочешь ли ты сказать, что у Анны нет принципов?

— Есть и даже слишком много, но они — другие. Рано или поздно она узнает о смерти Натальи, если еще не узнала, и скажет себе, что теперь ее долг — утешать Константина. И уж будь уверена, утешать она его будет со всем своим усердием! В отличие от нас с тобой Анна — натура страстная, безудержная и во всем идет до конца. И произойдет вот что. — Ада поставила на стол пустую чашечку и сложила большие пальцы и ладони обеих рук треугольником. — Был у них любовный треугольник, так? А теперь из него выпала одна сторона, — она прижала большие пальцы к ладоням, и ладони сомкнулись, — и оставшиеся стороны — хлоп! — и соединились. Увидишь, очень скоро Константин женится на Анне. И дурак он будет последний, если этого не сделает!

— А мне кажется, что выпала не просто третья сторона треугольника, а его основание, — задумчиво сказала Мира. — В этом браке все держалось на Наталье.

— Ну а теперь будет держаться на Анне. Не вижу большой разницы.

— И это говорит самая близкая подруга Натальи?

— Дело не в Наталье. Константин из тех талантов, которых женщины носили и будут носить на руках. Впрочем, какое мне дело до чужих треугольников, когда я о собственный все бока ободрала… Если бы ты знала, Мира, как мне осточертела моя меблирашка на улице Эйнштейна! Я там чувствую себя беженкой, живущей в общежитии для иностранцев.

— Большинство русских эмигрантов прошло через это.

— Я — не большинство, я через беженские мытарства не проходила и горжусь этим!

— Но Феликс мог бы снять для тебя приличную квартирку.

— И в этой «приличной квартирке» я бы навсегда и застряла. Нет, моя милая, я иду ва-банк: мне нужны миллионы Феликса, его замок, его имение и его имя!

— И уже ставшая привычной приставка «фон» к новой фамилии.

— Непременно! И это должно произойти как можно скорее — ты ведь знаешь, сколько мне лет.

— Знаю. А еще знаю, что в роли тургеневской героини ты долго не продержишься, начнешь показывать коготки. Да уж, в твоих интересах, чтобы Феликс познакомился с твоим настоящим характером только после заключения брака.

— И брачного контракта! А пока он должен быть абсолютно убежден в том, что я все потеряла исключительно из любви к нему. У мужа я денег не беру, поскольку чувствую свою вину перед ним, а у Феликса — потому, что не желаю быть его содержанкой. Очевидно безвыходное положение!

— Сиротка в оборочках. Впору поверить и растрогаться.

— Трудно не поверить: квартирка ужасная, работа, прости, убогая. У бедного Феликса сердце разрывается, глядючи на мои страдания, и он вот-вот доспеет до предложения руки и сердца.

— Золушка-притворяшка. Знал бы он, что заработок машинистки уходит у тебя только на массажистку и парикмахера.

— Когда-нибудь ему придется расплачиваться за то, что сейчас я продаю драгоценности, которые собрала, живя с Клаусом. И Феликс вернет мне все до последнего камушка!

— Впору вспомнить, что ты живешь на улице профессора Однокамушкина.

— Однокамушкина?

— Профессором Однокамушкиным в шутку звали Эйнштейна в годы борьбы с космополитизмом.

— Думаешь, в шутку? Скорее из похвальной предусмотрительности.

— Тебе, кстати, тоже не мешает помнить об осторожности. Давать свою машину психопатке Наталье — это была невероятная глупость с твоей стороны.

Вдруг Ада внимательно поглядела на усердно строчившую Апраксину и что-то спросила шепотом у Мириам Фишман.

— Не беспокойся, она ни слова не понимает по-русски.

— Ох, погорю я когда-нибудь на своей простоте!

— Об этом не беспокойся — на простоте ты уж точно не погоришь! Твое счастье, что Гуля, — тут она сама понизила голос, — не была знакома с Натальей.

— Да, эта бы меня не пощадила. И за что она меня так не любит? Ну да Бог с ней — мы никогда друг друга не поймем. Ладно, хватит болтать, пойду работать!

— Да, пора уже. Сейчас наша клиентка закончит писать письма своим пылесосам, я их переведу, а ты потом перепечатаешь. А пока иди, печатай пленки!

— Эксплуататорша.

— Угу. Акула капитализма.

— Большая, толстая и симпатичная акула капитализма! — Ада чмокнула Мириам в макушку, прошла к своему столу, с явной неохотой уселась за машинку и надела наушники.

— У вас есть готовые письма? — спросила Мириам Апраксину. — Я могла бы уже начать переводить.

— А я уже все закончила. Вот, пожалуйста, восемь писем. Куда можно выбросить черновики? Впрочем, лучше я их возьму с собой, они мне послужат образцами для новых писем.

Апраксина протянула Мириам Фишман письма, а несколько сплошь исписанных листков спрятала в свою сумку.

— Сегодня пятница, так что приходите в понедельник после обеда — все будет готово.

— Благодарю вас.

Апраксина простилась с хозяйкой, кивнула машинисткам и вышла на Эттингенштрассе, чрезвычайно довольная визитом в маленькое русское машинописное бюро, а больше всего — записями подслушанных бесед. «Интересно, — подумала она, садясь в «фольксваген», — а почему это Мириам Фишман назвала моих родственников «пылесосами»? Надо будет спросить… Ну вот, а в понедельник можно будет всю эту машинописную бригаду вместе с хозяйкой пригласить в полицию — там они разговорятся. Так… Теперь известно имя мужа покойницы — Константин и его профессия — художник. И находится он сейчас в Париже. Поди, разыщи его там по одному имени… Тоже мне редкая птица — русский художник в Париже! Впрочем, имеется треугольник «Наталья — Константин — Анна», а где треугольник, там и сплетни вокруг него…

Апраксина остановила машину возле телефонной будки и позвонила своей подруге, баронессе фон Ляйбниц, урожденной Якоревой.

— Альбина, ты могла бы определить самую большую сплетницу в кругу русских художников Мюнхена?

— Ее и определять не надо, она всем давно известна — это Натали Сорокина, Ташенька, как ее все зовут.

— Натали Сорокина… Кажется, я ее видела в церкви и в Толстовской библиотеке — такая забавная, похожая на стареющего эльфа?

— Она самая. Художница-миниатюристка. О собратьях-художниках Ташенька знает все и даже немножко больше, чем им самим о себе известно. Впрочем, как и о певцах: она живет с известным в эмигрантских кругах тенором Фомой Цветом.

— А как ты считаешь, ее осведомленность распространяется только на Мюнхен?

— На всю Германию и окрестности.

— Париж сюда входит?

— А как же! Ее любимая окрестность.

— Ну, спасибо тебе!

— Когда появишься?

— Как только закончу дело, в связи с которым мне и нужна Ташенька Сорокина.

— А когда ты его начала?

— Вчера.

— Значит, тебя ждать не раньше, чем через две-три недели?

— Если повезет.

— Тебе да не повезет?

— Твои слова да Богу в уши. Пока.

— Чуюс! — ответила баронесса немецким «Пока!».

Раздались короткие гудки. Вместо того, чтобы повесить трубку на рычаг, Апраксина забросила еще несколько монет и резко ударила по рычажку пальцем: в трубке опять зазвучали длинные гудки, и она набрала номер инспектора.

— Инспектор, мне срочно нужен адрес русской эмигрантки Натальи Сорокиной. Он, конечно, есть у меня в компьютере, но я звоню с улицы.

Через минуту адрес был найден. Записывать его Апраксина не стала — она хорошо знала «Дом Папы Карло» на улице Рентгена, 5.

Богенхаузен — один из респектабельных районов Мюнхена, застроенный в основном особняками с садиками. С одной стороны район ограничивает Принцрегентенштрассе с Оперным театром и виллой знаменитого художника Стука, а с другой — набережная Изара. Когда-то это были кварталы богатых мюнхенских евреев, строивших свои дома не только основательно, на века, но и приглашавших для этого маститых архитекторов. Затем почти внезапно опустевшие роскошные особняки перешли в собственность местной партийной верхушки «наци». Награбленное впрок не пошло — исчезли в свою очередь и эти обитатели Богенхаузена, не успев вполне насладиться его комфортом. Но и теперь в районе жили не сказать чтобы бедняки: его населяли дорогие врачи, адвокаты, а еще здесь располагались небольшие издательства, частные клиники, институт Восточной Европы и прочие подобные учреждения с большими финансами и небольшим штатом.

Однако дом, в который направлялась Апраксина, был в Богенхаузене исключением: он был заселен самой что ни на есть беднотой — эмигрантами, не имевшими возможности снимать отдельные квартиры. Это был дом-пансион, служивший временным пристанищем для неимущих иностранцев. Принадлежал он Католической церкви восточного обряда, а руководил домом-общиной священник отец Карл по прозвищу Папа Карло.

Лет двадцать назад отец Карл был командирован в Мюнхен из Ватикана для создания общины католиков восточного обряда среди беженцев из соцлагеря, главным образом среди православных. Долгое время миссионерские труды отца Карла не приносили плодов, пока кто-то не посоветовал ему сочетать миссионерство с благотворительностью. На деньги Ватикана был приобретен особняк, и потихоньку по Мюнхену распространился слух, что отец Карл дает приют всем бездомным беженцам и в частности тем, кто пока не имеет документов, дающих право на пособие и жилье. Дом начал постепенно заселяться. Набежали бойкие молодые люди и девицы, оказавшиеся в Германии на полулегальном положении, подселились одинокие старушки-пенсионерки, появились неприкаянные одиночки обоего полу, потерпевшие кораблекрушение еще на второй волне эмиграции. В нижнем этаже была построена домовая церковь, и Папа Карло ласково, но настойчиво требовал от своих насельников присутствия на службах. Уклонявшихся от посещения церкви он потихонечку выселял и брал на их место духовно более податливых жильцов. Таким образом задание Ватикана было выполнено — Католическая церковь восточного обряда в Баварии была создана. Плату Папа Карло брал со своих жильцов почти символическую — двести марок, а если и таких денег у жильца не оказывалось, то не брал с пего вовсе ничего и даже сам порой подкармливал. Конечно, неофиты и прозелиты в большинстве своем у него были липовые: они придерживались своей веры и чередовали отбывание службы в церкви Папы Карло с добровольным хождением и свои храмы, католические и православные — раздельно. Но нашлась пара-другая искренне обратившихся, всерьез утверждавших, что они на практике осуществляют долгожданное воссоединение церквей-сестер, православной и католической. В их числе оказался даже православный священник, ученик знаменитого отца Александра Меня, некто отец Марк, начавший понемногу замещать отца Карло на мессах. Составился даже клирос, певший по нотам православные песнопения, и неплохо певший. А руководил хором профессиональный оперный певец без сцены, но с отличным консерваторским образованием, украинец Фома Цвет. В общем, Ватикан был доволен, Папа Карло делал карьеру, а неофиты с прозелитами были счастливы, что нашли в Мюнхене тихое и недорогое пристанище, ковчег непотопляемый среди иммигрантских бурь.

Вот к этому ковчегу и направилась Апраксина уже под вечер этой насыщенной событиями пятницы. Поскольку Ташенька и Фома Цвет жили вместе, она решила для начала атаковать певца, надеясь, что он окажется существом более простодушным и доверчивым, чем художница-миниатюристка и большая сплетница Натали Сорокина. По дороге Апраксина заехала в цветочный магазин и разорилась на пышный букет роз: раз уж она шла в гости к оперному певцу без приглашения, выход был один — войти в дом горячей поклонницей его таланта.

Снаружи ковчег производил не менее благопристойное впечатление, чем соседние особняки: высокие ампирные окна на первом этаже фасада, над ними — балюстрада балкона при апартаментах Папы Карло и его большие окна, гораздо более скромный третий этаж и небольшой изящный мезонин под крышей. Позади дома располагался небольшой, но ухоженный трудами постояльцев декоративный садик, куда ступенями спускалась полукруглая веранда. Войдя через незапертую калитку, Апраксина прошла вдоль забора по дорожке, окаймленной цветущими примулами, и мимоходом отметила длинный ряд молодых ростков папоротника, закрученных наподобие епископских посохов. Входная дверь была распахнута настежь, и в глубине вестибюля Апраксина увидела высокую двустворчатую дверь из темного резного дуба с большими позолоченными православными крестами на створках — вход в католическую церковь восточного обряда. Налево сверкали носком широкие светлые ступени парадной лестницы, что вела в апартаменты Папы Карло. Апраксина огляделась, размышляя, где может скрываться дверь на верхние этажи? И тут послышался топот и скрип ступеней за скромной узкой дверью, похожей на чуланную; она решила, что лестница находится там. Так и оказалось. Поднимаясь, она разминулась с лохматым молодым человеком, спускавшимся по лестнице с гитарным футляром за плечом.

— Грюс Готт, — приветствовал он Апраксину по-баварски с ужасающим русским акцентом.

— Вы не подскажете, где живет певец Фома Цвет?

— На самом верху, в мансарде.

Она миновала глухой второй этаж, на третьем ее обдало густым капустным запахом, поднялась еще на один пролет и оказалась в довольно длинном коридоре с шестью дверями, по три на каждой стороне. За одной из них находятся Ташенька Сорокина и ее друг — но как узнать, за которой? Возле дверей не было ни надписей, ни звонков, а стучать во все двери подряд графине совсем не улыбалось. Но все ее сомнения исчезли, когда из-за ближайшей двери слева раздалось отчаянное: «Ку-у-ртизаны, исча-адья пор-р-рока!». За дверью справа испуганно звякнула посуда, и старушечий голос жалобно пролепетал: «Свят, свят, свят! Опять заголосил, оглашенный, прости Господи!» Апраксина поняла, куда ей надо, и постучала в поющую дверь. Ей, конечно, никто не ответил, потому что пел Фома Цвет действительно чрезвычайно громко. Тогда графиня осторожно приоткрыла дверь, просунула в щель руку с букетом роз и помахала ими. Ария оборвалась.

— Ой, что это там такое, Ташенька? — изумленно произнес мягкий мужской голос.

— Это к нам розы пришли! Смотри, Фомушка, какие роскошные! — ответил ему нежный женский голос.

Дверь распахнулась, и Апраксина увидела хрупкую маленькую женщину с копной мелких пепельных кудрей на голове, с личиком сердечком и с неправдоподобно большими фиалковыми глазами.

— Проходите, пожалуйста, дорогие розы!

Графиня вошла, сияя улыбкой.

— Простите, что я зашла вот так, по-русски, запросто — без звонка или письма. Но мне так хотелось познакомиться с вами, дорогой господин Цвет! Я графиня Елизавета Николаевна Апраксина, страстная поклонница вашего таланта, — и, глядя с улыбкой на зардевшегося Фомушку, Апраксина протянула розы Ташеньке. Но Ташенька спрятала руки за спину и обернулась к другу:

— Что же ты, Фомушка? Ведь это тебе!

Фомушка откашлялся, поправил несуществующий галстук — потеребил верхнюю пуговицу на расстегнутом воротнике, — приосанился и плавным шагом двинулся к Апраксиной.

— Благодарю вас, графиня, — произнес он, принял цветы и с поклоном поцеловал Апраксиной руку. Затем передал цветы Ташеньке и сказал: — Поставь цветы в вазу, Ташенька, налей водички и не забудь опустить в нее таблетку аспирина — розы любят аспирин!

— Хорошо, Фомушка, я все так и сделаю.

Хозяева усадили Апраксину в старое скрипучее кресло, накрытое пледом, а сами стали напротив, возле раскрытого пианино и стали ждать. Апраксина поняла, чего они ждут, и принялась вдохновенно и пространно рассказывать о том, как она впервые услышала пение Фомы Цвета на концерте в Толстовской библиотеке и какое незабываемое впечатление оно на нее произвело.

— Я уже не могла слушать других певцов, певших в том концерте, и с тех пор мечтаю послушать когда-нибудь вас одного.

Мечты графини не остались несбывшимися: Фомушка спел до конца арию Риголетто, потом еще несколько теноровых арий, а закончил двумя русскими романсами — «На заре ты ее не буди» и «Одинок стоит домик-крошечка». Романсы графине понравились, но хвалила она все подряд.

Потом ее усадили за стол и принялись поить чаем. К чаю были поданы хлеб и варенье. О хлебе была прочитана маленькая лекция:

— Знаете, мы с Фомушкой уже несколько лет употребляем только квасной хлеб. Он, конечно, стоит дорого и продается только в биолавках, но зато от него не пучит живот, а для певца это очень важно.

— Ташенька, ну как ты можешь! — засмущался Фомушка.

— А что я особенного сказала? Я же не сказала, что у тебя пучит живот, — вот это уже было бы неприлично, согласна. А не пучит — это совсем другое дело! Правда, Елизавета Николаевна?

— Совершеннейшая правда, — согласилась графиня и, чтобы увести разговор в сторону от неудобной темы, спросила: — А кизиловое варенье вы сами, Ташенька, варили? Обожаю кизил.

— Ой, вы поняли! Какая неожиданность! Фомушка, графиня угадала варенье!

— Какое приятное открытие — вы знаете вкус кизила! — проговорил Фомушка, улыбаясь, и добавил торжественно: — Мы принимаем вас в наше тайное общество!

— Какое такое тайное общество? — удивилась Апраксина.

— Общество любителей кизила в эксиле[1]! — восторженно прощебетала Ташенька. — Понимаете, мы с Фомушкой оба любим кизил, но немцы его не знают и не собирают. В Английском саду целые заросли кизила: сердце разрывается, когда видишь, как он осыпается на землю! Каждого гостя мы угощаем кизиловым вареньем и наблюдаем за ним: если гость узнает кизил и радуется ему — значит это наш человек!

После ритуального чаепития разговор об искусстве продолжился с новым энтузиазмом. Апраксиной были поведаны душераздирающие истории Фомушкиных мытарств по европейским оперным подмосткам. О себе же Ташенька пока не сказала ни слова, впрочем, как и о третьих лицах. Апраксина решила, что пора переводить разговор на живопись.

— А вы, Ташенька, кажется, рисуете?

— Рисую понемногу. Конечно, у меня не такой талант, как у Фомушки…

— А вы мне не покажете свои работы? — перебила ее Апраксина.

Фомушка принасупился, но снисходительно распорядился:

— Покажи Елизавете Николаевне свои черепки, Ташенька.

«Черепками» оказались расписные декоративные тарелочки, сделанные в псевдорусском стиле — петушки, теремочки, церковки. Графиня, не поморщившись, рассмотрела их одну за другой и немедленно изъявила желание купить пару тарелочек для подарков. Она даже извлекла из сумки чековую книжку. Но тарелочки оказались вовсе не дорогими, и она обошлась наличными. Пока Ташенька заворачивала проданные тарелки в старые газеты, Фомушка проговорил покровительственно:

— Вообще-то она миниатюристка, и это у нее в самом деле недурно получается. Ташенька, покажи графине свое феминистское собрание!

— Как скажешь, Фомушка.

Уложив завернутые тарелочки в старый пластиковый пакет, Ташенька вручила его Апраксиной и вышла из комнаты.

— Ташеньку недавно постигло глубокое разочарование, — проникновенно сказал Фомушка. — Она хотела представить одну из своих миниатюр на выставку русского портрета в Монжероне — это такой русский центр во Франции.

— Я в курсе, — кивнула Апраксина.

— Но ее работу отвергли: ей сказали, что портрет Анны Ярославны в экспозиции уже есть, а второго им не надо. Всюду интриги, графиня!

— Тернист путь к славе! — посочувствовала графиня.

Вернулась Ташенька, бережно неся перед собой довольно большую плоскую лакированную коробку. Она поставила ее на стол, с которого уже была убрана чайная посуда, и откинула крышку. Изнутри коробка была обита черным бархатом, и на этом бархате в два ряда лежали небольшие фарфоровые медальоны с женскими портретами.

К приятному удивлению Апраксиной, миниатюры были выполнены с большим мастерством и вкусом.

— Я назвала эту серию «Русские женщины в мировой истории», — сказала Ташенька.

— Да, понятно почему: обе Екатерины, Елизавета Вторая, иконные портреты равноапостольной княгини Ольги, преподобных Анны Кашинской и Евфросинии Полоцкой. А это — Соломония?

— Совершенно верно. А это — Анна Ярославна, французская королева и дочь Ярослава Мудрого…

— Вот этот портрет Анна Юрикова не взяла на выставку в Монжерон, представьте! — возмущенно пояснил Фомушка. — Можно подумать, что он занял бы много места…

— Но сначала она хотела его купить! Так что все-таки она его оценила…

— Во сколько? — быстро спросил Фомушка. — Ты не говорила, что она его оценивала!

— Она оценила качество работы, Фомушка! А о цене мы не говорили: я ведь ей так сразу и сказала, что продавать медальон не стану.

— Могу я взять в руки эту миниатюру? — спросила Апраксина. — Хочется рассмотреть поближе. Какая тонкая работа!

Ташенька взяла со стола бумажную салфетку, положила на нее медальон и протянула его Апраксиной. Та бережно приняла в руки миниатюру и долго ее рассматривала.

— Вы писали это со старинного портрета королевы Анны?

— Да. Почти все мои работы написаны по мотивам старинных портретов, а поздние я буду писать с фотографий: серия должна кончаться нашими современницами.

— Боюсь, Ташенька никогда эту свою серию не закончит! — почему-то недовольно заметил Фомушка. Его недовольство тут же объяснилось: — Если бы ты согласилась продать портрет Анны Ярославны Анне Юриковой, он бы уже сейчас был в Монжероне, и его купили бы в первый же день! И осенью я смог бы поехать на прослушивание в Ла Скала.

— Фомушка, ты же знаешь, что я хочу сохранить «Русских женщин» до окончания работы над серией! Мне так хочется когда-нибудь выставить всю серию разом, поэтому никак нельзя продавать миниатюры поштучно.

— А в результате на выставке в Монжероне, в местах, связанных с королевой Анной Ярославной, вместо твоей миниатюры демонстрируется бездарнейший портрет работы Иннокентия Каменева!

— Константина Каменева, Фомушка.

— Я не знаю и знать не хочу, как там зовут подобных типов!

— Фомушка, Юрикова все равно выставила бы работы Каменева во Франции! Чего не сделаешь ради любовника? Да еще если он к тому же лет на десять младше тебя…

— А вот сплетничать не надо, Ташенька! — сказал Фомушка и погрозил Ташеньке пальцем.

— Я не сплетничаю, я лишь излагаю факты. Каменев вертит своими женщинами как хочет, они перед ним обе стелются — и дура Наталья, и хитрюга Анна.

Апраксина слушала, боясь дохнуть.

— Ташенька, не надо никого осуждать, особенно вслух! — уже вовсе строго сказал Фомушка.

— Хорошо, я буду являть собой молчаливое осуждение. Но учти, что на выставке в Вене вместо меня опять будет выставлен Каменев. — На это Фомушка философически пожал плечами. — А на вернисаже вместо тебя скорее всего будет выступать Копелевич со своими дикими цыганскими романсами, — мстительно закончила Ташенька.

— Боже мой, Копелевич! Но она же кричит, а не поет!

— Вот ты и сам осуждаешь, Фомушка, — с чувством глубокого удовлетворения произнесла Ташенька. — Так что не защищай тех, о ком я говорю правду.

— Копелевич интриганка, Анна карьеристка, а вот тезка твоя Наталья — это просто несчастная женщина, и ее грех осуждать!

— Простите, это жену художника Каменева зовут Наталья? Говорят, с нею недавно случилось несчастье? — осторожно спросила Апраксина.

— Несчастье случилось с нею очень давно, когда она вышла замуж за своего Каменева! — отрезала Ташенька. Но фиалковые глаза ее загорелись: — А что еще случилось с Натальей Каменевой? — быстро спросила она.

— Я толком не знаю: какая-то авария или несчастный случай. Что-то такое показывали по телевидению.

— Вот видишь, Фомушка, все знают, а мы не в курсе! Надо все-таки купить телевизор.

— Нам с тобой есть чем заниматься, кроме того, чтобы проводить время у бесовского окна в мир.

— Фомушка очень несовременный человек! — с печальной гордостью сказала Ташенька.

— Пусть я ретроград и фанатик, ультраправославный ксенофоб и консерватор, но телевизора в этом доме не будет!

Графиня поняла, что она ненароком коснулась больного семейного вопроса. Она передала Ташеньке портрет Анны Ярославны и стала прощаться. Графиня положила на стол свою визитную карточку и взяла слово, что отныне ее будут приглашать на все концерты Фомушки и на все выставки Ташеньки, и слово такое было ей дано без всяких проволочек.

Инспектору Миллеру Апраксина позвонила уже из дома.

— Инспектор, какие у вас планы на конец недели?

— Мы собираемся с женой и детьми съездить навестить ее родителей в Альпы. Супруга на меня ворчит — я уже третий месяц откладываю эту поездку из-за работы.

— Дорогой инспектор, похоже, что придется отложить ее еще раз: мне почему-то кажется, что мы оба хотим провести выходные в Париже. — И она принялась рассказывать Миллеру о событиях этого дня.

Глава 4

По лесной дороге, между кустами кизила, осыпанными золотыми звездочками цветов, под прозрачным навесом весенних дубов скакала всадница в ярко-алом шелковом плаще. Перед нею бежала белая узкомордая поджарая собака с горбатой спиной и длинной волнистой шерстью — одна из русских борзых, вывезенных королевой из Киева. Как давно все это было: прощанье с Киевом, с любимым батюшкой и его двором, с милыми сестрами и братьями, с гостившими тогда при дворе родственницами греческими царевнами, образованными и благочестивыми; долгий и утомительный, но увлекательный и для познания полезный путь через Европу. Ее, киевскую княжну, сопровождающее посольство называло на европейский лад принцессой, и ей это льстило, хотя юная Ярославна сознавала, что Киевское княжество не уступало ни в политической силе, ни в богатстве большинству европейских королевств, из коих некоторые уступали по размеру Киеву с пригородами. И уж, конечно, ничуть не уступало отчее княжество европейским государствам роскошью и образованностью двора: недаром дети Ярослава Мудрого шли нарасхват, и киевского князя прозвали «тестем всея Европы». Сколько разочарований ожидало ее поначалу в Париже! Сам король ставил на государственных документах сигнум вместо подписи. Став королевой, Анна под королевскими документами расписывалась по-французски, но звуки изображала кириллицей — «Анна реина»: она, разумеется, могла писать латинскими буквами, поскольку латыни ее обучали, но не всегда была уверена в правописании — вот тут кириллица ее и выручала. Она привыкла не только к неграмотности французской знати, но и к грубой вольности парижского двора и стала находить удовольствие в его развлечениях. И по-настоящему, пожалуй, она страдала лишь от отсутствия настоящей бани — с паром, с веничками из березы и мяты, с окачиваниями ледяной родниковой водой из бадейки. Разве могли заменить горячую парную баньку теплохладные королевские ванны?

А вот вера тогда была по всей Европе единая, и святые были общие, хотя службы во Франции и шли на латыни. Отпадение Римской церкви от Вселенской Церкви случилось как раз в середину ее царствования, но она, как и многие другие в то время, совсем не придавала значения неурядицам между церковными иерархами. Никто не мог предвидеть, что узкая змеиная трещина превратится в настоящую пропасть и отделит Римскую I церковь от прочих церквей…

И по Киеву она скучала. После смерти короля Анна Ярославна стала подумывать о возвращении на Русь, но помешали дети. Двое младших умерли, но старшие оставались, и Филипп должен был наследовать престол после отца. Отрекаться от власти за себя и за детей Анне не хотелось, а вернуться в Киев без сыновей она не могла.

Скрывшись за поворотом лесной дороги, борзая сука подняла лай. Анна прислушалась и насторожилась: кто-то скакал ей навстречу. Крупный гнедой жеребец вихрем вырвался из-за кизиловых кустов, всадник в черном одеянии осадил его в нескольких шагах перед белой лошадью королевы.

— Баше величество! — приветствовал ее граф Рауль де Валуа.

Анна придержала кобылу, граф развернул коня, и дальше они поехали рядом. Да, теперь у нее была еще одна причина не спешить с возвращением в Киев…

«Господи, ну что за глупости? — подумала Апраксина, обрывая свои фантазии. — Вошла в роль называется! О деле надо думать, о деле…» Ее интересует Монжерон сегодняшний, а не времен Анны Ярославны из рода Рюриковичей, не собирается же она и в самом деле писать о ней роман! Апраксина открыла глаза и покосилась на инспектора: тот дремал в своем кресле, откинув голову и слегка приоткрыв рот. Пусть отдыхает, им еще почти час лететь. Сегодня утром ему пришлось уладить массу формальностей, прежде чем он получил разрешение вылететь в Париж для встречи с предполагаемым мужем найденной в отеле «У Розы» неизвестной. Ему предложили передать это дело французской полиции, но он сумел убедить начальство, что в интересах следствия ему и «консультанту по русским делам» необходимо познакомиться с господином Каменевым в Париже, пока он еще не знает о происшествии, и самим сообщить ему о смерти жены.

У графини же все хлопоты накануне заняли не больше часа болтовни по телефону. Именно болтовни, потому что о деле они с Кирэн Сабгировой договорились в три минуты.

— Кирэн, у тебя есть знакомства в Монжероне?

— Сколько угодно. Причем есть очень давние: ты же знаешь, что в детстве я одно время жила там в русском приюте.

— Там сейчас идет какая-то выставка…

— Не какая-то, а «Русский портрет». Удачная получилась экспозиция, я уже писала о ней в «Русской мысли».

— А ты можешь поехать туда еще раз и взять интервью у одного художника? Не для печати, а лично для меня.

— Если тебе это надо — могу.

— Но я должна быть рядом с тобой. Может, мне выдать себя за фотографа?

— Не получится, Лизавета. В Монжероне обитает классный фотограф Толь, он тебя с ходу разоблачит. Давай-ка мы лучше выдадим тебя за писательницу, которая собирается писать роман о королеве Анне Ярославне.

— Замечательная идея, так и сделаем! Ты можешь вырядиться поярче, чтобы я в твоей тени могла несколько стушеваться?

— Давно об этом мечтаю, Лизавета, и «затушую» тебя с превеликим удовольствием! Мне как раз только что привезли из Средней Азии потрясающее платье из панатласа. Увидишь — обалдеешь.

Остальное время они обменивались новостями и перемывали косточки общим парижским и мюнхенским знакомым. Апраксина лишь предупредила Кирэн, чтобы та не сообщала о ее приезде внучкам.

— Если останется время, я сама их навещу, а то они примчатся в Монжерон и испортят мне всю мизансцену.

— Ой, мудришь ты, Лизавета, я люблю тебя за это!

— Взаимно, нерифмуемая Кирэн!

— Почему нерифмуемая? Рифмоваться никому не запретишь. Вот послушай:

Как скучен мир, — сказала Кира. —

Я не хочу такого мира!

— Очередной несчастный роман?

— А разве в моем возрасте роман может быть счастливым? У поздних романов только два конца: умирает или любовь, или любовник. Так вот и перебиваюсь…

— Когда же ты остепенишься, Кирэн?

— Когда-нибудь завтра! «Господи, сделай меня целомудренной, но только не сегодня!»

— Смотри не опоздай!

— Говорят, к Господу опоздать невозможно. Ты не бойся за меня, Лизавета, состарюсь — покаюсь. А ты, голубушка, не опоздай завтра на самолет: взгляни-ка на часы — завтра уже почти час как наступило, покуда мы тут лясы точили.

Ах, Кирэн, старинная подружка Кирэн! Она неисправима и любит радости жизни, как сама говорит, «до животного неприличия», но с «праздниками жизни» у нее чередуются самые провальные депрессии. Впрочем, она умеет из них вырываться самым невероятным образом. Апраксина вспомнила, как лет пять назад умер муж Кирэн, с которым она была в разводе. «Лизавета, срочно закажи сорокоуст в вашем монастыре: вчера скончался мой Алан. В крещении он Александр. Сделай это для него и для меня, дорогая. Ты же знаешь, по-настоящему я любила его одного!» — «Сделаю, — пообещала Апраксина (и сделала, конечно). — А как умер Алан?» Скорбный голос Кирэн неожиданно взорвался восторгом: «Он умер, как доктор Живаго, — от сердечного приступа, в трамвае! Нет, его смерть была ярче, чем у бедного Живаго, ведь трамвай вез Алана в ПЕН-клуб на представление его новой книги!» Ах, не надо осуждать непутевую и добрую Кирэн, оборвала себя Апраксина и снова попыталась задремать под гул двигателей.

Кирэн встречала их в аэропорту «Де Голль» и была ослепительна в полном смысле слова: на ней было длинное и широкое платье из блестящего шелка оранжево-красно-коричневых тонов, из-под платья виднелись туфельки — одна золотая, а другая серебряная. Макушку Кирэн украшала круглая красная шапочка с нашитыми в несколько рядов серебряными и золотыми монетками и какими-то висюльками, а ее короткие волосы, торчавшие из-под шапочки, обычно рыжие или фиолетовые, на этот раз были окрашены в жгуче черный цвет.

— Ох, Кирэн! — воскликнула Апраксина, оглядывая подругу после приветственных поцелуев. — Что за вид!

— Что-нибудь не так? — всполошилась Кирэн. — Ты же велела заслонить тебя зрительно.

— Все более чем так. А что это за шапочка на тебе?

— Это туркменская тюбетейка. Знаешь, что за штучки на нее нашиты? Это обломки серебряных и золотых украшений: у туркменских модниц ничего не пропадало! Оригинальные фенечки, правда?

— Нет слов!

— А платье — узбекское, это натуральный панатлас.

— С разными туфлями сама придумала?

— Нет, это я с Марьи Синявской слизала. Правда, она носит одну туфлю красную, а другую — черную. Но серебро с золотом тоже, по-моему, неплохо сочетается?

— Восхитительно сочетается! Жаль только, что каблуки явно разной высоты.

— Нет в мире совершенства! Послушай, если ты собралась держаться в моей тени, так зачем ты надела эту грибную шляпку?

На Апраксиной была алая шляпа с широкими полями, украшенная мелкими белыми розочками.

— Это сигнальная шляпа, — пояснила она, и Кирэн понимающе кивнула:

— Ясно — под мухомор.

В Монжерон они добирались на электричке. Апраксина не часто бывала в этом городке, несмотря на его широкую известность среди эмигрантов. Зато Кирэн была тут частой гостьей, хотя у нее с Монжероном были связаны не очень приятные воспоминания детства. Замок Монжерон когда-то был куплен на средства семьи Зерновых, и в нем был устроен приют для русских детей-сирот; и в оном богоугодном приюте заведены были такие строгие порядки, что детей из благополучных семей пугали: «Будешь плохо себя вести — отдадим тебя в Монжерон! Там тебя выучат ходить по струнке!». И однажды непослушную Киру за какую-то особо выдающуюся шалость — за какую именно, Кирэн не признавалась даже Апраксиной — сослали на все лето в Монжерон. Перевоспитать ее там, конечно, не перевоспитали, но по струнке ходить заставили. Зато в отместку Кирэн по ночам бродила по всему замку, закутавшись в белую простыню и тихонько подвывая. Так она породила легенду о «Белой даме», каковая просуществовала до пришествия третьей русской эмиграции: эти ни во что не верили, и легенда тихо скончалась.

Пригород был тихий, старинный, большей частью одноэтажный и двухэтажный и очень зеленый. Вот впереди показалась башня Монжерона, затем зубчатая стена с бойницами и воротами с горгульями и гербом над ними. Инспектор в ворота с дамами не пошел, оставшись прогуливаться за стеной, — его выход был позже.

Дамы вошли в ворота, пройдя под настороженно склонившимися мордами горгулий. Кирэн в своем панатласе полыхала как фазан, туркменские фенечки на ее тюбетейке звенели при каждом шаге, и, шествуя вперевалочку, «уточкой», рядом с затянутой в серый дорожный костюм Апраксиной, она совершенно затмила бы ее, если бы не алая шляпа графини с полями, спереди спускающимися на лицо почти до кончика носа.

Справа, за оградой, стояла небольшая церковь.

— Здесь где-то должна быть скульптура Анны Ярославны? — спросила Апраксина.

— Ну что ты! Статуя русской королевы Франции Анны находится у церкви Святого Винсента в Санлисе — это аккурат на другом конце Парижа, вернее, на север от Парижа.

— Красивая статуя?

— Ну, скажем, она вполне в жанре. Королева Анна величественна и скромна одновременно, на одной руке она держит высеченное из камня изображение монастыря — канонический атрибут основательницы обители. Подчеркнуто славянские черты грубоваты, но красивы. И надпись на пьедестале: «Она возвратилась на землю предков, чтобы умереть». У тебя никогда не было желания возвратиться в СССР, чтобы умереть на родине?

— Возвратиться в СССР, чтобы умереть? Кирэн, дорогая, ты же знаешь, что мои родители бежали из России, а не из СССР. Той России больше нет, а значит, нет и родины, где стоило бы помирать. Тебя что, ностальгия одолевает?

— Приступами. Это, знаешь, как старый больной зуб: когда схватит — готова все бросить и куда угодно бежать, лишь бы избавиться от невыносимой боли, а когда не болит — можешь жевать им говядину.

— Ну и сравнения, Кирэн! А еще поэтесса.

— А я весьма современная поэтесса, — скромно пояснила Кирэн.

— Ежели рассуждать в медицинских терминах, то я бы скорей сравнила ностальгию с морской болезнью: никто не знает, почему одни ей подвержены, а другие нет.

— Любопытно, что морской болезнью страдали даже некоторые адмиралы флота, — глубокомысленно заметила Кирэн.

Дамы оглядели двор в поисках живой души, чтобы расспросить о Каменеве. Живая душа как раз шла им навстречу в облике долговязого фотографа, увешанного несколькими сумками с аппаратурой.

— Толь, дорогой! — окликнула его Кирэн и пошла к нему, протягивая обе руки.

— Кира, солнышко! Здравствуй, моя самая любимая русская парижанка! Как давно мы не виделись! — фотограф бросился к ней, наклонился, согнувшись вдвое, и расцеловал ее в пухлые нарумяненные щеки.

— Да я всего неделю назад была здесь! — засмеялась Кирэн.

— Вот я и говорю — давно не виделись. Вы на выставку?

— На выставку мы тоже заглянем. А вообще-то я привезла мою старинную приятельницу, которая собирается писать роман об Анне Ярославне и приехала осмотреть место событий.

— Так представь меня, Кирэн!

— Мой друг Марио-Валентино Толь, фотограф.

— Точнее, фотограф-медитатор, — поправил он.

— Елизавета Николаевна, — представилась Апраксина, но руки не подала, потому что собственные руки фотографа были заняты. — А что это за профессия «фотограф-медитатор», можно поинтересоваться?

— Ну, это не столько профессия, сколько мое направление в искусстве. Так вы пишете об Анне Ярославне?

— Да, пытаюсь.

— О, королева Анна! Здесь вы кругом можете обнаружить ее следы!

— В самом деле?

— Если поискать как следует.

— Толь, ты не знаешь, Константин Каменев появится сегодня на выставке? — вмешалась Кирэн.

— Он уже давно где-то там бродит. А ровно через час он должен подойти ко мне в студию: я его пригласил на поздний завтрак.

— Чудно. В таком случае, мы с Елизаветой Николаевной тоже напрашиваемся к тебе. Не возражаешь?

— Да что ты, Кирэн! Тем более, что сегодня мне есть чем всех угостить: вчера ко мне заходил Алик Гинзбург, директор Русского центра, и принес мне в подарок шесть сосисок и пять кодаковских пленок — две мы с ним съели…

— Пленки съели? — ужаснулась Кирэн.

— Сосиски! Но четыре остались — как раз на всех! Удачно, правда?

— Ну, еще бы! Ладно, мы пока пойдем, посмотрим выставку, а через час жди нас у себя.

— Не забудьте посмотреть мою экспозицию — и Добавил еще два новых портрета из серии «Мои диссиденты и диссидентки»!

— Чьи же?

— Двух Юлечек, Вознесенской и Вишневской. Не удивляйтесь, когда увидите под ними надпись «Продано»: обе Юлечки были вчера на выставке, и я их уговорил купить свои портреты.

— И хорошо они тебе за них заплатили? — живо поинтересовалась Кирэн.

— Полста франков за оба портрета — больше у них денег с собой не оказалось.

— Негусто…

— Зато красиво: подходишь к портретам, а под ними надпись — «Продано!». На монжеронских выставках такое не часто увидишь.

— Вот тут ты абсолютно прав, дорогой Толь! Ну что, Лизавета, пойдем на выставку?

— Да, конечно.

Выставка располагалась в основном здании на третьем этаже. У входа несколько художников что-то бурно обсуждали между собой.

— Ты иди смотреть выставку, а я пошла брать интервью у Каменева — вон он стоит рядом с Коленькой Любушкиным, — сказала Кирэн и потопала к художникам.

Апраксина не спеша прошлась по залам, с удовольствием отметив немало по-настоящему талантливых работ. Были представлены и две русские знаменитости — Оскар Рабин и Юрий Жарких. Но много было, на ее взгляд, и просто ерунды, рассчитанной на эпатаж публики. И вдруг… Королева Анна Ярославна? Апраксина не отрываясь глядела на портрет в простенке между окнами: на фоне молодой дубовой листвы, сплошь заполнившей оба окна, портрет рыжеволосой красавицы в зеленом платье и в узкой короне притягивал взгляд пылающей медью волос. Апраксина подошла ближе: сомнения не было — это был портрет королевы Анны. Лицо этой Ярославны было старше, чем на миниатюре Ташеньки Сорокиной, и носило явные следы страстей — но это определенно было то же самое лицо. Сбоку на карточке было написано «К. Каменев. Портрет Анны Ярославны, королевы французской». Вот, значит, как…

Минут через двадцать к ней подошла Кирэн.

— Интервью — взято! Хочешь послушать? Пошли в туалет, там нас никто не услышит — в такую рань дам на выставке обычно не бывает.

Они вошли в туалет, Кирэн поставила магнитофон на окошко и включила. Сначала разговор шел о том, что Каменев первый раз в жизни приехал в Париж и как ему повезло участвовать в этой выставке.

— Кто выдвинул ваш портрет к участию в ней?

— Коллекционер Анна Юрикова из Мюнхена.

— Вы тоже живете в Мюнхене?

— Да, с тех пор, как эмигрировал из СССР.

— А в каком городе вы жили на родине?

— В Ленинграде.

— Вы женаты?

— Да.

— Ваша жена приехала с вами в Париж?

— К сожалению, она не смогла поехать со мной и на этот раз осталась в Мюнхене. Но наша жизнь на Западе еще только начинается — так что все еще впереди!

— Помоги Бог. А как зовут вашу жену?

— Наталья.

Кирэн выключила магнитофон и вопросительно уставилась на подругу.

— Да, это он, — сказала Апраксина. — А голос приятный.

— Он и сам ничего, только не в нашем с тобой вкусе.

— Мой-то вкус тут при чем?

— Ах, прости, благочестивая вдовица! Ну, нам пора идти к Толю на кофе с сосисками по-монжеронски.

— И оттуда подать знак инспектору. Предупреди меня, когда мы подойдем к дверям его студии.

Кирэн повела Апраксину по каким-то полутемным коридорам и скрипучим лестницам и в конце концов привела в длинный мансардный коридор.

— Вот здесь — обитель муз фотографических, — кивнула она на одну из дверей.

Как раз напротив двери было окно. Апраксина подошла к нему — оно выходило во двор замка. Она подергала задвижку и растворила окно, потом сняла свою алую шляпу и вывесила ее за окно, обмотав резинку вокруг задвижки.

— Все ясно, — улыбнулась Кирэн. — Сигнал поднят!

Они постучались и вошли. Фотограф Толь обитал в узкой каморке со скошенным потолком и небольшим окном, выходящим в дубовую рощу за стеной замка. Комнатка была заставлена одинаковыми школьными столами, загроможденными фотоаппаратурой, коробками, ванночками, бутылками и банками с реактивами. Посреди комнаты громоздился диван со свернутой валиком постелью, застенчиво прикрытой синим купальным халатом, а перед диваном стоял круглый столик с несколькими разнокалиберными чашками, сахарницей и банкой растворимого кофе.

— Располагайтесь, — пригласил Толь. — Сейчас я поставлю воду для кофе и сосисок.

Дамы уселись на диван, а фотограф отправился хлопотать в угол, где находились раковина с тронутым зеленью медным краном, пожелтевший от старости холодильник и небольшая газовая плита.

— У вас замечательное ателье, — похвалила Апраксина. — Уютно и ничего лишнего.

— Да, и есть свет, газ и вода. Это ведь не только ателье, но и моя квартира. Между прочим, моя первая в жизни отдельная квартира! Вот только туалет на лестнице этажом ниже, а так все прекрасно, и я всем доволен. Но, вы знаете, в Париже но многих старых домах туалеты на лестнице, так что я не жалуюсь. Нет, я не в претензии — надо же чем-то платить за счастье жить в Париже! — патетически воскликнул фотограф.

— Недавно из России? — догадалась Апраксина.

— Уже четыре года, представьте себе! — радостно объявил Толь. — Но я влюблен в Париж, во Францию и, конечно, в Монжерон. Думал ли я когда-нибудь, что буду жить в таком легендарном месте — ну прямо как король!

— Скорее уж как граф Рауль Валуа! — улыбнулась графиня.

— А! Любовник королевы Анны! — радостно воскликнул Толь. — Как же, знаю, знаю. Тощий и длинный фотограф принялся мыть кастрюльку для сосисок, сгибаясь над раковиной под прямым углом, но и в этом положении почти задевая потолок. Он при этом еще умудрялся выворачивать голову назад, чтобы одарить дам своей сияющей улыбкой в которой не хватало одного из боковых зубов.

И в этот момент в дверь постучали.

— Ага, это Костя! — ликуя, воскликнул фотограф. — Не опоздал ни на минуту! Входи, Костик!

Но в дверь вошел инспектор Миллер, в форме, застегнутой на все пуговицы, и в фуражке, надвинутой до самых бровей.

— Здравствуйте, дамы и господа. Я из полиции, мое имя…

Французский язык инспектора был так ужасен, что Кирэн фыркнула, графиня ахнула, а фотограф побледнел — но, кажется, вовсе не из-за скверного произношения инспектора, поскольку он тут же прошептал испуганно: — Ой! Полиция!

