Созонова Ника Викторовна

Грань

Созонова Ника Викторовна

Грань

Ч а с т ь 1

Извне

1.

…80, 79, 78 — отсчет пошел.

Расслабляюсь, изгоняю из своего сознания все мысли и чувства. В сущности, это медитация, обыкновенная медитация. Лишь небольшое добавление — медленный счет. Я выбрал для себя число восемьдесят. Кто-то начинает со ста или даже двухсот — скорость вхождения у всех разная, зависит от гибкости психики.

…64, 63, 62… Помнится, на Курсах мы спорили, позерствуя друг перед другом, через какой минимальный промежуток времени сумеем войти. Один раз я попробовал отсчет в 25. В итоге провел неделю на реабилитации у психиатров и больше не экспериментировал.

…38, 37, 36… Вот оно: период абсолютной пустоты и покоя. Мое сознание — чистый лист бумаги, белоснежная равнина. Мне нравится это состояние полной очистки, совершенной свободы от своего суетного 'я'. К сожалению, не могу позволить себе наслаждаться им долго.

…26, 25, 24… На счет 24 слабым движением указательного пальца нажимаю на кнопку в подлокотнике кресла. Как обычно, первые ощущения — сигналы о том, что нечто чужое просачивается под твою черепную крышку — неприятны и физиологичны. Начинает свербеть горло, словно в него засыпали песок, крохотные иголки вонзаются в подушечки пальцев, отчаянно чешутся пятки. Весь организм, а не только мозг яростно сопротивляется вторжению: 'Не хочу! Не пущу!..'

…13, 12, 11… Тело успокаивается. Сознание потихоньку осваивается в новом пространстве: осматривается, принюхивается. Словно человек, зашедший в огромный чужой дом… или сад… или террариум. Для многих это самый трудный и неприятный момент в контакте, хуже, чем предыдущее телесное возмущение: слияние с чужой психикой, с посторонней — и, как правило, отчаянно-чуждой — душой. Для меня — самый острый и интригующий.

…2, 1, 0. Еще одно нажатие кнопки — оно полностью отключает от собственного тела, прилежно застывшего на кушетке со скрещенными на груди — как у усопшего — ручками. Вошел!..

…Здесь было довольно-таки обыденно. Я ожидал большего от внутреннего мира женщины, до смерти забившей единственного сына одиннадцати лет. Впрочем, пора бы и привыкнуть, что мои ожидания редко оправдываются: большинство внутренних миров, в которые ныряю с трепетом первооткрывателя (джунгли Амазонки? пещера Алладина? бескрайний заполярный пейзаж?), представляют собой нечто гораздо менее экзотическое — что-то вроде комнатушки с привычной мебелью или типового домика, в подвале которого таятся столь же типовые ужасы.

Так и здесь. Впрочем, цветовая гамма была достаточно яркой, а это немаловажно. Большинство моих коллег выбирает трудную ношу мада не столько из любви к психологии, сколько от банальной тоски по зелени, дневному свету и ярким краскам. В реальном мире с этим туго, а в мирах внутренних — хватает. Конечно, если 'ведомый' не страдает от депрессии.

Едва осмотревшись и вчувствовавшись, я понял, что грань между нормой и безумием у моей пациентки необратимо стерта. Весьма удобно, кстати, когда силу 'вчувствования' регулируешь сам. Это становится возможным, если очищаешь сознание медитацией, а не с помощью 'Мадонны'. Машинная чистка автоматически задает уровень со-ощущений 'ведущего' и 'ведомого', и он крайне низок: как если литр вина разбавить пятью литрами воды. Качество эмоций разобрать можно, и ладно. Для меня подобное неинтересно — мало 'хмеля', поэтому разбавляю вино страстей водой бесстрастия в пропорции один к одному.

Да, ноль сомнений: таких, как моя 'ведомая', не исцелить никакими средствами — ни химией, ни гипнозом, ни электрошоком. Но одних чувств, даже подкрепленных опытом и интуицией, мало. Чтобы вывести вердикт, необходимо увидеть преступление собственными глазами, 'прожить' его, а до этого — проследить истоки и предпосылки.

Легче всего разбудить память 'ведомого', заговорив с ним. Это практически ритуал, выверенный до малейших нюансов интонации.

'Поговори со мной! Расскажи о себе, о своем прошлом, о своем детстве…' Собственный задушевно-приторный голос был мне противен, но что делать?

Я был с нею, был в ней, был ею. Будоражил память, и моя настойчивость ощущалась несчастной детоубийцей не как нечто вторгшееся и постороннее, но спонтанно возникшим, естественным желанием окунуться в детство и молодость…

Женщина послушно принялась вспоминать, оживляя давнее, а потом и недавнее прошлое. И я вместе с ней.

Когда она поняла в первый раз, что большинство окружающих ее людей нечистые? Наверное, в школе. Нет, раньше: мать не раз говорила об этом, с самого раннего детства. К примеру, звонко отхлестывая по щекам за малейшую провинность — разбитую чашку или невымытую посуду — повторяя, громко и размеренно выговаривая слова, что все люди грязны и мерзки, а она мерзка и грязна вдвойне, и потому ей нужно усиленно молиться и много работать, чтобы очиститься и не попасть в ад.

И она молилась, стоя на коленях перед сумрачной иконой Богородицы, молилась и много работала, делая все по дому и огороду, расположенному в сыром подвале, который нужно было постоянно топить, растаскивая на доски заборы и сараи в окрестных дворах. Она научилась молиться даже во сне, но горячее душное жерло ада всегда дышало в затылок, обдавая жарким смрадом волосы, слипая их в плотные пряди, не поддающиеся даже железной расческе.

Но в интернате, куда ее поместили после того, как мать умерла от сердечного приступа во время молитвы — с поклонами и битьем лба об пол (помнится, она испытала тогда смесь чувств: острое облегчение, зависть и грызущее осознание своего бездушия), выяснилось, что на самом деле все не так. Мировоззрение ее перевернулось.

Это случилось во второй на ее памяти День Просвета.

Многолетний сумрак — следствие Катастрофы, настолько угнетающе действовал на людскую психику, что раз в несколько лет власти города устраивали Просвет — разгоняли на короткое время слои атмосферной пыли, давая возможность пробиться солнечным лучам. Это мероприятие требовало огромных затрат энергии и технических ухищрений, поэтому проводилось редко.

День Просвета был общегородским праздником. Большим, куда большим, чем Новый год или Рождество. Не всегда он выпадал на воскресенье — надо было ждать подходящей погоды. Вот и в тот раз день оказался будним.

Ей недавно исполнилось двенадцать. Она сидела на задней парте у окна и смотрела, как заискрился под лучами солнца — невидимого пока, лишь пробивающегося сквозь серую завесу — снег на крышах. Дети рвались на улицу, но училка, строгая и деспотичная, во что бы то ни стало желала довести урок до конца. 'Дура! Больная! Дебилка!..' — шептались, подпрыгивая на стульях, поскуливая, исступленно грызя ногти, все вокруг. Скорее всего, и вправду больная — больная душой пятидесятилетняя грымза, из 'прежних', что видели солнце множество раз и потому оно не казалось им ослепительным чудом.

Она одна из всей оравы одноклассников сохраняла спокойствие.

В классе недавно сделали ремонт, и стены остро пахли краской, а столы — лаком. Ей нравились эти запахи — искусственные, резкие, они ассоциировались с той самой мифической чистотой, которой, по словам матери, ей никогда не достичь. Столы были выкрашены в ярко-желтый, а стены в ярко-зеленый — такими нехитрыми средствами пытались бороться с цветовым голодом. Обычно кричащие краски утомляли и раздражали ее, но сегодня было не так: неестественные цвета отчего-то тоже были причастны красоте и чистоте.

В запахи и краски вплетался, сливался с ними нараставший за окном свет. У математички хватило ума выключить электричество. Но вместо того чтобы широко распахнуть дверь и выпустить на волю исходящих нетерпением учеников, и самой ринуться на улицу в первых рядах, она продолжала с тупым упорством долбить по доске мелом, выводя бесконечные формулы.

Впереди нее сидела девочка с большими мягкими ушами и редкими волосами, стянутыми в хвостик. Набирающий силу свет пронизывал эти клоунские уши, окрашивая их в нежно-розовое — столь же божественно-чистое, что и белизна за окном. С чужих ушей взор ее перескочил на свою руку, на которой подрагивало золотое пятно — солнечный зайчик. Тонкие волоски, попавшие в это пятно, тоже стали золотыми. Ей вдруг почудилось, что посредством чистейшей игры света и неземного запаха с ней разговаривают невидимые и прекрасные существа. Ангелы, быть может? Она разом осознала, насколько не права была ее бедная мать, почувствовав, как чистота, тихонько звенящая и прохладная, окутывает ее, входит и наполняет — всю, целиком.

Отделившись от всех, она воспарила под свежепобеленный потолок — хоть и продолжала в то же время смирно сидеть за своей партой. И оттуда, с высоты увидела всю грязь, всю низость своих одноклассников, словно побывав изнутри в каждом из двадцати сердец, нетерпеливо стучавших под тусклый бубнеж садистки-учительницы. И в ее сердце она побывала тоже, и не увидела там ничего, кроме застарелой, засохшей корки злобы и грязи…

Потом раздался дружный вопль и грохот — это училка, наконец, соизволила поставить точку и распахнуть дверь. Она вздрогнула и вернулась на свое место, в ставшее ей разом тесным тело в коричневом потертом платье. И сидела какое-то время одна, потрясенная и сияющая, в совершенно пустом классе.

А ночью, беспокойно ворочаясь на жесткой постели с выпирающими пружинами, рвущимися ей под ребра, она думала о том, что самым ярким и волшебным впечатлением дня было не солнце — крохотный желтенький диск, зависший над крышей дома напротив, не сходящие с ума от радости школьники и учителя — а ощущение неземной чистоты, охватившее ее в классе. И снова она услышала те же ласковые ангельские голоса, что вознесли ее над всеми, и они поведали ей, что она должна нести в мир свет и чистоту, что она сама и есть чистота и свет.

Замкнувшись в своей исключительности, она стала еще менее общительной, чем была до того. Готовясь нести людям свет, она боялась ненароком испачкаться. Избегала контактов со сверстниками, не переносила, когда к ней прикасались, даже случайно, по несколько раз в день терла руки жесткой мочалкой с мылом — до ссадин.

При этом старалась быть со всеми вежливой, не позволяя себе ни повысить тон, ни употребить грубое слово — что бы ни происходило вокруг. Ведь ее миссия — нести чистоту и красоту всеми средствами: словами, поступками, внешним видом. Она и работу выбрала с умыслом — продавщица средств гигиены: мыло, зубной порошок, пемза, мельчайший песок для чистки посуды. На маленькую зарплату умудрялась хорошо одеваться — скромно, но стильно. Тщательно следила за собой — за волосами, кожей, зубами. Ей повезло с внешностью — хорошая фигура, правильные черты лица. В сочетании с ухоженностью и идеальными манерами — Снежная Королева, да и только.

В двадцать три года она встретила человека, который показался ей достойным быть ее спутником и помощником в нелегкой миссии. То был пухловатый рассеянный юноша с постоянно запотевавшими очками над близорукими карими глазками. И он действительно помогал по мере сил, мало что понимая — видимо, был влюблен не на шутку.

Он не роптал и терпел, что она подпустила его к себе лишь спустя два месяца после свадьбы, и то лишь потому, что он сумел убедительно объяснить: без этого не родится ребенок. Она страстно хотела детей — чтобы было кому передать собственный свет, оставить в наследство миссию. Секс с ней больше смахивал на тягостную повинность, чем на удовольствие, но он и тут не роптал. Два раза в месяц по пятнадцать минут, без предварительных ласк и только в классической позе, после чего она долго отмокала в ванной, откуда выходила с царапинами на теле — не следами страсти, но следствием ожесточенного трения мочалкой.

Когда она забеременела, на пыточных пятнадцатиминутках был поставлен крест — отчего оба вздохнули с облегчением, и он даже с большим. За то время, что они занимались производством ребенка, он приучился воспринимать себя похотливым животным, самцом обезьяны — о чем она не уставала вежливо намекать чуть ли не ежедневно.

Интимные отношения не восстановились и после родов. Хорошенько обдумав и взвесив, она решила ограничиться одним ребенком — отдав ему все силы и всю любовь, а не заводить еще одного-двух, снова окунаясь в смрад и мерзость неизбежной физиологии.

В целом все было хорошо — по крайней мере, ей так казалось. Пока не появилась эта женщина, эта блондинистая тварь. Она была грязнее самой грязи, самого понятия грязи — и это понятие унизилось бы, будучи примененным к ней. Тварь воплощала собой все то, что было ей омерзительно, от чего ее тошнило и воротило. Но мужу она почему-то пришлась по вкусу — и плебейские манеры, и глупые оладьи-щеки, и выпуклые пуговицы-глаза. Как можно спать с такой, целовать такую? Но ему отчего-то нравилось, не тошнило.

Он ушел тихо, без скандала. Просто собрал вещи и уехал, когда ее не было дома, даже не оставив записки. 'Он меня боится, смертельно боится!' — с тайным злорадством твердила она себе. День спустя в голове теснились уже другие мысли: 'Он грязен, неимоверно грязен и просто не выдержал моего света. Ничтожество!..' А еще через день стало обидно и тошно, смертельно тошно, так — что даже ангелы не успокаивали.

Со временем тошнота поутихла, и даже злость мало-помалу вошла в русло. Муж сбежал, струсил, но сын — кровиночка и наследник миссии, остался при ней. Отношения с наследником были неровными. Она могла неделями не обращать на него внимания, забывая стирать одежду, проверять дневник и готовить что-то специально детское. Прежде за этим следил муж, теперь же мальчику приходилось заботиться о себе самому. Порой же, словно спохватывась и с ужасом представляя, как грязь от отца перейдет к его отпрыску, она принималась подолгу мыть его в ванне, заставляла каждый вечер стирать носки и чистить обувь, старалась не спускать с него глаз ни на миг.