А инспектор продолжал как ни в чем не бывало:

— Я разыскиваю одного господина, и, по моим сведениям, вы можете помочь мне с ним связаться.

Бедный Толь обернулся к дамам:

— Этот человек говорит, что он из полиции, — перевел он дрожащим голосом. — Но я не понимаю, что от меня нужно полиции? Машину я не вожу, а документы все у меня в порядке.

— Успокойся, — сказала Кирэн. — Инспектор ищет кого-то другого, не тебя.

— А… Ну, тогда… В таком случае, может быть, он выпьет с нами кофе? А почему он так плохо говорит по-французски? Хуже меня…

Пришлось тут же объяснить ему, что инспектор приехал из Германии и что интересует его вовсе не фотограф Толь. Повеселевший Толь пригласил инспектора Миллера к столу, и Миллер присел на краешек дивана, потеснив постель, укрывшуюся под синим халатом.

— Я вас оставлю на минутку, господа, — сказала Апраксина и вышла за дверь. Она вернулась действительно через минуту и была теперь снова в своей мухоморовой шляпке.

Тем временем вода в чайнике закипела, и все принялись пить кофе. От сосисок дамы и инспектор отказались. За кофе быстренько договорились, что знающая немецкий Апраксина поможет инспектору вести беседу с хозяином. Она же согласилась вести запись беседы, чтобы по окончании ее Голь мог с этой записью ознакомиться и поставить свою подпись.

— Дело идет об одном несчастном случае, происшедшем в Мюнхене. По ходу нашей беседы вам станет понятно, о чем идет речь, — начал инспектор. — Ваше имя?

— Валентин Анатольевич Иванов.

Графиня удивленно подняла брови.

— Марио-Валентино Толь — это мой творческий псевдоним, — учтиво пояснил он Апраксиной.

— Марией, по-видимому, звали вашу матушку?

— О нет! Марио — это в честь ленинградского неофициального женского клуба «Мария».

— Он был у них единственным мужчиной в их подпольном феминистском клубе, — пояснила Кирэн.

— Совершенно верно, и меня даже арестовали за распространение женского самиздатского журнала «Мария». Но, может быть, это не надо записывать для полиции? Французские власти все знают о моем прошлом, а немецкой полиции это ведь знать не обязательно?

— В глазах немецкой полиции это только прибавит веса вашим словам, — успокоила его Апраксина. — Вы были в лагере?

— Нет, всего лишь в тюремной психиатрической больнице. Три года. А потом меня заставили эмигрировать.

— Из-за женского феминистского журнала?!

— Да, представьте. КГБ очень бесило, что нашелся хотя бы один мужчина, который поддержал наших феминисток. А мне их жалко было: такие смешные и ужасно смелые девчонки! И никто их не принимал всерьез, кроме меня и КГБ. Я делал для них фотографии, помогал собирать материал для журнала и распространял его. КГБ решило меня наказать — и вот я в Париже и счастлив!

— Фантастическая история, — сказал Миллер, когда Апраксина перевела ему историю счастливого фотографа. — Теперь я хочу спросить вас об одном художнике, который участвует в выставке «Русский портрет». Это некто Константин Каменев. Вы с ним знакомы?

— С Костей? Да мы с ним друзья!

— И что он за человек?

— Прекрасный человек! И очень талантливый художник, очень. Вы видели его портрет Анны Ярославны?

— Еще не имел чести. А его жену Наталью вы тоже знаете?

— К сожалению, нет. Мы ведь с Костей познакомились здесь, на выставке.

— Понятно. Вы можете и меня с ним познакомить?

— Нет ничего проще! Костик вот-вот подойдет. Хотите еще кофе?

Не успели гости выпить по второй чашке, как в дверь постучали, и в комнату вошел невысокий худощавый человек с аккуратной бородкой и большими зеленовато-серыми глазами.

— Господа, вот Константин Каменев! Костенька, это мои подруги Кирэн Сабгирова и графиня Елизавета Николаевна Апраксина и мой… а это инспектор полиции господин Миллер.

— Очень приятно, — мягким баритоном сказал вошедший.

— Вы говорите по-немецки? — спросил инспектор.

— Не очень хорошо, но официальную беседу нести могу.

— Тогда присядьте, пожалуйста. Разговор у нас с вами будет недолгий, но очень серьезный, — сказал Миллер.

Каменев сел на услужливо подвинутый фотографом стул.

Дальше беседа пошла по-немецки. Апраксина, Кирэн и Толь невозмутимо и молча присутствовали.

— Я здесь по поручению мюнхенской полиции.

— Здесь, во Франции?

— Да. По делу, которое случилось в Мюнхене.

— Что же там случилось?

— Вы все узнаете в свое время. Но сначала несколько вопросов. Скажите, когда вы последний раз виделись со своей женой Натальей Каменевой?

— С моей женой? Она провожала меня на мюнхенском вокзале, когда я уезжал на поезде в Париж.

— Когда это было?

— Утром пятнадцатого апреля.

— Жена говорила с вами о том, как собирается проводить время в ваше отсутствие?

— Как будто нет… Впрочем, вполне возможно, что она говорила о каких-то домашних делах, я не помню…

— Она не собиралась куда-нибудь выехать из Мюнхена? Например, за город?

— Нет. Впрочем, может быть, она собиралась поехать со знакомыми за город на выходные — я не помню. Я, видите ли, был занят мыслями о предстоящей выставке и не слишком внимательно ее слушал. Но в чем, собственно, дело? Надеюсь, с ней ничего плохого не случилось?

— Да, господин Каменев, случилось. Постарайтесь взять себя в руки. Вас постигло большое горе. Дело в том, что вашу жену Наталью Каменеву нашли мертвой в отеле «У Розы» возле австрийской границы.

Каменев побледнел и быстро-быстро заморгал глазами, растерянно глядя на инспектора.

— Что такое, не понимаю… Какой отель, какая роза?

— Отель называется «У Розы». Вам знакомо это название?

— Н-нет, — побелевшими губами прошептал Каменев. — Но, может быть, это ошибка? Почему моя жена вдруг оказалась в каком-то отеле? Это какое-то недоразумение!

— Взгляните на этот снимок. Это она? — Миллер вынул из портфеля и протянул Каменеву фотографию. Тот схватил ее, взглянул и, покачнувшись, стал с ползать со стула. Толь бросился к нему с криком «Костенька!» и успел подхватить его под мышки, когда стул с грохотом опрокинулся на пол. Побелевший как мел Каменев повис у него на руках.

В аэропорт Де Голль подруги прибыли заблаговременно: Миллер отправился покупать подарки жене — надо же было оправдаться за внезапную командировку в Париж! Подруги успели даже посидеть в кафе и вволю посудачить на прощанье. Апраксина пила чай, Кирэн — двойной эспрессо.

— Да, а ведь ты теперь у нас круглая сирота, — сказала Кирэн. — Надеюсь, Мария Владимировна легко умерла?

— Очень легко. Была со мной вместе на пасхальной заутрене, причастилась, а вечером уснула в своей постели — и проснулась уже в раю.

— Царство ей небесное! — сказала Кирэн и перекрестилась. — Все-таки она пережила советскую власть! Я помню, как она говорила: «Я ровесница советской власти, но твердо намерена ее пережить, поскольку в отличие от нее веду здоровый образ жизни!».

— Да, она ее пережила. Жаль только, что тетушка так и не смогла побывать в России.

— Теперь, надо полагать, побывала… А ее подружка баронесса Елизавета фон Кнорринг умерла в Москве и там же похоронена.

— Как это могло быть? Она же работала в «Посеве»!

— Ну да. А «Посев» переехал в Москву. Она работала в нем до последнего дня! Успела немного пожить, поработать на родине и там умереть. А я вот все никак не соберусь съездить в Россию…

— Ты и ко мне-то никак не соберешься!

— Боюсь я твоей Германии, — сказала Кирэн, поморщившись.

— Это с какой же стати ты ее боишься? — удивилась Апраксина.

— Понимаешь, Лизавета, в Германии я сразу же превращаюсь в старуху.

— Вот новости! Это почему же?

— Париж не любит старости, и я тут себя старухой не чувствую, как и любая другая женщина. А в Германии старость еще уважают и почитают. Мне там место в транспорте уступают — представляешь, какой ужас? Там тебя просто-таки заставляют соответствовать своему возрасту!

— Ну, возраст! Меня такие мелочи не волнуют.

— Не такой уж он мелкий, твой возраст, — заметила Кирэн. — Скажи честно, ты у себя дома, поди, и косметики не держишь?

— Это почему же? Держу целый косметический арсенал.

— Ах, ну да! Я забыла, что ты пользуешься гримом при расследованиях. А по собственному желанию ты косметикой пользуешься?

— Конечно! Я постоянно употребляю крем для рук после работы в саду, а в солнечные дни использую крем для загара.

— Я так и предполагала. Нет, дорогая, я тебя очень люблю, но себя я люблю больше, так что ты уж прости, а в Баварию я не поеду. Только здесь, в Париже, женщина не имеет возраста!

— Ну, как хочешь, дорогая.

— Я хочу, чтобы ты почаще сюда ко мне наведывалась.

— Ну, это уж как Бог даст! Да хранит Он тебя, Кира. Ох, боюсь я за тебя…

— А я за тебя, Лизавета. Я за тебя всегда ставлю свечку, когда захожу в нашу церковь на рю Дарю.

— Ах ты благочестивая захожанка! Смотри, если зайдешь в храм и увидишь моих внучек, не проговорись, что я была в Париже и не заехала к ним. Ну, прощай, родная!

— До свиданья, Лизавета!

Глава 5

В понедельник Апраксина с утра заявилась в полицию. Каменев еще не успел сесть в поезд Париж — Мюнхен, а они с инспектором Миллером уже обрабатывали собранный в Монжероне материал.

— Что вы думаете о реакции Каменева на известие о смерти жены? — спросил Миллер.

— Реакция как реакция, — ответила Апраксина, перематывая только что прослушанную пленку в магнитофоне. — Человек воспитанный, умеет держать себя в руках, однако, увидев лицо мертвой жены на фотографии, не выдержал и хлопнулся в обморок.

— Поражаюсь, как при советском режиме выживали такие тонкие интеллигентные натуры? — пожал плечами Миллер.

— Гм… А вот я за всю свою жизнь ни разу не падала в обморок и даже не могу себе представить, что люди при этом ощущают. Даже обидно немного, чувствуешь себя вроде как и ненастоящей женщиной. А уж поводов к потере сознания в моей жизни, поверьте, инспектор, было предостаточно!

— Не сомневаюсь, дорогая графиня, что вы ни при каком режиме в обморок не хлопнетесь!

— Надеюсь. Это советские русские любят сваливать на режим даже свое неумение поладить с собственной тещей… Как вы полагаете, инспектор, что мы с вами должны успеть сделать до приезда Каменева?

— Я думаю, надо немедленно отправляться с обыском на квартиру Каменевых.

— Вы уже выяснили адрес?

— Разумеется.

— И где же находится эта квартира?

— В Олимпийской деревне. Штрасбергер-штрассе, 9.

— Боже, по каким только задворкам не распихивают бедных эмигрантов!

— Ошибаетесь, графиня! Во-первых, теперь это уже давно не задворки, а во-вторых, как мне удалось установить, их туда никто не запихивал: они сами внесли залог в три тысячи марок и сняли квартиру без содействия учреждений по делам эмигрантов.

— Три тысячи — немалые деньги для новых эмигрантов, а Каменевы не богаты: Каменев даже на выставку в Париж поехал поездом, а не взял самолет, — иногда Апраксина допускала эмигрантские обороты в своей речи. — Но, думаю, я знаю, кто помог им с деньгами.

— Ада фон Кёнигзедлер?

— Нет — Анна Юрикова. Аду фон Кёнигзедлер трудно заподозрить в благотворительности в особо крупных размерах. Одолжить свою машину на пару часов — это, пожалуйста, но большие деньги — навряд ли.

— Как же быть с этой Юриковой? Не пора ли нам выходить на нее?

— Я уже несколько раз звонила по ее номеру, но пока никто не отвечает на звонки. Буду звонить еще.

— Вы уверены, что вам удастся с нею познакомиться по телефону? Не проще ли вызвать ее и допросить?

— Это никогда не поздно. Я хочу сначала познакомиться с нею на нейтральной почве, предположим, как знаток современной живописи. Вы думаете, я зря бродила по выставочным залам Монжерона?

— Очень хорошо. А что с Адой фон Кёнигзедлер? Ее-то уже можно и допросить, как мне кажется.

— Вот тут вы совершенно правы, инспектор. Звоните ей и предупредите, что ее посетит ваша коллега из полиции. Назовите мое настоящее имя. Я собираюсь ее разговорить по поводу треугольника «Каменева — Каменев — Юрикова».

Ада фон Кёнигзедлер оказалась дома и согласилась встретиться с сотрудницей полиции в любое время, можно даже сегодня и сейчас: инспектор не сказал ей прямо, но дал понять, что дело касается всего лишь угона ее автомашины.

— Все в порядке, графиня, вы можете ехать. Желаю успеха!

Улица Эйнштейна начиналась неподалеку от набережной Изара и дворца императора Максимилиана и шла поначалу между двумя рядами нарядных и помпезных зданий. Но постепенно дома становились выше этажами и скромнее архитектурой, а заканчивалась улица уже вовсе скучными коробками, среди которых отыскался и многоквартирный дом Ады фон Кёнигзедлер: шестиэтажный, мрачный, с темно-синими балконами-лоджиями, он не был украшением даже этого унылого конца улицы. Машин возле дома стояло немного, и Апраксина удачно припарковалась почти возле самого входа. На широкой стеклянной двери подъезда в несколько рядов располагалось несколько сот табличек с именами жильцов и квартирными звонками, и каких только фамилий на них не было — вьетнамские, турецкие, польские, русские, итальянские… «Как ты гостеприимна, Германия!» — озабоченно подумала Апраксина, разыскивая табличку с фамилией Кёнигзедлер; нашла, но звонить не стала, а подождала, пока из дверей не вышла турецкая семья с целым выводком черноглазых детишек, придержала за последним малышом дверь и беспрепятственно вошла в подъезд. Она не пошла к лифту, а поднялась по лестнице на четвертый этаж своими ногами, по дороге с любопытством заглядывая на другие этажи этого огромного ковчега: из длинных коридоров, выходящих прямо на лестничные площадки, доносились кухонные запахи, не по-немецки пряные и резкие, и сильнее всего ощущался запах чеснока. На четвертом этаже Апраксина отыскала 412-ю квартиру, остановилась, прислушиваясь, у дверей, и, не услышав ничего интересного, позвонила. Хозяйка почти сразу отворила дверь и вопросительно поглядела на Апраксину — она ее не узнала.

— Помощница инспектора Миллера Елизавета Апраксина, из мюнхенской полиции.

— Я вас уже жду, госпожа Апраксина, — инспектор мне звонил, — Ада любезно улыбнулась Апраксиной. — Проходите, пожалуйста. Извините за непрезентабельность моей квартирки — это временное жилье.

Однокомнатная квартира больше всего напоминала битком набитую деревянную шкатулку. Переднюю стену занимало окно, задняя была, за исключение узкой входной двери, сплошь занята темно-красной деревянной панелью из двух половин: одна половина была слегка отодвинута, и за нею виднелись крохотные плита и раковина. Апраксина догадалась, что за второй панелью помещается шкаф для одежды. Вдоль одной длинной стены стояла тахта, перед нею стол; у другой стены штабелем лежали большие дорогие чемоданы. И это было все, и это было действительно убого, и даже букет нарциссов в большой хрустальной вазе на столе не прибавлял уюта жилищу Золушки-притворяшки. Хозяйка предложила Апраксиной занять единственное кресло возле узкого и низкого столика — ни обеденный, ни письменный стол здесь просто не поместились бы, — сама села на тахту и приготовилась слушать.

— Госпожа фон Кёнигзедлер, дело с угоном вашей автомашины обернулось неожиданной стороной, и теперь мы имеем дело о подозрении в убийстве.

— В убийстве? — Ада недоуменно подняла брови. — Что еще за убийство, не понимаю…

— Речь идет об убийстве вашей русской знакомой Натальи Каменевой. Кстати, может быть, мы дли взаимного удобства перейдем на русский язык?

Ада пристально вгляделась в лицо Апраксиной, а затем молча кивнула.

— Да, — подтвердила Апраксина, правильно поняв ее взгляд. — Мы с вами встречались. Но мало ли где могут встретиться две русских эмигрантки и Мюнхене, не правда ли?

— Я видела вас в бюро Мириам Фишман, и не надо играть со мной в прятки. Я помню вас и понимаю, что наболтала тогда много лишнего. Как, впрочем, и Мириам. Теперь этого не исправишь. Что ж, можете спрашивать меня о Наталье.

— Как я понимаю, вы сами дали ей свою машину? Никто вашу «ауди» не угонял, ведь так?

— Да, я сама позволила ей взять машину.

— Вы были ее самой близкой подругой?

— Не ближе других.

— То есть?

— Мы все помогаем новым эмигрантам, но от этого они не становятся нашими друзьями. Большинство их — наши тайные недоброжелатели: мы уже стоим на ногах, а им еще предстоит делать первые, самые трудные шаги, падать и набивать себе шишки. И обычно им кажется, что им недостаточно помогают.

— Положим, вам-то не пришлось идти общим путем: вы ведь еще в СССР сумели выйти замуж за состоятельного немецкого гражданина, да еще и с титулом, не так ли?

— Именно так, чем и горжусь.

— Гордитесь и разводитесь?

— Это моя личная жизнь, или нет?

— Совершенно верно, это ваши проблемы, а потому вернемся к Наталье Каменевой. Почему вы доверяли ей свой автомобиль?

— Да потому, что я неплохо к ней относилась и жалела ее.

— Можно ли предположить, что в ответ она платила вам доверием, поверяла, например, свои сердечные тайны?

— Ну, в какой-то степени, конечно…

— Вот ее сердечные дела меня как раз и интересуют. Дорогая Ада… Извините, как: вас по отчеству?

— Андреевна. Но можно просто Ада.

— Зовите и вы меня просто Елизавета Николаевна. Дорогая Ада, я надеюсь, вы понимаете ситуацию: раз уж полиции стало известно о ваших дружеских отношениях с покойной Каменевой, а относительно ее смерти известно, что она наступила не совсем естественным путем, нет никакого резона впредь что-либо от полиции утаивать. Вы со мной согласны?

Ада пожала плечами.

— А я ничего и не собираюсь утаивать. Вообще-то мне мало что известно о Каменевых: так, встречались, ну, помогала я им…

— Знаете, Ада, а ведь вам повезло, что именно я оказалась причастной к расследованию этого дела: им единственная известная полиции подруга умершей женщины, в день смерти она пользовалась вашей автомашиной, а вы попытались скрыть этот факт. Если бы не мое хорошее знание атмосферы, и которой живет русская эмиграция, вы уже проходили бы по этому делу не в качестве свидетельницы, а в качестве подозреваемой. И мог бы встать естественный вопрос: знакомы ли с супругами Каменевыми ваш бывший муж Клаус фон Кёнигзедлер, а также ваш жених Феликс фон… Как там дальше, не подскажете?

Ада молчала, прикусив нижнюю губу и глядя на штабель чемоданов у скверно покрашенной стены: Апраксина поняла, что сейчас она прикидывает, не суждено ли ее чемоданам вот так возле этой самой стены и остаться?

— Впрочем, меня-то фамилия вашего жениха пока не интересует: но если понадобится, полиция это установит в пять минут. Готовы ли вы рассказать мне все, что вам известно о супругах Каменевых и о любовном треугольнике, возникшем между ними и некой Анной Юриковой?

— Да, я на это пойду: в конце концов это чужая жизнь, а мне надо устраивать свою собственную. Вы уже поняли, в каких тяжелых обстоятельствах я нахожусь.

— Я бы сказала, что обстоятельства не столько тяжелые, сколько сложные. И не стоит их еще больше усложнять, чтобы они и в самом деле не стали тяжелыми. Вы не будете возражать, если наш разговор я запишу на магнитофон?

— Как хотите.

— Итак, я слушаю.

— Разве вы не будете задавать вопросы?

— Нет, зачем же? Просто рассказывайте с самого начала о Каменевых все, что вам известно.

— Хорошо. — Ада приняла удобную позу, опустила глаза и приготовилась рассказывать. — Я сейчас уже не помню, кто именно познакомил меня с Натальей…

— Жаль, если вы не сможете этого вспомнить, — перебила ее Апраксина.

— Подождите! Да, конечно — это было в машинописном бюро! Мириам Фишман, моя приятельница, любит сама помогать другим и своих знакомых умеет к этому привлечь. Когда Каменевы только-только объявились в Мюнхене, они поначалу очень нуждались, сидели, как все, на пособии. Мириам где-то познакомилась с Натальей, пригласила ее в бюро и стала давать ей работу.

— «По-черному», надо полагать?

— А вы как думали? У Натальи не было разрешения на работу.

— И, работая в одном бюро, вы сблизились с I 1птальей Каменевой и стали подругами?

— Подругами — это слишком сильно сказано. Просто я изредка кое в чем ей помогала, почти всегда по просьбе Мириам. Сама-то я хорошо знаю, что ни одно благодеяние не остается безнаказанным, но Мире я отказать не могу, нас слишком многое связывает.

— Ну еще бы, ведь она ваша работодательница!

— Не только: Мира — это действительно моя подруга, и я ею дорожу, как умею.

— Как умеете? Ну, хорошо. А можно уточнить, как именно вы помогали Наталье Каменевой?

— Ну, в то время я как раз ушла от мужа и сняла эту квартирёшку. Часть своих вещей я отдала в Красный Крест, но все равно барахла оставалось слишком много, и как-то я пригласила Наталью в гости, чтобы она смогла отобрать себе что-нибудь из одежды. У нас и размер обуви оказался одинаковый, так что туфлями и сапогами я ее обеспечила, по крайней мере, на первое время. Подарила ей кое-что из косметики и украшений…

— Наверно, это было очень кстати: Наталья ревновала своего мужа к Анне Юриковой, и ей было важно хорошо выглядеть, не так ли?

— Возможно.

— Наталья делилась с вами своими сердечными проблемами?

— Да она всем подряд жаловалась, что Каменев изменяет ей с Юриковой. Она не делала секретов из своих семейных неурядиц.

— Когда начался этот роман, как вы думаете?

— Наталья утверждала, что это началось много лет назад: Юрикова и Каменев познакомились еще в Ленинграде.

— Разве Каменевы ленинградцы?

— Нет, они жили в Кривом Роге, но Константин часто приезжал в Ленинград, у него там были друзья. Потом они совсем переехали в Ленинград, а уже оттуда позднее эмигрировали. Так что треугольник этот существовал не один год.

— Понятно. Скажите, а Наталья до эмиграции знала, что Юрикова живет в Мюнхене?

— Да. Знала. Но она не думала, что и они окажутся здесь: Каменев сказал ей, что они остановятся в Мюнхене всего на несколько дней на пути из Вены, возьмут его картины у Юриковой, которые она заранее вывезла из СССР, и двинутся с ними в Париж. Но с Парижем у них вышел полный облом, и они застряли в Мюнхене. Конечно, Каменев уверял Наталью, что их с Юриковой связывает только любовь к искусству и общие интересы. Не знаю, как уж там у них обстоит с любовью к искусству, но любовниками они были.

— Каменев встречался с Юриковой на людях?

— Конечно. У него было несколько выставок, которые ему устроила Юрикова, и на вернисажи они являлись всегда втроем. По-моему, Каменеву по даже нравилось. Наталья была очень хорошенькая, молоденькая, смотрела на него влюбленными глазами, а Юрикова женщина яркая, известная всему городу — они обе его устраивали, каждая по-своему.

— Маленький, но изысканный гарем?

— Вот-вот.

— Женщины ненавидели друг друга?

— Естественно. Юрикова привыкла добиваться своего везде и во всем, она была знаменитостью — о пей писали на Западе еще тогда, когда она сидела в лагере. Мне кажется, она считала, что имеет все права на Каменева — ведь это она его сделала.

— Как это понимать — «сделала»?

— Она ввела его в круг ленинградских художников, она выставляла его работы на Западе, когда он еще прокисал в своем Кривом Роге. Уезжая на Запад, она оставила им свою кооперативную квартиру в Ленинграде. Ну и, между нами говоря, она уже в таком возрасте, когда женщине пора определиться — годы-то уходят!

— Вы с нею, кажется, ровесницы?

— Потому-то мне и были ясны ее намерения.

— А Каменев не заговаривал со своей женой о разводе?

— Если бы он хотел с ней развестись, он бы сделал это до эмиграции. Нет, он хотел, чтобы они обе оставались при нем. А Наталья его любила безумно и была на все согласна. Вы только представьте себе ее положение: Костенька — ее свет в окошке, она к нему приросла, а любимый муж вдруг привозит ее туда, где царствует ее соперница. Впору удавиться. Кстати, а как именно она покончила с собой?

— Это следственная тайна. А почему вы вдруг решили, что она покончила с собой?

— А разве нет?

— У полиции пока нет достаточных оснований для такого утверждения.

— Ах, немецкая полиция! Впрочем, немки действительно редко кончают с собой из-за любви: гораздо чаще они делают это из-за потери состояния или высокого служебного положения. Но мы-то с вами русские женщины и понимаем — что же тут еще может быть, кроме самоубийства?

— Может быть много всякого другого, — уклончиво ответила Апраксина. — Что вам еще известно о жизни Каменевых в СССР?

— Кое-что я знаю со слов Натальи. Она, между прочим, по образованию филолог, была учителем русского языка и литературы в школе, писала стихи и даже печаталась. Но ради Каменева она бросила работу педагога и пошла работать в ресторан официанткой.

— Зачем?

— Там больше платили. Каменев же смолоду подавал надежды и ходил в непризнанных гениях, а ремесло художника требует денег.

— Разве его картины не продавались?

— В Советском Союзе — нет. Это теперь они продаются стараниями Юриковой. Ведь Каменев, между нами, не такой уж великий талант, здесь его работы выглядят вполне провинциально: этакий Дали из Кривого Рога! Но у Юриковой бездна знакомых галеристов, нашлись покупатели и на его работы.

— Вы не любите Каменева?

— Терпеть не могу. Знаете, я всегда жалела Наталью и считала, что она достойна лучшей участи. По такие вот однолюбки почти всегда становятся жертвами своих мужей. Юрикова — та молодец. Она хоть и понимала, что Каменев ее использует и бросать свою жену не собирается, но жертвой она никогда не выглядела. Сильная женщина!

— Так вы считаете, что Анна Юрикова сильная личность?

— Безусловно. Иначе она не достигла бы в одиночку таких успехов. Она живет в жалкой мансарде, носит платья собственного пошива, но она очень, очень богата.

— В самом деле?

— Если бы она сейчас продала картины только умерших художников, она бы заработала состояние. У нее есть работы сожженного кагэбэшниками Евгения Рухина и картины погибшего от наркотиков Александра Исачева. Мой жених по моему настоянию хотел купить у нее небольшую работку Исачева и предлагал за нее десять тысяч, но она ему отказала.

— Почему же?

— Она заявила, что ей предлагали и больше, но она не собирается распродавать свое собрание его картин, а ждет, когда можно будет вернуть их на родину и поместить в крупном музее.

— Благородные намерения.

— Ах, бросьте! Никто в это не верит. Просто она ждет, когда его картины поднимутся в цене.

— Большая у нее коллекция?

— Говорят, огромная, несколько сотен картин.

— А как же ей удалось вывезти на Запад столько картин?

— Вот-вот, вы задали правильный вопрос! Вы представляете, какую ей пришлось бы заплатить пошлину, если бы она вывозила их законным путем?

— Нет. Мне не приходилось вывозить картины из России через таможню. Так как же Юрикова сумела вывезти свою коллекцию?

— Одни говорят, что ей помогли иностранные дипломаты, а другие утверждают, что здесь не обошлось без КГБ.

— Да, все это очень любопытно. А теперь давайте мы с вами вернемся к событиям пятнадцатого апреля. Вы ведь сами дали свою машину Наталье Каменевой, не правда ли?

— В общем, можно сказать, сама. Она забежала к нам в бюро и спросила, не могу ли я дать ей машину на время: у нее скверно на душе и она хочет съездить за город развеяться на природе.

Водить машину она научилась еще в Союзе, водила всегда очень аккуратно, и я со спокойной душой давала ей иногда свою «ауди». Машина у меня старенькая, я все равно собираюсь покупать новую, а вечерами мы ездим с моим женихом на его «крайслере». Словом, я не дрожала над своей машиной и даже собиралась после свадьбы подарить ее Наталье. Автомобиль ей был нужен для укрепления семьи: Каменев машину водить не им учился, и она возила его по делам на моей «ауди» — иначе это делала бы Юрикова, машина-то у нее есть.

— Вы не помните, в котором часу она пришла и бюро?

— Часа в три-четыре, обычно я в это время прихожу в бюро.

— А потом ваш жених заезжает за вами после своей службы. Он видит, как вы усердно трудитесь за машинкой, в поте лица зарабатывая скромный золушкин хлеб, и спешит вас увезти куда-нибудь отдохнуть и поужинать.

Ада засмеялась.

— А вы догадливы, Елизавета Николаевна! Не хотела бы я проходить у вас по делу в качестве подозреваемой!

— А кто вам сказал, Ада, что у меня нет подозрений на ваш счет?

— Ах, бросьте! Я не в настроении шутить.

— Что ж, — сказала Апраксина, поднимаясь и укладывая в сумку магнитофон, — если вам больше нечего добавить к сказанному, я откланиваюсь. Вот вам моя визитная карточка, а вот — инспектора Миллера. Вы с ним уже знакомы, но вы еще не знаете, что именно он ведет дело о смерти Натальи Каменевой. Если вы вспомните или узнаете что-то интересное для нас, звоните.

Ада вертела в руках визитки и что-то соображала.

— Так, значит, меня вызывали к инспектору Миллеру вовсе не из-за угона машины?

— Конечно, нет. Такие дела решаются в автоинспекции, если нет признаков уголовщины. Просто нам с инспектором Миллером хотелось с вами познакомиться еще до того, как мы начнем общаться на официальном уровне.

— Вам с инспектором Миллером? Так та дура за компьютером с чудовищной сумкой в виде пантеры были вы?!

— Да, эта дура была я, — кивнула Апраксина.

— Ох, простите!

— Бог простит. А пантеру эту я завела специально для того, чтобы она отвлекала внимание от моей скромной особы. Как видите, это срабатывает. Так вы позвоните, если узнаете что-то новое?

— Конечно!

И Ада с ошеломленным видом проводила Апраксину до двери, выпустила ее и долго, закусив нижнюю губу и нахмурившись, смотрела ей вслед, пока та не вышла на лестничную площадку и не скрылась в кабине лифта.

Выехав с улицы Эйнштейна на параллельную Принцрегентенштрассе, Апраксина за какие-нибудь десять минут доехала до бюро Мириам Фишман на Эттингенштрассе.

На этот раз в бюро не было ни посетителей, ни машинисток, ни самой хозяйки, а встретил ее кудрявый рыжий мальчуган, раскатывающий по всему помещению на трехколесном велосипеде, распевая при этом во все горло по-русски:

Сидели два медведя

на тоненьком суку,

один читал газету,

другой молол муку.

— Здравствуй, молодой человек. А где твоя мама? — обратилась к нему Апраксина.

Но малыш затормозил и уставился на нее с озадаченным видом.

— Разве ты не говоришь по-русски?

Малыш помотал головой.

— Но ты же понимаешь меня?

Он кивнул и улыбнулся, застенчиво потершись щекой о плечо. Пришлось перейти на немецкий язык:

— Значит, ты у нас, как маленькая собачка: все понимаешь, а сказать не можешь. Так?

— Я не собачка, я — мальчик! — ответил он обиженно по-немецки, но с каким-то непонятным акцентом.

— Так, все ясно: ты маленький мальчик, который не знает, где его мама?

— Я не маленький мальчик! Я большой мальчик в морской куртке! — На нем действительно был матросский костюмчик. — А мама пошла покупать мне колу и сейчас придет.

Теперь Апраксина поняла, что малыш говорит со сложным баварско-еврейским акцентом.

— Ах так! А можно мне ее здесь подождать? Ты разрешаешь?

— Можно. Разрешаю.

Он тронул с места свой велосипед и снова запел:

Сидели два медведя

на ветке зеленуй:

один сидел как следует,

другой болтал ногой!

Минут через пять явилась Мириам Фишман с бутылкой кока-колы, поздоровалась с Апраксиной и подошла к сыну.

— Развлекаешь гостью пением, Антон? Вот тебе твоя кола.

Антон слез с велосипеда и забрал у матери бутылку.

— Ну, отправили приглашения? — спросила Мириам Апраксину.

— Да, спасибо. А сегодня я к вам по другому делу.

— Слушаю вас.

— Во-первых, я хочу узнать, что такое «пылесосы»?

— Пылесосы? Не понимаю…

— В прошлый раз вы назвали моих гостей из Советского Союза «пылесосами». Что это значит?

— А, вот вы о каких пылесосах! Мы действительно так зовем между собой гостей с родины. Понимаете, после них в доме становится значительно чище: они, бедолаги, готовы утащить с собой все, что ни предложишь. А мы пользуемся этим и от лишнего барахла избавляемся — которое хранить тесно, а выбросить жалко.

— Звучит довольно оскорбительно.

— Что поделаешь: в отличие от первой эмиграции, мы, люди «третьей волны», не обременены излишней сентиментальностью в отношении соотечественников.

— Да, это я уже заметила.

Мириам внимательно на нее посмотрела и сказала:

— Но вы пришли ко мне вовсе не за тем, чтобы изучать эмигрантский жаргон. Чем могу служить на этот раз?

— У меня к вам дело и очень серьезное. Я хочу с вами побеседовать об известной вам Наталье Каменевой, найденной мертвой шестнадцатого апреля в загородном отеле. Вы об этом знаете из телевизионных объявлений.

— Вот как раз на эту тему мне бы не хотелось ни с кем разговаривать, — решительно произнесла Мириам, села за стол и приготовилась надеть наушники.

— Разговаривать придется, госпожа Фишман, — я из полиции. Могу предъявить документы.

— Ах, вот как! Это, конечно, меняет дело. Антон, ты не мог бы петь немножечко потише? Разве ты уже выпил всю свою колу?

— Я пью и пою по очереди, — ответил Антон по-немецки на русский вопрос матери.

— Упорно не желает говорить по-русски, — вздохнула Мириам. — Ходит в немецкий детский сад, а там дети его дразнят за каждое русское слово. Но разговаривать спокойно он нам не даст ни по-русски, ни по-немецки. Знаете что? Давайте выйдем прогуляться: здесь за углом есть детская площадка, и там он займется игрой, а мы сможем сесть на скамеечку и спокойно поговорить.

Апраксина согласилась, потому что Антон действительно заглушал все звуки в бюро и разговаривать при нем не имело смысла.

Они вышли на улицу, миновали аптеку и завернули за угол. Здесь, между домами, был скверик со скамейками и детской площадкой. Антон поехал к ребятишкам, качавшимся на качелях, а графиня с Мириам уселись на скамейку в стороне от площадки.

— Почему сначала вы не хотели разговаривать со мной о Наталье Каменевой? — спросила Апраксина.

— Потому что я не любительница подобных драм вообще, а к этой не имею никакого отношения в частности. Я вам сразу скажу: Каменева печатала у меня без разрешения на работу. Вы сами русская и поймете меня: Наталья с мужем приехали недавно, родни у них тут нет, помощи ждать не от кого, а пособие невелико. Конечно, его хватило бы для скромной жизни, но муж Каменевой художник, и все их деньги уходили на холсты и краски. До нашего знакомства я несколько раз встречала Наталью в магазине «Альди» и видела, как экономно она покупает продукты: возьмет баночку, повертит и поставит назад, а потом отойдет в сторонку, подсчитает что-то в блокнотике — и только потом вернется и положит выбранное в тележку. Мне было больно на нее смотреть, я ведь сама через все это прошла. Приличные люди вообще-то стесняются ходить в «Альди», там одни иностранцы пасутся да пенсионеры.

— А вы не стесняетесь?

— Мы сейчас покупаем дом, мне стесняться не по карману. Мое бюро приносит такой незначительный доход, что мне выгоднее было бы самой работать машинисткой на «Свободе». Но я, знаете ли, была несколько лет без работы, мыла посуду в ресторанах и пивные бутылки на пивном заводе, потом рассердилась и решила рискнуть — сама создала для себя рабочее место, вот это самое бюро, откуда меня никто не может уволить. Я им дорожу и не хочу терять с трудом созданную опору под ногами. Для того же и дом покупаю — чтобы никто не мог безнаказанно повышать мне квартплату каждый год. Поэтому — «Альди». В магазине мы как-то разговорились с Натальей, и она, как это бывает с русскими женщинами на чужбине, тут же мне призналась, что у нее впереди полная неизвестность, что ее муж любит другую женщину и она хотела бы встать поскорей на собственные ноги. Она спросила, не знаю ли я кого-нибудь, кто взял бы ее убирать квартиру или сидеть с ребенком. Я спросила ее, умеет ли она печатать на машинке? «Немного умею», — ответила она, и я пригласила ее зайти как-нибудь в мое бюро. Печатала она медленно, но очень грамотно и аккуратно, и я стала давать ей работу. Я готова за это ответить, если это такое большое преступление.

— Ну, тут я совершенно не в курсе, ведь это проблема финансовых органов. Доносить на вас я в любом случае не стану. Меня интересует только смерть Натальи Каменевой и все, что с нею связано. Госпожа Фишман, я вижу, что с вами можно говорить прямо: вы только что мне это продемонстрировали, с самого начала признавшись, что давали Каменевой работу «по-черному». Кстати, я это уже знала от одной вашей знакомой, которой вы тоже помогли с работой в трудную минуту.

— Ни одно благодеяние…

— Не остается безнаказанным.

— А, так это Адочка поторопилась! — Мириам улыбнулась, и Апраксина походя отметила, что от носа к краям тронутых улыбкой губ пролегли при этом две тонкие, едва заметные морщинки — «морщины разочарования» по ее классификации.

— Так чего же вы от меня хотите? — спросила Мириам после недолгого молчания.

— Час назад я разговаривала с Адой. Это был вполне официальный допрос. Я хочу, чтобы вы прослушали вместе со мной магнитофонную запись ее показаний и прокомментировали их.

— После того, как вы тонко дали мне понять, что Ада на меня настучала? И вы теперь уверены, что я воспользуюсь случаем, чтобы отплатить ей тем же…

— Я уверена в том, что вы не скажете ничего, что не было бы правдой, госпожа Фишман.

— Просто Мириам. Что ж, давайте попробуем.

Апраксина с удовольствием отметила, что линии разочарования уже исчезли с лица Мириам: лицо ее снова было круглым и гладким, если не считать двух горизонтальных морщин на лбу — признаков добродушия и умения реально воспринимать жизнь. Она достала из сумки магнитофон и включила его на полную громкость. Однако шум улицы, плеск фонтанных струи и крики детворы мешали слушать запись.

— Не включайте пока! — сказала Мириам. — Я сейчас принесу наушники, и мы сможем спокойно прослушать запись. Присмотрите пока за Антоном, хорошо?

Она сходила в бюро и принесла пару наушников, подключила их к магнитофону, распустила двойной шнур и предложила одну мембрану Апраксиной, а другую взяла себе: теперь обе могли без помех слушать запись допроса Ады фон Кёнигзедлер. Она захватила еще блокнот и карандаш и, внимательно слушая, делала в блокноте пометки.

Когда запись кончилась, Мириам сразу же начала говорить, поглядывая в блокнот:

— В общем и целом Ада говорила правду. Но она солгала, что познакомилась с Натальей в моем бюро: она знает Каменевых еще по Советскому Союзу. И еще: она не стала бы столько возиться с Натальей, если бы что-то не давало той право обращаться к ней то с одной, то с другой просьбой: бескорыстная благотворительность не в духе Ады. Она действительно откровенно недолюбливает Каменева, но это еще не значит, что она любила обиженную им жену. А вот еще деталь и, как мне кажется, более важная: Ада скорее всего знает, куда именно в тот злополучный день отправилась Наталья. Они встретились в бюро, о чем-то долго шептались, и Ада передала Наталье ключ от машины со словами: «Тебе не хватит бензина туда и обратно. Деньги-то у тебя есть?» Наталья вынула кошелек, заглянула в него и сказала: «Дай марок пятьдесят на всякий случай!», и Ада дала ей деньги. Пожалуй, это все, что я могу сказать.

Апраксина поблагодарила Мириам, попрощалась и скорым шагом направилась к припаркованной машине: ей хотелось поспеть еще и на обыск в Олимпийскую деревню.

Олимпийская деревня. Сюда, на северную окраину Мюнхена, после войны свозили горы битого кирпича, черепицы, штукатурки, стекла, обломков металла и дерева и, конечно, человеческих останков, уже от них неотделимых: жильцы погибали вместе со своими домами, и прах жилищ смешивался с прахом хозяев в общий скорбный сор войны. Долгое время эти горы оставались нетронутыми, потом их засыпали землей, устроив что-то вроде группы курганов, и через десятки лет место это превратилось в обычные зеленые холмы. Позже здесь была построена телебашня, а к Мюнхенской международной олимпиаде 1972 года была устроена Олимпийская деревня для спортсменов и построен стадион: гигантская паутина его стеклянного полога до сих пор является самой большой по площади крышей в мире. После Мюнхенской олимпиады деревню передали университету под общежитие для студентов, а позже она расстроилась в обыкновенный жилой массив, сохранив лишь спортивное название.

В Олимпийской деревне нет проезжих улиц, по ней можно лишь ходить пешком и ездить на велосипедах. Зато под землей находится еще одна Олимпийская деревня — для автомобилей: это обширный двухэтажный гараж, где проезды для машин повторяют названия улиц, расположенных наверху. Апраксина прежде никогда здесь не бывала; она поставила машину на первое попавшееся свободное место и, выйдя из машины и увидев таблички с названиями улиц, тут же сообразила, что найти дорогу ей поможет обыкновенная городская карта. Так и вышло: ориентируясь по карте, она быстро нашла подземную часть Штрасбергерштрассе и пошла к выходу наверх.

Поднявшись по винтовой лестнице, она оказалась на склоне холма, спускавшегося террасами к широкому лугу: на этих террасах стояли одинаковые многоквартирные дома, аккуратные и безликие. Проходившая мимо девушка, по виду студентка, показала ей, где находится дом номер 9, и Апраксина спустилась к нему по каменной лестнице между куртинами буксуса. Найдя табличку с номером «9» на стене трехэтажного дома, она подошла к дверям, нашла в списке квартир номер «519» и позвонила. Прогудел зуммер, и входная дверь отворилась.

Войдя в лифт, она с удивлением увидела, что на табличке обозначено пять этажей, но потом сообразила, что дом может с другой стороны иметь на два этажа больше, поскольку расположен на террасе. На пятом она вышла и именно здесь нашла номер «519». На звонок дверь квартиры почти сразу же отворилась, и перед ней, заматывая голову полотенцем и что-то напевая на незнакомом графине языке, предстала молодая женщина в небрежно накинутом на голое тело купальном халате. Обе растерянно уставились друг на друга. Апраксина спросила Каменевых — женщина ее не поняла. Через несколько минут выяснилось, что она румынка и по-немецки почти не говорит. Апраксина перешла на итальянский, и кое-как они договорились: оказалось, что кроме дома номер 9, есть еще номера 9в и 9с. Румынка посоветовала ей в следующих домах сначала посмотреть список жильцов в подъезде — снаружи, возле звонков, были указаны только номера квартир.

В соседнем корпусе 9в никаких Каменевых в списке жильцов не оказалось. После еще четверти часа блужданий Апраксина нашла наконец корпус 9с, стоявший почему-то совсем в стороне от первых двух девятых номеров, снова поднялась на пятый этаж, позвонила — и на этот раз дверь ей открыл инспектор Миллер собственной персоной.

— Долго разыскивали? — спросил он, улыбаясь.

— Догадываюсь, что и вы не сразу здесь оказались, — ответила, переведя дух, Апраксина. — Ну, может быть, вы меня впустите?

— Ах да! Извините! — Инспектор отступил, освобождая графине проход через крошечную прихожую, половину которой занимала встроенная кухня. Апраксина вошла в единственную комнату квартиры и огляделась.

Это была скромно меблированная квартирка наподобие той, в какой жила Ада фон Кёнигзедлер, разве что метра на три больше, вытянутая и заканчивающаяся балконом. Мебель такая же безликая, стены беленые. Возле окна с балконной дверью стоял мольберт, но на нем висела женская одежда. Диван-кровать и платяной шкаф у одной стены, два книжных стеллажа и стол между ними — у другой. На столе стояла неубранная чайная посуда и полупустая стеклянная банка растворимого кофе.

Петер Зингер, тщательно осматривавший содержимое платяного шкафа, почтительно поздоровался с Апраксиной.

— Нашли что-нибудь интересное? — спросила она.

— Целый пластиковый мешок бумаг. Многие исписаны кириллицей — работа для вас, графиня! — ответил Миллер.

— Отлично. Я заберу весь бумажный сор с собой и поработаю над ним дома. Какие-нибудь другие бумаги — документы, письма?

— Открытка, приготовленная к отправке, кое- какие счета и немецкие бумаги, касающиеся получения политического убежища в Германии.

— Счета и бумаги вы заберете с собой?

— Конечно.

— Сделайте для меня, пожалуйста, копии. А открытку, если она написана по-русски, я заберу вместе с бумажным мусором, если позволите.

— Я буду вас об этом умолять!

Графиня кивнула и подошла к полкам с книгами. Их было немного: эмигрантская литература на русском языке и несколько довольно дорогих немецких альбомов по искусству. «Это, по всей вероятности, подарки Анны Юриковой», — подумала Апраксина.

Особо, на отдельной полке, стояли словари, учебники немецкого языка Грисбаха, которыми пользовались многие иностранцы, и несколько немецких книг. Апраксина внимательным взглядом прошлась по корешкам, потом взяла одну из книг.