Однажды — ему было одиннадцать лет — она застала сына за самым гнусным и отвратительным занятием, какое только могла представить. Она вошла к нему в комнату, чтобы потребовать сделать потише дикую музыку — то ли крах-рок, то ли пейн-рок (она плохо разбиралась в современных течениях, считая их хаосом и какофонией — в детстве ей разрешали слушать исключительно духовные песнопения). За ревом и треском сын не расслышал ее шагов. Он стоял к ней спиной и лицом к окну, макушка и шея подрагивали от наслаждения, а острый локоть правой руки ритмично дергался. Она постояла с минуту, не шевелясь, а потом так молча повернулась и закрыла за собой дверь.

Два дня она не произносила ни слова, существовала на автомате — руки занимались привычными бытовыми делами, а мысли носились далеко-далеко. Сын, привыкший к перепадам ее настроения, ни о чем не спрашивал, не надоедал. На третий день на нее снизошло озарение, совсем как в школьном — зимнем и солнечном — детстве. Она предала свою миссию, свой свет, свою чистоту! За это ее наказали — посредством сына. В ее ребенке проснулась грязь его отца, а не ее чистота. Но она знает, что делать, как очистить своего мальчика, а затем и всех людей — в этом городе, в этой стране, на этой планете.

Ей снова стало весело и хорошо, и ангелы вернулись, утешая и поддерживая в ее решении и осеняя свежее чело кончиками тугих звонких крыльев.

Ночью она вошла в комнату сына, полную тишиной и ласковым запахом спящего детского тела. Включила свет и резко сдернула одеяло: 'А ну-ка, встать!' Он подчинился, замер у своей кровати на подрагивающих ногах, встрепанный, как испуганный ежик. Он жмурился и переминался с ноги на ногу, а она чувствовала, как ее сияние разрастается и окутывает ее ребенка. Но он этого не замечал, и оттого, должно быть, дрожал и поглядывал исподлобья. Она протянула к сыну обе руки — две источающие любовь и ласку материнских руки. Она схватила его в охапку и потащила в ванную. Сын, очумелый со сна, принялся вырываться, и тогда она до хруста заломила тонкий локоть за спину.

Потом было много льющейся воды — холодной хлорированной воды, чей запах раздражал ноздри. И узкие скользкие детские плечи, вихляющиеся, выпрыгивающие из ее рук. Ах, зачем он сопротивлялся, маленький дурачок?.. Зачем, зачем, зачем…

…От потоков ледяной воды, перемешивавшейся с теплой кровью, от криков, переходящих в хрип, от дикой ярости, смешанной с экстазом (хоть и ослабленных вдвое) у меня закружилась голова и затошнило. Впрочем, я знал, что с моим телом, смирно лежавшим в относительном отдалении от меня, никакого конфуза не случится: проверено сотни раз.

Я прервал контакт: увиденного было достаточно. С материалами дела я подробно ознакомился заранее, наблюдать же процесс до конца: как тело одиннадцатилетнего мальчишки превращают в кровавое месиво — сперва с помощью пемзы, а затем — всего, что только попадается под руку (маникюрных ножниц, бритвенного станка, края унитаза), желания не было. Да и для вынесения вердикта это было бы уже избыточным.

Во рту стоял стойкий вкус железа (или крови?). На душе было муторно — обычное ощущение после копания в мозгах нашего специфического контингента. Еще практически всегда выскакивает, как чертик из табакерки, дежурный вопрос самому себе: 'А на хрена мне все это надо? Уволиться к чертовому дедушке и перейти в Общий!..'

Я работаю в Особом отделе. К нам поступают те, кто совершил тяжелое преступление. Нет, не ларек ограбил, не бумажник у пьяного вытащил — но убийство, изнасилование с тяжкими последствиями или зверское избиение. Присылают и просто душевнобольные, для проверки: нуждаются ли они в изоляции или могут жить в лоне семьи без риска для остальных ее членов.

Общих отделов больше, и они почти столь же привычны, как поликлиники. Любой человек, идущий в политику, во власть или поступающий на работу с повышенной ответственностью, в обязательном порядке проходит проверку на адекватность и стабильность психики, и затем повторяет ее каждые полгода.

Профессия мада считается одной из самых тяжелых и изматывающих. Пенсия после пятнадцати лет работы, инфаркты, нервные расстройства. А то и психозы. Но этот факт меня не беспокоит — пока. Мне двадцать восемь, ни заикаться, ни дергаться без причин еще не начал. Разве что седых прядей многовато для моего возраста. Свою работу люблю — несмотря на все перечисленное. Как, впрочем, и большинство мадов. По мне, так нет ничего интереснее, чем бродить в душах людей, пусть даже изломанных и искореженных. Каждая психика — целый мир (амазонские джунгли, Венера, иная галактика) со своей особенной атмосферой, красотами, ужасами и чудесами.

В народе таких как я и мои коллеги не любят. Называют 'инквизиторами', 'мозговыми шнырями', 'гололобыми'. Последнее — из-за выбритых висков и полоски надо лбом, куда накладываются датчики 'Мадонны'. По сей примете мадов узнают безошибочно. Не шарахаются, конечно, как от прокаженных или палачей в красной рубахе, но и записывать в друзья особо не стремятся. Меня такое отношение почти не трогает. Волки (жили когда-то такие звери в густых чащах) — санитары леса. Мы — санитары каменных джунглей. Причем сами выбравшие свою судьбу, свою работу.

Я и париков никогда не ношу, в отличие от многих коллег. Жарко, чешется маковка, да и вообще — какого черта? Все мои малочисленные приятели и знакомые — такие же мады, а на соседей по лестничной клетке или продавщиц в магазинах мне искренне наплевать. Впрочем, будь я обыкновенным обывателем, думаю, тоже не жаловал бы нашего брата. И даже не только потому, что мы вершим судьбы оступившихся людей, выносим окончательный приговор. Мадов считают бездушными, как машины, и в этом есть доля правды. Прежде чем войти в чужое сознание, нужно полностью очистить собственное — ни воспоминаний, ни мыслей, ни эмоций. Это достигается двумя путями — медитацией, либо машинным очищением. Я избрал первый путь. Большинство моих однокашников предпочли второй — в этом случае не нужно прилагать никаких усилий, все за тебя делает 'Мадонна'. Через пять-шесть лет подобных машинных чисток человек неуловимо меняется — становится все менее чувствительным, менее эмоциональным и сердечным. А уж во что он превращается к пенсионным годам… Впрочем, о последних мне судить трудно: предпочитаю общаться с ровесниками.

Отлепив от себя датчики 'Мадонны', я сел, энергично помотал головой, растер онемевшие кисти рук и ступни и поплелся в джузи.

Каждый мад справляется с издержками профессии по-своему. Для этого в офисе существует специальный 'кабинет разгрузки'. Начальство, зная о наших маленьких причудах, не пожалело средств на его обустройство: слишком дорого могла обойтись возня с мадом, не сумевшим справиться с собой, плененным чужим внутренним миром — на реабилитацию ушли бы месяцы. 'Кабинет разгрузки' состоит из уютного холла с огромным аквариумом, в котором покачиваются вальяжные разноцветные рыбы (баснословно дорогая вещь по нынешним временам!), примыкающей к нему джузи (так отчего-то называется просторная круглая ванна) и курительной комнаты в восточном стиле — подушки, ковры, кальян. Курить предлагается как простой табак, так и ароматические смеси и даже 'травку'. Есть и стереосистема с богатым выбором кассет — от Баха до крах-рока.

Моей бывшей жене Алисе (тоже маду, но из Общего отдела) помогают расслабиться две кошки, живущие в ее кабинете. Дома она не держит никакую живность, но после контакта не может придти в себя без того, чтобы не запустить пальцы в шелковистую шерсть, не взять мурлыкающе создание себе на колени и долго, очень долго поглаживать выгибающуюся спину и упругие лапки. Кошки тоже баснословно дороги, и уборщица, отвечающая за их благополучие, трясётся, чтобы изнеженных зверьков не продуло или они не отравились недоброкачественной пищей — для чего пробует их корм и затыкает все щели.

Со мной проще — я обхожусь водой. Вот и сейчас: хорошо, что джузи свободно. Кроме меня в отделе работают еще четверо мадов, но один ловил кайф, сжав зубами мундштук, в курительной комнате, а трое еще не восстали со своих кушеток. Я отвернул все краны, подставив под упругие горячие струи спину, плечи, ступни, и блаженно прикрыл глаза. Вода — мой спаситель. Она уносит с собой чужие мысли и страсти, наполняя влажным покоем…

Минут через десять закрутил краны и по самые ноздри погрузился в лазоревый ласковый кайф. Вода была ароматизированной, и ароматов предлагалось больше дюжины. В этот раз мой выбор пал на 'ночную фиалку'. Ночная фиалка, господи боже мой! На земле давно не осталось таких цветов, а запах живет. Впрочем, откуда мне знать, что фиалка пахла именно так? В воде растворили создание химиков, и не факт, что оно имеет что-то общее с реальным цветком. Возможно, так благоухал когда-то стиральный порошок или детское мыло. Ну и черт с ним! Запах 'ночной фиалки' вкупе с лаской воды возрождал и очищал мой усталый мозг — это главное.

Я открыл разморенные негой глаза и пошевелился. Мне нравится смотреть, как от жары набухают вены на руках, как скукоживаются бледным узором подушечки пальцев. Я уже забыл, что только что был женщиной, калечившей собственного сына во имя мифической чистоты и благодати. Снова стал собой — молодым, но уже опытным мадом, разведенным, имеющим интересную работу (да-да, какой, к черту, Общий отдел — там же скука смертная!) и уютную однокомнатную хатку. А также — единственную дочь, которую люблю столь сильно и безотчетно, что порой самому странно: откуда во мне, скептичном и рациональном дяденьке, взялась такая жгучая нежность к маленькому и, в сущности, ничего из себя не представляющему созданию?..

Слышно было, как за стеной ходила Любочка, моя ассистентка. Отключала аппаратуру, протирала спиртом чуткие щупальца датчиков, готовила бумаги мне на подпись. А за другой стеной двое санитаров отсоединяли недвижную женщину от объятий 'Мадонны', приводили в себя и, поддерживая с двух сторон, уводили в одиночную палату-камеру. Интересно: я только что был ею, но не знал, как она выглядит — согласно инструкции (с непонятной мне логикой), нам не дозволяется видеть своих пациентов.

— Денис Алексеевич, извините, что отвлекаю, но не могли бы мы сегодня закончить пораньше? У меня мама приболела — хочу ее навестить.

Стук в дверь, сопровождаемый тонким деликатным голоском, вызвал всплеск раздражения. Не отвечая, я нарочито медленно вынул себя из воды и принялся вытираться. Эх, Люба-Любочка-Любаша… Катастрофически глупая и столь же добросердечная барышня. Когда-то она даже занимала меня. Это было сразу после развода с Алисой — чьей полной противоположностью являлась моя ассистентка. Пару раз мы даже переспали — за что до сих пор ощущаю слабое чувство вины: нехорошо подавать надежды незамужней томящейся девушке. На сегодняшний день участливо-слезливая блондинка не вызывает у меня ничего, кроме снисходительной жалости, периодами сменяющейся — вот как сейчас — раздражением.

В кабинет я прошлепал босиком — люблю утопать пятками в ворсинках паласа. Плюхнулся в кресло. Темно-синий палас, серебристые обои, голубой потолок — по контрасту с духотой джузи даже прохладно. Нам разрешено обустраивать рабочие норки в своем вкусе, и это замечательно. Все остальные помещения в нашем учреждении выдержаны в ярких тонах — пресловутая 'цветовая компенсация'. Любочка не раз жаловалась, что в моем кабинете слишком уныло. А мне — в самый раз.

Ассистентка, шурша уже надетым плащом, принесла бумаги.

— Так я побежала, Денис Алексеевич?..

Я кивнул:

— До завтра, Любочка. Маме привет!

Терпеть не могу писать отчеты. И вообще писать — лень напрягаться, выстраивая слова в нужном порядке. Да и почерк мой ублажит не всякое эстетическое чувство. Но главная трудность — пребывание в чужой психике трудно облечь человеческой речью. Пациент, или 'ведомый' погружается во время контакта в особый сон без сновидений, нечто вроде гипноза, при котором его воля парализуется, дабы не мешать воле 'ведущего'. Войдя, слив два потока сознания воедино, мы начинаем помнить и знать все, что помнит и знает 'ведомый', чувствуем то же, что и он. Но при этом не теряем собственное 'я', своих целей и намерений, и редких мыслей (куда от них денешься, очищай — не очищай?..)

Пошарил по столу в поисках хоть одной неиспользованной ручки. Увы. Пришлось прогуляться до стола Тура, благо он рядом — в трех метрах от моего. С фотографией альпийского луга под стеклом и глиняной статуэткой какой-то богини. Обычно он завален бумагами, усыпан крошками и усеян пеплом — Тур грандиозно неряшлив. Но сейчас педантично чист — Любочка постаралась.

До Катастрофы никто не писал ручками — то бишь, пальцами — это делали 'компики'. Они еще много чего умели: показывали кино, утешали при депрессиях, забалтывали детей на ночь сказками. Не говоря уже по всемирную всепроникающую паутину.

- 'Компик' бы сюда. Совсем маленький, совсем простенький…

'Перебьешься'.