— Anna Jurichova «Die Kunst unter dem Eis»[2], - прочла она., - Так она, значит, у нас еще и писательница…

— Это та самая Юрикова? — удивился Миллер.

— Та самая.

В книге было множество фотоиллюстраций, в большинстве своем черно-белых, но попадались и цветные. Она закрыла книгу, поставила ее корешком на ладонь и дала ей свободно раскрыться: книга открылась там, где ее чаще всего читали, а именно на страницах, где в тексте мелькнуло «К. Каменев и другие, пока что мало известные на Западе художники». Усмехнувшись, она поставила книгу на место.

Тот же самый опыт с путеводителем по Мюнхену дал ожидаемый Апраксиной результат: он раскрылся на страницах, посвященных музеям изобразительного искусства и картинным галереям; книга по уходу за кожей лица раскрылась на разделе «Жирная кожа»; томик стихов Гёте и двухтомник Ричарда Баха зачитанными не были.

— А теперь, инспектор, покажите мне, где тут у них хранится обувь? — попросила Апраксина.

Миллер подошел к шкафу и отворил дверцу.

— Вот тут, внизу.

Апраксина присела перед шкафом на корточки и стала внимательно разглядывать обувь, беря в руки и поворачивая кверху подошвой одну пару за другой.

— Позвольте полюбопытствовать, графиня, что вы там изучаете? — спросил инспектор Миллер.

— Как что? Не улики же… Я пытаюсь по обуви определить характер ее владельцев — Константина и Натальи Каменевых.

Миллер присвистнул, Зингер приоткрыл рот.

— Вот смотрите, Каменев стер подметки с носка и с наружного края. Люди, у которых обувь стирается таким образом, нелюдимы, они живут своим внутренним миром и не любят допускать в него других. У них стойкие и абсолютно независимые взгляды на все на свете. А вот туфли его жены, здесь совсем другая картина: подошвы всех ее туфель стерты с внутреннего края, что говорит о неустойчивом психологическом типе. Так стирают подошвы люди, готовые часто менять свои убеждения под влиянием окружающих.

— А сбитые каблуки говорят вам что-нибудь, дорогая графиня?

— А как же! Они говорят о том, что Каменева плохо следила за подаренной ей обувью, а еще о том, что у Ады фон Кёнигзедлер резкий агрессивный характер, что она большая эгоистка, способная идти к своей цели напролом и по головам: вот эту пару сначала недолго носила она, а потом ее донашивала Наталья Каменева. Кстати, Каменев, по-моему, носит очки: судя по обуви, у него не очень уверенная походка. Но в Монжероне он был без очков.

— Да, очков на нем не было. Но завтра мы еще раз встретимся с ним, можно будет его спросить, если это важно.

— Ах, хотела бы я знать, инспектор, что для нас важно, что нет! А вот кроссовки, в которых Наталья Каменева ходила по сырой земле, а потом не стала их мыть, только кое-как обтерла: с кроссовками бережливые женщины так не обращаются… Знаете, инспектор, мне сейчас почему-то вдруг пришла в голову мысль, что неплохо бы и мне посетить отель «У Розы».

— Надеетесь обнаружить там забытые Каменевым очки?

— Ну что вы, инспектор, такую улику вы с Зингером ни за что бы не пропустили! Нет, я просто хочу взглянуть на место происшествия.

— На место преступления, хотите вы сказать?

— Возможно, возможно… Но не будем торопиться с выводами, дорогой инспектор. Так что вы скажете на мое предложение?

— Только одно: буду счастлив пригласить вас на загородную прогулку.

— Мы можем прямо сейчас и отправиться?

— Если вы уже все здесь осмотрели…

— Ну, не сказала бы. Однако для первого поверхностного осмотра пока достаточно — я уже имею некоторое представление о Каменевых. Так едем?

— Почему бы и нет? Петер, вы поедете с нами, ваша помощь может понадобиться.

— Охотно, господин инспектор!

И они втроем покинули квартиру Каменевых.

Примерно через час испуганная Роза Блюменталь встречала не слишком приятных ей гостей и по их просьбе, оставив ресторан на сестру, уединилась с ними в пустовавшем номере «люкс» — так хозяйка гордо именовала единственный двухкомнатный номер гостиницы. Там все четверо уселись за круглый стол в гостиной, и госпоже Блюменталь была представлена Апраксина, детектив-специалист из Мюнхена. Разумеется, титул графини не был Миллером опущен, но Роза Блюменталь и без того отнеслась к Апраксиной с робкой почтительностью: опыт подсказал ей, что перед нею настоящая дама из общества.

— Нас интересует, госпожа Блюменталь, не останавливались ли в тот день в отеле еще какие-нибудь русские? Вы понимаете, о каком дне мы говорим, — начала Апраксина.

— Уверяю вас, милостивая госпожа, никаких других русских в тот день в отеле не было. Я это знаю точно, потому что я еще раз проверяла регистрационную книгу после того, как ее смотрел господин инспектор.

— А вы могли бы показать ее нам?

— Охотно! Один момент! — Роза Блюменталь тотчас встала и вышла из номера. Из коридора послышалась ее тяжелая, но бодрая поступь.

— Сегодня она чувствует себя неуязвимой и рада, что ее прошлые грешки как будто забыты.

Хозяйка вернулась минут через пятнадцать, неся перед собой раскрытую регистрационную книгу.

— Пожалуйста, вот она. Я уже открыла нужный день.

— Вы задержались потому, что захотели еще раз пробежать глазами список постояльцев того дня?

Роза Блюменталь моментально встревожилась:

— А что, я не должна была этого делать?

— Отчего же? Ведь это ваша книга. Мне просто стало интересно, почему вы решили прочесть список еще раз, прежде чем показать его нам.

— О, я только хотела убедиться, что дело обстоит именно так, как я сказала господину инспектору и вам… и господину Зингеру. — На всякий случай хозяйка бросила взгляд на молодого полицейского и улыбнулась ему.

— И что же — убедились? — спросил инспектор Миллер.

— Да. В тот день останавливалась только одна семья иностранцев — итальянцы. Вот они, Россетти. А все остальные — немцы.

Инспектор взял у нее из рук раскрытую книгу и пробежал глазами записи на обеих страницах.

— Да, так оно и есть, — сказал он, передавая книгу Апраксиной.

Апраксина принялась внимательно изучать записи, водя по ним пальцем. Затем палец ее уперся в одну из записей.

— А вот и наши птички!

Миллер склонился над нею и прочел: «Неrr und Frau Jurich».

— Не понял. Юрих — довольно распространенная немецкая фамилия.

— Конечно. Но здесь написано «Jurichova».

— О мой Бог! Я думала, это просто такая закорючка в конце подписи! — испуганно воскликнула Роза Блюменталь.

— Не волнуйтесь! Если уж инспектор полиции ничего не заметил, то с вас и спросу нет, — сказала Апраксина побледневшей хозяйке. Обернувшись к смущенному Миллеру, она добавила: — И вашей вины здесь нет абсолютно, инспектор: в тот раз вам неоткуда было знать, что существует русская фамилия Юрикова, так похожая на немецкую с особо затейливым росчерком. А теперь, госпожа Блюменталь, постарайтесь припомнить эту пару. Вы поселили их в десятом номере.

Роза Блюменталь добросовестно сосредоточилась, собрав в складки толстый лобик и подняв брови, но почти сразу же махнула рукой и в полном отчаянье произнесла:

— Ах нет, я ничего не помню, госпожа графиня! Разве можно упомнить всех гостей? Наша гостиница стоит на таком бойком месте…

— У вас ведь есть сестра, ваша умная Эльза, — напомнил инспектор Миллер. — Не могли бы вы пригласить ее к нам сюда? Может быть, она вспомнит эту пару.

— Конечно, пожалуйста, господин инспектор. — Роза Блюменталь подошла к телефону и взяла трубку. — Эльза! Господа из полиции хотят видеть тебя. Что?… Хорошо, я сейчас спрошу. — Она повернулась к Апраксиной: кажется, она решила считать ее здесь главным лицом. — Милостивая госпожа, моя сестра Эльза не может оставить ресторан без присмотра. Могу я пойти сменить ее?

— Да, пожалуйста.

Роза Блюменталь вышла, и вскоре ей на смену явилась Эльза Блюменталь. Внешне она была полной противоположностью сестре: тощая, сухая, с недовольным от рождения длинноносым лицом и серыми седыми волосами.

— День добрый, господа. Сестра мне все рассказала. Но я должна вас предупредить, что я об этой русской, которой вздумалось помереть именно в нашей гостинице, ничего не знаю и очень этому рада. Не представляю, чем я могу быть вам полезной.

— Вы помните ту даму? — спросил инспектор.

— Нет! — отрезала Эльза Блюменталь. — У меня плохая память на лица.

— Очень жаль. Ну а пару, остановившуюся в тот день в десятом номере, вы тоже не помните?

— Разумеется, нет! У нас кроме гостей в отеле еще бывает масса посетителей в ресторане — разве всех упомнишь? Наше дело обслуживать посетителей, а не шпионить за ними. Я уже отругала Розу за то, что она вон из кожи лезет, чтобы угодить вам, и только все путает. Вы же видите, бедная Роза умом не блещет, так зачем вы мучаете бедняжку? Полиция должна сама разбираться в криминальных делах, на то она и полиция. А мы зарабатываем свой хлеб другим способом и платим налоги — в том числе и на содержание полиции, не так ли?

— Так, так, — успокоила ее Апраксина. — А теперь, будьте добры, проводите нас в десятый номер.

— Если он не занят, — сварливо предупредила Эльза Блюменталь, направляясь к дверям.

— Даже если он занят, мы все равно его осмотрим. Приготовьтесь извиниться перед постояльцами и попросить их на время покинуть номер.

Эльза фыркнула, но ничего не возразила. Однако десятый номер оказался незанятым. Как сразу же заметил Миллер, он представлял собой почти точную копию пятнадцатого номера, в котором остановилась Наталья Каменева в ту, роковую для нее, ночь, только кровать в нем была двуспальной. Миллер и Зингер прошлись по комнате и не заметили ничего примечательного. Апраксина тоже походила по номеру, а затем заглянула в душевую комнату, совмещенную с туалетом, и позвала Эльзу:

— Госпожа Блюменталь, скажите, у вас так принято в вашем отеле, чтобы стаканы для чистки зубов в двуспальном номере были разного цвета? А вот мыльницы почему-то одинаковые…

— Ерунда! — фыркнула Эльза Блюменталь, войдя в душевую и глядя на умывальные принадлежности на стеклянной полочке. — По-моему, они абсолютно одинакового цвета.

— Вам надо провериться у окулиста. По-моему, вы дальтоник, госпожа Блюменталь. — Апраксина взяла оба стакана и прошла с ними в комнату. Там она поставила их посередине стола, прямо под люстрой.

— Взгляните, господа, разве эти стаканы одного цвета?

— Разумеется, нет! — сказал Миллер. — Один зеленый, а другой… скорее какой-то голубоватый. Я затрудняюсь определить этот цвет!

— Цвет морской волны? — не очень уверенно предположил Зингер.

— Ну а вы что скажете, госпожа Блюменталь?

— Беспорядок — вот что я скажу! Стакан явно не из той пары, и он, конечно же, голубой. Я скажу Розе… Но полиции-то что за дело до того, в каком порядке мы содержим умывальные принадлежности в номерах?

— А это уж позвольте нам решать. Вам же я все-таки рекомендую обратиться к окулисту: на свету вы сами сразу же обнаружили разницу, а в тусклом свете душевой вы неделю этого не замечали.

— А почему именно неделю? — заинтересованно спросил Зингер.

— Да потому, — торжественно провозгласила графиня Апраксина, поднимая злополучный стакан, — что пятнадцатого апреля три стакана для чистки зубов сошлись вокруг бутылки «Асти спуманте» в пятнадцатом номере, а затем два из них поменялись местами. Стакан этот мы у вас заберем на время, — обратилась она к присмиревшей Эльзе Блюменталь, — не возражаете?

— И номер опечатаете? — испугалась та.

— В этом пока нет необходимости. А сейчас мы еще раз осмотрим пятнадцатый номер.

— И снимете печать?

— Снимем, естественно. На время осмотра. А потом снова наложим.

Эльза Блюменталь покорно вздохнула.

Осмотр пятнадцатого номера не дал ничего нового, и вскоре компания детективов тронулась в обратный путь по автостраде номер восемь Зальцбург — Мюнхен. Уже было темно, все устали и в машине никаких разговоров не вели.

На другой день после возвращения из Парижа Константин Каменев в сопровождении инспектора Миллера посетил морг и опознал труп своей жены Натальи Каменевой. Как ни старался он держать себя в руках, но, увидев мертвое лицо жены, вдруг заплакал как ребенок, навзрыд. Инспектор отнесся к нему с полным пониманием, поспешил взять его под руку и поскорей вывести из страшного места. Что не помешало ему, впрочем, тут же отвезти Каменева в другое, тоже не очень приятное место — в полицейское управление на допрос.

Апраксина уже поджидала их в кабинете Миллера: она была представлена ему как переводчик и консультант, и Каменеву было предложено провести допрос по-русски, на что он с благодарностью согласился. На графиню Каменев не обратил особого внимания: более того, у Апраксиной сложилось впечатление, что он ее не узнает и имени ее не помнит. Он был совершенно выбит из колеи и едва понимал вопросы, которые ему задавались. Она предупредила его, что некоторые вопросы инспектора у нее записаны заранее, — он равнодушно пожал плечами. Сначала шли обычные вопросы о месте проживания и социальном положении. Каменев с видимым трудом собирался с мыслями и то и дело доставал платок, вытирал глаза и деликатно сморкался. Его зеленовато-серые глаза, опушенные длинными мокрыми ресницами, были красными от слез. Он часто моргал и, взглядывая на Миллера, близоруко щурился.

— Вы носите очки, господин Каменев? — как бы между прочим вдруг спросила его Апраксина. Он впервые поднял на нее глаза.

— Вообще-то да, ношу. Но я сломал их перед поездкой в Париж, и теперь придется заказывать новые. Одно к одному…

Апраксина коротко взглянула на Миллера — тот едва заметно пожал плечами и улыбнулся: он, конечно, вспомнил, как она определила близорукость Каменева по стоптанным подошвам ботинок. Графиня скромно и многозначительно потупилась.

Каменева попросили рассказать, как они с женой оказались в Германии. Каменев рассказал, что мечтали об эмиграции они уже очень давно, но из провинции — он сказал «из глубинки» — выехать было почти невозможно, а жили они в городе Кривой Рог. Почти пять лет они с женой были «в отказе», разрешения на выезд им не давали без объяснения причин. Оба потеряли хорошую работу, рассорились с родственниками, почти все друзья от них отошли. Чтобы легче добиться эмиграции, они переселились в Ленинград. Но и там дело не двигалось до тех пор, пока не появился Горбачев с его «перестройкой», и наконец они осуществили свое давнее намерение.

— Как вы полагаете, существуют какие-нибудь причины, которые могли бы навести вашу жену на мысли о самоубийстве? — задал вопрос Миллер, и Апраксина его перевела.

— Да, существуют, и в ее смерти виноват только я, — сказал Каменев, и оба детектива отметили, что впервые за весь допрос голос его прозвучал уверенно и твердо.

— Но, позвольте, вас же не было в это время в Мюнхене? — сказал Миллер.

— Да, не было. Но это не существенно.

— Объясните, — предложил Миллер.

— Видите ли, — сказал Каменев в глубоком раздумье, объясняя как бы самому себе, а не допрашивающим, — если даже кошку перевезти с одной квартиры на другую, она будет, по крайней мере в первое время, тосковать и отказываться от еды, а если ее выпустить за дверь — начнет искать дорогу домой, в старое жилище. Если кошкам свойственна ностальгия, так что же говорить о людях? Моя жена в принципе никогда не была готова к эмиграции, и ей, бедной, пришлось выбирать между родиной, привычным образом жизни, привычными связями и любимым мужем. Да, у пас был счастливый брак. Я же больше не мог оставаться в той стране, я там не жил, а существовал, я буквально задыхался — все, абсолютно все в той жизни душило меня! И вот мы все-таки добились эмиграции… У меня пошли выставки, состоялись интересные знакомства. Вот и в Париж довелось съездить… — Тут голос его дрогнул. Он закрыл глаза, секунду-другую помолчал и снова взял себя в руки. — А Наташе нечем было отвлечься от тоски по оставленному там: старые связи разорвались, а новых она не обрела. Так, два-три совсем не интересных эмигрантских семейства, люди какие-то скучные, я бы даже сказал, примитивные: какие-то местечковые евреи, донельзя провинциальные русские немцы… Старые знакомые по Ленинграду все почему-то оказались либо в Париже, либо в Америке, а то и в Израиле. Может быть, если бы ей удалось поехать со мной в Париж, ничего бы этого не случилось? Она всегда тяжело переносила мое отсутствие и без меня часто впадала в депрессию. А я был так увлечен предстоящей выставкой в Монжероне… Я вообще здесь уделял Наташе внимания гораздо меньше, чем дома. А надо было, конечно, делать как раз наоборот…

Он удрученно замолк, снова достал свой, уже изрядно помятый и не очень чистый платок, и Апраксина воспользовалась паузой:

— Простите, но инспектор хотел задать вам вопрос, от которого все равно не уйти. Вы сказали, что у вас был счастливый брак. Всегда ли у вас были с женой хорошие отношения?

— О, всегда! Наташа была самой преданной женой, о какой только может мечтать художник. Мы, художники, вообще ведь народ тяжелый, сосредоточенный на своем творчестве, мы нелюдимы, склонны к депрессии — жить с художником совсем непросто. Но Наташа стойко переносила все превратности нашей жизни и старалась не показывать, как ей на самом деле тяжело.

— А вы? Вы любили свою жену?

— Очень! Я всегда ощущал ее как часть самого себя. И я… Я пока не представляю себе жизни без нее! — Он опустил голову и замолчал, понурившись.

Апраксина перевела слова Каменева инспектору и попросила его достать и предъявить ему пещи покойной: оренбургский платок, сумку, шубу и распиленный серебряный обруч.

— Инспектор Миллер хочет, чтобы вы опознали эти вещи.

— Да, все это принадлежит… принадлежало моей жене.

— А что это за странное украшение? — поинтересовалась Апраксина, пододвинув к нему половинки обруча.

— Это был мой свадебный подарок Наташе. Я купил его в Бухаре. Не знаю, как носят это украшение восточные женщины, но Наташа носила его на шее.

— Оно было заклепано прямо на ней — почему?

— Ах, это была одна из ее фантазий! Она почему-то вообразила, что пока этот обруч у нее на шее, мы с нею не расстанемся, и попросила знакомого ювелира заклепать его прямо на ней. Я могу это взять себе? — спросил он, протягивая руку за обручем.

— К сожалению, пока не можете. Все эти вещи еще немного побудут здесь, в полиции, но только до формального закрытия дела.

— Но мне его вернут до похорон?

— До похорон?

— Да. Я хотел бы своими руками положить этот обруч к ней в гроб.

— Понимаю… Ну что ж, я думаю, это можно будет устроить — вернуть его вам до окончания дела. А теперь несколько вопросов относительно 15 апреля, дня ее гибели. Где вы сами находились в тот день?

— Я был на пути в Париж. На другой день открывалась выставка художников в Монжероне, а я, как вы уже знаете, был одним из ее участников.

— Вы поехали в Париж поездом?

— Да.

— Билет у вас сохранился?

— Да, случайно сохранился. — Каменев порылся в бумажнике и протянул Миллеру билет. «Мюнхен — Париж».

— Поезд «Мюнхен — Париж», отправление из Мюнхена в десять утра, штамп контроля поставлен в десять пятнадцать, — прочитал Миллер и вопросительно взглянул на Апраксину. Графиня улыбнулась и едва заметно отрицательно покачала головой.

— Можно задать вам еще один личный вопрос? — спросила она.

— Пожалуйста.

— Анна Юрикова — ваша подруга?

— Подруга? Я, знаете ли, в дружбу между мужчиной и женщиной не очень верю. Если только вы не называете ее моей подругой в несколько более интимном смысле.

— А если именно в этом смысле — каков будет ваш ответ?

— Скорее отрицательный… Я часто бывал виноват перед моей женой, увлекаясь ненадолго другими женщинами. Я художник и люблю красоту человеческих лиц, особенно женских. Иногда, когда мне доводилось писать портрет красивой женщины, я увлекался настолько, что в процессе работы мне казалось, что я уже влюблен в оригинал. Но вот портрет закончен — и все забыто. Так было когда-то, еще в Ленинграде, и с Анной Юриковой. Я написал несколько ее портретов, и все они удались. У нас с нею был такой маленький летний роман: как-то мы провели вместе две недели в рыбацкой деревне на берегу Ладожского озера… Это было романтично, но… Роман кончился, как кончались и все мои увлечения.

— Ваша жена знала об этом?

— Узнала потом, когда я ей рассказал. Я всегда ей рассказывал задним числом о своих увлечениях, я не хотел, чтобы между нами были какие-то тайны. Наташа надулась на какое-то время, после простила меня, и все забылось. А с Анной у нас потом наладились неплохие деловые, даже приятельские отношения. Она интересный человек, прекрасно разбирается в живописи и в искусстве вообще. Кроме того, она ведь коллекционер, она устраивает выставки. Именно она организовала Фонд помощи русским художникам.

— Простите, а ваша жена, встретив Анну Юрикову здесь, на Западе, не могла возревновать вас к ней?

Каменев выпрямился и нахмурился. Подумав немного, он сказал:

— А вы знаете, так могло быть. Я часто встречался с Анной, у нас было много общих интересов, были общие хлопоты по этому Фонду художников, я ведь тоже имел честь в нем состоять. Но я так привык думать, что Наташа уверена в моей любви, что никогда не задумывался, приятны ли ей эти встречи. Я был так невнимателен к ней в этот последний, трудный для нас год! И похоже, для нее он оказался более трудным, чем для меня. Боже, какой же я был слепой и тупой эгоист! — Каменев закрыл лицо руками и опустил голову, плечи его задергались.

Миллер встал и принес ему стакан воды. Каменев поднял залитое слезами лицо, выпил, поблагодарил, вздохнул глубоко и сказал, что готов отвечать на следующие вопросы. Но вопросов больше не было, и его отпустили.

— Ну и что вы думаете о его поведении, инспектор? — спросила Апраксина, когда они остались вдвоем.

— На мой взгляд, он вел себя вполне адекватно положению и отвечал на вопросы достаточно искренне. Вот только с этим алиби непонятно…

— Да, с этим придется еще разбираться. А в остальном он был достаточно откровенен. Почти откровенен, — заметила Апраксина. — Но чтобы убедиться в его искренности и разобраться с этим алиби, мне пора уже познакомиться с этой таинственной Анной Юриковой. Я позвоню ей и договорюсь о встрече на завтра. Если не возражаете, я захвачу запись допроса и отправлюсь домой: мне надо подумать.

— Конечно, поезжайте! Но я бы советовал вам сегодня отложить все мысли об этом деле на завтра и просто отдохнуть, посидеть перед телевизором…

— Я предпочитаю отдохнуть просто за хорошей книгой, с вашего позволения. А завтра… У меня ведь есть еще не разобранный улов из квартиры Каменевых. Кстати, это ничего, что я не спешу его вам возвращать?

— Бог мой, да я-то что буду делать с этими бумажками на вашей кириллице? Держите их у себя: уж если кто в них разберется, так только вы, дорогая графиня.

Но, вернувшись к себе домой на Будапештскую, Апраксина отдыхать не стала, а сразу же позвонила Анне Юриковой, представилась и стала напрашиваться на визит. Та пригласила ее прийти завтра посмотреть картины, предупредив, что на продажу у нее сейчас имеются работы только одного художника. Имени его она не назвала.

Затем графиня села за стол, зажгла настольную лампу и высыпала на стол содержимое пластикового пакета из квартиры Каменевых. Первым делом она принялась за открытку с видом городской ратуши и убористым текстом на обороте.

«Милая моя мусенька! Поздравляю тебя с днем рожденья и желаю тебе здоровья и долгих лет жизни. Прости, родная, что я опять долго тебе не писала, да и сейчас отделываюсь открыткой. В общем, все у нас идет очень и очень неплохо, в самое ближайшее время решится вопрос с нашими документами, и тогда мы сразу начнем искать квартиру с мастерской для Костика. Он тоже шлет тебе свои поздравления. Сейчас у него готовится выставка в Париже, и завтра он едет туда, чтобы успеть к ее открытию. Как твои глаза, мусенька? Ешь ли ты курагу и сушеную чернику? Береги себя, пожалуйста! Целую тебя, и храни тебя Господь! Твоя любящая дочь Наташа».

Апраксина отложила открытку в сторону и принялась разбирать помятые клочки бумаг. Ничего похожего на предсмертную записку она не нашла, зато обнаружила разорванный надвое черновик начатого и брошенного письма.

«Дорогая Танечка! Я обещала написать не позже, чем через год, и вот — пишу! В общем, все у нас идет очень и очень трудно. Говорят, женщины легче переносят эмиграцию, но в нашем случае происходит наоборот. Костик как-то быстро приспосабливается, делает большие успехи, а меня мучает ностальгия. Жду не дождусь, когда смогу ездить в Россию, увижу мамочку и всех вас. Слава Богу, мы оба проходим как «контингентные беженцы», так что с оформлением политического убежища немцы тянуть не станут. Ходят слухи, что еврейским активистам вот-вот удастся пробить вопрос о двойном гражданстве для нас: дескать, мы не можем получить бумаги об отказе от гражданства, потому что обращение в российские инстанции сопряжено для нас с риском для жизни! А потому мы сможем сохранить российское гражданство и паспорта и спокойно кататься в Россию и обратно. Умные люди евреи!

Германия мне нравится, а немцы не очень, и уже страшно хочется увидеть остальную Европу. Пока разрешение на выезд за пределы Германии есть только у Кости».

Апраксина склеила половинки черновика прозрачным скотчем и положила его в тонкий пластиковый пакет для бумаг.

Среди прочего бумажного мусора ей попался на глаза смятый желтый листок для заметок. Она развернула его и прочла:

Ветер к порогу намел

розовых горсть лепестков:

бережно перешагни,

ключ сжимая в руке.

Апраксина вспомнила вскользь брошенное Адой фон Кёнигзедлер замечание о том, что когда-то Наталья Каменева писала стихи. Что это за строки, чужие или собственные стихи Натальи?

Почерк тот же, хотя более крупный, чем в письме и на открытке. Как лаконично, почти по-японски… Стихи тоже пошли в отдельный пластиковый пакет.

Счета, рекламки, обертка от шоколада… Верхняя половина страницы, вырванная из какой-то книги: Апраксина взглянула на ее — это была часть текста с описанием какого-то растения… Расписание поездов Мюнхен — Париж, к сожалению, без каких-либо пометок… Использованные полоски билетов на городской транспорт… Больше ничего интересного в бумажном соре она не нашла, но выбрасывать его она не стала, а снова сложила в мешок и оставила на столе. Затем она взяла с полки чистую папку для документов и вложила в нее тонкие пластиковые пакеты — письмо, открытка, стихи. Достала наклейку, написала фломастером «Дело о смерти Натальи Каменевой», наклеила ее на переплет и оставила папку на середине стола. Потом она потушила в кабинете свет и отправилась наверх, в свою спальню.

Глава 6

«Вам не нравится мюнхенский климат? Потерпите пятнадцать минут, и он обязательно изменится!» — вспомнилось Апраксиной, когда она вышла из метро на Зендлингер Тор и попала под резкий ветер с летящим в лицо холодным дождем. Когда она выходила из дома, светило солнце и со стороны Альп веял легкий теплый ветерок: именно поэтому она решила ехать городским транспортом — чтобы заодно немного прогуляться и подумать. И, конечно же, она забыла прихватить на всякий случай зонтик! Хотя за столько лет жизни в баварской столице уже можно было привыкнуть к постоянному непостоянству мюнхенской погоды и научиться делать это механически.

Постояв минут пятнадцать под карнизом у входа в метро, Апраксина взглянула на часы и решила не ждать, пока дождь стихнет. «Не бывает плохой погоды, а бывает неподходящая одежда», — сказала она себе в назидание, застегивая на все пуговицы легкое пальто и повязывая голову шелковым шарфиком, после чего решительно шагнули из-под укрытия прямо навстречу косым струям дождя.

Юрикова жила на улице Капуцинов, и Апраксина решила пройти туда через Старое Южное кладбище, чтобы сократить путь и пройти хотя бы часть его под деревьями. Войдя в ворота со стороны площади Святого Стефана, она пошла по главной аллее, другим концом выходившей как раз на Капуцинерштрассе. Только она зашла под навес огромных деревьев, как ветер, конечно же, тут же начал стихать, а за ним утих и дождь.

— Вот и отлично! — одобрительно сказала Апраксина. Она взглянула на часы, замедлила шаг и пошла, не спеша разглядывая надгробья. Графиня бывала здесь и прежде: на кладбище уже давно никого не хоронили, разве что какую-нибудь знаменитость по особому распоряжению властей, и оно превратилось просто в место прогулок мюнхенцев. Она шла, разглядывая надгробья, и ее поразило, как необычно выглядят они в сырую погоду: от дождя патина на бронзе и копоть на мраморе выступили резче, и ей стало казаться, что печальные барельефы и скульптуры, пользуясь безлюдьем из-за плохой погоды, обнаружили какую-то особенную таинственную свою сущность, обычно скрываемую от праздных посетителей кладбища. Может быть, правду о тех, на чьих могилах они установлены? От копоти и пыли в складках и углублениях мрамора фигуры и лица приобрели совсем не то выражение, какое задумал и придал им скульптор. Вот на лице ангела-малютки светлые губы и кончик носика выступили на фоне потемневших под дождем щек и превратившихся в темные щелки заплаканных глазенок. У другого крылатого малыша мокрое лицо казалось и вовсе зареванным, а чуть выщербленные губы скривились корытцем. Апраксина подошла ближе и прочла: «Здесь покоится нежная мать двоих маленьких детей». Да, этому ангелочку, конечно же, было о чем поплакать…

На медных и бронзовых барельефах время и вода рисовали бирюзовой ярью и черной копотью. Абсолютно одинаковые, определенно отлитые в одной мастерской круглые медальоны с головой Христа в терновом венце с течением лет обрели каждый свое особое выражение и смысл: на одном темная зелень смягчала страдания Спасителя, на другом копоть их подчеркивала, на третьем полусмытая дождями патина придавала Его лику выражение снисхождения к человеческой немощи и людским слабостям. «Как необычно все здесь выглядит сегодня, — размышляла Апраксина, проходя мимо так странно оживших надгробий. — Что, интересно, хочет поведать Время, изменяя по-своему работу старых мастеров? Может быть, эти преображения свидетельствуют о посмертной судьбе тех, кому посвящены надгробья? А может быть, они раскрывают истинный характер усопших? Вот эта муза, например: каким светом залита ее фигура! А дело-то всего лишь в том, что мокрая копоть удачно затемнила и фон, и фигуру музы на барельефе, оставив на свету только лицо и правую руку со светильником. Кто здесь лежит? А, ну ясно, какой-то малоизвестный поэт — никогда не слышала этого имени. Но, возможно, это просто еще не открытый миром великий поэт?

Примерно на середине аллеи она обратила внимание на одно привлекательное надгробье в югендштиле: беломраморный барельеф женской фигуры, летящей в облаках и звездах, на черной плите Лабрадора. Ангел смерти или ангел-хранитель? Или некая таинственная «вестница смерти»? В левой руке мраморная «вестница» держала звезду и, склонясь над могилой, готовилась ее уронить. Лицо ее было так тонко, так прелестно, печально и невинно, что Апраксина замедлила шаг, чтобы подольше любоваться ею. С грустью вспомнила она лицо Натальи Каменевой на посмертной фотографии, уловив едва заметное сходство его с ликом мраморной девушки. Как это печально — умереть на чужбине и быть похороненной в земле, так и не ставшей по-настоящему своей… Вот она хотя бы знает, что будет лежать на русском кладбище в Висбадене, на горе Нероберг, под сенью Свято-Елизаветинского православного храма — русская косточка среди русских костей. Да и хоронят на русских кладбищах навечно. А бедной Наталье Каменевой назначено лежать в земле, полной праха чуждых ей немцев, и хоронят в Германии на ограниченный арендной платой срок, обычно от семи до пятнадцати лет, реже до двадцати и уж в совсем редких случаях до тридцати. И будут шуметь над рабой Божьей Натальей деревья, названия которых она не успела выучить, и не будет она понимать их иноязычного шелеста. Апраксина отвела глаза от печального ангела-вестника и пошла к аркаде, разделявшей кладбище на две части.

Под крышей аркады, уютно устроившись в закутке между надгробьями, коротали пасмурный день несколько бродяг-пэннеров: двое перебрасывались картишками над бутылкой вина, некто спал в ярко-голубом туристическом спальнике, а молодой человек в очках читал толстую книгу, привалившись спиной к надгробию в готическом стиле. Была среди бродяг и женщина, старуха примерно возраста Апраксиной: она сидела закутавшись в рыжее верблюжье одеяло, а возле нее стояло несколько туго набитых пластиковых мешков, похоже, со всем ее имуществом. Старуха курила, задумчиво глядя в глубину темной аллеи. Апраксина вздохнула, подумав, что в привольной и в общем-то беззаботной жизни бродяг для женщин, однако же, есть свои специфические неудобства; вспомнив кой-какие эпизоды их жизни с тетушкой во время войны, она решила, что сейчас ей, пожалуй, нелегко было бы обойтись без ванны и душа и снова спать не раздеваясь. А все же эта старая женщина предпочитает вольную жизнь порядку и скромной обеспеченности старческого приюта. Ну что ж, вольному — воля…

Графиня миновала аркаду, прошла до конца центральной аллеи и вышла на улицу Капуцинов через северные ворота. Она остановилась и огляделась. «Рядом с кладбищем, дом 33», — сказала ей по телефону Юрикова. Справа и слева от ворот шла высокая кирпичная стена кладбища, напротив, через дорогу располагался монастырь капуцинов; и вправо и влево до ближайших домов идти было метров триста. В какой стороне находится дом № 33, угадать было невозможно при всем желании, а спросить было некого: снова начал накрапывать дождь, и на улице не было ни души. Она решила пойти влево.

Сразу за кладбищенской стеной был проулок, а за ним начинались дома. Издали вглядываясь в них, Апраксина попыталась угадать, в каком из них может жить пока столь мало известная ей Анна Юрикова? Хорошо было князю Мышкину угадывать дом Рогожина — он успел уже познакомиться с купцом и побеседовать, увидеть его во всем развороте его мрачного и бешеного сердца. Князь издали угадал рогожинский дом по сходству его с характером хозяина и не ошибся. Об этом угадывании Апраксиной напомнило совпадение нумерации: там — Гороховая, 33, здесь — улица Капуцинов, 33. От мрачного соседства, а не только от настоящей причины визита у нее эти мысли — Рогожин, князь Мышкин, страшная смерть Настасьи Филипповны… И все же она попыталась предположить, что таинственная подруга художника Каменева могла бы жить, скажем, вот в том высоком угловом доме, которым начиналась линия домов, отделенная от кладбища зеленым переулком. Старой благородной постройки дом с высоким фронтоном и двумя башенками наверху. По всему фасаду — большие окна с частыми переплетами, к которым графиня питала слабость. Миновав кладбище, Апраксина обнаружила: то, что она издали приняла за проулок, на самом деле им не было. Между заинтриговавшим ее домом и кирпичной оградой кладбища, завернувшей влево, тянулось русло бывшего канала — заросший старыми деревьями и кустарником ров. Понизу, в зеленом сумраке, шла утоптанная земляная дорожка и даже стояли скамейки: уютное местечко для элегических размышлений о бренности жизни. Апраксина оглядела еще раз фасад углового дома и попыталась представить себе, какой вид открывается из его верхних окон на кладбище. Впрочем, для настоящего мюнхенца Старое Южное кладбище — всего лишь пантеон знаменитых горожан и довольно изысканное место для променада. Она прошла мимо рва и подошла к самому дому. Первый этаж скошенного угла занимал магазин деревянной игрушки и детской мебели: в двух небольших витринах были расставлены добротно сделанные столики со стульчиками из светлого дерева, между ними и на них лежали и стояли кубики, деревянные поезда, лошадки, кукольная мебель. А на улице перед входом почему-то мокла на дожде одинокая лошадка под красным бархатным седлом с наивным мочальным хвостом — точная копия традиционной старинной баварской игрушки. Апраксина сочувственно улыбнулась промокшей лошадке и пошла дальше.

Пройдя вперед, она увидела следующую витрину — это был художественный магазин-галерея. За стеклом на мольбертах были расставлены вполне традиционные баварские ландшафтики и работы в стиле баварского примитивизма: толстенькие горожане в шляпочках с фазаньими перьями и кабаньими кисточками, упитанные горожанки в кружевах и передничках, округлые деревца, срисованные не с живых, а с картонных деревьев. Графиня моментально сообразила, что к Юриковой этот магазинчик отношения не имеет. И все же она почти не удивилась, увидев между двумя магазинами подъезд с табличкой, на которой были изображены две тройки. На щитке со звонками она нашла фамилию Юриковой и позвонила. «Кто там?» — спросил по-русски искаженный домофоном голос. Апраксина назвалась. «Входите и поднимайтесь на пятый этаж!»

Лифта в доме не было, и графине пришлось подниматься на шестой этаж (по-немецки на пятый) по ностальгически поскрипывающим деревянным ступенькам. Анна Юрикова поджидала Апраксину на верхней площадке возле отворенной двери квартиры. На ней было зеленое платье-балахон до пят, очень шедшее к ее бронзово-рыжим кудрявым волосам.

— Прошу вас, проходите! — сказала она, посторонившись и пропуская Апраксину в квартиру.

Квартира-мансарда была залита светом и загромождена картинами: они висели в прихожей, сплошным лоскутным ковром покрывали стены и простенки между окнами в большой комнате, передняя стена которой круто изгибалась незамкнутым кругом: это и была одна из тех двух башенок, которыми Апраксина любовалась с улицы. Кроме тахты, двух кресел и низкого столика между ними, да еще мольберта возле трех высоких окон башенки, в комнате никакой другой мебели не было, но графиня заметила справа, за портьерами, еще одну дверь, ведущую, видимо, в спальню.

— Я поставлю чай, а вы можете пока посмотреть картины: это все работы русских художников.

Хозяйка вышла, а графиня стала рассматривать картины. Апраксина имела некоторое представление о так называемых художниках-нонконформистах, бывала на их выставках в Париже и в Мюнхене, а потому сразу определила, что коллекция Анны Юриковой была действительно хороша и богата. Юрий Жарких, Оскар Рабин, Александр Исачев, Галецкий, Крапивницкая, Виньковецкий… «А где же здесь Константин Каменев?» — подумала она, обшаривая глазами стены. Но его имени она не обнаружила. Решившись, она подошла к мольберту, повернутому к окну, зашла за него и взглянула на холст. Это был почти законченный портрет хозяйки дома: она была изображена в открытом белом платье с охапкой цветов и трав, а в рыжие кудри были вплетены какие-то колокольчатые пурпурные цветы. Кажется, наперстянка. Рыжая ведьма с ядовитыми цветами в волосах… Однако романтично!

Апраксина в задумчивости стояла перед мольбертом, когда позади послышался голос вернувшейся в комнату Юриковой:

— Чай готов — прошу к столу! — Она внесла на блестящем мельхиоровом подносе синий в золотую сеточку ломоносовский чайный сервиз. — Поправились вам картины?

— Да, очень, — сказала Апраксина, усаживаясь в одно из кресел. — И ваш портрет на мольберте тоже.

— Он, к сожалению, не закончен и вряд ли будет закончен.

— Что-нибудь случилось с художником? — участливо спросила Апраксина.

— Нет. Просто обстоятельства сложились таким образом, что закончить эту работу он, скорее всего, не сможет.

— Как жаль: такая интересная работа!

— Работа так себе. У него есть и более талантливые вещи. Это, кстати, и есть тот самый художник, о котором я вам говорила по телефону — Константин Каменев.

— У вас есть и другие его работы?

— Давайте пить чай, а потом я вам их покажу.

— Чай — это прекрасно! Я шла через кладбище под дождем, промокла и продрогла.

— Напрасно! От метро есть более короткий путь прямо на Капуцинерштрассе.

— Мне захотелось прогуляться, я давно не была на Старом Южном кладбище, и дождь застал меня врасплох.

За чаем Апраксина поделилась с Анной Юриковой своими мыслями, пришедшими ей в голову по пути через кладбище.

— Время рисует истинное лицо умерших на их надгробьях? Интересно… Я тоже часто хожу через кладбище, когда езжу на метро, но не в дождь, конечно. Надо будет попытаться взглянуть на эти надгробья вашими глазами. Но, знаете, после Петербурга Мюнхен не очень впечатляет, хотя это, несомненно, самый красивый город Германии.

— Петербурга — сказали вы?

— Да. Я почти никогда не говорю «Ленинград». Да и никто из нас так свой город не называл. Мы всегда жили в Петербурге, — сказала она задумчиво и вдруг прочла:

Город мой, государь император,

я опять преклоняю колени

и шепчу, извергаясь из мата,

о твоей пятизначной сирени,

о твоей семицветной весне.

Ты меня пропиваешь при мне.

— Это стихи Бориса Куприянова, когда он еще был просто поэтом.

— Был «просто поэтом»? А кто же он теперь?

— Теперь он священник отец Борис.

— Интересная судьба… А все же некий имперский дух присутствует и в Мюнхене, согласитесь!

— Да, пожалуй. Пусть это не Петербург и не Париж, но мне здесь уютно. И дыхание времени здесь определенно чувствуется, здесь много подлинной старины.

— Вы любите Мюнхен?

— Можно сказать и так. Знаете, я сначала жила во Франкуфурте-на-Майне, но как-то приехала сюда зимой и увидела чаек, летающих в вихрях метели над Изаром! Знаете, я тут же решила: буду жить здесь или нигде! А еще я люблю Вену — вот где поистине имперское величие! Но Австрия, к сожалению, не принимает политических эмигрантов — у них на этот счет существует какая-то договоренность с Советами.

— Разве художники не предпочитают всем столица Париж?

— Художники — да: им надо общаться между собой, тусоваться…

— Простите?

— «Тусоваться» — от слова «тусовка»: общение единомышленников, что ли.

— Надо будет запомнить.

— Ах, не надо, не запоминайте! Я так люблю эмигрантский русский язык!

— Да что вы, милая? Это же законсервированный язык — кому нужны эти словесные консервы?

— Это эталонный русский язык! — пылко возразила Юрикова, к великому удовольствию графини. — Знаете, в Ленинграде, — сейчас я специально употребляю эту мерзкую «кликуху»[3] Петрова града, — до сих пор еще живут старики и старушки, которые говорят настоящим русским языком — без советизмов и городского жаргона. Но очень скоро их совсем не останется, и это будет очень грустно.

— Благодарю вас! — графиня сказала это искренне и со всей благосклонностью, на какую была способна: все же она находилась при исполнении служебных обязанностей и перед нею был не кто-нибудь, а подозреваемая. — Так вы себя уютно чувствуете в Мюнхене?

— Более или менее. Я люблю Рим и Париж, но жить там постоянно я бы не смогла. Художники предпочитают творить в Париже, а мне ведь не творить, просто — работать. На мой взгляд, нет более подходящего города для работы, чем Мюнхен: это культурный центр с традициями, но без суеты и шума.

— А что за работа у вас, если не секрет?

— Секрета никакого нет. Сейчас я пишу книгу одном интересном человеке, коллекционере и галеристе, которого за неофициальные выставки приговорили к четырем годам лагеря и отправили на Колыму.

— Боже мой! Неужели и такое бывало?

— Один раз — было.

— И как же его зовут?

— Георгий Николаевич Михайлов. Это будет книга для серии «ЖЗЛ».

— Жизнь замечательных людей…

— О, вы читаете книги из России?

— Ну, разумеется, читаю. Это большая и серьезная работа, как я понимаю. Она принесет вам доход?

— Не думаю. Да и возьмет ли книгу редакция «ЖЗЛ» — тоже покрыто мраком. Нет, работа моя меня не кормит, а скорее разоряет. Кормит меня немецкое государство, за что большое ему спасибо, я ведь живу на пособие. А чтобы арендовать залы для выставок, чтобы ездить к художникам и собирать у них материал для книги, мне приходится продавать некоторые работы.

— Это грустно.

— Еще бы! Если вы уже допили чай и больше не хотите, то, может быть, вы желаете посмотреть другие работы Каменева?

— Да, конечно!

— Удачно, что они пока еще у меня: черед, несколько дней хозяин их отсюда заберет. Но он будет доволен, если до того кто-то купит какую-нибудь его работу. Не вставайте, сидите — я сама их вам покажу.

Под одним из окон башни стояли прислоненные один к другом холсты. Юрикова стала выносить их один за другим и ставить на мольберт, с которого сняла и отставила в сторону свой незаконченный портрет.

Живопись Константина Каменева на Апраксину впечатления не произвела: она почти сразу же вспомнила едкое замечание Ады фон Кёнигзедлер — «Дали из Кривого Рога». Действительно, перепевы Дали в некоторых работах доходили до прямых цитат. Хуже того, далиевские приемы сочетались у Каменева с псевдорусской тематикой а духе популярного на Западе Ильи Глазунова. На одной картине был изображен синеглазый и златокудрый пастушок с глуповатым круглым личиком, а вкруг него — стадо коров, овец и коз на паучьих ногах, будто отощавшее от колхозной бескормицы. На другом холсте был изображен пестрый, как сарафан, луг, и на нем спиной к зрителю подлежала обнаженная красавица; толстая русая коса лежала у нее вдоль позвоночника и, дойдя до румяных ягодиц, почему-то вдруг превращалась в змеиный хвост с зигзагообразным рисунком. Еще одна обнаженная красавица, тоже спиной к зрителю, чуть поодаль обнимала белоствольную березу, а по телу ее ползали осы — от гигантской осы, целиком закрывавшей одну пышную ляжку, до мелких насекомых, роящихся под мышками. Не обошлось и без религиозной тематики: над горящим остовом церкви в небе крестом висел самолет, а на концах крыльев у него вместо звезд были нарисованы раскрытые красные ладони.