Я почти услышал голос Тура. Даже оглянулся на его стол, от которого едва отошел. Артур, Тур, Турище… Мой напарник и друг. Единственный. Все-то у меня в одном экземпляре: один друг, одна жена, одна дочка. Одна работа, она же — хобби.

С Туром мы подружились во время учебы. Мады-практики не имеют высшего образования — хватает двухгодичных Курсов, на которых основное внимание уделяется 'спортивному ориентированию' и технике безопасности. Особо одаренные особи (их кличут Ооо) учатся еще три года, пополняя затем ряды одной из самых престижных и секретных наук современности — психологии. По уровню престижности и секретности с ней сравнится разве что генная инженерия.

Я — практик. Еще в школе был троечником, и погружение в умные книжки с неудобочитаемыми словесами — не моя стихия. Тур на порядок меня головастее, но тоже отчего-то не захотел влиться в блестящие ряды Ооо и предпочел тишь кабинета и ласковые объятья 'Мадонны'.

'Мадонна'… Помнится, когда только изобрели чудо-машинку и дали ей это имя — имея в виду милосердное воздействие на измученное человечество (а тех, кто с ней работал, тут же окрестили 'мадами'), это вызвало ряд протестов со стороны христиан: кощунственно давать бездушной машине имя матери Христа! Но от возмущенных голосов отмахнулись — слишком они были малочисленны.

Христианство, бывшее до Катастрофы самой влиятельной религией на планете, превратилось в раздробленные крохотные секты. Астероид с символическим названием Немезида нанес неисцелимую рану не только плоти Земли, но и ее душе — вере. Большинству выживших трудно было совместить в сознании заповедь 'Бог есть любовь' с конкретным проявлением этой любви, упавшим с небес. Нет, конечно, все помнили печальные истории про Всемирный Потоп и Содом и Гоморру, но то было в Ветхом Завете. Новый же вещал о милосердии и заботе Отца.

Большинство оставшихся в живых католиков, протестантов и православных поменяли мировоззрение, став атеистами и агностиками. Нью-Эйдж, расцветший пышным цветом в начале века, уцелел — хотя стал малочисленнее, и разделился на два течения. Одно, широкое и полноводное, являло собой соцветие духовных школ на любой вкус, с любым 'слоганом', или образом Творца: 'Бог есть игрок', 'Бог — экспериментатор', 'Бог есть!', 'Бог — сумасшедший гений', 'Бог — Ты!' и прочее в том же роде. Другое было закрытым, эзотерическим — нечто вроде древних орденов, куда входили лишь посвященные. Учась на Курсах, мы с Туром параллельно посещал одну из таких школ (помнится, лозунгом ее было: 'Бог — одинокий безумный гений') — чтобы овладеть техникой медитации.

А сейчас Тур в больнице. Психиатрической, вестимо — в иные мады попадают гораздо реже. Что с ним случилось, толком не знаю: Тур слетел с катушек два месяца назад, когда я был в отпуске. Проводил его в доме отдыха — специальном, для мадов (солярий, оранжерея, натуральный творог на ужин), вернулся загорелым и лоснящимся — и на тебе, пустой чистенький стол. 'На реабилитации', - сухо сообщила Любочка. Где? Как? Отчего? Молчание. Самое обидное, что даже навестить его не могу — не положено у нас навещать коллег в психиатрических клиниках, и адреса клиники мне никто не доложит…

Остается только ждать, когда Турище подлатают, и он заявится — громоздкий, флегматичный, похожий на Дельвига, с вечной незлой усмешечкой на губах и привычкой цитировать непонятно кого, к месту и не к месту.

Мы на редкость близки с ним. Созвучны. Оба любим синее и серебряное, ненавидим ТВ и кайфуем от древних книжек. Оба скептики и агностики. Вот только женат Тур не был, ни разу. И детей у него нет.

Бегло накарябал нелюбимый отчет — уложился в две страницы.

Помнится, в первые дни своей профессиональной деятельности вместо отчета строчил детские стишки и скороговорки — был свято уверен, что никто этот хлам не читает и никогда не прочтет. Но где-то через неделю меня вызвал шеф и с полчаса орал, тряся перед моим растерянным фейсом моими же липовыми бумажками. Оказалось, читают, да еще как — теоретики-ученые, крупномозглые Ооо, строя на таких вот бумажках свои умные психологические теории.

Особенно любят они обсасывать подсознание. Случается, что, совершив преступление, человек забывает о нем. Что называется, загоняет в подсознание. Штука эта особая, таинственная. Терра инкогнита. Мад способен проникнуть и туда, но, соблюдая меры безопасности, о которых позаботится та же 'Мадонна'. Без особых причин работать с подсознанием не рекомендуется. Его тайны изучают в строго засекреченных отделах, в том числе, используя отчеты работяг-мадов вроде меня.

Сухие отчеты — единственное, в чем может наш брат описать свой визуальный и эмоциональный опыт. Захоти кто-нибудь из моих коллег поменять профессию и стать, скажем, сочинителем комиксов (благо жизненных сюжетов навалом), его тут же отдадут под суд. С этим строго: низ-зя. Даже просто делиться впечатлениями от увиденного в душе насильника или маньяка можно лишь с коллегами. О чем мад дает расписку еще на Курсах.

— Ну что, Турище? По-моему, без вариантов: 'НО'.

'Без вариантов'.

Голос у Тура меланхоличный: не любит он подобных диагнозов. Можно подумать, я их люблю…

Вердикт 'НО' означает 'необратимо опасен'. Такой субъект подвергается немедленной ликвидации. И хотя мнение мада в немалой степени субъективно — ведь даже внутри чужого сознания мы воспринимаем все сквозь призму собственного, сквозь свои принципы и установки — все же оно решающее.

То есть я, не колеблясь, и с достаточно легкой душой вынес смертный приговор женщине, только что на моих глазах убившей своего сына. (Честно сказать, обезумевшие от страха глаза мальчишки долго еще будут жить у меня в сознании — даже горячая вода не всесильна.)

Впрочем, вариантов у совершившего преступление пациента немного. Если, по мнению мада, он вменяем — его отправляют под суд. При невменяемости мы можем поставить и более мягкий диагноз — 'УБ' ('условно безопасный'). Тогда беднягу отправляют под строгий домашний надзор, а при невозможности такового — запирают в псих-лечебнице, почти без надежды покинуть когда-нибудь ее стены.

Роспись, дата. Вот и вся канитель. Слава создателю: излишней бюрократией моя профессия не обременена. Обжалованию вердикт не подлежит — в подобных вопросах мады считаются абсолютно компетентными. И, в общем-то, заслуженно.

— Уфф. Точка. На сегодня все!

'Поздравляю'.

— Чтой-то я заскучал по тебе, Тур. Приползай скорее! Тебе там как?..

'Тихо. 'Тихо-тихо в белой спальне. Белый потолок. С потолка глядит печальный, без плечей браток…'

— Ясненько. Пока, Турище! Не скучай.

'И тебе того же'.

2.