— Весьма многозначительно и совершенно непонятно! — прокомментировала графиня. — Кстати, а икон на продажу у вас случайно нет?

— Я не торгую иконами, — холодно ответила Юрикова и нахмурилась. — Так вам не понравились работы Каменева?

— Как вам сказать? Я недавно была на выставке в Монжероне и видела там работы куда более зрелых художников — Целков, Рабин, Окунев, Жарких…

— О, да вы знаток! Что же вы мне сразу не сказали? Я ведь и сама понимаю, что Каменев слабый художник. Может быть, здесь, на Западе, он и развернется со временем, но пока… Однако его работы покупают, эмигрантам он нравится.

— Но вы своего протеже почему-то на стенку не вешаете?

— Ах, ну тут, знаете ли, совсем другие причины… Впрочем, если вас не заинтересовали его работы, так не о чем и говорить.

Она сняла картину с крестом-самолетом с мольберта и поставила ее к другим, под окно.

Апраксина собралась было распрощаться несолоно хлебавши, но тут зазвонил телефон. Юрикова схватила трубку и пошла из комнаты, бросив на ходу:

— Извините! Я сейчас вернусь — посмотрите пока другие картины.

Апраксина тотчас подошла к картине, висевшей на стене за неплотно прикрытой дверью в прихожую. Стоя возле нее, она отчетливо слышала голос хозяйки.

— Да… Зачем ты звонишь, я же просила тебя больше этого не делать! Да, в Вене полный порядок и будут две выставки — фондовская и городская. Нет, я все эти дни, как вернулась из Австрии, так и сижу дома, работаю, и мне почти никто не звонит… Нет, я не передумала… Нет, Костенька, я не стану с тобой встречаться… Это мое личное дело, как я к тебе отношусь, и прости, но на эту тему я не могу с тобой разговаривать — я не одна… Какая полиция — ты что, с ума сошел? Нет, это покупатель. Ты можешь, наконец, сказать, что там у тебя случилось и почему ты все время упоминаешь полицию?… Так приезжай ко мне и расскажи не по телефону… Не можешь? Ладно, давай встретимся… Хорошо, в пять в галерее над кассовым залом, перед «Кингом».

Апраксина успела отойти к окну и, когда Юрикова вернулась в комнату, она смотрела сверху на кладбищенские деревья, над которыми поднимался пар — небо очистилось и солнце заливало молодую листву.

Юрикова подошла к другому окну и встала перед ним, зябко обняв себя руками за плечи. Потом она повернулась к Апраксиной и резко спросила:

— Вы закончили? Что-нибудь присмотрели?

— Нет. Ваши картины мне не по карману, а художник Каменев мне определенно не нравится.

Юрикова как-то неопределенно хмыкнула.

— Но спасибо вам, я получила огромное удовольствие и от этих картин, и от знакомства с вами, однако больше не стану отнимать у вас время. Но, возможно, я позвоню вам еще раз. Вы разрешаете?

— Звоните, — равнодушно сказала Юрикова и пошла к дверям впереди гостьи.

Когда графиня снова вошла в ворота кладбища, солнце уже успело просушить и листву, и дорожки и даже могильные камни. Пол пути Апраксина прошла, не глядя по сторонам, и только пройдя сквозь обезлюдевшую аркаду, обратила внимание, как все вокруг преобразилось: высыхая на солнце, надгробья опять изменились, каждое на свой лад. Поравнявшись с вестницей смерти, Апраксина в удивлении остановилась. Еще недавно, какой-то час назад, этот лик был таким прелестным и юным, а сейчас, под лучами солнца, сквозь черты красавицы проступила маска тления. Ангельское личико превратилось в лицо мертвой женщины, детская округлость мраморных щек сменилась одутловатостью распухшего трупа, с которого вот-вот начнут сползать посеревшие ткани. «С этим ангелом вода и солнце ведут какие-то странные игры!» — подумала Апраксина и решила, что непременно придет сюда еще раз — проверить.

Выйдя из ворот кладбища, она разыскала телефонную будку, позвонила инспектору Миллеру и назначила ему свиданье без четверти пять на Главном вокзале.

На галерее над кассовым залом Главного вокзала располагались маленькие магазинчики и закусочная «Кинг». За столиками, стоящими прямо на галерее, пассажиры и встречающая публика сидели за кофе и прохладительными напитками в ожидании поездов. В основном это была молодежь, но были и солидные посетители — те, что из экономии предпочли «Кинг» более дорогим ресторанам и кафе, располагавшимся внизу. Состоятельные граждане Германии, как известно, не стесняются экономить — «Береги пфенниг, а марка сама себя сбережет».

Около пяти часов на галерею поднялась Анна Юрикова. На ней был светло-зеленый дождевик нараспашку, а под ним темно-зеленое шерстяное платье грубой вязки; ее густые рыжие кудри были схвачены повязкой из шерсти того же цвета. Она прошла в зал «Кинга», выстояла небольшую очередь и вернулась на галерею с подносом, на котором стояли два больших картонных стакана с кока-колой. Один она оставила стоять на подносе, а из другого стала через соломинку потягивать холодный напиток, хмуро и рассеянно поглядывая через барьер на суетившуюся внизу вокзальную публику. Потом она вынула из сумки черный футляр для очков и положила его на середину стола.

За соседний с нею столик уселся полный немолодой немец чиновного вида, типичный «белый воротничок» баварского образца, т. е. более элегантный, чем представители его класса в других землях Германии, исключая разве что Западный Берлин. Небрежным жестом кинув на стол свежий выпуск «Мюнхенер Меркур», он поставил поднос, на котором стоял прозрачный пластиковый стакан с кинговским пивом. Потом сел, развернул гамету и стал читать, потягивая свое дешевое пиво с таким удовольствием и достоинством, как если бы это было достопочтенное монастырское пиво в тяжелой стеклянной кружке. Случайно рассеянный взгляд Юриковой встретился с его ясными голубыми глазами, и баварец ей приветливо улыбнулся. Юрикова чуть нахмурилась и отвернулась. Чиновник ничуть не обиделся и перевернул странницу газеты. Тут к его столу подошла старая бродяжка с двумя большими пластиковыми сумками, набитыми каким-то барахлом. Низким сиплым голосом она спросила, свободно ли место за его столом, на что тот ответил бодрым «яволь!» и мягкой улыбкой. Бродяжка поставила свои мешки под стол и пошла в закусочную. Через несколько минут она вернулась с таким же, как у него, прозрачным стаканом пива и большим пакетом жареного картофеля фри, уселась и принялась за свой скромный ужин. Длинные брусочки картофеля она брала не предназначенной для этого пластиковой вилочкой, а прямо рукой в черной кружевной перчатке с дыркой под большим пальцем. Не сняла она и нелепой приплюснутой шляпки с ветхой вуалеткой; клочья вуалетки спадали ей на нос, и она отдувала их, отправляя в рот золотистые палочки. Комический и жалкий вид бродяжки ничуть не смущал соседа: делая очередной глоток пива, он вежливо приподнял свой стакан и сказал ей: «Прозит!» Старушка в ответ кивнула со скромным достоинством, приподняла в ответ свой стакан и деликатно из него отпила.

Странная эта пара за соседним столиком невольно привлекла внимание Юриковой, и она не заметила, как сзади к ней подошел тот, кого она ожидала.

— Здравствуй, Малыш! — Каменев нагнулся, чтобы поцеловать ее, но она отстранилась.

— Здравствуйте и давайте, пожалуйста, без этого. Вот ваши очки, я починила их, — она пододвинула к нему черный футляр.

— Ох, слава Богу! Я без них чувствовал себя в Париже, как в Лондоне.

— То есть?

— Видел все в сплошном тумане!

— А! Очень вам сочувствую.

Каменев надел очки, и лицо его сразу стало уверенным.

— А почему ты говоришь мне «вы»? И почему мне нельзя поцеловать тебя?

— Потому что я этого не хочу.

— Малы-ыш! Что за муха тебя укусила?

— Никто меня не кусал, и я вам не малыш.

— Ох! Как я не люблю, когда ты такая…

— Какая?

— Вздорная и колючая. Тебе не кажется, что это будет звучать глупо, если мы с тобой станем обращаться друг к другу на «вы»?

— Мне — не кажется. Садись, пей свою колу и выкладывай, зачем я тебе понадобилась?

Каменев устало вздохнул, грустно улыбнулся и сел.

— Вот видишь, ты и сама не выдерживаешь своего надуманного «вы». К чему все это, Анна? У нас наступило тяжелое время, все наше будущее зависит сейчас от того, как мы с тобой переживем это трудное настоящее. Почему ты хочешь еще омрачить его?

— Настоящее… Будущее… Ах, Костя, неужели ты так до сих пор и не понял, что ничего этого у нас нет — ни настоящего, ни будущего! А есть у нас только прошлое, которое надо поскорей забыть и теперь уже забыть навсегда.

— Нет, мой любимый и вздорный Малыш! Впереди у нас целая жизнь и бездна счастья. Это только сейчас нам тяжело, это самое страшное время с тех пор, как я пришел к тебе на Суворовский, — а ведь нам и тогда было нелегко.

— Лучше бы ты не приходил тогда и не приезжал потом, Костенька! Дождалась…

— Бедная моя Анна! Ты еще не знаешь, чего ты дождалась и что нам еще предстоит пережить. — Каменев снял очки и закрыл лицо руками.

— Еще?! Нет, Костя, больше я ничего переживать не намерена. Мне это не нужно! Ты слышишь — не нужно!

— Малыш, но это же — любовь!

— Нет, не любовь — это бесовщина какая-то! Нас словно кто-то водит по кругу: мы сходимся, расходимся и снова возвращаемся к той же самой безысходности. С меня довольно, Костя. Ты должен сегодня же забрать у меня свои картины, и на этом — кончено. Хватит, хватит, хватит с меня! Мне надо книгу писать, а не тратить жизнь на бесконечный роман с тобой. Эдак я сама скоро начну женские романы писать…

— У тебя не получится, — вздохнул Каменев. — Ты слишком холодна для этого, Анна.

— Я — холодна? Ну, знаешь…

Каменев взял в обе руки кулачок Анны, которым она постукивала по столу в такт своим словам, разжал его и накрыл ладонью.

— Малыш, все обстоит гораздо страшнее, чем ты думаешь. Перестань, пожалуйста, нервничать и выслушай меня внимательно. Случилась ужасная вещь.

— Разве не все ужасное с нами уже случилось?

Каменев молча глядел ей в глаза.

— Ну что там еще произошло? — спросила она, остывая.

— Натальи больше нет, Малыш.

Брови Анны взлетели вверх.

— А, так она все-таки тебя бросила? Ну и правильно сделала, я бы на ее месте давно так поступила. Она что, сбежала, уехала в Россию, как и грозилась?

— Нет, она не сбежала и не уехала.

— Так что же?

— Ее совсем нет больше.

— Она что — умерла?!

Каменев кивнул, не поднимая головы.

— Нет! — Анна испуганно зажала рот обеими руками.

Он опять молча кивнул.

— Наташа покончила с собой? — спросила Анна, глядя на Каменева расширившимися глазами.

Каменев снова кивнул.

— Но почему? Зачем?! Боже мой, какая мерзкая, отвратительная глупость! Я ведь ей сказала… Мы оба ей сказали, что мы расстаемся! Разве не так?

Каменев поднял голову и поглядел в глаза Анне.

— Я этого не говорил. Неужели ты в самом деле думаешь, что она нам поверила? Кто-кто, а Наташа понимала, что расстаться мы с тобой не сможем, и она решила уйти с дороги.

— Когда?… Как?… Когда это случилось?

— Пятнадцатого апреля. Да, в тот самый вечер, в отеле, после того, как мы уехали. У нее был с собой какой-то яд, и она его приняла.

— Господи! — Анна молчала несколько секунд, потом перекрестилась и прошептала: — Господи, помилуй душу новопреставленной рабы Твоей Натальи… И нас, грешных и виноватых, помилуй, Господи! Господи!..

Из глаз ее потоком хлынули слезы.

— Мой трогательный Малыш! И у тебя, как всегда, нет платка, — ласково сказал Каменев, дав ей немного выплакаться. — Вот, возьми мой.

— Не надо! — Анна схватила с подноса бумажную салфетку, вытерла лицо и высморкалась.

— А теперь, Анна, возьми себя в руки и запомни самое главное: если кто-нибудь будет расспрашивать тебя о Наталье, ты не должна говорить ни слова о том вечере в отеле.

— А если меня вызовут в полицию, Костя? Ведь этим непременно займется полиция!

— Она уже занимается, и меня уже допрашивали. В полиции знают о твоем существовании и даже, похоже, догадываются о наших с тобой отношениях. Думаю, что тебя тоже могут вызвать.

— Ну так что же?

— Как что? Тебя будут спрашивать о наших отношениях.

— Костенька, я скажу всю правду.

— Какую правду, Малыш? Ты хочешь посвящать полицейских в перипетии нашей любви?

— Нет. Я только скажу, что это мы с тобой виноваты в смерти Натальи.

— Так… — Каменев оставил ее руку и откинулся на стуле. — Ну-ну… Чего-нибудь в этом роде от тебя и следовало ожидать.

— Разве я не права, Костя?

— Анна, глупая ты девочка! С точки зрения уголовного права мы не виновны в ее самоубийстве.

— Мы виноваты, Костя.

— Виноваты в том, что любили друг друга так долго и верно? Ты хочешь сказать, что это наша любовь убила ее?

— Не любовь — грех. Это наш с тобой грех убил ее.

— Но не с точки зрения закона! Полицию любовь не интересует, Анна, ее интересует только одно: было это в самом деле самоубийство или…

— Убийство? Ты хочешь сказать, что полиция может заподозрить нас в том, что мы сговорились и убили Наталью? Какая чушь!

— Может, Анна, очень даже может. И мы с тобой обязаны это учитывать.

— Если мы будем говорить правду, в полиции поймут, как обстоит дело на самом деле. Не идиоты же там сидят!

— Ты со своим чувством вины только запутаешь все дело и вызовешь подозрения, которые без твоих покаянных настроений могут и не возникнуть. Возможно, я просто перестраховываюсь, но я уже боюсь потерять и тебя тоже.

— Ты боишься, что нас могут арестовать по подозрению в убийстве?

Каменев кивнул.

— Ну это вряд ли… Хотя это было бы только справедливо: ведь это мы довели твою жену до самоубийства.

— Не смей так говорить, Анна! Никто не знал, что Наталья способна на такую глупость.

— Ты всегда это знал, Костя.

— Я знал?

— Да-да, ты. Сколько раз ты мне твердил, что не оставляешь Наталью только из опасения, что она что-нибудь с собой сделает? Ты же не лгал мне, когда так говорил?

— Я не лгал тебе. Она постоянно меня этим шантажировала.

— Знаешь, Костя, а ведь я должна просить у тебя прощенья! Я не очень верила тебе: я иногда думала, что это только отговорки, чтобы оправдать свое нежелание развестись с Натальей. Прости меня, если можешь.

— Ах, дорогой мой Малыш! Да я прощаю тебе все, что ты делала и думала, и все, что ты еще будешь делать и думать! Не об этом сейчас речь, не о наших с тобой отношениях. Ты не понимаешь…

— Нет-нет, я-то как раз все понимаю! Это ты еще не понял, Костя, что Наталья все-таки добилась своего: такой вот страшной ценой, но она нас разлучила.

— О нет, моя милая, нет, разлучить нас невозможно! Просто сейчас нам надо собрать все наши силы и пережить это кошмарное время. А потом мы снова будем вместе и уже навсегда. Я никогда не скрывал от тебя, что жалею Наташу и не могу поступить с нею жестоко. Она мне грозила, но теперь, когда это все же случилось, я твердо знаю: мы не должны поддаваться панике и поступать так, как она замыслила. Я скорблю о ней, но вместе с тем я испытываю и облегчение, что этот невыносимый террор окончен.

— Костя!

— Да-да. Мне стыдно, мне страшно, но это так. И сейчас мы должны быть очень осторожны, любовь моя. Обещай мне, что будешь меня слушаться!

— Нет, Костя, этого я не могу тебе обещать. Я ведь не Наташа… Если меня вызовут и спросят, я скажу всю правду.

— И в результате на тебя падет подозрение!

— Пусть падает.

— И на меня тоже — «пусть падает»?

— Ты же виноват.

— В чем, Анна?

— В прелюбодеянии.

— Что за дикие слова ты употребляешь, Малыш!

Анна отвернулась. Каменев снова взял ее руку в свои.

— Ты неисправима! Ты хоть знаешь, как это будет по-немецки — «прелюбодеяние»?

— Я загляну в словарь.

— Неужели ты не понимаешь, как это будет смешно и непонятно для дубинноголовых немецких следователей, если ты начнешь говорить о подобных вещах и в подобных выражениях на допросе в полиции?

— Я не боюсь показаться смешной.

Каменев громко застонал.

— Ты невыносима!.. А психически ненормальной ты не боишься показаться? Тебя пошлют на экспертизу и в лучшем случае диагностируют тебе психопатический комплекс вины. И потом, Анна, вспомни, разве на допросах в КГБ ты всегда говорила правду?

— Я не говорила им правды, но я и не лгала. Я вообще никогда ни о чем с ними не разговаривала, пользуясь правом обвиняемого не отвечать на вопросы.

— Уголовно-процессуальный кодекс…

— Да. А здесь я буду говорить правду.

— Мой честный и гнусно упрямый Малыш! — Каменев поднес к губам ее руку и поцеловал. — Вот за это-то я и люблю тебя. И все же я против того, чтобы объяснять тупоголовым «полицистам» все сложности и тонкости нашего любовного треугольника.

— Не такие уж они тупоголовые, это ты, Костя, Фейхтвангера начитался. Баварцы медленно запрягают, медленно ездят, зато всегда прибывают в намеченное место в указанный срок. В отличие от нас, русских.

— Но твое умение закусить удила и мчаться во весь опор может нас на полном ходу сбросить в канаву. В грязную канаву, Анна. И наша любовь станет темой эмигрантских сплетен и немецких пересудов типа «Ах, эти русские!».

— Тут ты, наверное, прав… Так что же нам делать, Костя? Может, мне просто куда-нибудь уехать на время, пока меня еще не вызывали в полицию?

— Это было бы самое лучшее. Если ты понадобишься всерьез — тебя найдут без труда. Но зато тебя не станут допрашивать просто так, для ровного счета. Сейчас, пока тебя еще не вызывали, ты вправе ехать куда угодно, и надо этим воспользоваться: это не будет расценено, как попытка уйти от допроса. Ты уедешь, а тем временем следствие установит, что это было самоубийство, я похороню бедную мою Наташу, а потом дам тебе знать. Но не сразу, хорошо? Какое-то время мне еще надо будет побыть одному.

— Я понимаю.

— Почему бы тебе не отправиться отдохнуть в Париж или в Италию?

— А деньги, Костя?

— Ах да! У меня тоже, как назло, нет сейчас никаких свободных денег. А впереди еще и похороны… Нельзя ли продать что-нибудь из моих картин?

— Сейчас трудно продавать картины, ты же знаешь — инфляция… Сегодня ко мне приходила одна симпатичная старая ведьма, русская графиня, но вид у этой графини был какой-то слегка полоумный, так что я не очень на нее рассчитываю. Но если она придет еще раз, я предложу ей Юрия Галецкого.

— А почему бы тебе не продать одну из моих работ?

— Но Галецкий недавно вернулся в Россию, и теперь его работы снова поднялись в цене.

— Ах вот что! А просто взять в банке ссуду ты не можешь?

— Не дадут. Я ведь безработная.

Каменев задумался. Анна допила свой стакан, перевернула его, высыпала подтаявшие кубики льда и стала складывать из них башню.

— Я получил кое-что в Париже, — сказал Каменев после паузы. — Правда сейчас мне понадобятся деньги на… Но уехать из Мюнхена ты должна непременно! Знаешь что? Поезжай-ка ты к Майклу в Вену и побудь у него, пока я тебя не вызову. — Каменев достал бумажник и вынул из него несколько сотенных бумажек. — Вот, возьми, тут немного, но на дорогу и на первое время тебе хватит. А не хватит — займешь у Майкла, я потом ему отдам.

— А ты уверен, что я тебе тут не нужна?

— А кто еще недавно собирался навек расставаться?

— Вечно ты добиваешься своего…

— Да, Малыш, и так будет всегда. И сейчас я хочу, чтобы ты поехала домой, приняла ванну, а потом легла отдохнуть, поставив будильник на девять часов. В десять идет последний поезд на Вену.

— Ты уже и расписание поездов успел посмотреть?

— Да. Я все предусмотрел.

— Спасибо тебе: сейчас я бы и вправду не сумела позаботиться о себе. Отвезти тебя домой?

— Ни в коем случае! Я поеду на метро. До свиданья, дорогая моя.

— Постой! Тебя из Монжерона вызвала полиция?

— Да. Какой-то тип из полиции меня прямо там допрашивал.

— Ажан?

— Не понял.

— Французский полицейский?

— Нет, он приехал специально из Германии. Он-то и посоветовал мне срочно вернуться в Мюнхен самолетом.

— А как же твои картины?

— Не хотелось их снимать до окончания выставки. Не беспокойся, за ними Валентин присмотрит. Он мне их привезет, когда приедет на похороны Натальи.

Рука Анны дрогнула, и башня из ледяных кубиков, которую она так старательно и осторожно выкладывала, рассыпалась.

— Как жутко это звучит — «похороны Натальи»! Да, мне в самом деле лучше сейчас ехать в Вену. Ладно, ты иди, Костенька. Я еще немного посижу, соберусь с мыслями.

— Хорошо, Малыш. А в Вене постарайся ни о чем не думать. Гуляй с ребятишками Майкла, слушай музыку, ходи по музеям и готовь нашу выставку — в такое время полезно заниматься делом. А я буду тебе звонить. На всякий случай не забудь самое главное: ни в каком отеле мы с тобой не были и с Натальей там не встречались.

— Хорошо. Ты позвонишь мне в Вену, если что-то пойдет не так?

— Обязательно позвоню.

Каменев поднялся из-за стола, подошел к Анне и поцеловал ее в голову и пошел к спуску.

— Зонтик! Костя, ты забыл свой зонтик!

Он вернулся к столу, взял висевший на спинке стула зонт и, не сказав больше ни слова, повернулся и, не оглядываясь, пошел к эскалатору.

Анна сидела и глядела ему вслед, пока он спускался на эскалаторе, потом наклонилась и принялась смотреть через сетку барьера, как он идет через кассовый зал и спускается по ступеням в подземный зал вокзала. Потом она встала и тоже направилась к эскалатору.

Инспектор следил за нею, пока она не спустилась в кассовый зал и не исчезла. Только тогда он повернулся к Апраксиной.

— Ну, так о чем же они разговаривали?

— У-ф, какая жара!

Миллер достал из-под газетного вороха магнитофон, но она остановила его жестом.

— Не спешите, инспектор! Сначала скажите мне о ваших впечатлениях. Я больше следила за словами, ведь здесь довольно шумно, а вы наблюдали все, но не понимали слов. Между тем слова могут означать одно, а мимика, жесты — совсем другое.

— Вы думаете?

— Убеждена. Попробуйте, дорогой инспектор, реконструировать эту встречу, исходя только из ваших визуальных наблюдений.

— Как это?

— Ну, представьте себе, что магнитофон испортился, а я забыла русский язык, или они говорили по-венгерски. Что, по-вашему, произошло между ними?

— Гм, я попытаюсь. — Миллер откинулся на стуле и задумался. — А можно я схожу еще за пивом?

— Пожалуйста, инспектор.

— Захватить для вас стаканчик?

— Боже избавь! Нет, для меня возьмите минеральную воду.

Когда инспектор вернулся, он сначала отхлебнул из своего стакана, а потом уже начал говорить:

— Мне показалось, во-первых, что госпожа Юрикова о смерти Натальи Каменевой не знала, и господин Каменев сначала ей ничего не сказал: они встретились, как встречаются поссорившиеся люди — разговор был поначалу напряженный и не очень дружественный, по крайней мере, со стороны госпожи Юриковой. Потом Каменев, видимо, сказал ей о смерти жены — и это известие ее потрясло, она заплакала. Потом они заговорили как влюбленные: похоже, что Каменев в чем-то ее убеждал, может быть, делал ей предложение, а она — отказывалась. Потом между ними возник какой-то не очень приятный денежный разговор, после которого Каменев очень неохотно передал ей деньги. Но закончили они разговор, как мирные супруги или старые друзья, которым удалось придти к соглашению.

— Довольно точные наблюдения.

— Так о чем же они говорили на самом деле?

— Они сговаривались, как обмануть следствие.

— Не может быть!

— Все записано на пленке. А как вам показалось, инспектор, эти двое действительно любят друг друга? Они были искренни друг с другом?

— В общем да, если речь идет о чувствах. Но если господин Каменев, как мне показалось, не искал слов, то госпожа Юрикова то и дело задумывалась, подбирала слова, отвечала не сразу.

— Перемотайте пленку, и я переведу вам весь разговор слово за словом. Но главное скажу вам сразу: Каменев уговорил Юрикову скрыться из Мюнхена. Она сегодня едет в Вену последним вечерним поездом.

— Ах так! Это неожиданный поворот. Выслать к ней на квартиру наряд или перехватить ее здесь, на вокзале?

— В этом нет нужды, я знаю, где ее искать в Вене: в любой момент, как только она нам понадобится, мы ее найдем. Пусть спокойно едет себе в Вену и побудет там некоторое время в законсервированном для следствия состоянии. Мне сдается, что Анна Юрикова — крепкий орешек, и поэтому я предлагаю пока оставить ее в покое и вплотную заняться Каменевым.

Инспектор согласился, и они принялись слушать магнитофонную запись.

На другой день состоялся еще один допрос Константина Каменева. На этот раз он был в очках, держался гораздо спокойней, но так и не узнал в инспекторе допрашивавшего его в Монжероне полицейского, а в его ассистентке — парижскую писательницу, писавшую книгу об Анне Ярославне. Сначала он самоуверенно попытался отвечать на вопросы Миллера по-немецки, но потом сдался и перешел на русский, как и в прошлый раз. Апраксина переводила и тут же заносила в компьютер его ответы. И вот настал момент, когда она сняла с принтера и подала ему отпечатанный протокол допроса и попросила прочесть и подписать его: Каменев с облегчением понял, что его вот-вот отпустят. И тут инспектор Миллер как бы для проформы спросил его, не желает ли он еще что-нибудь внести в протокол?

— Как будто нет… — ответил Каменев, беря со стола любезно пододвинутую Миллером авторучку и готовясь подписывать протокол.

— Не спешите подписывать, — остановил его Миллер. — Я хотел дать вам возможность самому дополнить свои ответы, но, к сожалению, это не получилось. Вы забыли рассказать нам о своем пребывании в отеле «У Розы».

Каменев молча озадаченно глядел на инспектора. Молчали и Миллер с Апраксиной. Каменев подождал еще немного и потом заговорил.

— Отель «У Розы»? Ах да, кажется, именно так назывался тот маленький отель возле австрийской границы. Да, я там был.

— Почему же вы это скрыли? Ведь не могли вы не понимать, что это важно для расследования.

— Это трудно объяснить…

— Можете снова говорить по-русски — госпожа Апраксина нам поможет.

— Я был там не один, и поэтому не мог вам об этом рассказать. Я был с женщиной, — сказал он по-русски и повернулся к Апраксиной.

— Вы находились в отеле вместе с вашей женой?

— Нет, я был с другой женщиной, не с женой. Но теперь, — продолжал Каменев, — я, конечно, должен рассказать и об этом. Да-да, я все расскажу. Так будет лучше…

— Совершенно верно. Говорите всю правду, так будет лучше для вас и для Анны Юриковой. А я все переведу инспектору Миллеру.

Пауза.

— Так вы уже допрашивали Анну?

— Мы с нею встречались и беседовали, — ответила графиня.

Пауза.

— Хорошо, в таком случае я все расскажу. Именно из-за Анны я молчал об этом до сих пор. Надеялся, что все как-нибудь обойдется. Не обошлось…

— Нет, не обошлось, — подтвердила графиня.

— И теперь, когда вы знаете часть правды, — сказал Каменев, глубоко вздохнув и решительно выпрямляясь на стуле, — лучше вам узнать всю правду целиком, иначе все может запутаться самым ужасным образом.

— Разумное решение. И, пожалуйста, господин Каменев, не торопитесь, чтобы я успела все перевести и записать, — попросила Апраксина. — И начните с самого начала — с ваших отношений с Анной Юриковой.

— Хорошо, — сказал Каменев. — Понимаете, случаются такие невероятные происшествия, такие стечения обстоятельств, в которых обыкновенному человеку не разобраться. Именно так случилось со мной. Надеюсь, господин инспектор как профессиональный детектив лучше меня разберется в этой истории, но я, честно говоря, до сих пор многого не понимаю. Так вот, я солгал не только относительно нашего пребывания в отеле: я скрыл характер наших отношений с Анной. Дело в том, что мы уже давно любим друг друга. Эта связь началась еще в Ленинграде, незадолго до эмиграции Анны. Ее принуждали покинуть Россию…

— Кто принуждал?

— КГБ, естественно, — пожал плечами Каменев. — Но она готова была ради меня остаться в России, а это означало бы неминуемый новый арест. Я уговорил ее эмигрировать. Я поклялся ей, что рано или поздно тоже приеду на Запад, и мы будем вместе. И вот полтора года назад мне представилась такая возможность. Моя жена знала об этой связи и смирилась с нею. Я хотел перед отъездом развестись с Наташей, и она как будто была согласна. Но она совершенно справедливо заметила, что бракоразводный процесс замедлит наш выезд, а там еще неизвестно что будет впереди, — вся эта перестройка так ненадежна! — и лучше нам выехать вместе, а развестись уже потом, на Западе. Но когда мы выехали, она чуть не в первый день заявила, что ни о каком разводе и речи не может быть, что она никогда не уступит меня Анне, и стала грозить самоубийством. По приезде в Мюнхен — я все-таки настоял на том, чтобы начать новую жизнь в городе, где жила Анна. Это была моя ошибка: Наташа превратила нашу жизнь в сущий ад. Каждодневные скандалы, угрозы, истерики, непрерывная слежка за каждым моим шагом. Мы с Анной встречались тайком, но что это были за встречи! Я вырывался к ней на час-другой и, когда мы были вместе, постоянно посматривал на часы. А на разных эмигрантских сборищах, выставках, на парти мы разговаривали как добрые знакомые, не более того. Я даже перестал ходить в церковь, потому что Наталья и в храме не сводила глаз с Анны. Я стал бояться за психику Натальи и просил Анну набраться терпения и подождать, пока мы с женой получим политическое убежище: Наталья найдет работу, жизнь войдет в спокойное русло, вот тогда и можно будет снова начать с нею разговор о разводе. Конечно, Анна тоже страдала и не всегда сдерживала свои эмоции. В общем, от скандалов жены я уходил к любовнице — а там меня ожидал другой скандал.

Пятнадцатого апреля я должен был ехать в Париж на выставку. Картины я отправил заранее с мюнхенскими художниками, ехавшими в Париж на машине. И вот тут мы с Анной решили, что нам выпадает редкий случай побыть вдвоем, не нарываясь на скандал. План придумала Анна, и мне он пришелся по душе: я беру билет, на первой же остановке от Мюнхена схожу с поезда, а она меня там встречает на машине. Вот почему у меня оказался этот билет на поезд Мюнхен-Париж, подтверждающий мое алиби. Я сошел с поезда, пересел к Анне, и мы с нею поехали в обратную сторону — в Альпы.

Теперь эта совершенно непонятная для меня история с отелем. Мы собирались остановиться в отеле, но мы не выбирали заранее, в каком именно и где. Потом увидели отель «У Розы», он нам понравился, мы остановились и спросили комнату. Как могла Наталья узнать, где нас искать, — это для меня полная загадка!

— В котором часу вы остановились в отеле?

— Где-то около двенадцати, я думаю.

— А когда появилась Наталья?

— К вечеру.

— За это время кто-то из вас мог ей позвонить и пригласить в отель.

— Ни я, ни Анна никому из отеля не звонили.

— Почему вы так уверены, что Анна тоже не звонила?

— Да потому, что она все время была у меня на глазах.

— Простите, но это невозможно!

— Мы все время были вместе, уверяю вас!

— Нет, не все время. Это, повторяю, совершенно невозможно: есть места, куда и короли ходят без свиты.

— Ах да, конечно! Кроме того, я принимал душ — вы ведь понимаете…

— Не углубляйтесь! Вы принимали душ, и за это время Анна могла позвонить по телефону. Кто из вас расплачивался за номер?

— Анна. Я в это время ждал ее возле машины.

— Таким образом выходит, что если она звонила по телефону, и плата за звонок была поставлена в счет, вы этого не видели. Интересно, сохранился ли у Анны Юриковой счет из отеля?

— Не знаю… Навряд ли: она ужасно небрежна с бумагами, если это не касается картин.

— Когда, вы говорите, в отеле появилась ваша жена?

— Я ее увидел вечером, часов в семь. До вечера мы с Анной не выходили из комнаты, а потом спустились в ресторан поужинать, и вот тут неожиданно появилась Наталья. Она подошла к нашему столику и заявила: «А вот и я! Не ждали?» Она была довольно пьяна. В последнее время, несмотря на все мои уговоры и требования, она пила все чаще и больше. Я испугался, что она устроит скандал прямо в ресторане, и предложил выйти на улицу прогуляться. Но она сказала, что уже успела снять комнату и приглашает нас с Анной к себе в номер. «Нам надо поговорить!» — заявила она. Анна отказалась, но Наталья стала громко настаивать. Я крепко взял Наталью за руку, честно говоря, мне даже пришлось слегка заломить ей руку, и вывел ее из зала. Я спросил, в каком она номере, и отвел ее наверх и велел ждать. Потом спустился за Анной, и мы вдвоем поднялись в номер к Наталье.

— Как вела себя Анна?

— Внешне совершенно спокойно. Она умеет держать себя в руках, когда хочет.

— Что же было в номере?

— На столе у Натальи стояла уже почти пустая бутылка «Асти спуманте» и еще одна, непочатая, — это ее любимое вино. Наталья предложила нам выпить за благополучное путешествие. Мы с Анной не любители спиртного, но я видел, что, если мы не присоединимся к Наталье, она будет пить одна. В пьяном виде Наталья была ужасна, и, чтобы не допустить какого-нибудь безобразия, я сказал, что мы тоже выпьем. Анна возражать не стала и молча села за стол.

— Из какой посуды вы пили вино? Вы позвонили хозяйке и попросили бокалы?

— Подождите… Ах да! Я сходил в наш номер и принес из ванной комнаты стаканы. Такие пластмассовые стаканчики…

— Пока вы ходили, женщины оставались вдвоем?

— Да. Они, судя по их виду, в мое отсутствие не разговаривали: напряжение висело в воздухе, но держались обе спокойно.

— И что же было потом?

— Я разлил вино по стаканам, а Наталья произнесла тост. То, что она сказала, не стало для меня неожиданностью — я ожидал чего-то подобного: она пожелала нам с Анной счастья и заявила, что больше не хочет стоять у нас на дороге. Если бы я сообразил, что она задумала… — Голос Каменева дрогнул, и он умолк.

— А что вы подумали тогда, услышав ее тост?

— Ничего не подумал, а принял ее слова спокойно, как всегда принимал: Наталья и прежде отпускала меня к Анне, соглашалась на развод и даже прогоняла меня к ней. Я пару раз в самом деле уходил к Анне, но уже на другой день Наталья начинала меня преследовать, донимала Анну отчаянными телефонными звонками, то проклиная, то умоляя вернуть ей мужа. Она дежурила по ночам возле дома Анны…

— Возле кладбища на улице Капуцинов?

— Совершенно верно. Она звонила с улицы по телефону, звонила в дверной звонок, тревожа соседей, и в конце концов добивалась своего: я выходил к ней на улицу и увозил ее домой на метро или на такси.

— Так что вы и на этот раз не поверили ей?

— Не поверил. То есть я знал, что она сама себе верит, пока говорит, но потом… Да, наш брак разорвать она не могла. Она искренне хотела, но не умела дать мне свободу. И вот, оказывается, она нашла способ и вправду освободить меня.

— Сделав вас вдовцом?

Каменев кивнул и опустил голову.

— Значит, вы ей тогда не поверили, — задумчиво проговорила графиня.

— Я не принял ее слова всерьез и оборвал ее, сказав ей что-то резкое.

— Что именно, не помните?

— Смысл моих слов был в том, что она не должна больше пить и что лучше ей пойти спать. Она раскричалась, и мне пришлось даже вывести ее в коридор, чтобы успокоить. Кое-как удалось ее утихомирить, и мы вернулись в номер, потом еще немного посидели за столом. Мы с Анной допили свое вино — Наталья пила минеральную воду, вино пить я ей не разрешил.

— А как вела себя в это время Анна?

— Анна? Молча сидела за столом, пила вино, потом встала и ушла в наш номер. Анна терпеть не может сцен и всегда старается уйти от них. Ну, я побыл немного с Натальей, успокоил ее, приласкал, пообещал, как всегда, что все как-нибудь устроится, раздел ее и уложил спать. Мне показалось, что она уснула сразу же, как только голова ее коснулась подушки. Мне вспоминается, что она даже не помолилась на ночь. И уже одно это должно было бы меня насторожить!

— А что, обычно ваша жена на ночь молилась?

— Всегда! Хотя бы короткую молитву она обязательно произносила вслух перед сном, какой бы усталой ни была. Но, видно, она не осмеливалась молиться перед тем, что она задумала: самоубийство — это ведь страшный грех…

— Во всяком случае, самоубийцы не просят у Бога благословения на то, что они задумали, — сказала графиня. — Когда ваша жена уснула, вы вернулись в номер к Анне?

— Да, конечно. Мы собрали вещи, расплатились и выехали из отеля.

— И продолжили путь?

— Нет. В машине Анна начала тяжелый разговор, но с меня было достаточно Натальи. Я попросил высадить меня у первой же бензоколонки.

— И она так и поступила? Оставила вас поздним вечером одного на автобане?

— Почему бы нет? Это вполне в ее духе, да и я не ребенок: попутной машиной я вернулся в Мюнхен и оттуда первым же поездом отправился в Париж.

— Каким именно поездом, вы не помните?

— Поезд отходил в полночь, и я еще успел выпить кофе на вокзале.

— Ровно в полночь?

— Нет, в 11 часов 52 минуты. Я это запомнил, потому что устал и считал минуты, чтобы поскорей оказаться в поезде и уснуть.

— Вам пришлось купить новый билет?

— К сожалению, да. Если бы я лучше владел немецким, я бы сумел объяснить контролеру, что вынужден был прервать поездку, и тогда мне пришлось бы заплатить только до Пазинга, а так пришлось снова брать полный билет.

— Билет этот у вас сохранился?

— Да, конечно. — Каменев достал бумажник, извлек билет и протянул его Апраксиной.

— Я могу приобщить его к делу?

— Да, разумеется. Но потом, когда расследование закончится, я смогу получить его обратно? Для предъявления в социаламт[4], - пояснил он.

— Вы получите назад оба ваших билета. Правда, я не знаю, как вы будете объяснять чиновникам, как вы ухитрились в один и тот же день дважды выехать из Мюнхена в Париж, но это уже ваша проблема.

— Разумеется, моя, — невесело усмехнулся Каменев. — Одной проблемой больше, одной меньше…

— А как вы полагаете, расставшись с вами у бензоколонки, Анна могла снова вернуться в отель «У Розы»?

— Зачем? — удивился Каменев.

— Чтобы поговорить с Натальей.

— Нет, не думаю. Она же видела, что Наталья пьяна. И потом утром я позвонил в Вену друзьям, у которых она должна была остановиться, и она была там.

— А могу я узнать, что это за друзья?

— Да, разумеется. Это музыкант Гранатов, старинный друг мой и Анны.

— Вы позвонили, и Михаил пригласил к телефону Анну?

Каменев удивился:

— Вы знакомы с Майклом?

— Мы с Мишей Гранатовым и его детьми старые друзья: эмигрантский мир тесен, знаете ли. Так Анна была уже в Вене, когда вы позвонили, и вам удалось с нею поговорить?

— Нет, мы не разговаривали. Майкл, сказал, что она только что приехала, приняла душ и легла спать.

— И когда же вам удалось с ней поговорить?

— Когда я вернулся из Парижа. Оттуда звонить было очень дорого.

— Вы встретились с Анной по приезде в Мюнхен?

— Да.

— И вы рассказали ей о смерти Натальи и о том, что вас уже допрашивала полиция?

— Конечно! Я же должен был ее предупредить.

— И как она приняла известие о смерти Натальи?

— Она была потрясена и все время твердила о том, что это мы виноваты в смерти Натальи. Я понял, что лучше ей оставаться в стороне от этого расследования: у Анны нервы тоже далеко не в порядке, и я посоветовал ей вернуться в Вену и пожить некоторое время у Майкла Гранатова. Я очень надеялся, что ее имя не всплывет в ходе расследования, но все-таки всплыло…

— Все-таки всплыло, — подтвердила Апраксина. — И не могло не всплыть, вообще-то говоря. А кому из вас первому пришло в голову, что Анне лучше на время покинуть Мюнхен?

— Мне. Можно сказать, что именно я настоял на ее отъезде, хотя знал, что она была готова разделить со мной все неприятности.

— Ну, блажен, кто верует, — тепло тому на свете.

— Я хотел бы подчеркнуть, — Каменев выпрямился на стуле, и голос его приобрел необычную для него твердость, — что в случившемся виноват я один. Я не собираюсь делить ответственность с женщиной, чьи нервы и так уже издерганы до крайности.

— В чем отчасти виноваты и вы, не так ли?

— Да, и в этом тоже виноват я. Поэтому прошу вас, пусть Анна останется в стороне!

— Увы, это вряд ли будет возможно, — мягко сказала Апраксина. — Но пока вызывать ее из Вены мы не станем.

Каменев снова сник и опустил голову.

— Как это все досадно! Как это все печально! — пробормотал он, снимая очки и принимаясь протирать их платком; глаза его опять стали беспомощными и грустными, как у несчастного ребенка.

— Я думаю, на этом мы сегодня закончим наш разговор, — сказала Апраксина. — Сейчас я переведу протокол инспектору, и если у него к вам не будет дополнительных вопросов, мы с вами простимся. На время.

Апраксина перевела инспектору последние показания Каменева, и тот согласился, что на этом допрос пока можно прекратить.

Вежливо попрощавшись, Каменев встал, взял из угла свой зонт, с которым, похоже, не расставался ни при какой погоде, и покинул кабинет.

После его ухода Миллер встал из-за стола, потянулся и сказал:

— А жаль беднягу! Сдается мне, еще совсем немного, и он сам покончил бы с собой из-за этих двух отчаянных соперниц. Не обижайтесь, графиня, но мне кажется, наши немецкие женщины ведут себя в подобных ситуациях менее истерично, чем русские.

— Это вам только кажется, инспектор, — пожала плечами Апраксина. — Есть такие глубины страстей, до коих национальные перегородки не доходят. Оставленные жены и брошенные любовницы ведут себя в каждом обществе по- разному, это правда. Но женщина, которую то бросают, то снова любят, то отталкивают, то приближают, теряет не только личные, но и национальные особенности и становится просто психопаткой — а психопатии все нации покорны.

— Но разве Каменева и Юрикова, находясь в одинаково сложной ситуации и будучи обе русскими, не проявляли свои чувства по-разному?

— Проявляли. Потому что они были с самого начала безумны по-разному. У бесов для каждой дурочки свои дудочки, — проговорила Апраксина, собирая бумаги.

— Вы считаете любовь — безумием?

— Отнюдь! Но любовь этих двух дам считаю явным помрачением ума и души. Как и всякую страсть, впрочем.

— У вас и на этот счет имеется своя классификация?

— А как же!

— Ну и к каким же типам принадлежат Эти дамы?

— Наталья Каменева — типичный гиперсимбиотик.

— Никогда не слыхал ни о чем подобном.

— Ничего удивительного, ибо термин этот науке неизвестен, я его сама изобрела. Если симбиотик — это человек, который убежден, что не может существовать один, не прилепившись к другому лицу — к мужчине, ребенку, родителю, подруге, то гиперсимбиотик — это тип женщины, или реже мужчины, срастающийся с партнером намертво.

— Но разве не таков принцип всякого идеального брака?

— Что вы, инспектор! Идеальный брак — это здание, которое строят всю жизнь, по кирпичику, и только в конце жизни старенькие супруги, бывает, сближаются так, что следом за одним умирает и другой. А гиперсимбиотик прилипает сразу и намертво! Женщины этого типа, потеряв мужа или любовника, довольно часто кончают самоубийством. Если же им удается удержаться на плаву год-другой, они неизбежно и с той же самоотверженной страстью прилепляются к другому мужчине и врастают в него всеми своими присосками. Хуже, если после брака у них остается ребенок — такому страстно любимому дитяти не позавидуешь.

— Гм. А я-то считал, что именно такое отношение жены к мужу желательно в браке.

— Боже упаси!

— Ну а если это любовь?

— Да нет там никакой любви! Обыкновенный симбиоз.

— А как же чудесная сказка про две половинки одного яблока, которые ищут друг друга?

— Вздор! Из двух яблочных половинок можно разве что компот сварить, потому как разрезанный плод — продукт скоропортящийся. «Они жили долго и умерли в один день» — это не про гиперсимбиотиков сказано, они обычно и сами живут недолго, и партнеры со временем стараются от них избавиться.

— Понятно. Ну а вторая женщина, госпожа Юрикова, — что вы скажете о ней?

— Это наркоманка. Случай тоже тяжелый, но излечимый.

— Боже мой! Госпожа Юрикова — наркоманка?!

— Да. Она подвержена распространенному типу женской наркомании — любоголизму. Женщины этой категории самостоятельны, часто самодостаточны и могут успешно вести одинокую жизнь. Но их все время пожирает любовь к любви, страсть к страсти. Поразительно, но чаще всего именно талантливые, одаренные, яркие женщины подвержены этому виду наркомании. Любоголички могут глубоко страдать, умирать от любви и ревности и в это же самое время с громадным успехом заниматься творчеством, бизнесом или политикой. Но лиши их возможности кого-нибудь любить — они хиреют, бледнеют и теряют жизненную энергию. А вот брак им по большому счету не нужен.