Домой возвращался на метро. Теперь это единственный доступный способ передвижения. Наземный транспорт был запрещен много лет назад — как загрязняющий окружающую среду (от которой, к слову сказать, после Катастрофы мало что осталось). Это был формальный повод — на самом деле так было экономичнее: подземка почти не пострадала, а восстановление дорог и улиц требовало огромных средств и рабочих рук.

Наверху был город — полуразрушенный, обезлюдевший на две трети. Целые районы стояли пустые, без жителей, без офисов и магазинов, превращаясь потихоньку в окончательные руины. Многие станции поезд проскакивал без остановок — лишь мелькали за окнами выхваченные вагонным светом обветшалые облицовки из гранита и мрамора. Те, на которых поезд останавливался, выглядели ненамного лучше и освещались лишь в той мере, чтобы можно было разобрать названия станций.

От родителей я знал, что до Катастрофы подземка была гордостью города — просторно, светло, красиво. Но самым комфортным и дорогим видом транспорта была не она, а 'таксо' (или 'такси'?) Жаль, что сейчас нет ничего подобного. Что за прелесть — ехать одному (точнее, с персональным шофером), а не в толпе, раскинувшись на мягком сидении и глядя на проносящиеся за окном пейзажи (то бишь, помойки и руины). Я ездил бы на 'таксо' дважды в день — на работу и обратно. Денег бы хватило — мады неплохо зарабатывают: на уровне биотехнологов и летчиков. Высокий заработок должен защищать нашего брата от искуса брать взятки — ведь за нужный (или, как минимум, не смертельный) диагноз пациент готов отдать последнее. Правда, и наказывают попавшихся на взятках мадов сурово — пожизненным заключением.

Так что денег у меня куча — а тратить их особо не на что. Живи я до Катастрофы, стал бы путешествовать — объездил весь свет или хотя бы полсвета. Но теперь это исключено: даже на поездку в соседний город можно добиться разрешения лишь при очень уважительных обстоятельствах. Да и не ходят во многие города ни поезда, ни пароходы. Самолеты же — транспорт миллионеров… В силу этого, основная часть моих заработанных кровью и потом — а точнее, невидимыми слезами и нервами — денежек идет на покупку старых книг и подарки дочке.

В вагоне было малолюдно и, как всегда, душно. На стенах — яркие постеры с розовыми младенцами. Якобы глядя на них, женщинам захочется рожать, а мужчины станут более сексуально активными. По мне, бессмысленно-пучеглазые физиономии и лоснящиеся попки способны скорее охладить эротический пыл. Особенно отталкивающе смотрелись те, где младенцы резвились в искусственной кислотно-зеленой траве среди пластиковых цветов. Моя Варька такой не была, даже сразу после рождения.

Я уселся с краю, подальше от бальзаковской дамы необъятных размеров, напротив влюбленной парочки, самозабвенно слушавшей что-то из одной пары наушников на двоих. При взгляде на девушку подумалось об Алисе — было мимолетное сходство. Именно мимолетное и слабое, поскольку моя бывшая жена — существо исключительное, ни на кого не похожее.

Я знаю ее давно, чуть ли не всю сознательную жизнь, и за это время она не изменилась — ни на капельку, ни на йоту. Во всяком случае, внутренне. Помню ее школьницей — мы учились в одном классе. Ее отличали длинные черные косы — что было совсем не модно и даже дико. Круглая отличница по всем предметам — таких обычно не любят, и ее не слишком любили, но уважали — за бесстрашие и независимость по отношению к учителям и классным 'авторитетам'. На Курсах мадов, куда мы с ней, не сговариваясь, пошли учиться, распрощавшись со школой, нам велели выбрить виски и часть лба. День она проходила в таком виде, а на следующий явилась обритая наголо. По-моему, то была единственная слабина, допущенная Алисой в жизни. Во всяком случае, единственная из тех, что мне известны. Ей не понравились взгляды, которыми провожают обыватели людей нашей профессии, и с тех пор она стала бриться регулярно.

Иной я ее теперь и представить не могу. И сейчас, когда Алиса приезжает, чтобы подкинуть мне на выходные Варьку, и мы сидим на кухне традиционные двадцать минут за чашкой чая-кофе, она такая же, как в годы учебы. Всегда одна и та же: уверенная в себе, спокойная, рациональная до смерти. На Курсах, как и в школе, все предметы она щелкала как орешки, из любого спора — не горячась, не выкладываясь — выходила победителем. Стопроцентная Ооо. Помогала мне писать рефераты по биологии и физиологии — с этим у меня всегда была напряженка, с необидной усмешкой звала 'романтиком' (что было у нее ругательным словом) и 'книжным мальчонкой'.

Черты лица у Алисы крупные и неправильные. Неправильность еще больше подчеркивается голой головой. Выдающаяся вперед нижняя губа, решительный нос с четко вырезанными ноздрями, тяжелые серые глаза. В ее лице больше мужского, чем женского. Что-то вроде андрогина — идеальная женская фигура и мужское лицо. Когда она сидит, откинувшись в кресле, то напоминает разнежившуюся кошку, гибкую и пластичную. Но стоит ей встать и пойти, как широкий солдатский шаг напрочь отметает само понятие женственности.

Именно ее бесполость, точнее, принадлежность к обоим полам сразу, больше всего возбуждала и завораживала. И еще — 'ледо-пламенность' (так я окрестил про себя самое яркое Алисино качество). При всей рациональности она была на редкость страстной — такой вот парадокс. Но внутренний огонь — укрощенный, подневольный ее железной выдержке, выплескивался в строго определенных руслах: музыка, скорость, брейкбол. Крах-рок, мотоцикл, стадион… Она словно открывала отдушину топки, за которой бушевало пламя, или выпускала струю огнемета: разгонялась на любимом стареньком 'Харлее' до предельной скорости, подскакивая на рытвинах и ямах раздолбанных пригородных дорог, трясла, словно груши, соседей-болельщиков на брейкбольном матче, сопровождая каждый гол своей команды ликующим воплем.

Любимой музыкой Алиса — надо отдать ей должное — наслаждалась в наушниках. В наше время классику или джаз слушают отдельные чудаки — вроде меня — а основная масса балдеет от двух направлений: крах-рок и астро-рок. Помнится, Алиса так объясняла мне, профану, суть того и другого: 'Крах-рок — музыка Катастрофы, танец Шивы — неистовый, всесокрушающий. Тотальный разгром и он же — космический оргазм, понимаешь? Астро-рок — нечто противоположное: Шива выдохся, заснул, и зазвучала тихая космическая колыбельная, напев волоокого Кришны. Расслабуха…' Сама она явно предпочитала разрушение и космический оргазм расслабухе.

И при всем этом — ни разу на моей памяти не повысила голос, не взволновалась, не взбесилась — ни со мной, ни с Варькой, ни с родственниками, ни с начальством.

Алиса часто сокрушалась, что в нашем мире нет больше таких экстремальных и прекрасных вещей, как прыжки с парашютом и дельтапланы. Еще она курила: по-мужски, трубку. (Когда хотела шокировать окружающих, пускала густые клубы с кашлем и матерком, как старый моряк — нарядившись при этом в элегантное вечернее платье. Но обычно носила джинсы и свитера — чтобы реже заморачиваться с плохой погодой и стиркой.)

Влюбился в нее я еще в школе, лет в тринадцать. Лишь только обрел право украсить паспорт штампом, принялся занудливо предлагать руку и сердце. Алиса бесстрастно отказывала. А потом, помнится, мы с ней напились у меня дома. (Отмечали защиту свеженьких дипломов мадов.) Даже вусмерть пьяной она оставалась самой собой: не менялся ни тембр голоса, ни построение фраз. Лишь слова вытекали медленнее, да движения рук становились расхлябанными и словно смазанными. Тогда-то она и сказала в ответ на мое дежурное предложение:

— Дэн, ты не понимаешь. Я знаю себя, знаю тебя. Я не хочу ломать твою жизнь. Ты же просишь не о том, чтобы жить в одной квартире и вместе ходить по выходным на брейкбол, верно? Ты просишь у меня того, чего я дать не могу. Не могу в принципе — не потому, что плохо к тебе отношусь или хочу дать это кому-то другому. Просто не могу. Не способна. Не за-прог-рам-ми-ро-ван-на на такое.

— Мне плевать. Правда-правда! Я успел хорошо изучить тебя за эти годы и не требую ничего невозможного. Просто хочу засыпать с тобой, а утром, опухшими ото сна и растрепанными, пить вместе кофе. И да, ходить по воскресеньям на брейкбол. Хоть я его и терпеть не могу. Да что угодно, хоть на бой быков! Разве это так сложно осуществить?

— Нет, наверное, не сложно, — она пожала плечами. — Что ж, если ты действительно не просишь ни о чем большем, не требуешь банальной любви и вытекающих из нее пресловутых заботы и ласки, можно хоть завтра отправиться в загс. Только учти: я буду плохой женой. И ещё: ты сбежишь от меня первым.

— Ты это серьезно?!

Она вновь бесстрастно пожала плечами. И отправилась спать, сообщив, что выпито на сегодня достаточно. А я от неожиданного счастья хлебал уже в одиночестве, да так, что потом полночи обнимался с раковиной, словно пытаясь вытошнить свое переполненное радостью сердце.

Вот так мы поженились.

Тур, наш общий однокурсник, был единственным гостем на свадьбе, в недорогой кафешке. (Родителей, ни моих, ни Алисы в ту пору уже не было.) Тамада из Турища вышел никудышный.

— Дураки вы, ребята, — нежно напутствовал он нас, лакая кислое шампанское. — И молодцы. Но дураки больше…

— Only one, — возражала Алиса, хвастаясь своим английским. — Дурак тут в единственном экземпляре.

— А не боитесь? 'ПОтом вышла любовь и зеленой луною взошла…'

А я молчал — от радости слова не рождались. Молчал и пил. Прижигал сигаретой повисшие над столом воздушные шарики — розовые, словно младенцы с постеров…

Алиса оказалась права — как, впрочем, почти во всех случаях жизни. Она оказалась на редкость никудышной женой, и я сбежал первым. Я искал в ней тепла, но за пять лет совместной жизни она заморозила меня до самого спинного мозга.

На брейкбол я выбрался с ней пару раз, как обещал, но больше не смог: не обрел кайфа в слиянии с толпой, приходившей то в отчаянье, то в экстаз — в зависимости от того, в какие ворота влетал желтенький пластмассовый мячик, пущенный чьим-то плечом, головой или тазом.

Общие профессиональные интересы нас не сблизили. Точнее, когда я вечерами делился чем-нибудь остреньким, забавным или загадочным из своих трудовых будней, Алиса слушала внимательно и порой вставляла дельные замечания. Но о своей работе молчала, как партизан в лесу. Будучи самой умной с наших Курсов, она двинулась в науку и, помимо Общего отдела, трудилась в засекреченном НИИ. Темой ее исследований был животрепещущий стык психологии и генной инженерии — что-то связанное с устойчивостью-неустойчивостью психики генных мутантов. Самих мутантов никто пока не видел — они взращивались в атмосфере строгой секретности. Но слухов клубилось немало: о людях-растениях (исключительно прекрасных и утонченных — лишенных тяжеловесной системы пищеварения и выделения, питающихся светом и водой и источающих естественное благоухание), людях-рыбах (будущих освоителях несметных богатств океанов), людях-насекомых (не поддающихся ни описанию, ни осмыслению). Все это меня крайне интриговало, но, как я ни расспрашивал, как ни клялся, что дальше моих ушей секретная информация не пойдет, жена держалась со стойкостью железобетона.

Даже постель, теплое и сладкое средоточие семейной жизни, для нас таковой не стала. Алиса была умелой, хорошо знала теорию, не капризничала и проявляла инициативу, но мне, видимо, требовалась 'искра'. Требовалось то самое пламя, которым она предпочитала гореть в одиночестве: под музыку, под скорость, под страсти болельщика. Я оказался слабаком: не смог вынести, что любимые развлечения вызывали у нее на порядок больше эмоций, чем моя скромная особа.

Единственное, за что я безмерно благодарен своей бывшей жене — так это за дочку. Я люблю её столь сильно и безотчетно, что порой самому странно: откуда во мне, скептичном и рациональном дяденьке, взялась такая жгучая нежность? Для меня это самое чудесное создание на свете. Но даже это смешное искристое чудо не смогло удержать нас вместе. Алису, впрочем, нельзя назвать плохой матерью: она заботится о Варежке и по-своему любит. Ее потрясающая безэмоциональность — никогда не только не шлепнет, но даже не повысит голос — в чем-то на пользу: никто не треплет ребенку нервы.

Больше того, у нее оказалось выдающееся чувство долго: родив Варьку, Алиса ни разу не села за руль своего 'Харлея', объяснив, что в ответе теперь не только за свою жизнь. Обшарпанный ее конь с тех пор загромождает прихожую — рука не поднимается продавать, — а из трех китов эмоционального буйства осталась лишь пара: стадион и музыка. Будучи беременной, она отказалась от никотина — стала набивать трубку ('курку', как говорила двухлетняя Варька) ароматной травой. Не жалела денег — ни на качественную одежду ребенку, ни на фрукты-йогурты, ни на нянь. Подбором нянь, правда, занимался я: выбирал из тех, кто проходил проверку в Общем отделе и, по словам 'ведущих', отличался добротой и умением рассказывать сказки.

К новости о том, что я хочу с ней разойтись, жена отнеслась так же индифферентно, как и к нашей свадьбе. Когда я спросил (втайне замирая от страха), не будет ли она против моих свиданий с Варькой, Алиса даже слегка удивилась: 'Конечно, о чем разговор? Если хочешь, могу на каждый выходной привозить ее к тебе'.