— Наркомания, вы говорите? А ведь наркоман в поисках любимого наркотика способен на любое преступление.

— Браво, инспектор! Вы уловили самую суть проблемы, я как раз собиралась об этом сказать. Анна Юрикова отчетливо сознает, что эта любовь ей не нужна, она ей вредна, разрушает ее духовно и физически, но бороться с собой она не может. Чем сильнее человек — тем сильнее его страсти и тем труднее ему справиться со своими страстями. И если его союзником не станет Бог, человек изнемогает в этой борьбе, и вот тут становится возможным крайнее проявление страстей — преступление.

— Так вы думаете, это — она?

— Милый мой инспектор, наша с вами обязанность не думать, а знать. Вы же не скажете прокурору: «Мне думается, что этот человек — преступник»!

— Но вы считаете, что смерть Натальи Каменевой — не самоубийство?

— Не знаю. Но если это убийство — мы обязаны это доказать и найти преступника.

— Конечно, порок должен быть наказан!

— А Наталья Каменева не должна считаться самоубийцей, если она на самом деле жертва преступления.

— И вам почему-то кажется, что убийца — Юрикова…

— Юрикова? — Апраксина удивленно вскинула брови. — А это вы с чего взяли, инспектор?

— Тогда — Каменев?

— Ах, да хоть Роза Блюменталь или Папа Карло! Мне не нравятся женщины типа Натальи Каменевой, но мне бы очень хотелось отстоять по ней панихиду.

— А что этому мешает?

— Самоубийство, инспектор. По самоубийцам наша Церковь не служит панихиды, если только не доказано, что они убили себя в помрачении рассудка. Но любовная страсть — это такое помрачение рассудка, которое снисхождения не заслуживает…

— У нас самоубийц в прежние времена даже хоронили за оградой кладбищ.

— В России тоже.

— Но теперь, когда общество становится все более открытым и толерантным…

— Речь идет о Русской Православной Церкви, инспектор!

— Да, ваша Церковь от века не умела изменяться вместе с обществом, она никогда не шла в ногу со временем.

— Инспектор, дорогой! Вы не могли бы это повторить еще раз?

Инспектор повторил.

— Спасибо, это так приятно слышать из уст католика!

— Да я вроде бы сказал это с некоторой долей осуждения…

— Ах, это неважно! Важно, что вы сказали истинную правду: наша Церковь не ковыляет за цивилизацией и уж тем более не бежит за нею вприпрыжку.

— И вас это радует?

— Да еще как! Но давайте вернемся к нашим овцам заблудшим.

— Как скажете, графиня. Так, с типами женщин мы разобрались. А что вы думаете о самом Каменеве?

— Каменев — типичная «крыса».

— Такой приличный интеллигентный человек и вдруг — «крыса»?

— Именно. «Крыса» обозначает тип человека, который живет среди людей подобно крысе: он пользуется человеческим теплом и плодами человеческого труда, но не приручаем и в руки не дается, живет сам по себе. Обычно это совсем незлые люди, просто у них на все свои взгляды и для всего свои правила, порой не совпадающие с общепринятыми. Они часто приносят несчастье тем, с кем рядом живут, и ничего не могу с этим поделать — потому что не только не хотят, но и в принципе не могут считаться с другими людьми. Не дано это им, вот и все. Они живут среди своих ближних сами по себе и только для себя.

— Как кошки, гуляющие сами по себе?

— О нет! Типичная кошка — это Ада фон Кёнигзедлер: ищет тепла, комфорта, уюта и в любой момент готова сменить хозяина, если поймет, что у другого ей будет сытнее и теплее. Ласкова, пока все идет как ей надо, но готова выпустить когти сразу же, как только ей покажется, что ее благополучию что-то угрожает.

— В чем разница между кошкой и крысой?

— В степени эгоизма. Кошка любит себя и удобного для нее хозяина, крыса никого не любит и не принимает во внимание, кроме себя.

— Кошка — эгоист, а крыса — эгоцентрик?

— Примерно так.

— Это все очень интересно, графиня… А вся эта психология действительно помогает определить преступника?

— Конечно, нет, инспектор! Она просто помогает думать.

— Так вы и вправду никого конкретно не подозреваете?

— Нет. Сколько раз я вам твердила, что это большое заблуждение с вашей стороны — полагать, будто мне с самого начала все известно. Уверяю вас, даже когда я делаю окончательное заключение, я всегда готова к тому, что в последнюю минуту все еще может повернуться в неожиданную сторону и в корне измениться, могут появиться какие-то новые улики, новый подозреваемый — и все мои дедуктивные построения рухнут как карточный домик. Сколько раз так бывало!

— Позволю себе заметить — ни разу.

— Не льстите бедной старой женщине, инспектор! Вы этого не замечаете, потому что я никогда не делаю преждевременных заключений, по крайней мере вслух. Лучше скажите мне, что слышно о Юриковой? Она случайно не вернулась в Мюнхен?

— Нет. За квартирой ведется наблюдение — она пуста.

— Прекрасно. В таком случае сделайте одолжение, посмотрите в Интернете, когда будет ближайший самолет на Вену: мне не хочется ехать туда ни машиной, ни поездом.

— Вы полетите к Юриковой?

— Разумеется.

— Зачем же мы дали ей уехать?

— Я же говорила — для консервации. Чтобы она не могла влиять ни на Каменева, ни на ход следствия. И смотрите, как удачно сложилось, что она вызревает не где-нибудь, а у моего старого приятеля Миши Гранатова! Когда-то я Мишу очень выручила, можно сказать, вырвала из когтей наркомафии.

— О! Расскажите, графиня!

— Охотно! Это одно из тех дел, которыми я имею основание гордиться. Русские наркоторговцы превратили его квартиру в перевалочный пункт, а его троих детей сделали своими агентами: ребятишки относили «посылочки с лекарствами для больных в России» на вокзал и там передавали их якобы отъезжающим в Россию туристам. И с каким удовольствием и гордостью они делали это «доброе дело», о котором, конечно же, нельзя было никому говорить, кроме отца. А отец — он такой же ребенок, как и они. Мне было довольно трудно доказать сотрудникам Интерпола, что ни сам Миша, ни тем более его дети не имели ни малейшего представления о том, какие делишки творились в их квартире и какие такие «лекарства» проходили через детские руки. Однако мне удалось этот клубочек размотать, и с тех пор мы с семейством Гранатовых большие друзья.

— Этот господин Гранатов, по-вашему, хороший человек?

— Очень! Он чудак и бессребреник. Даже странно, что он, оказывается, давно знаком с Юриковой и Каменевыми. Ну ничего, с этой дружбой я тоже как-нибудь разберусь. Гранатов, между прочим, музыкант и слышит, кто из людей звучит фальшиво: думаю, он подскажет мне, кто какую партию вел в этом трио, в этом нашем «русском треугольнике». А посему пожелайте мне доброго пути, инспектор!

Инспектор так и сделал.

Глава 7

Пианист и преподаватель музыки Михаил Гранатов был отец-одиночка. Эмигрировал он из СССР с женой и двумя сыновьями за семь лет до описываемых событий; попали они, как водится, «на венскую эмигрантскую пересылку» и тут, в Вене, застряли из-за рождения младшей дочери Галины. А через год вдруг случилось нечто невообразимое, несуразное, дикое даже для людей, оставшихся без дома и родины: жена Михаила Гранатова Елена бросила его с тремя детьми и сбежала в Америку с каким-то экстрасенсом, тоже эмигрантом из Питера. Экстрасенс вообще- то собирался пробраться в Шамбалу, но путь в нее почему-то пролегал через США. Позже в Вену доходили слухи, что экстрасенс устроил Елену на работу, а сам продолжал путешествовать «по тонким мирам», причем частенько в сопровождении мистически одаренных молодых американок. Изредка Михаилу приходили письма из-за океана, и каждый раз, вскрывая конверт, он панически боялся, что обнаружит в нем требование бывшей жены прислать ей кого-нибудь из детей или, хуже того, сообщение о скором ее возвращении в Вену. Но, к его великому облегчению, о детях она вежливо спрашивала только в самом начале письма, а основной текст был посвящен описанию трудностей жизни в США и заканчивался просьбой прислать немного денег. Гранатов тут же бросался искать деньги, находил, отсылал ей и успокаивался до следующего письма.

Все волны русской эмиграции в Вене, как новая, так и обе прежних, белогвардейская и военная, помогали незадачливому отцу-одиночке и спасали его от бед. А спасать было от чего: в первые годы после похищения экстрасенсом прекрасной Елены он начал пить, причем пил запоями. Его увещевали, стыдили, уговаривали лечиться, но все было напрасно. В конце концов венские русские дамы объединили усилия, перетряхнули свои связи и устроили его преподавателем в музыкальный лицей. Тут он спохватился и хотя бы прекратил впадать в запои, держась за приличное место. Придя в себя, он начал даже и концерты давать, что для музыкальной столицы было несомненным успехом. Еще венские дамы изо всех сил старались подыскать Гранатову супругу, а его детям новую мать, но вот с этим дело что-то не ладилось. Кто-то нашел ему практикующего русского врача-нарколога, согласившегося помогать неофициально. К сожалению, врач от пьянства Гранатова до конца излечить не смог, зато навел на него наркоторговцев, и от этой беды, как уже упоминалось, избавить Гранатова смогла лишь графиня Апраксина.

Квартиру Гранатову, как многодетному отцу, дали от города большую, шестикомнатную, хотя довольно запущенную, но зато в центре города, возле Нашмаркта, самого большого венского рынка. В этом было и свое неудобство: по выходным, когда на рынке разворачивалась барахолка, эмигранты прямо с узлами и сумками запросто заходили к Гранатовым передохнуть и выпить чаю по дороге домой. Это вообще был очень гостеприимный дом, и когда Апраксина позвонила у дверей, ей открыли сразу же, не спрашивая. Дверь отворила Галка. Увидев на пороге Апраксину, она тут же с визгом бросилась ей на шею:

— Бабушка Графинчик! Ой, как здорово! Володя, Федя, бегите сюда — бабушка Графинчик приехала! — кричала она в глубь квартиры между поцелуями.

В коридор вышел старший сын Гранатова Федя. Он подошел к Апраксиной и застенчиво ткнулся носом в ее щеку.

— Здравствуйте, бабушка Лиза. Давайте сюда вашу сумку, проходите и раздевайтесь. Вовка, кончай пиликать, встречай гостей!

Из глубины огромной квартиры доносились скрипичные гаммы. Скрипка смолкла, и раздался жалобный мальчишеский голос:

— Ты что мешаешь мне заниматься, Федя? Папа сказал, что скоро придет и проверит, как я выучил урок, а вы с Галкой меня все время отвлекаете! Я вот скажу папе, что это вы мне мешаете заниматься…

— Ага, так папа тебе и поверит, ябеда соленая! — крикнула в ответ Галка. — А кто в футбол с утра гонял в парке? Бросай свою скрипку, беги сюда: смотри кто к нам приехал!

— Ну кто? — кисло спросил Вова, выходя со скрипкой в руке в коридор. Но тут же весь просиял и кинулся к Апраксиной, отталкивая сестру и брата. — Бабулечка-дорогулечка приехала! — он уткнулся головой между животом и грудью Апраксиной, не выпуская из рук смычка и скрипки. — Что вы так долго не приезжали, бабушка Лиза?

Федя забрал у него из рук скрипку и смычок, и тогда Вова смог двумя руками обхватить Апраксину.

— Задушишь бабушку! — ревниво сказала Галка. — Идемте все на кухню, будем чай пить.

— Ага, пошли! — Вова ухватил Апраксину под руку и повлек ее к кухне. — Только, чур, я сам заварю чай: папа говорит, что я завариваю лучше, чем Федя и Галка.

— Расхвастался! Все другие, между прочим, тоже умеют чай заваривать, а некоторые «другие» даже яичницу с помидорами могут поджарить! — заметила Галка и тут же пояснила Апраксиной, беря ее под другую руку: — Это он хочет чай заваривать, чтобы больше не заниматься.

— Галина, не крутись под ногами! — строго сказал Федя. — Вот тебе деньги — беги в кондитерскую и купи пирожных.

— Фруктовых?

— Сливочных! — сразу же заявил Вова.

— Елизавета Николаевна, какие купить пирожные? — спросил Федя, доставая кошелек: в отсутствие отца он, естественно, был за старшего.

— Спрячь деньги, Федя, сегодня угощаю я. — Апраксина достала из сумочки деньги и протянула их Галке. — Купи каждому по фруктовому и сливочному. Да про отца не забудь!

— Ага, не забуду! И про тетю Аню?

— Само собой!

«Значит, Юрикова здесь», — отметила про себя Апраксина.

Галка умчалась в кондитерскую, а Федя и Вова, освободившись по дороге от скрипки, привели Апраксину в кухню — самое уютное и людное место в доме Гранатовых. Там они усадили ее на диван, стоявший возле большого дубового стола с изрядно запятнанной и покарябанной столешницей. Вова отправился ставить чайник, а Федя принялся выставлять на стол посуду из огромного старинного буфета с резными сценами охоты на дверцах. Как только приготовления к чаю были закончены, мальчики немедленно уселись на диване справа и слева от Апраксиной и положили головы ей на плечи. Она их обняла и прижала к себе.

— Ну, рассказывайте, как живете? Что у вас нового в доме и в школе?

Братья принялись рассказывать ей семейные и гимназические новости, а она слушала и задавала вопросы, попутно теребя их волосы и поглаживая плечи: росшие без матери мальчики от бабушкиной ласки млели и только что не повизгивали от счастья.

Явилась Галка с пирожными и ревниво оглядела сидевшую на диване троицу, соображая, кого бы из братьев оттиснуть от бабушки. Подумав, она скинула кроссовки, запрыгнула на диван, протиснулась за спину Апраксиной и обняла ее сзади.

— Ну, ты, Галка, и навалилась! — проворчал Федя.

— Я не на тебя — я на бабушку! — парировала Галка.

— Бабушке тяжело и жарко от тебя!

— Бабушка, вам от меня разве тяжело? — умильно спросила Галка, перевесившись через плечо Апраксиной и заглядывая ей в лицо.

— Не очень, — улыбнулась Апраксина. — Но чайник уже закипел, так что Вова с Галей могут начинать разливать чай, а ты, Феденька, тем временем принеси-ка сюда мою сумку: если мне не изменяет память, там есть что-то для вас.

— Подарки! — обрадовалась Галка.

— А когда бабушка без подарков приезжала? Это тебе не тетя Аня, — заметил Вова.

— Нехорошо так говорить про гостью! Никто не обязан каждый раз привозить тебе подарок. Ты разве плату за гостеприимство берешь? — упрекнул брата Федя и пояснил Апраксиной: — Тетя Аня Юрикова тоже приехала из Мюнхена. Это наша старая знакомая.

— И вовсе она не старая, а очень даже молодая и красивая! — возмутилась Галка. — Бабушка, а вы ее знаете?

— Немножко знаю. Она сейчас дома?

— Да, только она какая-то странная: как приехала, так все лежит в «чуланной» и курит, — сказал Федя, отправляясь за сумкой Апраксиной. — И не ест ничего, только чай пьет.

— Ну, в таком случае надо пригласить ее к чаю.

— Правильно! Я сейчас ее позову, — сказал Вова и вышел из кухни.

— А в «чуланной» лампочка перегорела, — грустно сказала Галка. — Я хотела сходить и купить новую, а тетя Аня сказала: «Не надо, сойдет и так». В темноте сидит.

Апраксина знала «чуланную» — крохотную комнатку для гостей, и впрямь переделанную из какой-то кладовой: помещались в ней только кровать и шкаф для старых вещей, а узкое окно смотрело во двор-колодец, куда выходили окошки таких же чуланов и ванных комнат других квартир. Невеселое обиталище, что и говорить.

Федя принес сумку, и началась веселая раздача подарков. И почти сразу же в кухню вошла Анна.

— Это вы? — удивилась она, увидев Апраксину. — Здравствуйте. А я думала, что это за Графинчик приехал? Подумала, одессит какой-нибудь.

— Это меня так дети титулуют — «Графинчиком», — улыбнулась Апраксина. — Здравствуйте, проходите и составьте нам компанию. Сейчас нас будут поить чаем.

— С пирожными! — уточнила Галка.

— Спасибо, с удовольствием выпью с вами чашку.

Анна уселась в углу безразмерного дивана, кутаясь в большой вязаный платок с черными и желтыми полосами: в нем она была похожа на большую сгорбившуюся осу.

Когда ребята доели пирожные и допили чай, Апраксина сказала:

— Теперь вы можете идти по своим делам, а мы немного пообщаемся с вашей гостьей.

— А посуда? — спросил с надеждой Вова: сегодня, видно, была его очередь мыть посуду.

— Мы сами вымоем и уберем, — успокоила его Апраксина.

Ребята забрали подарки и ушли.

Анна молча пила чай, не подымая глаз и не выказывая ни малейшего желания общаться. Апраксина тоже молчала, но при этом в упор глядела на Анну. Та в конце концов тоже подняла глаза.

— Что это вы так странно на меня смотрите?

— Любуюсь вашим перстнем. Скажите, это настоящий изумруд?

Анна взглянула на свой перстень с зеленым кабошоном.

— Понятия не имею. Это подарок.

— Замечательный подарок. Если только он не поддельный. Изумруд, говорят, предохраняет от ипохондрии и коварной любви, а также отгоняет дурные сны.

Анна хмыкнула.

— Вот гляжу я на вас и думаю: так что же все-таки произошло пятнадцатого апреля в маленьком придорожном отеле «У Розы»?

Резко звякнула о блюдечко чашка, поставленная Анной. Она мрачно уставилась на Апраксину.

— Кто же вы такая на самом деле? — спросила Анна. — Я еще в тот раз, когда вы приходили ко мне, поняла, что картины вас не интересуют, хотя вы и разбираетесь в живописи. А теперь вы вдруг тут объявились…

— Старая ведьма может летать по Европе как ей вздумается.

— Старая ведьма? — Анна нахмурилась, что-то припоминая.

— Если быть совсем точной, симпатичная старая ведьма, но слегка полоумная. Таково было ваше первое впечатление обо мне, но я очень надеюсь, что в продолжение нашего знакомства оно слегка изменится.

— Вы хотите намекнуть, что Константин передал вам мои слова о вас? Может быть, он и направил вас сюда?

— Все может быть в такой запутанной ситуации, — сказала Апраксина. — Кстати, разрешите представиться: старая ведьма служит в мюнхенской городской полиции консультантом и переводчиком по делам, касающимся русской эмиграции.

— Ого! Так, значит, это все-таки Каменев доложил вам, как я вас аттестовала? Или вы сами подслушали?

— Я предпочитаю держать мои методы получения информации в тайне. Но с вашим другом Константином Каменевым я действительно уже успела познакомиться.

— По долгу службы?

— Именно.

— Графиня-детектив, это надо же! — пожала плечами Анна.

— Жизнь в эмиграции трудна и сложна, каждый зарабатывает на жизнь как может, — вздохнула Апраксина.

— Не очень-то вы похожи на настоящего детектива!

— Настоящий детектив должен быть похож на кого угодно, только не на детектива.

— А ведь я вас узнала! У меня точный глаз, я недаром всю жизнь провожу среди художников: вы та самая смешная немецкая бомжиха, которая сидела за соседним столиком в «Бургер-кинге», когда мы разговаривали с Каменевым. Я вас запомнила и узнала!

— Не сразу, моя дорогая, отнюдь не сразу. Ну а теперь, когда мы друг друга узнали, пришло время для откровенного разговора.

— А что, если я не захочу с вами разговаривать, а просто вот сейчас встану и уйду?

— Не советую совершать такие демарши, чтобы нам не пришлось разговаривать в другой, менее непринужденной обстановке.

— Арестуете?

— Запросто! — кровожадно заявила графиня. — Конечно, не сама, но один звонок в местную полицию и…

— Будто бы!

— Хотите проверить? Но я предлагаю компромисс. Мы сейчас обе встанем, выйдем отсюда и пойдем беседовать в какое-нибудь ближайшее кафе, чтобы не смущать ни хозяина дома, ни его детей.

— Кажется, мне придется согласиться. Но я должна пойти переодеться.

— Это пожалуйста. А я пока уберу со стола и вымою чайную посуду, как обещала Вове. Сегодня, кажется, его очередь?

— Понятия не имею, — пробормотала Анна.

Она вышла, а графиня надела висевший возле плиты фартук и принялась за посуду. Покончив с ней в несколько минут, она вышла в коридор. Вова продолжал свои скрипичные экзерсисы в комнате мальчиков, а в Галкиной комнате Федя помогал делать уроки сестре. Апраксина вошла к ним и сообщила, что они с тетей Аней пойдут прогуляться, а потом она вернется и приготовит им ужин.

— А после ужина будет сказка, правда? — тут же сориентировалась Галка.

— Лучше какая-нибудь детективная история из вашей практики, — попросил Федя.

— Ладно, пусть сначала будет детективчик, а потом — сказка! — легко согласилась Галка. На том и порешили.

Апраксина снова вышла в коридор, плотно прикрыв за собой дверь, и пошла по нему дальше, тихо и осторожно ступая. Вова продолжал играть, и потому скрип и треск старого паркета под ногами графини был почти не слышен. Она незаметно приблизилась к «чуланной»: дверь в нее была чуть приоткрыта, и Апраксина без малейшего стеснения заглянула в эту щель. Анна, уже одетая для выхода на улицу, неподвижно стояла возле узкого окна, выходившего в полутемный колодец. Медленно и как-то боязливо она подергала задвижку, с усилием повернула ее и растворила узкое окно. Потом наклонилась и заглянула вниз, на дно колодца.

— Я решительно не советую вам даже думать об этом, не то чтобы примериваться! — сказала Апраксина, быстро входя в комнату. — Там, внизу нет ничего хорошего: только залежи пыли, битые стекла, кошачий помет и крысы.

Анна вздрогнула и оглянулась.

— Я и не собираюсь кидаться вниз! Просто жизнь порой кажется похожей на этот колодец: сумрак, кругом стены без дверей, чужие равнодушные окна, а на самом дне, как вы справедливо заметили, — экскременты и крысы.

— Категорически не согласна! Этот колодец похож не на жизнь даже в самые горькие ее минуты, а на ад, в котором оказываются самоубийцы, не пожелавшие справляться с горечью жизни.

Анна судорожно вздохнула.

— Я подумала не о вас, — продолжала Апраксина, — а о Наталье Каменевой. Вы-то живы! А в жизни всегда есть дверь, которая выводит на свет. Пойдемте на улицу? Я думаю, мы еще застанем солнце.

— Идемте!

Анна затворила окно, взяла сумочку, и они отправились.

Погода стояла великолепная, и солнце, как и обещала Апраксина, все еще заливало город золотыми предвечерними лучами.

— Не будем снова забиваться в темноту, а поговорим при свете дня, — предложила она.

Они вышли на бульвар, немного прошлись, потом пересекли его и уселись за столиком перед кафе, куда доставала тень огромных каштанов на бульваре. Апраксина села так, чтобы тень падала ей на лицо, а Юрикова — прямо под мягкие вечерние лучи.

— Вам не будет холодно в тени? — спросила Анна. — Мы можем и пересесть.

— Ничего, у меня теплая кофта. Прохладно сейчас потому, что каштаны еще не отцвели: вот они отцветут — сразу потеплеет. Примета такая.

— А у нас дома скоро пройдет ладожский лед и начнутся черемушные холода… А солнца уже много, ведь скоро белые ночи. Вы бывали в белые ночи в Ленинграде?

— Не приходилось. А вот моя мать успела родиться в Петербурге, тогда в Петрограде, и как раз 15 июня, в разгар белых ночей. Но и она их не помнила, поскольку еще младенцем сбежала от большевиков.

— Умный младенец была ваша матушка! — без улыбки пошутила Юрикова. — Она еще жива?

— Нет, она умерла давным-давно, когда меня рожала. Я ее, естественно, не помню. А мой отец погиб в начале прошлой войны, при взятии немцами линии Мажино, в Арденнах.

— Он был француз?

— Нет, русский, но воевал за Францию.

— Так вы у нас тоже сирота? — опять невесело пошутила Анна.

— Отнюдь. Я росла с тетушкой, которая любила меня так, как сорок тысяч родителей любить не могут.

— Вам повезло.

— Да, мне повезло… А вы, я вижу, любите солнце?

— Очень! В тюремной камере солнца не было: там я научилась ценить каждый солнечный зайчик.

— Вас держали в камере без окон?

— На окне были железные жалюзи, не пропускающие солнца…

— Вместо решеток?

— Нет, решетка тоже была.

— Так для чего жалюзи?

— Дополнительная кара, надо полагать — чтобы заключенные не могли смотреть на белый свет.

— Понятно. Это было, конечно, в советской тюрьме?

— Где же еще?

— Ну, мало ли… Наш мир велик, и тюрем в нем хватает. Однако какое злодейство — лишать заключенных света! Нет, в германских тюрьмах вы не встретите подобного издевательства: там камеры светлые, просторные, со всеми удобствами, даже с телевизорами. И запираются только на ночь.

— Надо же, как интересно…

Подошла официантка.

— Что будут заказывать дамы?

— Не хотите ли выпить пива или вина? — спросила Апраксина. — Впрочем, здешнее пиво не идет ни в какое сравнение с баварским, а вот австрийские светлые вина очень хороши, рекомендую.

— Нет, никакого алкоголя! — сказала Юрикова и попросила официантку: — Принесите мне, пожалуйста, кофе и минеральную воду!

— А для меня бокал сухого белого, пожалуйста! Между прочим, вы напрасно пьете кофе в это время суток. Спать не будете.

— Так и так не буду, — усмехнулась Анна.

В ожидании заказа обе молчали, рассеянно поглядывая на проходивших по бульвару прохожих. Каштан изредка ронял бело-розовые цветки на темную деревянную столешницу. Где-то шарманка наигрывала штраусовский вальс, над головами переговаривались горлинки.

Принесли заказ. Апраксина подняла свой бокал и одним глазом посмотрела на Юрикову сквозь золотистую жидкость.

— Ваше здоровье!

— Прозит! — ответила та, подняв бокал с минералкой и тоже глянув на Апраксину сквозь прозрачное стекло.

— Какой чудесный денек, не правда ли, госпожа Рюрикова… Простите, Юрикова.

— Между прочим, у нас в семье существует легенда, что до революции мы и вправду звались Рюриковыми, и мой дед сменил фамилию во избежание неприятностей.

— Весьма не лишняя предусмотрительность.

— А вы действительно из тех самых Апраксиных?

— Определенно из тех. А по материнской линии я из Воронцовых-Галицыных.

— И с такой родословной — служить в немецкой полиции!

— Так я же не во время войны начала в ней служить.

— А где вы были во время войны?

— Я жила в тихом местечке Франции, но тоже воевала с фашистами: я участвовала в Сопротивлении.

— О!

— По крайней мере, сама я считала именно так. Мы с тетушкой жили в маленькой деревушке на берегу Ла-Манша в Нормандии, неподалеку от Фекана. У нас там был загородный дом, и в нем устроили что-то вроде больницы для партизан- маки: они ведь не могли обращаться в обычные больницы с огнестрельными ранениями. У нас был свой врач, две сестры милосердия и кухарка.

— И вы им помогали?

— Да, в перевязочной и на кухне.

— Так что же вас заставило после войны сотрудничать с немецкой полицией?

— Сразу после войны сотрудничала с немецкой полицией не я, а моя тетушка, я тогда была совсем девчонкой.

— А ее что привело из Сопротивления в полицию?

— Желание помочь соотечественникам. Их была целая группа эмигрантов, как теперь говорят, первой волны, спасавших русских «ди пи» от выдачи советам.

— И удавалось им обмануть НКВД?

— Обычно удавалось. Гораздо труднее было организовать для спасенных выезд из Германии в Южную Америку — в Бразилию, Чили и Аргентину: больше их никто не брал, бывшие союзники ходили по струнке перед «дядей Джо».

— И никто из вас не попался?

— Попалась вся группа: кто-то донес, и нам пришлось бежать с последним транспортом в Бразилию.

— Нам?

— Ну да, я тоже должна была бежать вместе с тетушкой.

— А почему вы не уехали во Францию, ведь у вас же там был свой дом?

— Во Франции тогда было так же опасно, как в Германии. Советские агенты частенько хватали белых эмигрантов, чтобы пополнить списки возвращенцев.

— У вас была бурная юность, как я посмотрю.

— Мне, знаете ли, и сейчас не скучно.

— Соотечественники скучать не дают?

— Вот именно. Так поговорим о деле?

— О каком деле?

— О криминальном, естественно, — пожала плечами Апраксина.

— Это что — допрос?

— Если хотите, допрос в дружественной и непринужденной обстановке.

— А если я не стану вам отвечать?

— Воля ваша. Я, правда, люблю даже самые официальные разговоры вести со всем возможным комфортом: ну, хотя бы вот так, сидя на мягком вечернем солнышке под цветущим каштаном, попивая приятное винцо. Кстати, я угощаю — подобные расходы нам возмещаются.

— Как удобно.

— Очень! Но, может быть, вы предпочитаете более официальную обстановку?

— Вы мне угрожаете?

— Просто предоставляю выбор. А вы, пользуясь правом подозреваемой…

— Уж не подозреваете ли вы меня в убийстве Натальи Каменевой? — вспыхнула Юрикова и резко опустила на стол пустой бокал.

— Госпожа Рюрикова…

— Юрикова!

— Госпожа Юрикова, вы ведь неглупая женщина: посудите сами, а кого мы еще можем подозревать в первую очередь, как не вас с господином Каменевым?

— Ах, ну да, конечно! Особенно после того, как вы подслушали наш разговор на Главном вокзале.

— Вот именно. Хотя есть и другие улики…

— Ну, ладно, меня, положим, можно подозревать в желании избавиться от соперницы, но Константина! Это, уж извините, полная ерунда.

— Да отчего же ерунда, помилуйте? Некоторые мужья предпочитают криминальный развод юридическому.

— Константин Каменев, да будет вам известно, не то что убить — он и ударить человека не способен!

— А женщину?

— Что — «женщину»?

— Женщину Каменев ударить способен?

Анна скосила глаза в сторону.

— Так способен или нет?

— Ну, Каменев, знаете ли, не из дворян… Но все это глупости! Наталья покончила с собой, и это всем очевидно. И я ее понимаю: она была больше не в силах ждать, пока Каменев придет, наконец, к какому-то определенному решению. Боже, как я ее понимаю!

— Вы хотите сказать, что на ее месте вы тоже могли бы разбить этот треугольник таким вот способом?

— Я? Никогда!

— Самоубийство — удел слабых?

— Нет. Просто я не вправе так поступить.

— Ах, ну да — вы же хранительница уникальной коллекции картин!

— Представьте себе, что и по этой причине тоже. Так, значит, вы меня подозреваете в устранении соперницы?

— Не обязательно. Доведение до самоубийства — тоже криминальная статья.

— Кто может заранее сказать, что для любящего человека явится последней каплей… Как сказал поэт, «любимых убивают все».

— Да, это, к сожалению, часто случается и в наши дни, — сказала Апраксина и прочитала нараспев:

Любимых убивают все,

но все молчат о том:

их убивают злом, добром,

и ядом, и судом,

самой любовью иногда,

лишь простаки — ножом.

— «Самой любовью иногда»… — повторила Анна. — Этого перевода я не слышала. Чей он?

— Мой, — скромно сказала Апраксина. Она только забыла добавить, что перевод этот сделан ею экспромтом: память в последние годы стала все-таки графиню изредка подводить, и вот сейчас она не могла сразу вспомнить ни английского текста, ни русского перевода, а ей уж очень хотелось процитировать Уайльда.

Анна откинулась на спинку стула, подняла голову и долго смотрела куда-то внутрь цветущего каштана. Потом произнесла медленно, явно подбирая слова:

— Да, мы с Константином любили друг друга, а Наталья знала об этом, и наша любовь ее убивала. Вы с Оскаром Уайльдом правы.

— А что именно могло в вашем поведении вызвать у нее желание покончить с собой?

— Да что угодно! Но спросить можно и по-другому: ожидали мы с Константином такого финала? Желали мы его? И ответ на оба вопроса будет — нет.

— А вот это еще надо доказать. И сделать это будет тем проще, чем больше я буду знать о вашем романе.

— Именно вы? Почему?

— Я же русская, — просто ответила Апраксина — Кто же вас поймет так, как я? Расскажите же мне ваш печальный роман. Я уверена, у вас самой есть сильная потребность высказаться.

— Почему вы так думаете?

— Исхожу из опыта: представляете, сколько несчастных романов я выслушала за свою жизнь, помогая полиции?

— Русская мисс Марпль!

— Сомнительный комплимент. Но разве вам в самом деле не хочется облегчить перегруженную душу?

— Может, и хочется. Но зачем я стану это делать перед совершенно чужим мне человеком?

— Затем, что другого подходящего человека нет. А может, вы уже успели исповедаться перед Мишей?

— Миша большой ребенок, да еще и сам обремененный детьми, зачем же я стану нагружать его своими бедами?

— А он бы вас пожалел!

— Я знаю, — улыбнулась Анна. — Добрее нашего Мишеньки во всей эмиграции не сыщешь!

— Уж будто бы!

— Ладно, уточню — в последней эмиграции. Ваши и вправду как-то участливей к ближнему.

— Тогда почему бы вам не довериться мне? Представьте себе, что я ваша старая тетушка, которую вы про себя считаете слегка выжившей из ума.

— Слегка полоумной, — поправила Юрикова.

— Поправка принята. И эта слегка полоумная «тетушка» совсем неплохо к вам относится.

— Вы — неплохо относитесь ко мне? — удивилась Юрикова.

— Представьте себе. Знаете, даже когда преступник уже находится в тюремной камере — в чистой и светлой немецкой тюремной камере, я подчеркиваю эту немаловажную деталь, — между ним и ведущим дело следователем неизбежно возникают обыкновенные человеческие отношения: токи взаимопонимания или, напротив, резкого взаимного неприятия. Вот у нас с вами сразу же сложился первый тип отношений.

— Вы думаете?

— Уверена! Бывает, что следователь с самого начала предубежден против подследственного и не может этого предубеждения перебороть: в этом случае ему лучше передать дело коллеге, ведь в его руках — судьба человека. А вот симпатия — это всегда хорошо для дела. При этом неважно, виновен подследственный или нет: для пользы следствия все равно крайне важно, чтобы отношение к подозреваемому со стороны следователя было не просто корректным, но и человечным. Он никогда не должен становиться его личным врагом!

— И вам это часто удается?

— Всегда!

— Даже если перед вами, например, убийца?

— В этом случае мое к нему расположение особенно ценно для расследования.

— Будто бы?

— Да. Следователь — это исследователь преступления: он должен выяснить не только его механику, характер и мотивы, но также и психологическую картину преступления и все сопутствующие моменты. И, конечно, смягчающие обстоятельства. Бывает, что виноват не столько сам исполнитель, сколько ситуация, в которую он попал, окружение, среда…

— Среда, четверг, пятница! Да не верю я, что на Западе суды придают этому значение!

— Еще как придают! Иногда послушаешь адвокатов, так это общество виновато перед сексуальным маньяком, загубившим десяток женщин, — он, видите ли, не мог реализовать себя другим способом! У него, бедняжки, оказывается, с детства был комплекс неполноценности. И «бедняжка» получает минимальный срок заключения. Весьма характерно для общества, где безработным женщинам в отделах по безработице вот-вот начнут предлагать работу стриптизерок. Я вам не о западном судопроизводстве толкую, а только излагаю свои мысли о том, какими должны быть отношения следователя и подозреваемого.

— Так я все-таки подозреваемая?

— А как же, дорогуша?

Юрикова рассмеялась, немного истерично, но искренне.

— Какая вы… странная.

— Вы хотели сказать, смешная? Говорите, я не обижусь, я это часто слышу от моих внучек, И все-таки попробуйте поверить, что, если вы и Каменев действительно не виновны, именно я могу помочь вам это доказать. Вы оба русские, и, конечно, я испытываю к вам естественную симпатию. А лично вы мне симпатичны еще и потому, что мы с вами принадлежим к сходным женским типам: в молодости я тоже наделала немало глупостей из-за мужчин, но на первом месте для меня всегда была моя работа. Так что, поверьте, мне совсем нетрудно представить вас своей племянницей.

Юрикова вздохнула и чуточку насмешливо проговорила:

— Нет, дорогая моя тетушка-самозванка, я не воспользуюсь вашим предложением и откровенничать с вами не стану. У меня для этого есть духовный отец.

— А вы к какой церкви принадлежите, к Московской или Зарубежной?

— Вы что, собираетесь привлечь к следствию моего духовника? — прищурилась Анна.

— Если я и полоумная, то не до такой же степени!

— Впрочем, вам и некого допрашивать: я уже очень давно не исповедуюсь и не причащаюсь.

— Значит, все-таки Зарубежная церковь…

— С чего вы это взяли?

— Раз вас не допускают к причастию… Говорят, в Московской церкви батюшки более либеральны.

— Не верьте эмигрантским сплетням. Нет, мне не духовник запрещает причащаться, а я сама знаю, что не имею на это права. Но если я не исповедуюсь своему духовному отцу, то уж вам тем более не стану! Ну а к официальному полицейскому допросу я готова. Можете задавать свои вопросы — я отвечу на них.

— Что ж, очень жаль, что просто откровенного разговора у нас с вами не получилось, — вздохнула Апраксина и достала из сумки магнитофон. — Вы позволите мне записать нашу дальнейшую беседу? Я должна буду все потом перевести на немецкий для следствия.

— Да, пожалуйста! — пожав плечами, ответила Юрикова.

— В таком случае начнем. Как давно вы познакомились с Константином Каменевым и при каких обстоятельствах?

— Это было около восьми лет тому назад. Константин жил тогда в Кривом Роге, но иногда приезжал в Ленинград навестить сокурсников и старых друзей: он окончил Ленинградскую академию художеств. А еще у него было много друзей среди музыкантов и молодых литераторов. Тогда это называлось «культурный андеграунд» — вот к нему он и принадлежал.

— Это что, такое диссидентское движение?

— Скорее неофициальное движение творческой молодежи. Как-то он запросто пришел ко мне посмотреть мою коллекцию картин: адрес ему дал Миша Гранатов. Посмотрел он картины, мы разговорились. Потом он снова приехал, стал наезжать чаще и чаще, знакомство постепенно стало более близким. У нас с ним была большая духовная общность.

— Теперь в России это так называется? — улыбнулась Апраксина.

— А, вы об этом! Ну да, в конце концов мы стали любовниками, если вы хотите четких определений.

— Я слышала, что потом вы эмигрировали в Германию, а Каменевы переехали из Кривого Рога в Ленинград и поселились в вашей квартире?

— Ну да. Я оставила им свою кооперативную квартиру.

— И сколько лее они вам за нее заплатили, если не секрет?

— Какой секрет? Официально это было оформлено как передача кооперативного пая за определенную сумму, но на самом деле они и не могли мне ничего заплатить: у них едва хватило денег на переезд. У меня была большая и ценная коллекция картин. Бросить ее я не могла, музеи принять ее в дар отказались, и я решила оставить Константина Каменева хранителем моей коллекции до лучших времен.

— А почему именно Константина Каменева?

— Я сочла его самым надежным из моих друзей. Но случилось так, что КГБ надоело давить на меня и ждать, когда я соглашусь на добровольно-принудительную эмиграцию; сажать меня во второй раз тоже было не с руки — только что прошло дело коллекционера Михайлова, и они боялись нового шума на Западе, вот они и выпустили меня вместе с моей коллекцией.

— Простите, так до отъезда вы жили в вашей квартире втроем?

— Да. Но интимных отношений между нами в это время не было — вы ведь об этом?

— О нет! Я просто подумала, что это должно было быть психологически нелегко — такой острый треугольник на столь тесной площади.

— Не такая уж она была тесная: две вполне приличные отдельные комнаты, тридцать пять метров.

— Ну да, конечно, по советским нормам вполне достаточно для трех человек.

— И еще сотен картин.

— С ума сойти! Наталья очень вас ненавидела?

— Не знаю. Скорее нет, чем да: она же знала, что я вот-вот уеду, а ей очень хотелось жить в Ленинграде. Впрочем, кто знает, может быть, была благодарна и ненавидела одновременно.

— Понятно. А потом вы уехали на Запад. Ваша связь с Каменевым продолжалась, вы переписывались, звонили друг другу?

— Только первый год. Потом я прекратила всякую связь.

— Почему?

— Мне это было слишком тяжело. Он написал мне еще несколько писем, я не ответила — и все заглохло само собой.

— Как же вы узнали, что Каменевы тоже решили эмигрировать?

— Мне об этом сказал Миша, а ему, естественно, сообщил Константин — они-то все эти годы перезванивались.

— Вас это известие обрадовало?

— Скорее выбило из колеи. Я уже смирилась, почти забыла обо всем и жила более-менее спокойной жизнью. Даже замуж собралась… И тут он свалился как снег на голову!

— Почему Каменев решил ехать именно в Германию и жить в Мюнхене? Из-за вас?

— Отчасти, но не только. В Мюнхене все еще можно получить политическое убежище через американцев. Сначала они остановились у Миши, а потом я приехала за ними и перевезла их в Мюнхен.

— У них была въездная виза в Германию?

— Нет, не было, конечно.

— Следует понимать, что вы их перевезли через границу нелегально?

— Это оказалось проще простого. Мы погрузили их вещи в мою машину и поехали на авось. На контрольном пункте на нас никто даже не посмотрел, ведь машина у меня была с мюнхенскими номерами. А потом я отвезла их в американский центр в Гизинге.

— Квартиру в Олимпийской деревне им тоже помогли снять американские власти?

— Нет, они сами ее сняли, у них были деньги: поначалу картины Каменева неплохо пошли.

— А как складывались ваши личные отношения?

— Мы с Костей очень скоро снова стали любовниками.

— И Наталья об этом знала?

— Конечно.

— Но теперь-то, надеюсь, она, наконец, вас возненавидела?

— А что, это было обязательно?

— Во всяком случае, это было бы естественно.

— Ах, в этих отношениях естественного было мало! Она делала вид, что ничего не знает, а я делала вид, что не знаю, что она знает.

— А Каменев не пытался поломать этот треугольник?

— Можете мне верить или не верить, но единственный разговор о разводе у нас был в отеле «У Розы». Причем развода потребовала Наталья, а Константин сказал, что никакого развода она не получит, а будет все так, как хочет он, — то есть мы так и будем дальше существовать втроем.

— И вы обе с этим согласились?

— Представьте себе, как раз наоборот — мы обе с этим не согласились.

— Ах так! Но остановимся на событиях пятнадцатого апреля: вы остановились в отеле «У Розы» по дороге в Вену. Однако Каменев должен был ехать не в Вену, а в Париж?

— Мы хотели провести вместе хотя бы одни сутки. Константин сел в Мюнхене на парижский поезд, Наталья его провожала. На первой лее станции, в Пазинге, он вышел, сел на автобус и поехал к Блутенбургу…

— А подруга ожидала его на берегу пруда с лебедями, в месте ссылки строптивой красавицы Лолы Монтес, балерины и любовницы короля Людвига Первого, у стен романтичного королевского замка…

— Ошибаетесь, графиня: я ожидала его в одном из читальных залов Всемирной молодежной библиотеки, расположенной в замке Блутенбург. В общем, мы встретились, сели в машину и, объехав город по кольцевой, выехали на восьмой автобан. Мы ехали на Зальцбург, а потом увидели подходящий отель и остановились в нем.

— И там вас обнаружила Наталья. Каким же образом она узнала, где вы находитесь?

— Я сама никак не могу этого понять. Я ведь выехала из дома раньше, чем Константин и Наталья поехали на вокзал, так что выследить меня она никак не могла.

— А прежде Наталья следила за вами?

— Постоянно! То есть это Костя мне так говорил — сама я этого не замечала. Он приходил ко мне, сказав ей, что едет в магазин за красками или на встречу с потенциальным заказчиком. Во время свиданий он постоянно смотрел на часы. Меня это ужасно раздражало, и однажды я даже разбила его часы о стенку.

— Какой символический жест! Но как же произошла ваша встреча с Натальей в отеле?

— Мы с Константином ужинали внизу в ресторане. Вдруг откуда ни возьмись появляется пьяная Наталья и сразу начинает скандалить. Костя моментально вскочил, заломил ей руку и повел ее наверх. Я подумала, что он отведет ее в наш номер, и стала думать, как бы мне забрать оттуда свои вещи и уехать. Я расплатилась за ужин и стала подниматься по лестнице и тут увидела спускающегося навстречу Константина. Он сказал мне, что Наталья уже успела снять номер и ждет нас обоих к себе — хочет поговорить. Я отказывалась, но он меня уговорил. «Придется перетерпеть, — сказал он, — ты же знаешь, какая она непредсказуемая. Мы дадим ей выкричаться, а потом я уложу ее спать, и мы с тобой уедем». У Натальи в номере мы сначала сидели за столом и разговаривали.

— А за разговором пили вино?

— Да. У Натальи на столе стояли две бутылки какого-то светлого вина.

— «Асти спуманте»?

— Да, совершенно верно, две бутылки «Асти спуманте»: одна непочатая, а другая уже почти пустая.

— О чем вы разговаривали?

— Это был мучительный разговор. Наталья сначала твердила, что она больше так жить не может, что мы измучили ее не столько своей любовью, сколько своей нерешительностью, что мы должны дать ей свободу. В общем, повернула все с больной головы на здоровую.

— Почему же? Может быть, ей действительно стало бы легче, если бы муж решился ее оставить и перестал хотя бы мучить. Может быть, она и вправду не могла больше выдержать эту ужасную роль: жена, которую бросают, бросают и все никак не могут бросить.

— Это Наталье-то — остаться без Кости? Да, она кричала: «Я так больше не могу и не буду!», но все это были только слова, слова, слова… Она бы выдержала все что угодно, лишь бы сохранить его. Костя так и сказал ей: «Можешь и будешь!» Тут мое терпение лопнуло.

— Ваше?

— Представьте себе. Я сказала то, что уже давно собиралась сказать: что я устала от всей этой истории и выхожу из игры, что никакого их развода мне не надо и я прекращаю все отношения с ними обоими. Мне казалось, что Наталья поняла, что уж я-то говорю искренне и действительно собираюсь устраниться. Нет, я не понимаю, почему она покончила с собой…

— А как вы расстались?

— Я просто встала и ушла в свой номер.

— А Каменев?

— Он пришел примерно через полчаса. Мы собрали вещи и выехали из отеля. По дороге он снова начал старую песню о том, что не может и не хочет со мной расставаться, и я не выдержала: я высадила его на заправке, чтобы он мог поймать попутную машину на Мюнхен.

— Среди ночи? Как жестоко.

— Нет, это все еще был вечер, машин было полно, так что я о нем не беспокоилась.

— Как вы думаете, Каменев мог просто вернуться в отель к жене?

— Не думаю. Я успела увидеть в зеркале заднего обзора, как он сел в попутную машину. А уже на другой день он позвонил мне в Вену из Парижа.

— И вы не стали с ним разговаривать.

— Не стала. Пора было рубить этот узел.

— И, однако же, после этого вы еще раз встретились с ним на Главном вокзале, и Каменев посоветовал вам вернуться в Вену.

— Да. И наш разговор с ним вы успешно подслушали, так что мне больше нечего вам сказать. Надеюсь, допрос окончен и я свободна? Думаю, что вы со временем узнаете больше, чем я рассказала, но сейчас я рассказала абсолютно все, что знаю сама.

— Так не бывает. Свидетель, а уж тем более подозреваемый никогда не рассказывает всего, что ему известно.

— Вы думаете, я что-то скрыла?

— Возможно. Но дело даже не в этом. Ни один человек не может рассказать всего, что ему известно, потому что многое из виденного и слышанного он просто пропускает мимо своего внимания, выделяя и сохраняя в памяти лишь то, что укладывается в его схему. Наша глупая привычка мыслить рационально постоянно обедняет нашу мысль.

— Чем же прикажете мыслить, если не разумом?

— Душой и сердцем.

— Подсознанием, хотите вы сказать?

— Подсознание — подвальный этаж, сердце — очаг дома, разум — его рабочий кабинет, а вот душа… душа — это высокая башня, с нее-то и видно дальше всего.

— Ну, дорогая графиня, вы не только детектив — вы еще и поэт! — снова слабо улыбнулась Анна. — Сомневаюсь, чтобы такой метод в криминалистике мог принести пользу. Впрочем, ваши методы меня не касаются. Я довольна, что этот разговор у нас уже позади, и надеюсь, что больше я вам не понадоблюсь.

— Не могу вам это обещать, однако было очень интересно с вами поговорить.

— Надеюсь, это не послужит поводом к новому допросу?

— Увы, могут найтись и другие поводы…

— Что поделаешь — ваша служба и опасна, и трудна… для ваших клиентов. А можно я тоже задам вам один личный вопрос?

— Пожалуйста.

— Скажите, а это очень обременительно — жить так долго?

— Почему вы об этом спросили? Вам жизнь уже сейчас кажется слишком долгой?

— Удручающе долгой… А вам?

— Вовсе нет. Я еще не утратила к ней интерес.

— А в чем этот интерес заключается?

— В людях.

— Вы их изучаете?

— Нет. Я их просто люблю.

— Всех?

— За редчайшим исключением.

— А кто они — эти «редчайшие исключения»?

— Это те, кого я жалею.

— Вы христианка?

— Надеюсь.

— Как это понять?

— По вере я православная. А вот настоящая ли я христианка — это выяснится позднее. А люди… Поверьте, люди обычно гораздо лучше, чем они сами о себе думают.

— Так, по-вашему, жизнь прекрасна?

— Прекрасна, но трудна. Ну что, возвращаемся к Гранатовым?

— Нет, я хочу еще прогуляться под каштанами. Приятного вечера, тетушка!

— До встречи!

Юрикова ушла, а графиня осталась за столом; немного посидела просто так, отдыхая, заказала еще один бокал вина, перемотала пленку магнитофона и принялась внимательно слушать.

Вернувшись в дом Гранатовых, Апраксина приготовила ужин, накормила детей, вместе с ними вымыла посуду, и после этих дружных трудов они потребовали рассказать обещанный детектив. Апраксина усадила всю троицу на большой диван в кухне и принялась их ублажать. Она рассказала детям историю о контрабандной перевозке волнистых попугайчиков из Австралии в Германию.

— Представьте себе, — начала она таинственным голосом, — австралийский лес в «кантри» — в центральной части страны. Деревья-папоротники, чудовищно высокие серые эвкалипты, похожие на целый лес телевизионных башен, хвойные деревья вроде наших елок, на которых цветут розовые и голубые ромашки. Многие деревья увиты вьющимися растениями…

— Какими растениями? — спросил обстоятельный Вова.

— Ну, например, травянистая лиана, листья у которой похожи на плющ, а цветы — на оранжевые цветки настурции, только серединка у них черная-пречерная, как круглый глазок. И, как бы ты думал, называется эта лиана?

— Расплющенная настурция? — лукаво предположила Галка.

Все засмеялись.

В этот момент в кухню вошла Анна Юрикова, извинилась, попросила не обращать на нее внимания и принялась готовить себе чай.

— Так как же на самом деле зовут «расплющенную настурцию»? — спросил Вова.

— Ее настоящее название — «Черноглазая Сюзанна». А еще на опушках австралийских лесов растет гигантская наперстянка высотой с уличный фонарь, сверху донизу увешанная большими крапчатыми колокольчиками. А когда колокольчики вянут и созревают семена…

— Я знаю — их нельзя есть! — перебила Галка. — Они похожи на мак, только они ядовитые!

— Совершенно верно, и очень хорошо, что ты это знаешь, Галя. А глупые птицы, особенно попугайчики, этого не знают: они слетаются на цветок наперстянки целой стайкой и начинают дружно выклевывать зернышки из коробочек. А потом, — Апраксина оглядела детей и закончила печально, — они падают к подножию жестокой красавицы наперстянки и умирают…

Анна тихонько села на другом конце стола и тоже стала слушать.

— Но некоторым птицам достается мало зерен, и они не умирают на месте, а только засыпают. Если им повезет, они просыпаются через несколько часов. Но многих попугайчиков за это время успевают подобрать и съесть хищные лесные зверьки опоссумы.

— И они тоже умирают? — в ужасе спросила Галка.

— Нет, не умирают. Но животами, наверное, какое-то время страдают. А еще попугайчиков подбирают австралийские аборигены. Они делают из них чучела, а также разные украшения из перьев и потом продают их туристам. И вот теперь начинается наш рассказ. В зоомагазинах Германии вдруг появилось огромное количество австралийских волнистых попугайчиков. Они даже подешевели, так их стало много. Люди их охотно раскупали. Но попугайчики занесли в Германию какую-то редкую птичью болезнь, известную только в Австралии. Зоологи начали искать причину и нашли: оказалось, что попугайчики из последних партий не проходили специальную проверку и карантин, они вообще въехали в Германию незаконно, минуя таможенный контроль! И полиция занялась поисками контрабандистов. Несколько месяцев тщательно проверялись все рейсы из Австралии в Германию, но никто не провозил живых птиц в таком количестве. А в магазинах попугаи все равно появлялись и появлялись, их становилось все больше и больше.

— И тут немецкая полиция догадалась позвать вас на помощь!

— Нет, сразу не догадалась. Сначала полицейские таможенники поехали в Австралию и стали искать там. В первую очередь стали проверять тех, кто часто летает в Европу. Выяснилось, что в последний год из Мельбурна участились полеты русских эмигрантов в Германию. Вот тут уже полиция обратилась ко мне.

Анна тихонько, чтобы не мешать рассказу, заварила чай и принялась его пить.

— Я не стала сразу знакомиться с русскими эмигрантами, на которых пало подозрение, а сначала пошла в библиотеку и стала читать все, что могла найти об австралийских попугайчиках. И тут я поняла, что птичек можно провезти в багаже — стоит только их усыпить, а усыпить их легко при помощи зернышек наперстянки. И более того, не надо даже специально их кормить — достаточно поехать на машине в «кантри», в такое место, где растет наперстянка и обитают попугаи, а там их можно просто собирать как грибы. Дальше все было просто: через несколько дней таможенники задержали на контроле русскую даму с двумя чемоданами. Предупрежденные мною таможенники углядели проделанные в крышке и в дне чемоданов небольшие отверстия: она ведь не могла допустить, чтобы спящие попугаи задохнулись за тридцать с лишним часов полета! Чемоданы вскрыли — они оказались битком набитыми спящими попугайчиками! А дама оказалась русской безработной эмигранткой. От нечего делать она стала ходить в библиотеку, читать книги об Австралии, изучать местные обычаи, и так, между прочим, узнала, каким образом аборигены добывают попугаев для своих поделок. Она собрала компанию таких же русских безработных, и они организовали сбор попугайчиков в «кантри» и переправку их в Европу. Пока они доставляли их во Францию, все им сходило с рук. Но вот они решили расширить поле деятельности, стали возить свой товар в Германию — и тут им не повезло.

— Потому что в немецкой полиции работает русская графиня Апраксина, — сказал Федя.

— Наша умная бабушка Графинчик! — воскликнула Галка.

— Эту попугайную контрабандистку посадили в тюрьму? — спросил Вова.

— Нет. Мне удалось доказать, что она придумала эту аферу только потому, что уже семь лет не имела работы и не знала, чем заняться в этой стране. К счастью, к этому времени она уже имела австралийское гражданство, так что ее и из страны не выдворили, а отделалась она условным заключением. И ей тут же предложили работу, так сказать, по профессии — в институте орнитологии, где изучают местных птиц.

— Это чтобы она от скуки еще чего-нибудь не выдумала? — догадался Федя.

— Вот именно.

— Классная история! — сказал Вова.

— А сказка? — тут же перестроилась Галка.

— Сказку я расскажу тебе, когда мы ляжем спать: я ведь буду ночевать в твоей комнате. Ты не возражаешь?

— Конечно, нет!

— А мы? — спросил Вова. — Можно мы с Федей тоже придем послушать сказку?

— Конечно, можно.

И тут появился хозяин дома Михаил Гранатов.

— Елизавета Николаевна, моя самая большая любовь! — закричал он с порога и бросился к Апраксиной. — Ручку, позвольте ручку, графинюшка! А вы, я вижу, уже подвизаетесь — кормите и ублажаете моих птенцов. Какие ароматы витают нынче в нашей скромной кухне!

К великому огорчению Апраксиной, от самого Миши исходил густой запах спиртного.

— Ах, Миша, Миша! — шепнула она, целуя его в лоб.

Анна, заметив, что Гранатов навеселе, хмуро пожелала всем покойной ночи и отправилась в «чуланную». Дети посидели еще, пока отец ужинал, рассказали ему свои школьные новости, Федя отчитался за домашние дела, а потом пошли готовиться ко сну.

Апраксина и Гранатов остались на кухне одни.

— Не ругайте меня, Елизавета Николаевна! Я несчастный отец-одиночка, меня положено жалеть, а не бранить.

— Бранить не стану, а воспитывать буду. Вот только детям на ночь сказку расскажу и сразу же примусь!

— Ой! Побегу к Аньке просить политическое убежище! — и Гранатов действительно отправился в «чуланную» к Анне.

Апраксина отправилась «подвизаться» в Галкину комнату. Сама Галка, уже умытая, в пижамке, сидела в кровати, а братья расположились на раскладушке, приготовленной для бабушки Графинчик. И была рассказана сказка про маленького ангела, уронившего на землю гвоздик, на котором висела порученная ему Богом Счастливая звезда: люди случайно увидели плачущего ангела и помогли ему отыскать потерянный гвоздик, проводили его, а потом радовались, видя, как на небе зажглась новая звездочка. Федя прокомментировал сказку с точки зрения школьной астрономии, а потом мальчики попрощались и ушли к себе. Апраксина подождала, пока Галка прочтет молитвы (ее растрогало, что девочка молится не только за отца и братьев, но и за свою непутевую мать), потом поцеловала ее на ночь, подоткнула одеяло и потушила свет, велев спать и ни в коем случае ее не дожидаться.

Апраксина посидела с полчаса на кухне, еще раз напилась чаю, но Миша больше так и не появился. Проходя мимо «чуланной» в комнату Галки, она услышала, как он что-то проникновенно бубнит Анне, но мешать их посиделкам не стала, а пошла и легла спать.

Но воспитательная беседа все-таки состоялась поутру, когда дети ушли в школу, а Юрикова отправилась в магазин за продуктами для обеда.

— Ну, терзайте, терзайте меня! — склонил Гранатов повинную голову, сидя за кухонным столом над чашкой крепчайшего кофе.

— Аспирин выпили?

— А как же!

— Тогда приступим. Скажите мне, Миша, честно и откровенно: когда вы, наконец, начнете жалеть себя и детей? У вас ведь такое хрупкое здоровье!

— А себя-то зачем жалеть, Елизавета Николаевна? — удивленно поднял голову Гранатов. — Это уж психопатология какая-то — себя, дурака, жалеть. И, между прочим, здоровье у меня вовсе не хрупкое, а очень даже гибкое. Я гнусь, но не ломаюсь: стоит мне только заболеть, как я обязательно через некоторое время выздоравливаю, представляете? Да вы не беспокойтесь за меня — я буду жить до тех пор, пока дети не встанут на ноги. Уж до пятидесяти я точно дотяну, обещаю вам!

— И в пятьдесят лет жизнь не кончается, Миша.

— Так куда же больше-то? Чего небо зря коптить, дыру озонную увеличивать?

— Вы что же, Миша, считаете, что я небо копчу?

— Ну, вы, Елизавета Николаевна, особый случай! А можно я вас поцелую?

— Вот еще! Что за глупости — целовать старуху!

— А я с благоговением — как икону!

— Очень мне это надо, чтобы ко мне перегарными устами прикладывались!

— Ну, тогда ручку пожалуйте, графинюшка.

И Гранатов уткнулся лицом в лежащие на столе руки Апраксиной.

— Балбес! — сказала Апраксина, целуя его в макушку. — А внуков, что, совсем-совсем не хочется увидеть?

— Опять пеленки?! — с ужасом воскликнул Гранатов, поднимая голову.

— Ну какой же вы несерьезный человек, Миша! Я когда-нибудь с вами поссорюсь, вот увидите!

— У вас не получится — ребята не дадут.

— Нашел защитников.

— А то! Вы нас никогда не посмеете бросить, потому что вы — наша единственная бабушка. Вы добрая, вы сирот не оставите!

— Тоже мне сирота! Глаза бы мои не смотрели на такое твое сиротство!

Гранатов вздохнул и посерьезнел.

— Елизавета Николаевна, я, честное слово, исправлюсь. Вот отправлю ребятишек в скаутский лагерь, а сам поеду в Германию лечиться.

— Почему же именно в Германию?

— Потому что там есть очень хорошая клиника и потому, что там есть Анна Юрикова.

— А Юрикова тут при чем?

— А при том, что она сама в этой клинике лечилась и вылечилась. Это какое-то такое свирепое лечение, что без поддержки его трудно выдержать — вот она и будет за мной присматривать. Мы так с ней договорились.

— Анна Юрикова лечилась от алкоголизма? Я об этом не знала…

— У-у! А я-то, дурак похмельный, выболтал ее секрет! Но ведь вы больше никому не скажете, правда?

— Посмотрим. А вы, Миша, давно ее знаете?

— С детства. Мы когда-то ходили в одну музыкальную школу.

— Вот как! Ну и какой человек по-вашему?

— Рыжая Анька-то? Сумасшедший человек, вот какой. У нее всегда все было с перехлестом. Нормальные люди сидели по кухням, рассказывали анекдоты и власть поругивали, а потом шли тихо-мирно на работку и за эту власть ручки поднимали. Анька же давай права качать, протесты писать, самиздат по ночам на машинке печатать — ну и залетела в Сибирь. То же и с художниками: ну ходили люди по выставкам, потихоньку даже картинки покупали, а она увидела, что художники бедствуют, и организовала Фонд помощи неофициальным художникам. Привлекла иностранцев, своих каких- то меценатов выискала, стала помогать ребятам, выставки им устраивать, собственную квартиру превратила в галерею — и в результате вылетела на Запад. Ну и все ее увлечения всегда были через край…

— Вы имеете в виду ее увлечение Константином Каменевым?

— Тс-с! Больше никаких чужих секретов я не выдам! Молчу, бабушка Лиза, молчу! А что Каменев негодяй, так это разве секрет? Э, как глазки-то у вас загорелись, графинюшка! А не вы ли часом ведете расследование по делу о смерти Натальи Каменевой?

— Я.

— Так вы, выходит, неспроста к нам пожаловали? Так вы, значит, по Анькину душу приехали?

— Совершенно верно.

— Вон оно как! А вы что, до сих пор еще не поняли, что это Каменев довел жену до самоубийства? Чего это вы других виноватых ищете?

— Мишенька, голубчик, я вас еще и не начинала допрашивать, а вы меня уже вопросами закидали. Я бы тоже хотела в свою очередь вас кое о чем спросить…

— Нет, вы мне сначала скажите, вы Аньку подозреваете или нет?

— К сожалению, подозревать приходится всех, кто так или иначе имеет отношение к этой смерти.

— Ну да, понятно… То-то я смотрю, она бродит по дому как тень. А раньше она с ребятами возилась так, что в доме стулья плясали и лампы качались. Я их как-то в угол всех четверых поставил: мальчишек в тот, а девчонок — в этот. — И Михаил показал пальцем, кого в какой угол он ставил. — А теперь бедняга точь-в-точь «последняя туча рассеянной бури»…

Он как-то сразу сник и замолчал.

— Миша, а вам, я смотрю, совсем не безразлична Анна Юрикова?

— Как она может быть мне безразлична, если я влюбился в нее еще на приемных экзаменах в музыкальную школу? Такая рыжая, такая смелая девчонка! Всех привели родители, а она пришла самостоятельно и заявила: «Я хочу научиться петь громче всех!» Знаете, кем была Анькина мать? Приемщицей белья в прачечной!

— Это что-то не очень престижное, да?

— На втором месте после дворничихи. Да еще и больная, туберкулез у нее был. Умерла она, когда Аньке было семнадцать лет. Она в этом время как раз в университет поступала. И поступила! А вы говорите…

— Я ничего не говорю, Мишенька, я вас слушаю.

— Так я же там не был, в этой вашей Германии, Елизавета Николаевна, а она мне ничего не рассказывает. Она вообще молчит как рыба об лед. И с детьми почти не общается, а они чувствуют беду и сами ее сторонятся. В первый раз я такую Аньку вижу…

— Миша, мы с вами так давно знакомы и доверяем друг другу, правда?

— Истинная правда, Елизавета Николаевна!

— Так вот скажите мне как старому другу: можете вы со всей уверенностью сказать, что Анна Юрикова ни при каких обстоятельствах не могла быть замешана в убийстве Натальи Каменевой?

— В убийстве? Да вы что, Елизавета Николаевна! Анька-убийца — это ж надо такое выдумать…

— А ради любимого человека? Способна ли она так возненавидеть человека, чтобы пойти на все?

— Из ненависти — нет. А вот из любви… Она так давно любит этого Каменева, а такая любовь — это ведь что-то вроде психоза. Анька еще в Ленинграде на нем свихнулась, а сейчас я просто не узнаю ее. Но ведь смерть Натальи — это же самоубийство, разве нет?

— А если это убийство, можете вы мне поручиться, что Анна Юрикова к этому не причастна?

— Я Анну очень люблю, но лгать я вам не стану, Елизавета Николаевна. Не знаю я…

— И не надо. И говорить мне больше тоже ничего не надо.

Темные глаза Гранатова наполнились слезами, он опустил голову, чтобы скрыть их. Апраксина подошла к нему и погладила склоненную голову.

— Ах, Миша, Миша… Ну почему тебе так не везет с женщинами?

Глава 8

Вернувшись в Мюнхен на другой день к вечеру, Апраксина позвонила инспектору Миллеру, чтобы сообщить о своем приезде, и узнала от него, что Анна Юрикова уже успела позвонить Константину Каменеву и что разговор их записан на пленку. Инспектор как раз собирался ехать домой, сама Апраксина намеревалась принять ванну с дороги, но, обменявшись новостями, оба тут же изменили свои планы и через полчаса встретились в кабинете Миллера.

В разговоре Юриковой с Каменевым не было ничего особенного: Анна коротко сообщила Каменеву, что ее допрашивала Апраксина, но передать их беседу дословно, как требовал Каменев, отказалась: «Костя, я не сказала ничего, чего бы ты не знал сам». Каменев попросил Анну немедленно вернуться в Мюнхен: «Раз они на тебя уже вышли, тебе нет смысла оставаться у Майкла. Возвращайся, Малыш! Мне без тебя очень тоскливо, я не справляюсь со всем этим один…» Но Анна решительно отказалась: «Я вернусь только в том случае, если меня вызовет полиция. Я хочу побыть здесь, с Мишей и детьми».

— Ничего нового мы из этого разговора не узнали, — сказал инспектор. — Вы меня познакомите с записью допроса Анны Юриковой, графиня?

— Когда все переведу и напечатаю, сразу же привезу к вам. Но сегодня остаток дня я проведу дома: мой сад уже кричит! Кроме того, я в последнее время что-то слишком много думаю. Надо дать мозгу передышку, столкнуть в подсознание все свои наблюдения, и тогда, глядишь, что-нибудь важное и всплывет само собой.

— Я знаю этот ваш метод. Ну что ж…

Они расстались, и вечер Апраксина действительно провела у себя в саду, ухаживая за растениями, разрыхляя вокруг них слежавшуюся за зиму землю, что-то обрезая, что-то пересаживая, что-то напевая и изо всех сил стараясь не думать ни о чем серьезном. Потом был легкий ужин, ванна с розмарином, вечерние молитвы и любимый Вудхауз на ночь: маленький томик, вынутый из шкафа с любимыми книгами — теми, которые она перечитывала постоянно; иногда некоторые из них убирались, редко-редко появлялись новые, но в основном состав их не менялся уже много лет. Она дочитала до самого конца первую попавшуюся повесть о Дживсе и Вустере и спокойно уснула.

На другой день графиня проснулась, как всегда, еще до рассвета. В последние лет десять она начинала утро не с молитвенного правила, а с «процесса реанимации». Сначала выполнялась зарядка в постели, потом она же — на коврике перед кроватью, наконец графиня выходила на середину комнаты и прыгала, размахивая руками, — это была самая энергичная часть зарядки, а после нее она принимала душ, уже не контрастный, как в прежние годы, а умеренно горячий, расширяющий и размягчающий сосуды. После душа — первая чашечка приготовленного с вечера кофе из маленького, всего на три чашки, термоса, выпитая стоя и «вприкуску» с целой горстью витаминов и таблеток; а уже после, прибранная, одетая, причесанная и даже наполовину проснувшаяся, она становилась перед киотом и читала свое утреннее молитвенное правило, к концу жизни выросшее до полутора часов. И только где-то около половины восьмого она чувствовала себя окончательно проснувшейся и готовой начать новый день.

Графиня приготовила себе завтрак: овсянка, яйцо, стакан апельсиново-грейпфрутового сока, два ломтика зернового хлеба и, разумеется, термос с кофе, поставила все это на поднос, накинула на плечи теплый платок и вышла на застекленную террасу. Здесь, на толстой соломенной циновке, стоял круглый деревянный стол и два легких плетеных кресла с подушками, а рядом с ними — старомодная этажерка с садовыми инструментом на нижних полках и простеньким приемником на верхней. Графиня опустила поднос на стол, раскрыла окна в сад, включила приемник — он стоял всегда на волне классической музыки, уселась в кресло и принялась за завтрак.

Солнце и ветер играли молодыми листочками в саду; на камнях террасы и на соломенной циновке плясали веселые солнечные блики. Графиня завтракала и наслаждалась жизнью. Звучала тихая музыка и громкое птичье пенье, а громче всех заливался скворец-новосел на старом каштане. Прямо перед окном покачивался на ветерке куст форзиции, весь сверху донизу в лимонно-желтых цветах — утро было чудесным, мир казался прекрасным, и голова была на редкость ясной.

— Ну, ладно, Лизавета, хорошего понемножку — грех так ублажаться! — с укоризной сказала себе графиня, допила одним глотком оставшийся кофе, поставила пустую чашку на поднос и понесла его в кухню, мимоходом выключив приемник. Быстро сполоснув посуду под краном, она засунула ее в посудомоечную машину и отправилась в свой кабинет. Там она забралась с ногами в широкое и мягкое сафьяновое кресло и пододвинула к себе папку с привезенными из Олимпийской деревни вещественными доказательствами. Полистала, почитала, подумала. Достала телефонную книгу и нашла домашний номер Мириам Фишман.

— Угу, слушаю… — раздался в трубке сонный голос. — Мама, это вы?

— Это говорит Елизавета Апраксина.

— А, Елизавета Николаевна! — голос сразу проснулся. — Как идут дела, как продвигается расследование? Я, наверное, могу вам чем-то помочь, правда? Иначе бы вы не позвонили…

— Да, наверняка можете. Вы не знаете, писала ли Наталья Каменева стихи?

— Господи, что за вопрос! Вы что, подбираете эпитафию на ее могилу?

— Не шутите так, голубушка.

— Да уж какие шутки… Писала она стихи, писала и даже, увы, заставляла нас слушать.

— А что, это были такие уж плохие стихи?

— Да нет, стихи вроде ничего. Вот только она норовила читать их в рабочее время.

— У вас они есть?

— Нет. Я к поэзии глуха. Но они определенно есть у Ады. Позвоните ей! Дать вам телефон?

— Благодарю, у меня есть. Но у меня к вам еще вопрос и просьба.

— В одном пакете?

— Как это?

— Ну, я хотела сказать, вопрос и просьба касаются одного и того же?

— Да. Скажите, вы могли бы прийти к Анне Юриковой в тот день и час, которые я назначу?

— Нет проблем!

— Даже если это будет внезапно?

— На дорогу-то время дадите?

— Мириам, дорогая, вам как свидетелю цены нет! А у вас получится напроситься к ней в гости?

— Конечно! Я скажу, что меня интересуют картины Каменева. Она поймет, что скандал пошел Каменеву на пользу, как это нередко бывает, и постарается не упустить момент.

— Ну что ж, повод не хуже всякого другого. Значит, договорились?

— Ну, конечно! Вы только позвоните — и я топ- топ к Юриковой. Так я могу себе спать дальше?

— Можете. Покойного утра!

Апраксина набрала номер Ады фон Кёнигзедлер. Там ее звонок встретили уже не столь приветливо.

— Доброе утро, госпожа фон Кёнигзедлер. Это говорит Апраксина. Я вас не разбудила?

— Конечно, разбудили! Вы еще раньше не могли позвонить?

— Могла бы, но повода не было. Скажите, у вас машина на ходу?

— Слава Богу!

— Тогда я вас попрошу сделать вот что: возьмите стихи Натальи Каменевой, которые у вас имеются…

— А кто вам сказал, что у меня есть Натальины стихи?

— Не имеет значения. Возьмите все, какие у вас есть, и срочно приезжайте ко мне. Записывайте адрес!

— Послушайте, но я еще в постели…

— А вы поднимитесь. Или вы предпочитаете попозже принести их в полицию?

— Хорошо, я привезу! Диктуйте адрес.

В ожидании Ады фон Кёнигзедлер Апраксина надела свой садовый костюм и вышла еще немного покопаться на клумбах. Через полчаса на улице раздались три коротких автомобильных гудка. Она подошла к калитке и получила из рук недовольной Ады голубую папку.

— Благодарю, и вы пока свободны, госпожа фон Кёнигзедлер!

— И на том спасибо, — проворчала Ада, села в машину и укатила.

Апраксина, зажав папку под мышкой, прошла в ванную, вымыла руки и вышла на террасу. Там она села на солнышке, раскрыла голубую папку и стала внимательно читать стихи, неспешно перебирая листки разносортной бумаги. Стихи, стихи, стихи… А на самом дне папки — несколько официальных бумаг. Ну, конечно, — заверенные русским нотариусом переводы: все эмигранты запасаются переведенными и заверенными копиями дипломов, трудовых книжек и прочих официальных бумаг, имевших большой вес в России, но почти никакого на Западе… Через некоторое время она вернулась к началу и стала откладывать в сторону стихи о природе, о цветах и травах — таких было не меньше половины. Больше всего было совсем коротких стихотворений в три-четыре строки, явно подражаний японской поэзии:

Легко и скоро облетают вишни.

От горя побелевшими губами

Целуют так перед разлукой люди.

Потом ей попалось очень длинное стихотворение, называвшееся «Новогоднее гаданье». Начиналось оно так:

Что новый год мне принесет?

Открою свой ларец заветный:

В нем летний зной и запах летний —

Чабрец, душица, тмин, осот.

Дальше шло пространное описание гаданья по дыму сжигаемых трав, и все эти травы подробно описывались, а также перечислялись их лекарственные и колдовские свойства. Кончалось стихотворение такими строками:

Что принесет мне новый год —

Златой ларец, сосновый ящик?

Не знаю, кто из нас уйдет,

Но слышу поступь уходящих.

Стихи о растениях Апраксина положила рядом с собой, а папку с остальными отложила на самый край обширного стола — они ее не интересовали. Она придвинула к себе пластиковый мешок с бумажным сором из квартиры Каменевых и стала внимательно проглядывать клочки разорванных бумаг. Очень скоро на глаза ей попалась оторванная верхняя часть книжной страницы с номером 22 вверху и русским текстом ниже — ее она и искала. Листок был из книги небольшого формата, напечатанной на скверной газетной бумаге. Она разгладила его и прочла:

«…и др. вещества. Скрибоний Лярго употреблял Д. в значительных дозах как рвотное; Гиппократ — при нервном истощении, а также при легочных заболеваниях. Аристотель, Диоскорид, Плиний рекомендовали употреблять цветы и листья Д. с вином против всевозможных ядовитых укусов; настой — желудочное, противосудорожное, облегчающее менструации средство; эфирное масло — против зубной боли (наружное болеутоляющее), настой внутрь — против спазм и одышки, при застоях крови; в виде ванн — от сыпей; все растение — от золотухи. С медовой водой применялось…» — последние слова были подчеркнуты, а дальше текст был оторван.

Она перевернула листок и прочла: «Как медонос Д. гораздо продуктивнее, чем дудник, 100 цветков растения выделяют за сутки с нектаром до 24 мг сахара. Пчелиная семья заготавливает с зарослей Д. до 8 кг меда в день, а медовая продуктивность растения достигает 500 кг с 1 гектара. Дягильный мед красноватый, медленно кристаллизующийся.

Корневища Д. обладают приятным и сильным своеобразным ароматом, поэтому осенью их собирают, шинкуют, добавляют в салаты, горячие овощные блюда и супы».

«Полезная травка, — подумала Апраксина про дягиль и вспомнила заросли этого мощного зонтичного вдоль Изара, — но что за траву означает это Д. на другой стороне странички? Дягиль или что-то другое?» Она подошла к книжным шкафам, открыла дверцу и достала имевшийся у нее старинный травник.

— Посмотрим, что тут у нас на Д? — проговорила она, раскрывая книгу на перечне трав. На букву Д были:

!!!!Девясил высокий

Дербенник иволистный

Деревий

Дикая рябинка

Донник

Дуб

Дудник

Дурман вонючий

Дурника

Душица

Дягиль

— Ну, дягиль, положим, теперь уже можно исключить, — сказала она себе. — Как, впрочем, и дуб.

Графиня положила перед собой обрывок страницы и стала читать подряд свойства растений на букву Д, сравнивая их с описанными на оборванном листке. То ли травник у нее был устаревший, то ли таинственное растение, описанное Скрибонием Лярго, вообще в нем не упоминалось, но ничего похожего она не нашла. Она еще раз внимательно осмотрела обрывок: сбоку, со стороны переплета, страница носила след аккуратного обреза бритвой или ножницами, что навело Апраксину на некоторые размышления. Она взялась за телефон.

— Танечка, мне известно, что вы птичка ранняя, и надеюсь, я вас не разбудила.

— Нет-нет, Елизавета Николаевна, я уже встала!

— Но вы меня все-таки простите! Однако дело у меня к вам срочное.

— Слушаю вас, Елизавета Николаевна. Вы же знаете, я всегда к вашим услугам.

Танечка никогда и ничем не была обязана Апраксиной, просто таковы уж были характер и манеры молодой русской аристократки, эмигрантки в третьем поколении. А еще, несмотря на строгое православное воспитание, Танечка обожала детективы — приятнейшее, на взгляд графини, сочетание.

— Танечка, вы сегодня будете в библиотеке?

— Да, сегодня у нас рабочий день. Мы откроемся как всегда в час.

— Так вот, я хочу попросить вас об одном одолжении. У вас есть в библиотеке книги о лекарственных травах?

— Есть, но совсем немного: три, может быть, от силы пять.

— Просьба у меня такая: когда придете на работу, посмотрите, пожалуйста, на месте ли в этих книгах 22-я страница? И если в одной из них ее не окажется, посмотрите по оглавлению, о каких травах шла речь на этой странице, и позвоните мне. Надеюсь, это вас не очень затруднит?

— Да нисколько! Я записала и буду вам звонить, как только все выясню.

— Спасибо, милая Танечка!

— Ах, не стоит благодарности, Елизавета Николаевна! Ждите моего звонка.

Апраксина взяла прозрачную папку, сунула в нее обрывок книжного листа и отправилась на террасу, захватив с собой телефон. Она положила его на подоконник, а сама снова спустилась в сад, теперь уже к пестрой клумбе с примулами, и принялась старательно рыхлить землю вокруг цветущих кустиков.

Телефон зазвонил через час, когда Апраксина, обиходив примулы, перешла к окучиванию розовых кустов. Это была Танечка.

— Елизавета Николаевна! Во всех наших книгах о растениях 22-я страница на месте. Могу я еще чем-нибудь вам помочь?

— А вы что — уже в библиотеке?

— Конечно! И все наши травники лежат передо мной на столе.

— Ах, Танечка моя дорогая, да зачем же… Впрочем, это просто замечательно — вы сэкономили мне бездну времени. Так если вас не затруднит, прочтите мне из каждой книги верхние две строчки на 22-й странице.

Ни один из прочитанных Танечкой текстов не совпал с отрывком про загадочное растение Д. Апраксина поблагодарила и сразу же сделала новый звонок — на этот раз в библиотеку радиостанции «Свобода».

— Ксению Рар, пожалуйста. Ксеня? Огромная просьба…

И она повторила просьбу, с которой час назад обращалась к Татьяне.

— Елизавета Николаевна, вы не кладите трубку, я сейчас же посмотрю: у нас всего две книжки о травах и стеллаж с ними стоит рядом, это займет всего минуту.

Минута прошла, и Ксения объявила, что 22-я страница в обеих книгах на месте, но на этих страницах нет растений на букву Д.

— Как жаль! Но я благодарю вас, Ксения, за труды. Кланяйтесь от меня родителям и братьям! — Апраксина много лет дружила с семейством Раров. Глава семьи Глеб Александрович Рар вел в русской службе радио «Свобода» единственную, как считала Апраксина, истинно православную русскую передачу «Россия вчера, сегодня и завтра», и трое из его шести детей тоже работали на «Свободе».

— Подождите, Елизавета Николаевна! Можно дать вам совет?

— Конечно, детка.

— Вам нужно установить, из какого издания эта страничка?

— Да.

— Ну так это не обязательно книга — это может быть и журнал. «Наука и жизнь», например. Если вы обратитесь в мониторинг, вам там подскажут, из какого журнала может быть эта страничка.

— Спасибо, дорогая! Я так и сделаю.

Она попрощалась и тут же позвонила в мониторинг, отдел радио «Свобода», занимавшийся регулярным просмотром и изучением советских периодических изданий, прослушиванием радиопередач и просмотром телепрограмм из СССР. К телефону подошел начальник мониторинга и старинный приятель графини Виктор Вербицкий.

— А, Елизавета Николаевна! Чем могу служить?

Апраксина объяснила.

— Вам придется подъехать к нам и принести ваш таинственный фрагмент листа — только так мы можем определить, из какого он издания.

— Выезжаю немедленно!

— Я выпишу вам пропуск, спросите его внизу в охране.

Через полчаса Апраксина уже получила пропуск, прикрепила его к отвороту жакета и поднялась на третий этаж в помещение мониторинга. Среди его сотрудников, дежуривших в эту смену, а мониторинг работал круглосуточно, она не знала только молодую женщину по имени Вера Белова, которую ей тут же и представили. Остальные все были ей знакомы: с бывшей диссиденткой Валерией Стародворской она попеременно читала на клиросе в мюнхенском храме святителя Николая, а Гулю и Люсю графиня видела в маленьком бюро Мириам Фишман. Но помогла ей именно незнакомая Вера: пока все разглядывали пластиковую папку с заключенной в ней половинкой листа, девушка неслышно вышла в соседнее помещение и вернулась оттуда с подшивкой газеты «Советский спорт». Она хлопнула ею о стол так, что поднялось облачко пыли, и заявила:

— Вот то, что вам надо!

— Газета? Да еще «Советский спорт»? — удивилась Апраксина.

— Представьте себе! Сейчас советские газеты борются за подписчиков и печатают что попало, лишь бы привлечь читателей.

— Это верно, — кивнула Валерия. — Кто-то гонит статьи про НЛО, про всякую, спаси Господи, бесовщину, другие печатают из номера в номер иностранные детективы.

— Вот-вот. А «Советский спорт» печатает из номера в номер сразу два цикла: называются они «Бабушкины рецепты» и «Природа в белом халате», а статьи в них нумеруются и располагаются так, что их можно вырезать и сшить, чтобы получилась книжка. Вам нужен второй цикл — «Природа в белом халате».

Она принялась листать подшивку и минут через пять, прошедших при заинтересованном молчании коллег, торжествующе воскликнула:

— Вот ваша 22-я страница! Здесь статья про душицу, а на обороте — про дягиль.

Апраксина склонилась над подшивкой: сомнений не было — это была та самая страница, обрывок которой лежал рядом в пластиковой папке.

— Ну, спасибо вам, дорогая Вера! Отныне я ваша должница.

— Вы ведь детектив? Ну, надеюсь, мне ваша помощь не понадобится.

— Кто знает, кто знает! — засмеялась Валерия. — Ты, Верочка, на всякий случай не отказывайся. Свой человек в полиции — это, знаешь ли, великое дело!

— Ладно, не буду отказываться. Виктор, можно мне вырезать страничку для нашей гостьи?

— Лучше вытащи из подшивки этот номер и сними с него копию. Елизавета Николаевна, вас ведь три минуты не лимитируют?

— Не лимитируют, Виктор.

— Ну и чудненько.

Вера вышла в коридор, где стояли копировальные машины.

— А Верочку надо брать в штат, — задумчиво сказал Виктор. — Это наш человек.

— Она что, работает у вас внештатно?

— Уже второй год. Но я все-таки выбью для нее место.

Через три минуты графиня получила копию нужной статьи.

— Я всем вам очень благодарна, господа, а особенно признательна вам, Верочка!

— Да чего там… А про должок-то не забудете? Вдруг и в самом деле понадобится!

Все, посмеиваясь, разошлись по рабочим местам, и графиня в сопровождении начальника мониторинга удалилась. Вербицкий проводил ее до самого вестибюля, они тепло простились — до встречи в храме на воскресной службе, и Апраксина подошла к висевшему в углу телефону. Она снова позвонила Аде фон Кёнигзедлер.

— Как удачно, что я застала вас дома!

— Это опять вы? Вам опять от меня что-нибудь надо?

— Хочу назначить вам еще одно свиданье.

— Где? Когда? — дважды простонала Ада.

— Сейчас. В английском парке. Вход возле радио «Свобода», первая скамейка в первой аллее налево.

— Ладно, ждите…

Апраксина вошла в парк, подошла к выбранной для свиданья скамейке, села и достала копию странички из газеты. Да, это была статья про душицу.

— Так, душица… Душица, ориганум (Origanum vulgare). Ориганум в переводе значит «украшение гор», — так начиналась статья. Она сразу же нашла продолжение оборванного продолжения: «С медовой водой применялось как противоядие от отравления аконитином — ядом, извлеченным из ядовитой травы аконит (Aconitum), или борец».

Апраксина откинулась на скамье, не выпуская из рук злополучной страницы. Все сошлось! Какой яркий красивый цветок — борец, аконит. Его пронзительно синие шлемики видны в траве издалека, и он довольно часто попадается по краям альпийских дорожек. Древние и средневековые отравители любили использовать этот цветочек для своих подлых дел… А вот солженицынский герой Костоглотов им лечился! Да, все, разумеется, в дозировке. Гм… Передозировка? Хотела попугать, а потом использовать противоядие из душицы, но принятая доза яда оказалась слишком сильной? Бедная, бедная девочка, уж лучше бы тебя отравили! В Альпах встречаются склоны, сплошь розовые от ориганума. Да ведь его можно и просто купить в травяных лавках, например, возле Виктуалиенмаркта. А также в отделе пряностей любого супермаркета. «Какая пицца без душицы!» — говорил кто-то из любителей итальянской кухни. Вот с аконитом дело сложнее, купить дикий аконит практически невозможно, а садовые его сорта лишены яда…

— Ну и зачем я опять вам понадобилась, да еще так скоро? — прозвучал над нею резкий голос Ады фон Кёнигзедлер.

— Быстро вы обернулись! — одобрительно сказала Апраксина.

— Какой же русский не любит быстрой езды? Заметьте, я вдобавок минут пять искала парковку, а потом еще заскочила в булочную. — В руках Ада держала пакет, из которого доносился запах свежих, по-видимому, даже горячих, булочек. — Надеюсь, вы меня не очень задержите? У меня в гостях мой жених. Я сказала ему, что схожу за свежими булочками, и усадила смотреть альбом моих фотографий. Надеюсь, Феликс не соскучится — там есть чем полюбоваться, но все-таки хотелось бы вернуться домой поскорее!

— Так вот почему вы так быстро сюда домчались!

— А вы думали, что я так рвалась к вам на свиданье? Не дождетесь! Так в чем дело-то?

— У меня к вам появилось несколько дополнительных вопросов. — Апраксина извлекла из сумки свой магнитофончик и вопросительно поглядела на Аду.

— Да пишите уж, пишите! Только давайте поскорей…

— Это зависит от нас обеих. Итак, где вы познакомились с Натальей Каменевой? То есть, тогда еще не Каменевой, а?…

— Приходько. Мы вместе ходили на курсы английского языка еще в Кривом Роге.

— Так я и думала.

— Потом я уехала в Киев, и мы несколько лет не виделись, а позже случайно встретились прямо на киевской улице, когда Наталья, тогда уже Каменева, приехала в Киев за покупками. У них в Кривом Роге было почти что голодно. Я помогла ей отовариться — у меня были связи.

— А сами вы чем в это время занимались?

— Работала в Интуристе гидом.

— Подыскивали себе иностранного жениха?

— А иначе зачем бы я каблуки сбивала за девяносто рублей зарплаты? У меня туфли меньше сотни никогда не стоили.

— И вы, конечно, рассказали Наталье о своих планах уехать за границу?

— Да, с ней можно было делиться планами: она никогда не была болтлива. Впрочем, тогда она искренне желала мне удачи.

— Но все-таки немного завидовала?

— Ну как же без этого! Правда, завидовала она как бы не для себя: она переживала, что ее Костенька, достойный лучшей участи, по ее мнению, погибает в глуши.

— А потом?

— Потом я вышла замуж и уехала в Германию. А когда Каменевы выехали и оказались в Мюнхене, мы, естественно, встретились и возобновили старое знакомство.

— И это все?

— А чего вы еще ждете? — Она пожала плечами.

Обе замолчали и молчали очень долго. Апраксина остановила магнитофон и встала. Ада фон Кёнигзедлер вскочила за ней.

— Ну, я могу откланяться?

— О нет! Скажите мне… какую марку пива вы предпочитаете в это время суток?

— Послушайте, чего вы от меня хотите?

— Я хочу вразумительного объяснения ваших связей с Натальей в то время, когда она жила в Ленинграде, а вы уже были в Мюнхене.

— Кто вам сказал, что между нами была какая-то связь? Мириам Фишман или кто-то из ее девочек?

— Ну, не такие уж они все «девочки»! Нет, я сама догадалась, что вы поддерживали связь и в Мюнхене встретились не случайно. А вот зачем и почему — это вы мне сейчас и расскажете во всех подробностях за кружечкой пива у Китайской башни.

Ада постояла, нервно постукивая туфелькой по гравию дорожки, а потом сказала:

— Давайте обойдемся без пива…

— В таком случае — прошу садиться! — И Апраксина снова включила магнитофон.

— Черт с вами, слушайте! Дело было так. Наталья попросила Анну Юрикову узнать мой мюнхенский телефон — просто найти его в телефонной книге: она знала, что я теперь фон Кёнигзедлер. Телефон она получила и позвонила мне. Вот так мы возобновили наше знакомство!

— Меня интересует его деловая часть.

— Так это все-таки Фишман…

— Неважно. Итак?

Ада в который раз поглядела на часы; она побледнела от напряжения, и пятна искусственного румянца на ее щеках стали выглядеть неестественно ярко.

— Она попросила прислать ей кое-что из вещей и заплатила за них моей матери в рублях — переслала перевод в Киев. У меня осталась на Украине мать: сюда я не могу ее забрать, пока окончательно не устрою свои личные дела. Потом от Натальи пришло письмо, отправленное на Западе каким-то туристом, и в нем она сделала мне деловое предложение.

— Какое?

— Некое. Разве это имеет значение? Натальи уже нет, а наши деловые отношения давно прекратились.

— Не беспокойтесь, рассказывайте: на таможенную полицию я не работаю, и мы все сказанное вами заметем под ковер.

— Ну да, а в случае чего вы меня в этот самый ковер закатаете и сдадите!

— В данный момент меня интересует только убийство Натальи Каменевой.

— Так это было все-таки убийство?

— Скорее всего так.

— О! Тогда уж я лучше и вправду все вам расскажу. Наталья передавала мне с иностранными туристами, а иногда даже с работниками иностранных посольств, разные ценности — иконы, церковную утварь, ценные книги и антиквариат. Я это продавала здесь, а часть ее выручки клала на счет Натальи в Коммерческом банке. Кроме того, она из своих денег ежемесячно переводила по двести рублей моей матери, что меня очень устраивало. Я же вносила двести марок на ее германский счет.

— Неплохой курс обмена!

— Потом он, конечно, изменился, и за марку стали давать десять рублей: Наталья была очень недовольна, когда я потребовала изменения нашего договора и стала за сто рублей давать ей только двадцать пять марок.

— И это недурной курс! А какой процент вы брали за продажу контрабанды?

— Ну что уж вы так резко — сразу и контрабанда!

— Кошку я называю кошкой, а контрабанду — контрабандой.

— Я брала половину.

— Тоже неплохо! И сколько же денег скопилось на счету Каменевых к моменту их выезда из Советского Союза?

— Около восьмидесяти тысяч марок.

— Достаточная сумма для начинающих иммигрантов. Картины своего мужа Наталья тоже переправляла на Запад?

— Да. Но это уже шло не через меня, а через Юрикову, тут я не в курсе. Каменев отсылал свои картинки прямо с мольберта, чуть только они просыхали, а Юрикова как-то ухитрялась продавать его мазню.

— Бы разве разбираетесь в искусстве, что так строго его судите?

— Нет, но я разбираюсь в коммерции. Как-то Наталья попыталась продать пару его картин через меня, и я убедилась, что серьезные галеристы им не интересуются, ну я и предоставила это целиком Юриковой.

— Скажите, а картины к Юриковой тоже шли контрабандой?

— А вы как думали? Вы же видели ее коллекцию. Где бы она взяла столько денег, чтобы заплатить за них пошлину? Юрикова ловкая и деловая женщина, хоть и строит из себя Ангела Хранителя свободных искусств. Удивляюсь, что никто из мюнхенских художников или коллекционеров до сих пор не капнул на нее в таможенную полицию.

— Капнули, не беспокойтесь. Вы бы удивились, узнав, сколько эмигрантов озаботилось законностью вывоза ее коллекции. И я очень удивилась, не обнаружив среди доносчиков вашего имени: вы ведь не любите Анну Юрикову. Вот тогда-то я и заподозрила, что, скорее всего, вы сами вели какие-то свои игры с таможней. Вычислить сообщников в Союзе было уже не так сложно.

— Ага, так у Юриковой были неприятности с ее картинами?

— Могли быть. Но она сумела представить все документы на вывоз картин.

— Ходили еще слухи, что она вывезла их с помощью КГБ.

— Есть и такая версия, несмотря на ее лагерное прошлое?

— Кого из эмигрантов это остановит? Тут каждый выехавший сам немедленно становится диссидентом!

— А как вы полагаете, сколько может стоить ее коллекция?

— Наверняка потянет на миллион, если ее правильно продать. Пока она продает очень немного и только то, что художники из России специально присылают ей на продажу, — им ведь тоже надо жить!

— И она берет с них процент?

— Надо думать: кто же станет заниматься этим за так? Но свой основной фонд она не трогает, хоть и живет как нищенка.

— Нищая меценатка — забавно!

— Она знает, что делает. Мой Феликс разбирается в искусстве, так вот он говорит, что Юрикова правильно делает, что сохраняет свою коллекцию и только пополняет ее: сегодняшний миллион завтра превратится в десять миллионов. Мы с Феликсом оба не верим, что она и вправду собирается вернуть свою коллекцию в свободную Россию. Да, мы тут сплетничаем о Юриковой, а мой Феликс там с ума сходит, ведь я отсутствую уже около часа!

— Ничего. Разлука и любовь — как ветер и огонь: маленькую любовь разлука гасит, а большую — раздувает.

— Ваши мудрые мысли, госпожа Апраксина, надо записывать и издавать!

— Я об этом подумываю. Кстати, а стихи вашей подруги Натальи Каменевой когда-нибудь издавались?

— Нет. Но, говорят, могли бы издаваться.

— Кто говорит?

— Да та же Юрикова. Она не раз говорила, что Наталья должна печататься. У нее, конечно, свой интерес был: ей хотелось, чтобы Наталья хоть в чем-то обрела независимость от Константина.

— Понятно. Мне тоже кое-что понравилось, и жаль, если все это так и пропадет в безвестности.

— Кто станет их теперь издавать? Не Каменев же…

— Почему бы и нет?

— Ну что вы! Для этого он слишком сосредоточен на своих собственных, мнимых и настоящих, успехах.

— Займитесь вы — вместо контрабанды и незаконных валютных операций. Кстати, оставьте-ка все это, если не хотите, чтобы наши с вами беседы со временем стали еще содержательней.

— Да я вам клянусь, что с этим уже давно покончено! Феликс — это моя ставка не только на благополучие, но и на спокойную жизнь без риска.

— Что ж, желаю вам успеха. Перефразируя ваши слова о том, что каждый сам себе планирует похороны, замечу, что и встречу с полицией каждый нарушитель закона тоже сам себе назначает. Только вот время указывает не он.

— Я очень надеюсь, что эта наша с вами встреча — последняя.

— Определенно не последняя. Обещайте мне вот что, Ада Андреевна: когда я в следующий раз вам позвоню — вы примчитесь ко мне не мешкая в назначенное место и точно в срок.

— Приходится обещать! А сейчас я могу идти?

— Идите. И до скорого свиданья, надеюсь.

Ада в ответ на это только фыркнула, сорвалась с места и помчалась к выходу из парка, прижимая к груди пакет с остывшими булочками. А графиня отправилась в сторону Китайской башни.

Китайская башня в Английском парке — это одна из достопримечательностей Мюнхена: деревянное пятиярусное сооружение, силуэтом и впрямь напоминающее китайскую пагоду. Правда подлинная башня, построенная архитектором Фраем, сгорела в войну, а нынешняя была восстановлена по старым фотографиям, но, как и в прежние времена, на первом ярусе башни играет духовой оркестр, а вокруг расположен «биргартен» — пивная в саду. С ранней весны, как только начнет пригревать солнышко, сюда устремляются горожане и туристы. По воскресеньям мюнхенцы приезжают к башне целыми семьями: еду они привозят с собой в корзинках для пикника, не забывая порой прихватить и домашнюю клетчатую скатерть для уюта, а пиво покупают уже на месте — таков здешний порядок. Но Апраксина не стала задерживаться возле башни и тем более не стала пить пиво в одиночестве, хотя в Мюнхене в этом не было ничего особенного: старой даме захотелось выпить пивка — да на здоровье! Нет, путь ее лежал к любимому местечку — к Моноптеросу, беседке-ротонде в классическом стиле, построенной знаменитым мюнхенским архитектором Кленце. Это был один из ее «русских уголков» в Мюнхене. Она не стала подниматься в беседку, а села неподалеку, чтобы видеть ее сбоку — стройную, белую, ностальгическую, стоящую на зеленом холмике. Тетушка Мария Владимировна рассказывала, что точно такая беседка была у них на даче в Крыму. Прямо перед нею простирался обширный луг, на котором уже загорала молодежь: дети перекидывались «летающими тарелками», носились наперегонки собаки, а над деревьями на другой стороне луга виднелись в тумане силуэты старого города — высокие и странные минареты Мариенкирхе, увенчанные византийскими луковицами, Старый Петер, собор святого Михаила, шпили и купола, купола и шпили… Она безмятежно наблюдала за резвящейся собакой, за бегущим по лугу ребенком, за парочкой на траве, а мысли ее плавали, как сонные рыбы в пруду… И ей казалось, что вот-вот одна из них всплывет с алмазом истины во рту. Но мысли почему-то не спешили, и, просидев два часа перед Моноптеросом, но так ничего и не высидев, Апраксина отправилась к себе домой, в Рамерздорф, и там провела остаток дня за работой в саду.

Ночью же она вдруг проснулась и громко воскликнула: «Боже мой, как все просто!» Она встала и прямо посреди ночи пошла в свой кабинет и там работала до утра. А утром, после «реанимации», она вышла в сад и работала, будто ничего не произошло.

Так прошло два дня. Апраксина трудилась в саду и томилась в ожидании новостей от Миллера. И наконец инспектор позвонил и сообщил, что Анна Юрикова двадцать минут тому назад появилась в зале прибытия мюнхенского аэропорта. «Встречавший» ее Петер Зингер доложил, что она пыталась звонить кому-то по телефону, но не дозвонилась и поехала на электричке в город. Он следовал за нею до самого ее дома на улице Капуцинов. Сейчас он находится неподалеку и наблюдает за домом.

— Отлично! — сказала Апраксина. — Пусть он там и остается. И пошлите кого-нибудь ему для компании, парочку молодых ребят покрепче и обязательно в полицейской форме. Если она попытается выйти из дома, пусть они настоятельно попросят ее вернуться обратно в квартиру. Хорошо бы еще поставить возле дома Юриковой полицейскую машину, причем поставить так, чтобы ее было видно прямо от ворот кладбища. Квартира Каменева под наблюдением? Отлично, пусть ребята там еще побудут: я скоро появлюсь в Олимпийской деревне, встречусь с Каменевым, а потом отпущу их. А вы, инспектор, приезжайте ровно в восемь на улицу Капуцинов: вам предстоит самый торжественный акт нашего расследования — арест преступника.

— Так это все-таки Анна Юрикова? Она призналась?

— К вашему прибытию на улицу Капуцинов у меня будет нечто гораздо более важное, чем признание убийцы, — неопровержимые доказательства! До встречи, дорогой инспектор!

Затем она позвонила Аде фон Кёнигзедлер.

— Ада? Вас опять беспокоит несносная Апраксина.

— Слышу, слышу…

— Вы еще не забыли наш уговор? Вам не пришлось ждать слишком долго — ваша последняя услуга понадобится мне сегодня: вы должны под любым предлогом напроситься сегодня к Анне Юриковой, скажем, часиков этак в шесть, и занимать ее разговорами до моего приезда. Думаю, вам придется продержаться часов до семи.

— Я совершенно не представляю, о чем я могу с ней так долго разговаривать!

— А вы там будете не одна. Сегодня у Анны соберется много гостей, и все неожиданные и незваные, — успокоила ее Апраксина.

Затем она позвонила Ташеньке Сорокиной и сделала довольно рискованный ход: попросила Ташеньку сегодня же оценить у Анны Юриковой «ту замечательную миниатюру с портретом Анны Ярославны: на нее есть покупатель, готовый время от времени представлять миниатюру на выставки». Ладно, решила она, услышав буйную радость в голосе Ташеньки, она сама ее купит — миниатюра действительно хороша, останется ей на память об этом русском деле. Затем графиня собрала со стола и сложила в свою объемистую сумку все вещественные доказательства по делу о смерти Натальи Каменевой, прошла в угол, где висели иконы с теплившейся под ними лампадой, и долго молилась Потом перекрестилась и закончила:

— Упокой, Господи, душу новопреставленной рабы твоей Наталии, благослови меня и помоги этим несчастным!

У подъезда дома Каменева на Штрасбергерштрассе в Олимпийской деревне Апраксина остановилась: проход ей загораживали двое рабочих в синих комбинезонах, что-то делавших со снятой с петель входной дверью.

— Можно пройти? — спросила она. Один из рабочих поднял голову и улыбнулся ей. — А, это вы, Руппи! Как дела?

Руппи Ленниц был одним из молодых помощников инспектора Миллера, которому Апраксина весьма симпатизировала. Его настоящее имя было Рупрехт фон Ленниц, но с тех пор, как вопреки воле своего угасающего аристократического семейства он после окончания престижной закрытой школы не пошел в университет, а поступил в школу полицейских, он категорически отказался от приставки «фон». Апраксина считала, что это лишь до тех пор, пока он не станет настоящим детективом — а он как раз и собирался им стать.

— Все в порядке, — ответил полицейский барон. — Объект у себя дома.

— Никуда не выходил сегодня?

— Выходил в магазин. Мы проследили за ним.

— Это был магазин «Альди»?

— Да, — удивленно произнес Руппи. — Он купил там продукты и вино. Мы тоже зашли и взяли себе упаковочку пива, — он кивнул на стоявшую прямо на двери картонную упаковку, в которой оставалось уже только две бутылки из шести.

— А объект взял «Асти спуманте»… — задумчиво произнесла Апраксина. Молодые детективы переглянулись. — Ну, хорошо, продолжайте наблюдение. Я поднимусь наверх, в квартиру.

— Эта старая дама — потрясающий детектив! — сказал Руппи напарнику. — И, между прочим, она настоящая русская графиня. Ты заметь, Йохан, она по одному виду упаковки с пивом определила не только магазин «Альди», но и марку вина, которую купил этот русский!

— Фантастика! — восхитился Йохан. — Но как же она это сделала?

— Ума не приложу!

— Теперь я сам убедился, что она любого Ниро Вульфа за пояс заткнет, как ты и говорил. Надо не забыть рассказать нашим ребятам про «Асти спуманте».

И они снова принялись за возню с дверными петлями, так и не обратив внимания на то, что шурупы от дверных петель были у них аккуратнейшим образом сложены на новеньком фирменном пакете из «Альди».

Каменев в этот день гостей, как видно, не ждал. Отворив дверь на звонок Апраксиной, он смутился и принялся извиняться за свой вид. А вид и вправду был престранный: он кутался в толстое верблюжье одеяло, из-под которого виднелись стеганые лыжные брюки.

— Мерзнете? — удивилась Апраксина. — А на дворе почти двадцать градусов тепла. Впрочем, у вас тут холоднее, чем на улице. Откройте дверь на балкон, и в комнате сразу потеплеет!

Каменев послушно отворил балконную дверь и потер рукою лоб, оглядывая комнату.

— Извините, беспорядок тут у меня. Без Наташи все пошло вверх тормашками. И холодно как- то все время…

— Знаете что? А примите-ка душ — сразу и согреетесь. Я вас подожду.

— Да, пожалуй. Знобит меня что-то.

— Вы часом не заболели?

— Да нет, я думаю, это нервное. Все время думаю о предстоящих похоронах… Знаете, архиепископ Марк сказал, что не разрешит отпевать Наташу, если следствием будет доказано, что это самоубийство.

— В самом деле? Ну, это ведь можно и обойти: католики или протестанты отпоют. Разве вам не все равно, в какой церкви отпевать жену?

— Да в общем-то все равно, конечно. Можно попросить Папу Карло…

— Вы его знаете?

— А кто его не знает?

— Вот это и плохо… Ну ладно, вы идите, идите в душ! Можно я тем временем приготовлю чай?

— Да, спасибо. А… Вы ведь ко мне по делу?

— Ну не чай же пить! — засмеялась Апраксина. — По делу, голубчик, по делу. И все-таки я с удовольствием выпью вместе с вами чашечку горячего чая.

Придерживая одной рукой свое одеяло, Каменев попытался открыть дверцы подвесного шкафчика над плитой.

— Вот тут у нас чай…

— Да вы не беспокойтесь, успеется! Идите себе в душ, согрейтесь как следует.

— Да-да, я пойду…

Каменев прихватил с тахты валявшуюся там верхнюю одежду и ушел в ванную.

Апраксина, оставшись одна, первым делом действительно наполнила водой и поставила на плиту обыкновенный алюминиевый чайник, немного потемневший снизу, открыла шкафчик и проверила содержимое нескольких жестянок с чаем. Потом она прошлась по комнате, внимательно оглядываясь. Но со времени обыска здесь мало что изменилось, разве что прибавилось беспорядка, да на единственном в комнате столе появился фотографический портрет Натальи Каменевой в простой деревянной рамочке: стул стоял у стола таким образом, что севший на него оказывался как раз напротив портрета. Тут же, рядом с портретом, стояла наполовину опорожненная бутылка традиционного «Асти спуманте», а рядом с нею чайная чашка. Апраксина взяла чашу и понюхала — да, в ней было вино. Она вздохнула, поставила чашку на место и взяла в руки портрет Натальи Каменевой. Это была очень давняя фотография: ни «морщин тревоги», ни даже «морщинок преданности» на округлом и свежем лице Натальи Каменевой еще не было и в помине, и все лицо ее освещала озорная и безмятежная улыбка. Апраксина покачала головой и поставила портрет на место. Она села на диван и стала ждать.

Когда Каменев вышел из душа, он был уже собран и спокоен, а его мокрые волосы и борода аккуратно расчесаны. Он еще раз извинился перед графиней за беспорядок и принялся хлопотать возле плиты.

— Какой вы предпочитаете чай, Елизавета Николаевна, английский «Эрл грэй» или грузинский?

— Я бы предпочла какой-нибудь травяной, если у вас найдется. Возраст, знаете ли, давление, то да се…

— Понимаю. Гм. Ах да! — Каменев раскрыл кухонный шкафчик и достал с верхней полки большую коробку, из которой стал вынимать бумажные пакеты и читать надписи, сделанные от руки черным фломастером: — Рута… Ромашка… Жасмин… Календула… Копытень… — Читая надписи, он вопросительно взглядывал на Апраксину.

— Ну, уж копытень-то вы мне не предлагайте — это средство исключительно для мужчин! — засмеялась Апраксина. — Вы, я вижу, в травах не особенно разбираетесь?

— Совсем не разбираюсь. Тут у нас была Наташина епархия: она и травы знала, и чаи отлично готовила. Так что же заварить для вас, Елизавета Николаевна? Подскажите!

— Ромашку, пожалуй. Ромашка еще никому и никогда не повредила.

Каменев отложил один пакет, а остальные снова сложил в коробку и убрал ее обратно в шкафчик. Он довольно умело заварил чай для Апраксиной, поставил для нее на стол заварной чайник и чашку, а для себя просто опустил пакетик чая в старомодный стакан с подстаканником и залил его кипятком.

Они молча стали пить каждый свой чай.

— Вы хотели со мной о чем-то поговорить, Елизавета Николаевна?

— Скорее просить вас об одной вещи. Не могли бы вы прямо сейчас, после того, как мы напьемся чаю, съездить вместе со мной к вашей бывшей подруге Анне Юриковой?

— Пожалуйста. А почему «бывшей»?

— Потому что ход расследования подводит меня к мысли, что многолетней вашей дружбе с госпожой Юриковой пришел конец.

— Это почему же? — Каменев внимательно посмотрел в глаза Апраксиной. — Не хотите ли вы сказать, что у вас появились какие-то подозрения на ее счет?

— Должна вам признаться, такие подозрения были у меня с самого начала.

— Вот как?

— Да, к сожалению. Так вы не откажетесь съездить со мной на улицу Капуцинов?

— Да, конечно, я поеду с вами, но я уверен, что здесь какое-то недоразумение. Анна? Нет, это невозможно!

— Вот мы с вами вместе и попытаемся разобраться, что возможно, а что нет. Вы готовы? Захватите на всякий случай куртку или плащ: мюнхенский климат переменчив, а к вечеру определенно станет холодно.

Каменев послушно надел плащ и по собственной инициативе захватил зонтик. Они вышли из квартиры. Каменев аккуратно запер дверь, они спустились по лестнице и прошли мимо Йохана и Рупрехта, все еще возившихся с дверью. Апраксина чуть поотстала и сделала молодым полицейским знак, что они могут быть свободны. Затем они спустились в гараж, сели в машину, и Апраксина вывела ее на улицу.

Выехав из Олимпийской деревни, она предложила Каменеву:

— У нас есть еще немного времени. Хотите заехать в церковь старца Тимофея?

— А кто это такой?

— Ну вот, Папу Карло знаете, а об отце Тимофее не слышали!

— Может быть, что-то и слышал, но сейчас не могу вспомнить. А что это за церковь, далеко она?

— Прямо тут, на Олимпийских холмах.

— В самом деле? А я и не подозревал, что тут поблизости есть какая-то церковь.

— Ну как же! Церковь Примирения отца Тимофея, одна из мюнхенских достопримечательностей. Вы знаете, что прежде здесь располагался мюнхенский аэродром, который союзники разбомбили во время войны?

— Нет, я и об этом впервые слышу.

— На место бывшего аэродрома со всего города стали свозить остатки разрушенных домов. Вы знаете, что в Мюнхене было разрушено восемьдесят процентов всех зданий?

— Кошмар! И как же они сумели восстановить весь город?

— О, мюнхенцы сумели это сделать быстро, скрупулезно и с большим вкусом. Правда, на американские деньги. Когда немцам говорят, что Мюнхен — самый красивый город Германии, они ревниво возражают: «Это самый «красиво отреставрированный» город!» Центр был восстановлен довольно скоро, а здесь появились целые горы строительного мусора. Их засыпали землей и на время оставили в покое. Как раз в это время, в 47- м году, сюда пришел пешком из Вены донской казак, бывший солдат Тимофей Прохоров. Еще в 42-м году он попал в окружение в России, оказался на оккупированной территории, а при отступлении, боясь расправы, но не чувствуя за собой вины, ушел на Запад вместе с немецкой армией. Но шел он не один, а с лошадкой, впряженной в телегу, и все время подвозил то раненых, то беженцев, а то и просто вез за плату какой-нибудь груз. И так, на телеге, дошел наш казак Тимофей до самой Вены. А в Вене австрияки, как он сердито зовет их, лошадь у него почему-то реквизировали. Остался он без помощницы-лошадки, а потом у него украли и телегу вместе с его нехитрым скарбом. Тяжело ему было и одиноко, хотя работу он себе как-то всегда находил, не голодал. И вот в это трудное для него время явилась к нему во сне Божья Матерь и велела идти в «город монахов» и там строить церковь Примирения. Он стал всех расспрашивать и скоро выяснил, что «город монахов» — это Мюнхен. И он отправился пешком в Германию, дошел до Мюнхена и сделал все так, как ему велела Богородица.

— Вот просто так — дошел, пришел и построил? Один, в незнакомой стране? Без языка?

— Ну, язык-то он к тому времени уже выучил. Да, пошел и построил. Мне приходилось встречать в эмиграции таких людей. Но был он не один: в пути к нему прибилась русская беженка Наташа, вот они вдвоем и строили.

— И построили?

— А вот сейчас увидите сами.

Апраксина остановила машину на обочине возле зеленого холма, поросшего редкими березками, и повела Каменева по дорожке, идущей за холм.

— Вот и церковь Примирения нашего старца Тимофея, — сказала Апраксина, когда за холмом показались небольшие луковичные купола церковки, прятавшейся в густом цветущем саду. Они подошли к калитке в заборе, Апраксина перекинула через нее руку, подняла щеколду и отворила калитку.

— Проходите!

Они подошли к церкви, деревянной, простенькой, слегка осевшей на один бок. Дверь была не заперта, и они прошли внутрь.

— Какая трогательная простота и наивность! — сказал Каменев, оглядывая простенькие картонные иконки, католические религиозные картинки, вышитые крестиком полотенца на аналойчиках, оклеенный серебряной фольгой потолок и домотканые половички на полу.

— Вы тут побудьте немного один, помолитесь, — сказала Апраксина, — а я зайду к отцу Тимофею, узнаю, не надо ли ему чего. Он ведь теперь один: его верная подруга Наталья в прошлом году скончалась.

Графиня вышла из церковки и пошла в сад. Вишневые и сливовые деревья стояли в полном цвету и уже начали осыпаться. Домик старца был заперт на висячий замок, и в саду его тоже нигде не было видно. Она прошлась по двору, возле сарая с инструментами увидала на рабочем столе несколько букетов нарциссов и гиацинтов, приготовленных отцом Тимофеем на продажу. Рядом стояла жестяная коробка, в которой лежало двадцать марок и какая-то мелочь: хозяйственный старец доверял посетителям самим брать цветы и расплачиваться; позднее он так же выставит на продажу свежую зелень с огорода, а еще позже — фрукты и ягоды. Графиня вынула из кошелька десять марок и положила их в коробку. Цветы она брать не стала. Посидела на лавочке возле стола, подождала, но отец Тимофеи так и не появился.

Она вернулась к церкви и осторожно заглянула в приоткрытую дверь: Каменев сидел на стуле лицом к дверям, глубоко задумавшись в позе роденовского «Мыслителя». Апраксина резко потянула на себя дверь, вытерла ноги за порогом и только потом вошла внутрь. Каменев уже встал и шел ей навстречу.

— К сожалению, отца Тимофея нет дома, — сказала Апраксина, — а то бы я вас познакомила. — Ну, вы все здесь осмотрели?

Каменев не ответил, только пожал плечами.

Они покинули усадебку, вернулись к дороге, сели в машину и дорогой Апраксина вновь принялась рассказывать Каменеву о старце Тимофее:

— Он, конечно, не священник, хотя все зовут его отцом Тимофеем, но он служит в своем храме обедницы, читает часы и Псалтырь, а в саду работает всегда с Иисусовой молитвой. Многие, между прочим, почитают его за старца!

— Очень интересный старец, — вежливо заметил Каменев.

— Как вы думаете, сколько ему лет?

— Понятия не имею!

— Недавно исполнилось сто! И город отметил его столетие: сам бургомистр вручал ему специальную медаль и ценный подарок. Отец Тимофей у нас знаменитость. А знаете почему?

— Откуда же мне знать?

— А я вам расскажу. Когда мюнхенцы решили строить спортивную деревню к Олимпийским международным играм, Тимофею предложили покинуть усадьбу, а взамен предложили ему благоустроенную квартиру в хорошем районе. Но отец Тимофей заявил: «Мне Матушка Царица Небесная велела построить церковь, и я ее построил. Никто меня отсюда не сгонит!» Ему предложили крупные отступные, но старик уперся. Предложили выделить участок земли в другом месте и перенести туда церковку — он и тут отказался. Весь город следил за этим противостоянием! И вот в один прекрасный день к Тимофею приехало городское начальство и архитектор Олимпийской деревни господин Бенеш. Начали его снова уговаривать, а он — ни в какую: «Не дам церковь разорять!» Подумали-поторговались, Бенеш посмотрел свой план, а потом вдруг заявил, что усадьба старика и его церковь строительству не помешают — пусть все остается как есть! На другой день мюнхенские газеты вышли с заголовками: «Давид победил Голиафа!», «Первый победитель Мюнхенской олимпиады!».

— Чрезвычайно трогательная история, — сказал Каменев.

Они выехали на Леопольдштрассе. На бульваре ремесленники и художники уже расставили свои столики и стенды — начиналась обычная вечерняя торговля картинами, керамикой, фотографиями и всякого рода кустарными поделками.

— Как вам нравится наш маленький Монмартр?

— Мило, но, конечно, не Париж!

— Здесь нет крупных художников, но таланты встречаются. Во всяком случае, они не ждут меценатов и не боятся цепких лап галеристов: они сами продают свои произведения и ни от кого не зависят. Кроме покупателей, конечно. Ну еще платят городу за место.

— Но уровень их живописи оставляет желать много лучшего.

И Каменев отвернулся от пестрого ряда картин. Но Апраксина вновь постаралась вовлечь его в беседу.

— Я слышала, в последнее время художники в Питере и в Москве тоже вышли со своими работами на улицы?

— Да, но и там тоже сплошные кич и кустарщина.

— А по-моему, ничто так не украшает повседневность, как наивный простосердечный кич. Важно только, чтобы это была настоящая ручная работа, сделанная с душой и мастерством. Немцы говорят, что такие вещи мало говорят уму, но зато много говорят сердцу.

— К искусству это не имеет отношения.

— К изобразительному искусству, может, и нет, но к искусству жить — имеет несомненно! Вы не станете оспаривать тот очевидный факт, что немцы умеют жить?

— Да, это так. Наташа часто говорила: «Как уютно живут немцы! И за что только Бог любит эту землю?» — Он попытался снова уйти в свои мысли, но Апраксина ему не дала.

— А вы знаете ответ на этот вопрос?

— Какой вопрос? — обернулся к ней Каменев.

— Вопрос вашей жены: «За что Бог любит эту землю?»

— А… Нет. А вы знаете?

— Знаю. Бог любит ее за то, что немцы сами любят свою землю. Любовь небесная — это ответ на любовь земную. Любовью многое покрывается и оправдывается. Вы согласны?

Каменев пожал плечами, ничего не ответил и отвернулся к окну: они уже как раз подъезжали к Старому Южному кладбищу.

— Вы, конечно, бывали на этом кладбище?

— Нет. Я видел его только сверху.

— Из окна башенки в квартире Анны Юриковой?

— Да, конечно. Не с вертолета же! — чуть раздраженно пошутил Каменев.

— У нас все еще есть время: давайте пройдем на улицу Капуцинов прямо через кладбище! Вам как художнику здесь есть на что поглядеть.

Каменев согласился, хотя видно было, что согласился только из вежливости: вид у него был усталый и даже еще более измученный, чем в начале визита Апраксиной. Он первым вышел из машины и стоял в воротах с видом терпеливого и безучастного ожидания. Апраксина выбралась из машины, взяла с заднего сиденья свою сумку, заперла машину и подошла к нему.

— Идемте?

— Позвольте вашу сумку.

— Благодарю вас, — Апраксина протянула сумку Каменеву, и они пошли по кладбищенской аллее вдоль высокой кирпичной стены.

По дороге Апраксина опять говорила не умолкая: она показала своему спутнику все знаменитые надгробья, попадавшиеся им на пути.

— Здесь вы встретите много наивности и чисто баварского простодушия. Вот взгляните-ка туда! Нет-нет, левее! Видите, из-под острой каменной крыши выглядывает мраморная голова старца, чем-то похожего на Вольтера, но Вольтера доброго и не утратившего веры. Как вы думаете, кто бы это мог быть?

— Какой-нибудь немецкий философ?

— Ничего подобного! Перед вами памятник соборному сторожу, поставленный благодарными прихожанами! Трогательно, не правда ли?

— Чрезвычайно.

— А сейчас я вам покажу мое любимое надгробье.

— Любимое надгробье?

— Да. Это мраморный барельеф в югендштиле, очень хорошей работы. Но нам придется свернуть на центральную аллею.

Они повернули, немного прошли вперед и остановились перед мраморной вестницей смерти. Каменев сначала равнодушно взглянул на скульптуру, потом что-то в его лице изменилось. Апраксина и сама не отрываясь глядела на знакомую вестницу. В смягчающем предвечернем свете лицо мраморной девы опять поменяло выражение: теперь это было личико юной девушки, почти девочки, печальное, со слегка надутыми губами маленького изящного рта. Склоненная головка казалась опущенной тем упрямым движением, которое бывает у несправедливо обиженных детей.

— Каждый раз у нее новое выражение! — сказала Апраксина. — И каждый раз, приходя сюда, я боюсь только одного: вдруг семья надумает почистить надгробие, и тогда прощай, моя таинственная незнакомка! Она превратится просто в красивого и холодного ангела, каких так много на всех кладбищах мира. Нравится вам эта скульптура?

— Да, она великолепна. Это вообще очень красивое кладбище, но я хотел бы уйти отсюда.

— Ах, простите меня, глупую старуху! Как это я не сообразила? Простите меня: я должна была подумать, прежде чем тащить вас сюда. Но я так люблю показывать наши мюнхенские достопримечательности!

— Я это заметил. Но мне хотелось бы поскорей увидеть Анну. Я бы хотел, чтобы вы задали ей свои вопросы при мне.

— Понимаю вас: вы хотите убедиться в том, что Анна не виновна в смерти вашей жены?

— Я хочу только убедиться, что подозрения полиции на ее счет не обоснованы. А степень нашей с ней вины в гибели Натальи, и вообще наши с ней отношения, — это наше с Анной личное дело.

— О да, тут я с вами совершенно согласна!

— Я и мысли не допускаю, что Анна могла пойти ради меня на преступление, хотя мне хорошо известно, как она ко мне относится. Но я все время пытаюсь сосредоточиться, отрешиться от своих чувств и взглянуть на дело вашими глазами и…

— Продолжайте, что же вы остановились? И думать не думайте, что ваши эмоции могут повлиять на ход следствия! Так что же вам кажется, когда вы пытаетесь смотреть на дело глазами детектива?

— Ах, не спрашивайте меня ни о чем! У меня как-то все мешается в голове. Но нет! Я, конечно же, совершенно уверен в полной невиновности Анны!

— Как-то слишком пылко вы меня в этом убеждаете. А вам не кажется, что вы, может быть, неосознанно, невольно, все-таки пытаетесь на меня повлиять, повторяя эти заклинания — «не верю, не виновна, не может быть»?

Каменев помолчал, а потом сказал совсем тихо, обращаясь больше к себе, чем к Апраксиной.

— Не знаю. Право, не знаю. Я все меньше и меньше понимаю, что же все-таки с нами произошло? Это похоже на болезненный бред, на какой-то страшный сон. Мне все время кажется, что я вот-вот проснусь и все разъяснится.

— Все разъяснится? — подхватила Апраксина его последние слова. — Да, я думаю, что очень скоро все разъяснится. Мы уже почти пришли.

Глава 9

Они вышли из ворот кладбища, свернули налево, прошли вдоль заросшей диким виноградом кирпичной стены и подошли к дому номер 33. Возле витрины художественного магазина, заложив руки за спину, стоял полицейский и внимательно изучал выставленные в витрине ландшафтики. На другой стороне улицы стоял бело-зеленый полицейский автомобиль.

— Этот полицейский и вон та машина — они имеют отношение к Анне? — тревожно спросил Каменев.

— Увы, самое непосредственное, мой бедный друг! Но прошу вас, крепитесь: нам с вами предстоит тяжелый вечер, и вам понадобятся все ваши душевные силы.

— Так вот почему вы всю дорогу так неуклюже развлекали меня!

— Почему это «неуклюже»? — слегка обиделась графиня.

— Ну как же: то рассказываете про недавно умершую жену какого-то старца Тимофея…

— Наталья не была его женой, — быстро вставила Апраксина. — Они жили как брат с сестрой, у нее даже была отдельная хибарка, сейчас отец Тимофей держит в ней садовый инвентарь.

— Да мне-то что за дело? То вы меня в церковь какую-то несуразную ведете, то на кладбище!

— Я думала, вам захочется помолиться…

— Перед этими детскими бумажными иконками, под куполом из елочной фольги?

— А мне почему-то показалось, что вам пришлась по нраву эта безыскусная простота. Так, выходит, мне не удалось отвлечь вас от тяжелых мыслей?

— От мыслей — да! Но от тяжести и горя — ничуть! — резко и даже мстительно ответил Каменев.

— Ну, что поделаешь, — вздохнула Апраксина. — Звоните!

Каменев протянул руку и позвонил. Рука его слегка дрожала.

— Анна! Это я, Константин, — сказал он, услышав в домофоне голос Юриковой.

Замок щелкнул, дверь отворилась, они вошли в парадную и стали подниматься по лестнице.

— Отдайте-ка мне мою сумку, — сказала Апраксина на третьем этаже. — Вы едва переставляете ноги. И держитесь, пожалуйста, Константин!

Каменев удивленно поглядел на нее — графиня впервые обратилась к нему по имени — и отдал ей сумку. Апраксина заметила на его лбу росинки пота.

— Постойте! — Она порылась в боковом кармашке сумки и вытащила стеклянную трубочку с лекарством. — Вот, положите это под язык.

— Валидол?

— Это гораздо лучше валидола — успокаивает и сердце, и нервы. Давайте постоим, обождем, пока подействует.

Каменев положил под язык небольшую желтую таблетку, прислонился к стене и стал ждать, прикрыв глаза. Через минуту-другую он выпрямился и сказал:

— Спасибо, мне уже лучше.

— Ну вот и славно! Поднимаемся? — и графиня резво заспешила наверх.

На площадке пятого этажа их поджидала Анна Юрикова.

— А почему это вы вдвоем?

— Встретились, — неопределенно ответила Апраксина. — Как поживаете?

— Нормально. А вы, «тетушка»?

— По-разному.

— Принесли мне обещанное лекарство?

— Я всегда держу слово. Можно нам пройти?

— Конечно. Уж не этот ли «юноша бледный» — ваше лекарство? — Анна с нежной и горькой улыбкой поглядела на Каменева. — Проходи, Костенька! А что это ты на меня так странно смотришь?

— Я? Так, ничего… Да, я пройду, конечно. Здравствуй, Анна! — Он подошел к ней и поцеловал в лоб.

— Фу, как торжественно! Так только покойников целуют… Ой, прости! — она смешалась и заторопилась к дверям, на ходу сообщая скороговоркой: — У меня сегодня три неожиданные гостьи, и все они явились по разным поводам, но надеюсь, поскольку ко мне пожаловала еще и местная знаменитость графиня Апраксина, скучать никто не будет.

В комнате с башней действительно были гости: на диване, в разных его концах, сидели Ташенька Сорокина в каком-то немыслимом пестром пончо и Ада фон Кёнигзедлер, как всегда элегантно одетая и при полном макияже, а у стены, скрестив на груди полные руки, скептически разглядывала картину питерского художника Юрия Брусовани Мириам Фишер.

— Можно мне представить вас моим гостям, тетушка графиня? — торжественно и чуть насмешливо спросила Юрикова.

— Думаю, в этом нет необходимости, — ответила графиня, — ведь это я пригласила сюда и господина Каменева, и этих дам.

— О! А я-то думала, что за неожиданный наплыв гостей? Надеюсь, вы мне объясните, зачем вы это устроили и почему не спросили моего согласия?

— Позже. Если в этом появится необходимость.

— Ну что ж, в таком случае я отправляюсь на кухню готовить чай, — сказала Юрикова. — Или кто-нибудь хочет кофе? А то, может быть, вина? У меня где-то есть красное французское вино.

— Не хлопочите, госпожа Юрикова, — остановила ее Апраксина, садясь в кресло, явно предназначенное для хозяйки, и ставя рядом с собой свою объемистую сумку. — Я пригласила всех вас сюда отнюдь не для светского чаепития.

— Как жаль! Чай с графиней Апраксиной — это звучит гордо! — съехидничала Ада фон Кёнигзедлер, но тотчас смешалась под строгим взглядом Апраксиной.

— Так для чего же? — спросила Юрикова. — Если для перекрестного допроса, так ведь и на этот счет надо было бы поинтересоваться моим согласием.

— А разве постановления полиции было бы недостаточно? — отпарировала Апраксина.

В гостиной наступила напряженная тишина.

— Впрочем, его у меня пока нет. Но речь у нас пойдет об убийстве Натальи Каменевой, которую все здесь присутствующие хорошо знали. И я не думаю, что кто-нибудь будет против того, чтобы мы своим узким эмигрантским кругом обсудили это происшествие. Или я ошибаюсь?

— Вы не ошибаетесь, Елизавета Николаевна, — ответила за всех Мириам Фишер. — Так или иначе, а дело это всех нас касается.

— Кроме меня! — тоненьким голоском, но решительно заявила Ташенька Сорокина, исподлобья глядя на Апраксину. — Я здесь только для того, чтобы оценить мою работу — портрет-миниатюру русской королевы Франции Анны Ярославны! Разве вы не за этим пригласили меня сюда, госпожа Апраксина?

— За этим, за этим, — успокоила ее Апраксина, — доберемся мы и до Анны Ярославны. Но сначала поговорим об убийстве в отеле «У Розы». Да-да, это было не самоубийство, а самое настоящее убийство, и это следствием уже установлено. Но требуется выяснить кое-какие детали, точнее — улики. Вместе с вами я хочу кое-что уточнить, прежде чем передать убийцу в руки закона. И вы все мне в этом можете помочь. Все ли вы согласны ответить на мои вопросы прямо здесь и сейчас, или кто-то все-таки предпочитает разговор с соблюдением всех формальностей? — Никто графине не ответил. — Что ж, принимаю общее молчание за общее согласие. Можно начинать?

— Да уж начинайте поскорей! — бросила Ада фон Кёнигзедлер.

— Да, мне тоже не терпится узнать, кто же все-таки убийца? — звонким голоском заявила Ташенька, блестя глазами, и приготовилась слушать, подперев кулачком острый подбородок. Остальные смотрели на графиню молча и выжидательно.

— Благодарю вас всех, — сказала Апраксина. — Итак, мой первый вопрос к вам, господин Каменев. Вы когда-нибудь говорили вашей подруге Анне Юриковой, что женились бы на ней, если бы не боялись оставить вашу жену, способную из любви к вам на любое безрассудство?

— Да, я это говорил, и не раз.

— Вы это подтверждаете, госпожа Юрикова?

— Конечно, подтверждаю, — пожала плечами Анна.

— И вы были готовы смириться с таким положением?

— Да ни в коем случае! Я хотела от него избавиться.

— «От него» — это значит от Константина Каменева или от положения, в которое он вас ставил?

— От такого положения, конечно…

— Ой, она признается! — тихо пискнула Ташенька и тут же зажала себе рот двумя руками, причем весьма демонстративно.

— Помолчали бы вы, Ташенька! — бросила ей Мириам Фишер.

Но неожиданное вмешательство Ташеньки и Мириам помогло Юриковой осознать двусмысленность сказанного и поправиться.

— Но положение не менялось, и я решила расстаться с Константином, — сказала она решительно. И тут же виновато покосилась на Каменева. Но он в ее сторону не смотрел: он сидел возле мольберта с незаконченным портретом Анны, опустив голову и глядя в пол.

— Господин Каменев, а вам приходило когда-нибудь в голову, что вы из эгоистических соображений ставили обеих ваших женщин в мучительное положение, сеяли между ними ненависть и желание избавиться друг от друга?

— Не один раз приходило. И не раз уже я говорил вам, Елизавета Николаевна, что во всем случившемся виноват я один.

— А вы вперед-то не забегайте, лучше просто отвечайте на вопросы. Только суд может определить окончательную вину каждого, а мы пока только пытаемся определить мотивы каждого участника этой драмы. Госпожа Юрикова, вам когда-нибудь приходила в голову мысль убрать с дороги Наталью Каменеву?

— То есть совершить уголовное преступление? Нет, конечно! Хватит с меня преступлений моральных.

— Что значит «моральных»?

— Это значит — греховных, если вам такой язык понятней.

— То есть вы сознавали себя грешницей и хотели исправить положение — так следует вас понимать?

— Ну, примерно так. Хотя тут было больше эмоций, чем раскаяния, если говорить уж совсем честно. Я хотела, чтобы Костя пришел, наконец, к какому-то решению и развязал этот узел. А вы, кажется, принимаете меня за героиню какого-то дамского романа — с ревностью и устранением соперницы.

— Соперниц устраняют не только в розовых романах, к сожалению. Хорошо, оставим пока мотивы и перейдем к действиям. Давайте еще раз вспомним, как произошла встреча в отеле «У Розы»? Вы встретили господина Каменева на первой станции от Мюнхена, в Пазинге, и считаете, что Наталья Каменева не должна была об этом узнать?

— Да. И я не понимаю, как…

— Не забегайте вперед, прошу вас! Скажите, кому из вас двоих пришла в голову идея провести этот день в отеле?

— Мне. Нам в последнее время редко удавалось побыть вдвоем.

— Господин Каменев, вы подтверждаете, что эту мысль подала Анна Юрикова?

— Приходится… Да, это так и было.

— А отель вы выбрали заранее, госпожа Юрикова?

— Нет. Мы просто объехали город, выехали на восьмой автобан, а потом уже выбрали отель.

— И кто из вас его выбрал?

Оба молча переглянулись.

— Я не помню точно, — неуверенно сказал Каменев, — но мне кажется, Анна, это тебе понравилось, что весь отель оплетен розами, а на двух кустах у входа уже появились цветы.

— Да, пожалуй, так оно и было, — медленно проговорила Анна. — Меня привлекло, что отель действительно весь в розах, как и обещала вы- веска. Конечно, розы у входа оказались искусственными.

— В какое время это было?

— Часу в двенадцатом, я думаю. Так, Костя?

Каменев кивком подтвердил ее слова.

— Госпожа Фишер, в какое время госпожа фон Кёнигзедлер приходит на работу к вам в бюро?

От неожиданности вздрогнули обе, и Мириам, и Ада.

— В три часа или, бывает, немного позже, — ответила Мириам Фишер.

— Пятнадцатого апреля она явилась как обычно?

— Да.

— А когда пришла Наталья Каменева, чтобы взять машину у госпожи фон Кёнигзедлер?

— Точно сказать не могу, но надо думать, между тремя и пятью часами.

— Госпожа фон Кёнигзедлер?

— Не сразу после того, как я начала работу, но и не совсем перед приходом Феликса. Я хорошо помню, что я не сразу решилась дать ей мою машину, а прикинула, не надо ли мне куда-нибудь съездить на ней до прихода Феликса. Но в этот день у меня никаких особых дел не было, а Наталья была так взволнована и так настойчиво просила дать ей машину, что я не смогла ей отказать.

— Чем она мотивировала свою просьбу?

— Она сказала, что ей просто необходимо поехать в горы. Я спросила, далеко ли она собралась. Она сказала, что не дальше ста километров. Я предупредила, что машина давно не заправлялась, и дала ей денег на бензин.

— Она часто брала у вас машину для поездок в горы?

— В этом году первый раз. А в прошлом году довольно часто. Сначала я сама иногда возила Каменевых в Альпы, показывала им Баварию; потом мне это надоело и я стала давать машину Наталье. Да, она брала ее много раз, летом и осенью.

— К событиям прошлого года, и даже к событиям более ранним, мы с вами еще вернемся, а сейчас нас интересует пятнадцатое апреля. Итак, можно предположить, что в тот день, после двенадцати, но никак не позже трех, Наталья Каменева каким-то образом узнает, что ее муж находится с любовницей в отеле «У Розы», неподалеку от австрийской границы, на автостраде номер восемь Мюнхен-Зальцбург. Выследить она их не могла, потому что получила в свое распоряжение автомобиль только после трех часов, когда они уже давно находились в отеле. Остается одно — кто-то ей об этом сообщил.

— Кто? — спросил Каменев.

— Это мог сделать только один их вас двоих — вы, Константин, или вы, Анна. Так кто же?

— Но мы весь день были на глазах друг у друга! — сказала Анна.

— Мы вышли из номера только вечером, чтобы спуститься в ресторан и поужинать. Мы даже не обедали в тот день, — сказал Каменев.

— А когда мы спустились, Наталья была уже в ресторане, — подхватила Анна.

— Но вы не были все время на глазах друг у друга! — с нажимом сказала графиня.

— Как это — «не были»? — возмутился Каменев.

— Да так, очень просто. Я тоже была когда-то молода, и у меня был муж. Правда, собственный, а не чужой. И, тем не менее, когда мы с ним останавливались в отеле, мы просто физически не могли быть все время друг у друга на виду. Если мне не изменяет память, то, находясь в гостиничном номере с любимым человеком, иногда приходишь к мысли о необходимости принять душ или ванну.

— Ой, правильно! — воскликнула Ташенька. На нее шикнули.

— В вашем номере была ванная комната с душем, — продолжала Апраксина, — и кто-то из вас, скорее всего оба по очереди, им пользовался. А душ, как известно, шумит. В это время второй мог спокойно позвонить по телефону Наталье и сказать ей, где они находятся и как до них добраться. Так кто же первым принимал душ?

— Первой в душ пошла я.

— А что в это время делал господин Каменев?

— Оставался в постели, — буркнул Каменев и добавил громким шепотом: — Господи, стыд какой…

— Госпожа Юрикова, когда вы вышли из душа, господин Каменев все еще был в постели?

— Кажется, да.

— Так оно и было, — кивнул Каменев. — Но я встал и тоже отправился в душ.

— Естественно, — кивнула Апраксина. Ташенька хихикнула, и на нее опять зашипели Ада с Мириам. — Долго вы находились в душе, господин Каменев?

— Довольно долго, потому что после душа я еще и побрился: утром второпях я не успел это сделать.

— Находясь в душе, вы не слышали никаких звуков из номера?

— Нет.

— Вы и не могли слышать! — торжествующе произнесла графиня. Пока вы находились в душе, там сначала шумела вода, а потом гудела электробритва! Можно предположить, госпожа Юрикова, что вы этим воспользовались, позвонили в Мюнхен и сказали Наталье нечто такое, что заставило ее броситься на поиски автомобиля, а затем отправиться в отел «У Розы»?

Анна недоумевающее смотрела на Апраксину.

— Н-нет… Да и зачем бы я стала это делать? И вообще как-то странно: мы бежим и прячемся от Натальи, чтобы потом звонить ей и докладывать, где мы находимся и как нас найти!

— Это странно только на первый взгляд, моя милая, только на первый взгляд! Вы могли, например, пожелать вызвать скандал — вскрыть этот нарыв, так сказать. Вы захотели, чтобы Наталья приехала в отель, может быть, даже предвидели, что она будет пьяна, — вы ведь знали эту ее печальную слабость. И все это вы просчитали заранее. Для этого вы записались в отеле неполной фамилией — чтобы Наталья, наткнувшись на нее, сразу поняла, что вы — здесь, а полиция в случае чего не обратила бы на нее внимания, приняв недописанное «Юрикова» за распространенную немецкую фамилию «Юрих». Между прочим, так и случилось. Вы же не могли предвидеть, что за это дело возьмется графиня Апраксина!

— Вы действительно думаете, что я специально не дописала свою фамилию?

— А вы попробуйте доказать, что это не так!

Юрикова пожала плечами и ничего не ответила.

— Господин Каменев, вы видели, что пишет Анна Юрикова в книге регистрации?

— Нет. Да я и не мог бы разглядеть: в тот день на вокзале я уронил и разбил свои очки, а без очков я вижу совсем плохо.

Апраксина чуточку выжидающе помедлила, как бы давая ему высказаться, а потом продолжила:

— Итак, госпожа Юрикова, вы позвонили Наталье, пригласили ее в отель, но когда ваш друг вышел из душа, ему вы ничего об этом не сказали. А когда, спустя несколько часов вы спустились в ресторан ужинать, там появилась и вызванная вами Наталья Каменева.

— Я ее не вызывала!

— Господин Каменев, как объяснила ваша жена свое внезапное появление в отеле «У Розы»?

— Да, по-моему, она никак не объясняла. Вы знаете, все было как-то так неожиданно… Я совершенно растерялся, увидев ее перед собой, и даже забыл ее спросить, как она нас разыскала.

— И очень, очень жаль! — назидательно проговорила графиня. — Если бы она вам призналась, что приехала по приглашению вашей подруги Анны, это значительно упростило бы работу следствия.

— Да не приглашала я ее, сколько раз вам говорить! — крикнула Юрикова.

— Спокойно, спокойно, моя милая. Уверяю вас, немецкий суд во всем разберется. Сейчас речь идет только о предварительном расследовании. Расскажите еще раз, господин Каменев, что было потом? Да, я помню, мы уже об этом говорили, но теперь, когда открылись новые обстоятельства того злополучного вечера, вы, возможно, вспомните новые детали, которые тогда не приняли во внимание.

— Хорошо, я попробую… Я хотел успокоить Наталью, предупредить скандал в ресторане и увел ее наверх, в номер, который она уже успела снять. В номере она разбушевалась вовсю и никак не хотела успокоиться, пока я не приведу Анну. И я спустился за Анной в ресторан.

— Дальше?

— Мы с Анной поднялись наверх и действительно вели разговор втроем.

— В ходе которого Наталья Каменева вовсе не успокоилась. В конце концов она с криком бросилась к двери. Что она кричала, вы помните?

— Конечно. Она кричала, что она так больше жить не может… Ну, что-то в этом роде.

— Дословно не помните?

— Нет, к сожалению…

— А что запомнили вы, Анна?

Юрикова пожала плечами.

— То же самое. Она кричала: «Я так больше не могу, я не буду!»

— И что же сделал Каменев, госпожа Юрикова?

— Он схватил ее за руку и сказал: «Нет, ты можешь и будешь!» И я поняла, что он никогда не отпустит Наталью… Он вывел ее за дверь, и дальше они какое-то время разговаривали в коридоре. Я не слышала, о чем они говорили. Я думаю, Костя, как всегда, пытался ее утихомирить.

— Я вас не спрашиваю, что вы думаете, госпожа Юрикова! Думаю здесь я! Впрочем, это и не важно, о чем поссорившиеся супруги говорили, оставшись вдвоем. Важно другое: чем вы занимались, оставшись в номере?

— Я? Чем я могла заниматься? Ничем. Я просто сидела и ждала, когда все это кончится.

— Давайте вспомним обстановку в номере. Посередине стоял круглый стол… Дальше?

— На столе стояла бутылка «Асти спуманте». Нет, две бутылки… Еще бутылка минеральной воды. И стаканы…

— Вот эти? — Апраксина достала из своей сумки три пластмассовых стакана и торжественно водрузила их на стол.

— Кажется, эти.

— В номере Натальи Каменевой был только один стакан. Кто принес туда еще два?

— Константин. Он взял их из нашего номера.

— Так, два голубых и один зеленый. И в один из этих стаканов, а именно в тот, из которого потом пила вино Наталья Каменева, вы бросили яд.

— Нет! Нет! — закричала Юрикова. — Какой яд? Что за чушь?

— Какой именно яд вы использовали и где вы его достали — об этом вы расскажете в другом месте. Меня такие подробности мало интересуют — мне важен только сам факт преступления.

Юрикова бросилась к Каменеву, но наткнулась на его полный ужаса взгляд. Она остановилась и забормотала:

— Костенька, это какая-то ерунда… Я ничего подобного не делала, ты же знаешь… Не верь, пожалуйста, этой старухе, она сумасшедшая! Скажи, что ты не веришь этой безумной чепухе, ну скажи же!

Каменев молчал. И тогда Юрикова опустилась на единственный свободный стул и молча уставилась почему-то на свой портрет на мольберте: скорее всего, ей было все равно куда смотреть. Каменев опустил голову и закрыл лицо ладонями. Так они и сидели друг против друга, в полных отчаянья позах, и казалось, что в комнате никого, кроме них, нет. Остальные замерли, ожидая, что будет дальше.

А дальше было вот что. Громко и требовательно прозвенел звонок. Раз, другой, третий. Апраксина встала и пошла отворять дверь. Затем она вернулась, а за нею следом вошел инспектор Миллер в сопровождении двух молодых полицейских, тех самых, что несколько часов назад в синих рабочих робах возились с дверью у дома Каменева в Олимпийской деревне.

— Проходите, господин инспектор! Мы уже ждем вас! — громко сказала Апраксина.

И только тогда Юрикова подняла голову и посмотрела на полицейских. Глаза ее расширились.

— Это что… за мной? — спросила она.

— Да, госпожа Анна Юрикова, это за вами, — с глубоким участием в голосе сказала Апраксина. Анна встала, вздохнула и выпрямилась. А графиня продолжала: — Вы можете собрать необходимые вещи и документы. За квартиру и картины не беспокойтесь: все будет немедленно опечатано, я за этим прослежу.

— Вы очень любезны, графиня! — сказала Анна почти прежним своим голосом и добавила, ни к кому не обращаясь: — Что я могу взять с собой?

— Немного белья, туалетные принадлежности и самое необходимое из верхней одежды. Не забудьте взять что-нибудь теплое для прогулок. И обязательно паспорт, банковскую карточку, чеки. Драгоценности, если они на вас есть, снимите и оставьте дома — их опечатают особо.

Юрикова сняла с руки перстень с изумрудом и положила его на стол.

— Это принадлежит господину Каменеву, — сказала она. — Пусть он возьмет это себе.

Каменев не шевельнулся.

Мириам и Ада сидели, оцепенев, и молча наблюдали за происходящим, а Ташенька подтянула ноги и забилась в уголок дивана, грызя кулачок. В глазах ее сверкали и страх, и слезы, и восторг.

Юрикова прошла в спальню и хотела прикрыть за собой дверь, но по знаку Миллера Руппи встал в проеме, придерживая дверь рукой, однако спиной к спальне. Минут через пять Юрикова вышла уже в брюках и свитере, неся на руке небольшой ворох одежды. Сопровождаемая все тем же деликатным полицейским, она вышла в прихожую, потом в ванную. Наконец она вернулась в гостиную. Теперь на ней был надет зеленый плащ, волосы были собраны в узел, а в руке она держала дорожную сумку с вещами.

— Я готова, — сказала она Миллеру.

— Хотите проститься с вашим другом? — спросила ее Апраксина. — Может быть, что-нибудь сказать ему, поручить, например, нанять адвоката: я ведь знаю, что у вас в Мюнхене нет близких людей, кроме господина Каменева. Мы все можем выйти на лестницу и оставить вас ненадолго вдвоем. Под надзором инспектора Миллера, конечно, и говорить вам придется по-немецки само собой.

Юрикова вопросительно поглядела на Каменева. Почувствовав ее взгляд, он поднял голову. В его глазах за очками блестели слезы, но губы были крепко сжаты. Он повел головой из стороны в сторону и вновь опустил ее. И тогда Юрикова, ни на кого больше не взглянув, повернулась к дверям, ожидая команды к выходу.

— Так вы что же, господин Каменев, так и дадите ее увести? — негромко спросила Апраксина.

— Елизавета Николаевна, простите меня, я не очень понимаю… Столько всего произошло… Я что, должен помочь Анне с адвокатом? Но это было бы как-то странно после всего, что тут выяснилось. Простите, я вас совсем не понимаю!

— Да бросьте вы, господин Каменев, все-то вы отлично понимаете! Только самого главного не поняли, вот это и страшно. А я-то, дура старая, водила вас то в церковь, то на кладбище, истории вам всякие душещипательные рассказывала, все старалась пробудить в вас совесть, покаяние… Нет, вы определенно меня разочаровали. А вы, Анна, не спешите! Поставьте-ка свою сумку в угол и сядьте снова на свое место. Да садитесь же, говорю вам!

Анна оглянулась на Миллера — тот кивнул ей, и тогда она осторожно поставила свою сумку у дверей, прошла к своему стулу и села.

— С чего же начать? — в раздумье произнесла Апраксина. — Ну, хотя бы с этого. — Она подошла к столу, взяла перстень с изумрудом и протянула его Анне. — Возьмите это себе на память. Берите, берите, не стесняйтесь! Я знаю, что предлагаю: этот перстень фальшивый от металла до камня — дешевый сплав вместо золота и чешское стекло вместо изумруда.

Анна взяла перстень, но надевать его не стала, а просто держала в руке и глядела на Апраксину, чего-то ожидая.

— У нас, Анна, будет еще время поговорить наедине, и тогда, я уверена, вы простите меня за этот час, который вам пришлось пережить. Но сейчас необходимо выяснить вещи неотложные. А теперь, мои дамы и господа, — она перешла на немецкий, чтобы Миллер и полицейские тоже могли понимать происходящее, — вы присутствуете при событии, которое многим из вас запомнится на всю жизнь: при раскрытии преступления, давно задуманного, выношенного и тщательно спланированного. Оно готовилось семь долгих лет и сорвалось по чистой случайности. Это вам, господин Каменев, будет предъявлено обвинение в этом преступлении.

— В убийстве моей жены? — вскинулся Каменев. — Да вы соображаете, что вы говорите? Да нет… Анна совершенно права — вы просто сумасшедшая старуха, изображающая здесь детектива. Сначала вы оклеветали ее, а теперь принимаетесь за меня? Я не желаю участвовать в этой трагикомедии и немедленно ухожу отсюда. Если полиции от меня что-то в самом деле нужно, инспектор может прислать мне повестку обычным путем. — Он резко поднялся со стула и направился к двери.

— Инспектор! — негромко окликнула Миллера графиня.

Инспектор что-то негромко сказал второму полицейскому, Йохану, тот сделал короткое движение, раздался щелчок — и вот уже Каменев удивленно разглядывал свои руки, сцепленные парой новеньких блестящих наручников.

— Вы арестованы, господин Каменев. Постановление будет выписано незамедлительно по вашем прибытии в полицию, а оттуда вас переправят в городскую тюрьму. И там вы на собственном опыте хотя бы отчасти узнаете, через что уже однажды прошла ваша бывшая подруга Анна Юрикова. Вы уже сегодня поймете, что нет на свете звука страшнее, чем лязг захлопывающейся двери тюремной камеры и скрежет ключа в ее замке. И хотя мюнхенская городская тюрьма по части удобств не идет ни в какое сравнение с внутренней тюрьмой КГБ, вы очень скоро поймете, что это было безбожно — именно безбожно! — допустить, чтобы Анна снова прошла через это. А ведь я так: старалась пробудить в вас хотя бы каплю жалости к ней… Ну да ладно, приходится признать, что проповедник из меня никакой. Но вот зато детектив я первоклассный, смею вас уверить! Итак, мы продолжаем. Можете пока сесть — я буду задавать вам вопросы.

— Опять вопросы? — Каменев подошел к стулу, ногой отодвинул его подальше от окна и уселся, положив ногу на ногу и сложив на колене скованные наручниками запястья. — Вы что же, всерьез беретесь доказать, что я убил свою жену да еще и задумал это убийство семь лет тому назад?

— Первое — да, второе — нет. Вы убили ее непредумышленно.

— Тоже весьма любопытно! — усмехнулся Каменев.

— Но вполне возможно, что смерть Натальи Каменевой будет квалифицирована как случайное отравление.

— Наконец-то вы сказали хоть что-то разумное! — Каменев уже оправился от потрясения, и голос его звучал теперь ровно, как всегда.

— Да, такое может быть. Но тогда мы предъявим вам другое обвинение — в покушении на жизнь Анны Юриковой с целью завладения ее имуществом.

Общий вздох удивления прошелестел по комнате, и все с изумлением уставились на Апраксину.

— Вы, господин Каменев, не только пытались навести следствие на ложный след. Вы тонко и даже изящно, я бы сказала, старались убедить нас в том, что Анна отравила вашу жену и свою соперницу. Раз уж вам не удалось убить Анну Юрикову, так вам захотелось упрятать ее за решетку на очень долгий срок. А ее картинами, естественно, все это время распоряжались бы вы. И уж вы-то распорядились бы…

— Бред! — резко бросил Каменев.

— А что, действительно то, что я говорю, производит бредовое впечатление? — оглядывая присутствующих, спросила Апраксина с некоторым недоумением.

— Ага, полный бред! — восторженно воскликнула Ташенька. — Кто, кого, зачем хотел убить? Я ни-че-го не понимаю!

— Да, все это звучит как-то уж очень… неожиданно, — сказала Мириам Фишер. — Но вы-то зря говорить не станете, Елизавета Николаевна!

— Да нет, во всем этом определенно что-то есть! — сказала Ада фон Кёнигзедлер. — Я всегда подозревала, что эти отношения добром не кончатся. Но давайте слушать дальше, а то потом из газет ничего не поймем. Продолжайте, пожалуйста, Елизавета Николаевна!

— В таком случае мне придется занять у присутствующих еще некоторое время и рассказать всю историю с самого начала. Анна, у вас есть еще стулья?

— На кухне есть табуретки.

— Рупрехт, принесите, пожалуйста, табуретки для вас с Йоханом и для инспектора, чтобы вы все тоже могли сесть.

Табуретки были принесены, причем Йохан по дороге успел шепнуть Руппи: «Она даже наши имена запомнила!», а Руппи — многозначительно покивать головой в ответ. Полицейские уселись и приготовились слушать.

— Я хочу сделать заявление, — вдруг сказал Каменев. — Если все, что расскажет эта странная старая дама, будет касается меня и моей жены, я бы хотел, чтобы все говорилось по-русски. Мой немецкий очень плох, и я требую переводчика!

Миллер вопросительно посмотрел на Апраксину.

— Никаких проблем! Я это предусмотрела, — сказала графиня. — Мириам, вы нам поможете? Я видела синхронный перевод в перечне услуг вашего бюро: я хочу, чтобы инспектор и его сотрудники тоже слышали мой рассказ.

— Да, я справлюсь с этим, если вы не будете говорить слишком быстро.

— Я постараюсь. И учтите, что перевод вам будет оплачен: вы засеките время, а я скажу вам потом, куда прислать счет. Ну-с, начнем. Восемь лет тому назад вы, господин Каменев, приехали из Кривого Рога в Ленинград, чтобы проводить в эмиграцию вашего старого друга Михаила Гранатова. На проводах было множество гостей: родственники, а также музыканты, поэты, художники. Одни приходили, другие уходили, а вы были там все время, поскольку остановились у Гранатовых. Анна еще днем зашла проститься с Мишей и пробыла совсем недолго. Вас, может быть, даже познакомили. Но друг на друга вы внимания в тот день не обратили: нет, любовь не вспыхнула между вами с первого взгляда! Однако именно в этот день вся ваша история и завязалась. Анна ушла, но вы услышали о ней в тот вечер немало интересного от других гостей. Об Анне рассказывали, что КГБ принуждает ее к эмиграции, что у нее имеется богатейшая коллекция современной живописи. Говорилось также, что если она вынуждена будет уехать, то коллекция ее достанется неизвестно кому: музеи ее не берут, а близких родственников у Анны Юриковой нет. Вы остались ночевать у Гранатова и почти до утра беседовали со старым другом. Миша признался вам, что кроме общих для всех причин, есть еще одна, сугубо личная причина, которая гонит его на Запад: его жена давно ему изменяет, она стала ему абсолютно чужой, а он не может с нею порвать из-за детей. Любит же он давно, тайно и безответно, совсем другую женщину, близкую ему по духу, замечательного человека — вас, Анна! И бедный Миша хотел уехать для того, чтобы попытаться спасти жену и семью и забыть свою запретную любовь. Вот так, совершенно случайно, вы узнали в тот день, господин Каменев, очень много интересного об Анне Юриковой.

— Что-то я не припомню, чтобы я вел такие душещипательные беседы с алкоголиком Михаилом Гранатовым, — сказал Каменев.

— Ну, тогда Миша еще не был алкоголиком, не был даже просто пьяницей. А был он талантливым музыкантом-пианистом, которому прочили большое будущее. Тогда никто не мог предвидеть, что жизнь на Западе обернется для него самой тяжелой своей стороной. Ему многие тогда завидовали, а вы больше всех.

— Это вам Майкл сказал? — осведомился Каменев.

— Конечно, нет! Он мне не сказал, а проговорился, сам того не заметив. С ним это, увы, бывает сплошь и рядом. Но продолжим. Итак, ваш друг благополучно отбыл за границу, а вы решили, что вам стоит познакомиться с Анной Юриковой поближе, и вы это немедленно сделали, сославшись на несуществующие устные рекомендации Гранатова. Устроить это было нетрудно: вы узнали адрес Анны у кого-то из ее многочисленных знакомых и явились к ней, представившись самым близким другом Миши. Так это было, госпожа Юрикова?

Анна кивнула.

— И это скороспелое знакомство очень быстро перешло в такую же скороспелую любовь. А теперь слово за вами, госпожа Ада фон Кёнигзедлер. Что писала вам из Кривого Рога ваша подруга Наталья Каменева, когда вы жили уже на Западе?

— Я понимаю, о чем вы, — кивнула Ада. — Да, Наталья уже тогда, боялась, что муж оставит ее ради Анны и всего, что есть у Анны — возможность эмигрировать, дорогие картины, известное имя. Она писала об этом стихи и присылала их мне, потому что боялась хранить их дома.

Апраксина достала из сумки папку со стихами Натальи, вынула из нее листок и прочла:

За серым облаком вода

небесная взойдет,

и в ней растает без следа

твой белый самолет.

А я останусь на земле

без неба, без воды,

и без тебя в осенней мгле

умрут мои сады.

— Вот такие стихи… Господин Каменев, вы просили у жены согласия на развод с тем, чтобы потом вытянуть ее из Советского Союза и уже на Западе снова жениться на ней?

— Я не припоминаю таких разговоров.

— Как вы забывчивы, однако! Ну ничего, я напомню. Вы предложили жене такой вариант выезда за границу, но она пригрозила, что покончит с собой в тот же день, когда вы подадите на развод. Было это или нет?

Каменев молчал.

— Костя, это же было именно так, ты мне сам об этом рассказывал.

— И не только вам, Анна. Можно мне вас так называть?

— Да зовите как хотите! Костя, что же ты молчишь?

— Это его право, — сказала Апраксина. — Право обвиняемого. Но вот Михаил Гранатов считал, что он не вправе молчать, и рассказал мне, почему вы с ним поссорились. Напомнить вам?

Каменев молчал.

— Михаил пытался вас убедить развестись с Натальей, и вы ему рассказали об этой ее угрозе. Вы еще кое-что тогда ему сказали…

— Мало ли что приходится говорить, когда крутишься между двух женщин, а все вокруг об этом знают и пристают с расспросами и советами! — неожиданно злобно ответил Каменев.

— Вы сказали Гранатову, что Анна Юрикова подавляет вашу индивидуальность и вы никогда не смогли бы с нею жить месте.

— Костя! — ахнула Анна.

— Это еще не все, дорогая Анна. Вот теперь крепитесь — сейчас я скажу самое главное. Да, вы, господин Каменев действительно любили свою жену. Любили как существо, полностью вам подчиненное, преданное и послушное, готовое на любые лишения и на любое преступление ради вас. Вы женились на ней, когда она была наивной молоденькой девушкой, и воспитывали, кроили и перекраивали из нее то, что вам было угодно. Из романтической юной поэтессы, тонко чувствующей природу, увлекающейся цветами и травами, вы сделали придаток самого себя — расчетливую мещанку, спекулянтку, валютчицу и в конце концов — убийцу, отравительницу.

— Что за вздор! Теперь у вас уже Наталья стала убийцей? Как поворачивается у вас язык клеветать на нее — ведь она до сих пор еще лежит в морге и ждет погребения!

— О мертвых хорошо или ничего? Нет, дорогой мой, в таких случаях даже о мертвых — только правду. Да, она лежит в морге и ждет погребения. Без церковного отпевания, между прочим, как самоубийца.

— И долго я буду вынужден слушать этот оскорбительный бред? — Каменев встал и обратился к инспектору Миллеру по-немецки: — Я хочу в тюрьму, инспектор. Я отказываюсь дальше разговаривать с этой безумной старухой и требую, чтобы меня либо отпустили, либо немедленно отвезли в тюрьму. Надеюсь, в Германии найдутся следователи помимо выживших из ума русских графинь, и они разберутся в этом деле.

— Сядьте на место, господин Каменев, — тихо, но очень веско проговорил инспектор Миллер. — Помните, что консультант госпожа Элизабет Апраксина участвует в следствии официально, и я вам решительно не советую ее оскорблять! Но вы можете молчать, пользуясь правом обвиняемого.

— Я так и сделаю. Я больше ни слова здесь не произнесу, — ответил Каменев, опускаясь на стул и отворачиваясь к окнам башни.

— Тем более что каждое ваше слово может быть приобщено к делу, — сказала Апраксина. — Вы имеете полное право хранить молчание — вот и помолчите! А я тем временем продолжу рассказ. И вот, после того, как Наталья категорически отказала вам в разводе, у вас возник другой план: переселиться в Ленинград, завладеть кооперативной квартирой Юриковой, а затем, если удастся, стать хранителем ее уникальной коллекции картин. И вам все это удалось довольно легко благодаря тому, что Анна оказалась натурой романтической и доверчивой. Ну что ж, ее слепоту оправдывает то, что вы со своей любовью явились к ней в тот момент, когда она только что освободилась из лагеря — измученная, истосковавшаяся по теплу и ласке. Но не весь ваш план удался целиком! Неожиданно для вас, как, впрочем, и для самой Анны, КГБ выталкивает ее на Запад вместе со всеми ее картинами. А у вас на руках остается бесполезная, как вам тогда казалось, бумажка: ее доверенность на распоряжение всей этой уплывшей на Запад миллионной коллекцией. Могу себе представить ваше разочарование!

— И это вам тоже рассказал алкоголик Гранатов?

— Вы как будто собирались молчать, господин Каменев? Передумали? Ну, как хотите. Кстати об алкоголиках: в вашем окружении имелись алкоголики и помимо Михаила Гранатова.

— Не смейте оскорблять память моей жены!

— А я говорю вовсе не о ней. Анна, простите, но я должна задать вам неприятный вопрос в интересах следствия. Когда вы начали пить?

— Да чего уж… Примерно года через три после приезда на Запад я поняла, что втянулась в это дело.

— А когда начали лечиться?

— Когда узнала, что Косте… господину Каменеву разрешили выезд.

— Значит ли это, что вам до сих пор алкоголь противопоказан?

— Мне нельзя пить ни капли.

— Я так и думала, — кивнула Апраксина. — Вернемся к планам господина Каменева. В стране начинается перестройка, и Каменевы подают заявление на выезд. Госпожа фон Кёнигзедлер, с какого времени вы начали помогать Каменевым собирать капиталец на Западе?

Ада фон Кёнигзедлер покосилась на инспектора Миллера, но все-таки, помедлив, ответила:

— Года два тому назад, когда у Натальи появилась уверенность, что выезд им разрешат.

— Не вдаваясь в подробности, какую сумму вы положили на их имя в банк к моменту их выезда?

— Около восьмидесяти тысяч.

Анна бросила удивленный взгляд на Каменева.

— Что, Анна, вас это удивляет? Вам непонятно, как, имея такие деньги, ваш возлюбленный неизменно предоставлял вам расплачиваться за него в ресторанах и брать на себя все расходы по устройству выставок? Даже ваше пребывание в отеле «У Розы» оплачивали вы. Каменев был богатым человеком в сравнении с вами, у которой на счету никогда не скапливалось больше тысячи марок, а чаще ваш банковский счет был в минусе. Но вы еще больше удивитесь, когда я скажу, что Каменевы и с собой кое-что вывезли из Советского Союза. Вы можете объяснить, господин Каменев, что это такое? — Апраксина извлекла из сумки прозрачный пластиковый пакет с двумя половинками распиленного обруча. Она достала обручи и положила их на стол.

Тут в разговор вступила Мириам Фишер, которой, похоже, уже изрядно надоело только переводить.

— Да кто же тут не видел этот обруч и не слышал эту сказку? Такая красивая вещь: конечно, все спрашивали о ней и хотели взглянуть поближе, а Наталья охотно всем объясняла, что обруч этот не снимается, что это подарок Константина ко дню свадьбы и он запаян у нее прямо на шее. Мы все знали, что этот обруч — символ ее преданности мужу. Этакий шикарный собачий ошейник! — И она тут же перевела сказанное Миллеру.

— Даже более шикарный, чем вы все думали. Обруч платиновый и только сверху покрыт серебром. А запаян он был недавно — чуть больше года назад.

— Вздор! — воскликнул Каменев.

— Экспертиза! — осадила его графиня. — Конечно, это не миллион, к которому стремился Каменев, но тысяч на двести потянет.

— Миллион? — подняла бровки Ташенька Сорокина. — Откуда бы он взял миллион?

— Миллион или даже немножко больше Каменевы намеревались получить, завладев коллекцией Анны Юриковой и выставив ее на аукционе.

— Но ведь это моя коллекция! И я собираюсь вернуть ее в Россию, как только там станут ценить такие вещи. Она мне дороже жизни!

— Запомните эти свои слова, дорогая Анна. Но для Каменевых это были только деньги, деньги и деньги. Более того, Каменев ненавидел эти картины и их создателей, ведь все они достигли большего успеха, чем он. И он не забыл перед выездом на Запад переправить в Мюнхен вашу старую доверенность, предварительно переведя ее на несколько языков и заверив переводы у нотариуса. А хранилось все это у Ады фон Кёнигзедлер.

— У меня? Тут вы что-то путаете, Елизавета Николаевна.

— Я никогда и ничего не путаю, моя милая! Вы сами когда-нибудь читали стихи Натальи Каменевой?

— Нет…

— Вот на это и был расчет. А я просмотрела всю папку и между листками со стихами нашла вот это! — И графиня торжественно продемонстрировала всем несколько отпечатанных на машинке листков с печатями. — Они должны были еще полежать у вас месяц-другой, но я поторопила события… Вы только что сказали, Анна, что ваша коллекция картин для вас дороже жизни. Именно так она и была оценена вашим другом Константином Каменевым: цена коллекции — ваша жизнь.

Каменев безучастно глядел в окно: ему были видны часть кладбищенской стены, деревья и памятники за нею.

— Господин Каменев! Сегодня вы поили меня ромашковым чаем из травяных запасов вашей покойной жены. Госпожа фон Кёнигзедлер, вы говорили мне, что Наталья Каменева в прошлом году несколько раз брала у вас машину для поездки в горы за травами. Она действительно серьезно увлекалась травами?

— Очень серьезно. Если бы вы меня раньше об этом спросили, я бы вам сказала, что она была потрясающая травница!

— А ведь я подозревала в этом Анну Юрикову, — чуть смущенно призналась графиня.

— Ничегошеньки в этом не смыслю! — пожала плечами Анна.

— Вон тот ваш портрет с наперстянкой в волосах и с охапкой травы и цветов в руках ввел меня в заблуждение. Но, видимо, художник несколько смешал образы любимых женщин, создавая ваш портрет. Вы ему позировали с цветами в руках?

— Да нет! Он этот портрет принес уже почти готовым: он хотел его закончить для выставки в Монжероне и не успел — начал срочно писать портрет Анны Ярославны.

— Нагло содранный с моей миниатюры! — подала голос Ташенька.

— Ничего удивительного, как мы все теперь понимаем, — сказала Мириам Фишер, отвлекаясь на секунду от перевода.

— А у него, как я понимаю, все портреты фальшивые, — вдруг сказала Ада. — Этот портрет Анны, который ввел вас в заблуждение, — тоже фальшивка. — Все посмотрели на стоявший на мольберте незаконченный портрет Анны Юриковой. — Знаете, Анна, я должна вас огорчить: если вы возьмете растворитель и смоете свое лицо с этого портрета — под ним окажется лицо Натальи Каменевой. Каменевы переправили этот портрет ко мне сразу после того, как подали документы на выезд.

Каменев на портрет не взглянул, хотя мольберт стоял рядом с ним; он продолжал смотреть в окно — на раскинувшееся внизу кладбище или просто в пространство. Ташенька злорадно хихикнула ему в спину.

— Спасибо, Ада, — сказала Апраксина. — А теперь, дорогие дамы и господа, мы переходим к главному — к самому преступлению. Для того, чтобы завладеть коллекцией Анны Юриковой, Каменевы решили ее отравить. Идея принадлежала самому Каменеву, но жена его была соучастницей и исполнительницей. Именно она приготовила яд из аконита: это такой красивый синий цветок, смертельно ядовитый, особенно если он вырос в горах. Решено было растворить его в вине. На всякий случай было также подобрано противоядие — душица. К сожалению, им не воспользовались… Было назначено время — пятнадцатое апреля. Супруги тщательно спланировали весь этот день: и поезд Мюнхен — Париж, из которого Каменев выйдет в Пазинге, и остановку в отеле. Не было только заранее известно, в каком отеле наши любовники остановятся, но Наталья Каменева сидела у телефона и ждала звонка мужа. Анна, я вас дотошно расспрашивала, кто мог позвонить Наталье из номера? Простите мое лукавство, я отлично знаю, что из номера никто не звонил, поскольку никто не оплачивал счет за телефон. А заметили ли вы телефонную будку возле стоянки?

— Нет.

— А она там стоит. И Каменеву никакого труда не составило позвонить в Мюнхен, пока вы договаривались с хозяйкой о номере. Так Наталья Каменева уже утром узнала, куда ей ехать и куда везти настойку «Асти спуманте» на аконите.

Каменев продолжал смотреть в окно, но спина его стала напряженной.

— А теперь опишем еще раз, что происходило в тот вечер в пятнадцатом номере. Простите меня, инспектор, я представляю, как вам уже надоел этот «русский театр»!

— О нет, графиня, это совсем не скучно: актеры каждый раз играют ту же сцену по-новому, и я с нетерпением жду продолжения, — возразил инспектор Миллер, сидевший рядом с Мириам и внимательно следивший за переводом, не спуская при этом глаз с Каменева.

— Так и должно быть в хорошем театре! — кивнула графиня и продолжала: — Я думаю, теперь и Анна, одна из главных героинь этой трагедии, по-иному вспомнит все, что происходило тогда в номере гостиницы. Припомните, Анна, точно и дословно, что же все-таки кричала Наталья, когда бросилась к дверям?

— Боже мой! Это и вправду были совсем не те слова, что все время мне вспоминались! — Анна испуганно замолчала.

— Нет, не молчите! Ну, какие же были слова?

— Она кричала: «Я не стану этого делать! Я не могу! Я не буду!» Вот что она кричала… Боже мой… — Ее била дрожь, несмотря на надетый в тюрьму свитер, и она охватила плечи руками, стараясь ее унять.

— Спокойно, Анна! — строго сказала Апраксина. — Еще не все, но конец уже близок. О чем еще вы не рассказывали ни мне, ни Каменеву, никому?

— Я все рассказала…

— Нет! Расскажите, как вы сидели за столом и что пили. На столе стояли: две открытых бутылки «Асти спуманте», бутылка минеральной воды «Эвиан» и три пластмассовых стакана. Так?

— Так.

— Вы пили вино?

— Да, мы сидели за столом и пили…

— Вы меня не поняли, Анна. Именно вы — вы пили в тот вечер вино?

— Нет, не пила.

— Почему?

— Ну, вы же теперь знаете…

— И в тот вечер вы отказались пить вино с Натальей и Константином Каменевыми?

— Нет, я не отказывалась. Пока они разговаривали в коридоре, я поменяла местами стаканы, свой и Натальин: ведь я видела, что Костя наливал в ее стакан минеральную воду!

— Стаканы отличались по цвету: два были голубыми, а один — зеленый. И теперь, когда мы знаем, что в один из стаканов было налито отравленное вино, нетрудно восстановить, что произошло тогда: именно в зеленый стакан было заранее налито отравленное вино — для вас, Анна, а в два голубых, которые Каменев принес из вашего номера, были налиты вино для него и минеральная вода для Натальи. Наталья была в панике, а кроме того изрядно пьяна, Каменев был без очков и плохо видел, поэтому ни один из супругов не обратил внимания на то, что стаканы поменялись местами. Вы, Анна, взяли Натальин стакан — голубой стакан! — и пили из него минеральную воду. Уходя, Каменев захватил с собой два пустых стакана, из которого пил сам и из которого пили вы, Анна. Но теперь это были уже один голубой и один зеленый стакан. Нетрудно догадаться, что было после вашего с Константином ухода: Наталья взяла предназначенный для вас стакан с «Асти спуманте» и…

— Выпила сама свой жемчуг, — тихо сказала Анна.

Первым осознал слова Анны Каменев. Он вскочил, с грохотом опрокинув стул, и бросился к ней, подняв над головой скованные наручниками руки. К нему сразу же рванулся инспектор, но споткнулся об опрокинутый стул, и это его задержало. Каменев с полузадушенным яростным криком со всего размаха ударил скованными кулаками по виску Анны Юриковой… То есть ударил бы, если бы с другой стороны к нему не бросились Руппи и Йохан и не перехватили в воздухе его руки. От резких движений наручники затянулись, и Каменев громко застонал от боли, вырываясь.

— Перестаньте дергаться, господин Каменев, — вы сломаете себе руки! — предупредил инспектор Миллер.

— Я ненавижу тебя, Анна! — кричал Каменев, не слыша или не понимая инспектора. — Я ненавижу тебя за то, что это не тебя будут хоронить в чужой земле! Это не тебя отпоют в зарубежной церкви! Ты — убийца!

— А вот это уже полная глупость, господин Каменев, — строго сказала Апраксина. — Понимаю ваше потрясение, но надо же хоть немного следить за словами!

Каменев вдруг успокоился и, поникший, сгорбившийся, молча стоял теперь между двух полицейских.

— Не будем слишком жестоки к нему, инспектор, — сказала Апраксина. — Ослабьте, пожалуйста, эти ужасные наручники и уведите его поскорей. Здесь ему больше совершенно нечего делать.

Инспектор исполнил просьбу графини и ослабил наручники, а затем, в полном молчании, не провожаемый ни единым словом, Константин Каменев покинул дом Анны Юриковой.

— Ну вот, Анна, вы и получили обещанное мной «лекарство от любви». Правда, дорогая? — сказала Апраксина через несколько минут после того, как из прихожей в гостиную донесся аккуратный звук захлопнувшейся двери. — Вы все поняли?

— Да, я все поняла, Елизавета Николаевна, — устало сказала Анна.

— Сядь-ка ты на мое место, Анна, — сказала Мириам Фишер, — и успокойся немного. А я пойду похозяйничаю у тебя на кухне — сделаю всем чай или кофе. Можно?

Анна кивнула и послушно села на диван между Адой и Ташенькой. Ташенька стащила с себя свое роскошное пончо и стала укутывать им Анну, тихонько успокаивающе приговаривая:

— Успокойтесь, Анечка, пожалуйста, чего уж теперь… Все они, мужчины, подлецы и готовы убивать нас при каждом удобном случае!

Анна вдруг поднялась, сбросила с плечи Ташенькино пончо и пошла к окну. Она открыла его резким движением.

— Анна! — громко сказала Апраксина и встала.

Анна обернулась и отрицательно помотала головой. Но графиня на всякий случай все же сделала несколько шагов в ее сторону. Анна сняла с мольберта свой портрет, подняла его над головой, отвела руки назад и бросила портрет в раскрытое окно. Апраксина, стоя за ее спиной, увидела, как, подхваченная ветром, картина взмыла в воздух, пролетела немного в сторону кладбища, а потом, ныряя из стороны в сторону подобно воздушному змею, пошла вниз. Анна перегнулась через подоконник — и в ту же секунду Апраксина оказалась рядом и схватила ее за плечи.

— Да не бойтесь вы за меня, ради Бога, — сказала Анна, выпрямляясь, — я только хотела посмотреть, не приземлится ли мой портрет лицом вниз. Нет, упал как следует.

— Класс! Супер! — завопила Ташенька, и все рассмеялись с облегчением.

Анна вернулась на диван, села, откинулась на спинку и закрыла глаза. Ташенька тут же бросилась снова ее укутывать своим пончо. С улицы послышался шум отъезжающего автомобиля.

— Странное дело, а мне почему-то жаль стало Каменева. Впервые в жизни! — поеживаясь, сказала Ада. — Вот и доигрался с огнем…

— С адским огнем! — уточнила Апраксина. — Жалеть наказанного преступника вполне в русском духе. Анна, вас это не касается! И не вздумайте!

— Нет, тетушка, не вздумаю, не извольте беспокоиться: ни в Сибирь какую-нибудь германскую за ним не поеду, ни в тюрьму к нему на свиданье не пойду. Пускай отец Николай к нему туда ходит.

— Ну, отец Николай к нему, конечно, пойдет: пока что он ни одного русского арестанта без внимания не оставил.

— Он, говорят, и в сумасшедшие дома ходит, выискивает там спятивших русских? — спросила Ташенька.

— Ходит. Но вы лучше сами к нему чаще в церковь ходите, Ташенька, а то вы там у Папы Карло какой-то религиозной шизофренией занимаетесь — что это за Католическая церковь восточного обряда? Доиграетесь до полного раздвоения личности на две конфессии, тогда и вправду встретитесь с отцом Николаем в Хааре, — назидательно сказала Апраксина.

— Уж коли в дурдом — так только в Хаар! Какой там парк замечательный, сколько цветов и птиц… — мечтательно сказала Ташенька. — Белки по дорожкам бегают…

— Угомонись, болтушка! — Ада закрыла ладонью Ташенькин рот. — А вот я чего не поняла, Елизавета Николаевна: ну, я знала, конечно, что Каменевы оба еще те ребята, так что заподозрить их было не так уж трудно. Но я никак в толк не возьму, как это вам пришла в голову разгадка истории со стаканами?

— Ну, знаете, Адочка, как раз это совсем просто! После того, как я узнала от Миши о том, что Анна лечилась от алкоголизма и скрывала это от Каменева, и вспомнила, что сам Каменев остался в тот злополучный день без очков, предположить какую-нибудь путаницу со стаканами, один из которых был с ядом, было уже совсем несложно. Гораздо труднее было понять мотивы преступления: кто кого жаждал убрать в этом русском треугольнике и почему? Схему преступления вам рано или поздно раскроет любой опытный следователь, а вот понять его подоплеку и мотивы — это гораздо сложнее. Для этого требуется хорошая школа и долгий опыт. Ну и талант, конечно. Потому-то меня и приглашают консультантом на все «русские дела».

— Вроде «дела с австралийскими попугайчиками»? — слабо улыбнулась Анна.

— Вот-вот! Знаете, Анна, что мне сейчас пришло в голову? А не поехать ли вам обратно в Вену?

— Только сейчас «пришло в голову»? Бросьте, тетушка! Вы уже давно сватаете нас с Мишей.

— Ну и что, ну и сватаю, такое уж хобби наше старушечье. Право, езжайте! А когда вы понадобитесь следствию, я вам сразу же позвоню. Уж признайтесь нам, женщинам, что вы, отдав столько сил и чуть не отдав жизнь из-за любви к недостойному человеку, проглядели тех, кто действительно любит вас и стоит вашего внимания.

— Вы про Мишу, что ли?

— Да. Про него и про его ребятишек, сохнущих без женской любви и ласки.

— Дети — это слишком большая ответственность! Их так легко приручить, а потом придется отвечать за них всю оставшуюся жизнь. А Миша… Да нет, куда уж мне, Елизавета Николаевна, новой любви искать, мне еще за эту епитимью долго нести.

— А что, на вас уже епитимью успели наложить?

— Наложат, как пить дать, наложат. Но теперь уже хотя бы не за шестую заповедь!

— Да, только за седьмую и десятую.

— Спасибо вам, Елизавета Николаевна: и лекарство от любви вы мне и вправду доставили, и главную тяжесть с души сняли — выходит, в смерти Натальи я совсем не виновата. — Анна явно приходила в себя, ее перестало знобить, и она сняла с себя пончо и ласково накинула его на Ташеньку. — Так они, значит, оба хотели убить меня? А вы знаете, так ведь выходит гораздо лучше для меня!

— Конечно, дорогая. В смерти Натальи вы ничуть не виноваты: причиной ее гибели послужил вовсе не любовный треугольник, а прямоугольники ваших картин.

— Которым, как и мне, уже скоро пора, наверное, будет возвращаться домой, на родину.

— Что ж, подумайте и об этом. Только, если уж решитесь, так не тяните с возвращением, как ваша почти однофамилица Анна Ярославна Рюрикова. Эмиграция, знаете ли, затягивает…

— А что с Анной Ярославной? Она разве не вернулась в Россию? — спросила Ада почему-то озабоченным голосом.

— Она все тянула и тянула, тянула и тянула, — грустно сказала Ташенька. — А когда, наконец, двинулась на родину — уже не смогла до нее добраться и умерла по дороге! Так обидно…

— Ну, я-то уж постараюсь не опоздать, — сказала Анна. — Я должна вернуть домой картины.

— Кофе подано! — объявила Мириам, появляясь на пороге с подносом, на котором стояли чашки, чайник и «турка».

— Кофе — подан, — машинально поправила ее Ташенька. — А вот у некоторых ностальгия еще круче — у тех, у кого две родины.

— Это как понять? — спросила Ада.

— Ну, вот как у Миры: одна родина историческая, а другая — лирическая.

— Обо мне не беспокойся, Ташенька: мы, евреи, кочевой народ и ностальгии мало подвержены. Анна, тебе наверняка чашечка кофе не повредит. У меня с собой был пакетик чудного арабского кофе, я его заварила.

— От израильской свекрови? — улыбнулась Апраксина.

— От свекрови, графиня, от свекрови!

— Кофе — это замечательно! — сказала Ташенька. — А то я приду домой и сразу усну от волнения…

— И не успеешь все доложить своему Фомушке! — усмехнулась Ада. — Мне тоже кофе, Мирочка.

— Н-е-ет, сегодня я ему вообще не скажу ни словечка! Я буду ему рассказывать по частям, как в телесериале, а он мне за это переделает всю мужскую работу, — мстительно сказала Ташенька. — Он у меня все гвозди в доме забьет!

— Криво и не в те стены, — уточнила Мириам. — Вам кофе или чай, Елизавета Николаевна?

— До полудня кофе — допинг, а после полудня… — начала было графиня, но осеклась и махнула рукой: — А ну ее, эту бессонницу! Давайте мне тоже кофе. Надо подкрепиться!

Примечания

1

Exil — изгнание.

2

«Искусство подо льдом».

3

«Кликуха» — кличка (уголовный жаргон).

4

Sozialamt — учреждение, ведающее социальными пособиями (нем.).

Content

Юлия Николаевна Вознесенская
Асти Спуманте. Первое дело графини Апраксиной

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Примечания