Вся фишка в том, что Алису я люблю до сих пор. И вряд ли разлюблю когда-нибудь. В моей жизни было немало женщин и, надеюсь, будет еще немало. Но все они — как ассистентка Любочка — существуют в иной плоскости, никак не пересекающейся с тем, что связано с моей единственной спутницей жизни. Да, все у меня в одном экземпляре: жена, друг. Варька.

Вот оно, самое главное — у меня есть Варька. Варенька. Варежка… Грешно так сильно любить своего ребенка — не дурак, понимаю. Плоть от плоти своей, кровь от крови. Но ее просто невозможно любить меньше. Варька — словно ангел, спустившийся сквозь пылевую завесу и волей случая или судьбы затерявшийся среди людей. Я не устаю благодарить высшие силы — если они есть, конечно, — что ее душа именно нас с Алисой выбрала своими родителями (если есть хоть кроха истины в том, что талдычили мне в духовной школе). При этом она так же похожа на Алису, как солнечный луч на призрачные лунные блики. И так же напоминает меня, как мягкий переливчатый шелк — грубое солдатское сукно. Она заново учит меня смотреть на мир. И сквозь призму ее света самые простые вещи кажутся подчас волшебными или великими…

— Ну что, палач, многих сегодня в расход пустил?..

Дребезжащий голос выдернул меня из задумчивости. И как назло — на самом светлом и теплом, что есть во мне — на мыслях о Варежке.

Тетка, от которой я сел на максимально далекое расстояние, придвинулась вплотную, вглядываясь в мое лицо с жадным и брезгливым интересом. Так смотрят на раздавленного экзотического таракана или вошь необычно больших размеров. От нее разило кислой капустой и потом.

— Самому тебе, небось, в мозги не залезают!

Несмотря на твердое намерение не вступать в диалог (опыт подобных обвинений, исходящих от незнакомых людей, у меня предостаточный, и знаю, что объяснения никак не повлияют ни на тон, ни на содержание беседы), я почему-то не удержался:

— Проверки, если вам так интересно, мы проходим регулярно. В отличие от обычных людей.

— О! — Дама задергалась. — Конечно же, вы не обычные, вы уникальные, а мы — толпа, быдло, так сказать. И потому у вас есть право копаться в наших душах и выносить вердикты, миловать и казнить, беря на себя прерогативы Всевышнего!

— Послушайте, я не очень понимаю, что вам от меня надо. Если вас или близкого вам человека обидел какой-то мад: поставил неверный диагноз, наказал без вины, то вы обращаетесь не по адресу. Я работаю в сфере судебной психиатрии, имею дело с опасными преступниками. Сомневаюсь, что те, за кого вы так переживаете, являются серийными убийцами или садистами.

Тетка закивала.

— Знаю, знаю, где ты работаешь! Это по физиономии твоей ясно видно.

— Ну, разумеется! — я хохотнул. — Побывав в мозгу маньяка, неизбежно становишься подобным ему — ублюдком, способным на любое зверство.

Посчитав, что беседа закончена, попытался вернуться к своим мыслям. Но женщина неожиданно схватила меня за рукав. Странно: на лице ее было не отвращение, но жалость. И тон стал иным:

— Бедный, бедный мальчик! Тебе недолго осталось — я вижу, я чувствую. У меня на такие вещи нюх, знаешь ли. Твоя стенка уже на пределе. Ещё чуть-чуть, и всё. Чпок!

Она сделала жест рукой — словно обрушив что-то.

Кажется, я понял, за что она так ненавидит мадов. Она же типичнейший 'УБ'! Я мог поставить этот диагноз сходу, даже не заглядывая в ее пожилые мозги. Странно, что тетенька свободно разгуливает по городу. С душевнобольными в нашем мире строго, даже с 'условно безопасными': если не псих-лечебница, то строгое обязательство родственников не выпускать за пределы квартиры.

Я высвободил рукав и пересел на другое место. Женщина проводила меня тяжелым горячечным взглядом.

А ведь когда-то таких, как она, было множество. Среди последствий Катастрофы самыми тяжелыми оказались психологические: от шока, испытанного при колоссальном взрыве, от обрушения всех опор и основ десятки миллионов людей повредились рассудком. Психозы, фобии и паранойи стали привычным явлением. Неврозы и депрессии вошли в норму, закрепилось фоном. Душевнобольные представляли опасность не только для себя самих и ближайшего окружения. Развелось немало пироманов, демонстративных камикадзе, уводивших с собой в мир иной случайных прохожих или соседей по дому, шизофреников с 'милосердной' манией уничтожить всех до единого, дабы люди не мучались от холода, голода и вечной тьмы. Не было страны, где проблема душевного здоровья нации была бы менее остра, чем восстановление разрушенного.

На восьмом году после Катастрофы в этой сфере был произведен кардинальный прорыв. Венгерские ученые изобрели аппарат, позволявший переносить сознание одного человека ('ведущего') во внутренний мир другого ('ведомого'). Таким образом, психологи получили возможность узнавать, насколько опасен или безопасен данный субъект, насколько необратимы изменения в его психике. До этого открытия всех, кто был — или казался — душевнобольным, пожизненно изолировали. Развилась своего рода охота на ведьм: любой, кто хоть как-то отличался от общей массы, мог попасть под подозрение. Отряды 'психологического контроля' разожгли настоящий геноцид, грозивший истребить остатки населения и превратить землю в пустыню с жалкой горсткой 'самых нормальных' — с лицами закоренелых палачей и руками по локоть в крови.

Поистине, 'Мадонну' не зря окрестили именно так…

Подумав, душевнобольная последовала за мной, плюхнулась рядом и открыла рот, готовясь продолжать словоизвержение. К счастью, поезд распахнул двери на остановке.

Я вылетел из вагона. Лучше переждать и сесть в следующий, чем выслушивать безумные бредни еще в течение двадцати минут. Настроение было бесповоротно испорчено.

А интересно, о какой стенке она говорила?..

3.

Дома я с разбегу бросился на диван. Взглянул на календарь напротив: ба, да сегодня же суббота! Совсем вылетело из головы. Обычно жду этого дня с нетерпением, а нынче даже не вспомнил. Я мгновенно развеселился — внутренне высоко подпрыгнув. Через час приедет Алиса и привезет Варьку!..

Повалявшись всего несколько минут, сорвался в магазин — за вкусненьким к чаю и обязательным подарком.

Алиса не опоздала — она никогда не опаздывала.

Выглядела моя бывшая подруга жизни великолепно. Так же недоступна, что и пятнадцать лет назад, когда я засматривался на нее в классе. Так же равнодушна, как в те годы, что мы были вместе и я пытался хоть чуть-чуть ее оживить. Жемчужно-серое шелковое платье оттеняли бусы из полосатого оникса — видно, решила побыть женщиной, порадовать мой холостяцкий глаз. (Как бы не так: мой! — тут же возразил сам себе. Явно, на свидание намылилась.)

— Папка, папочка!

Варежка повисла у меня на шее. Один своим прикосновением она отогнала прочь весь негатив, скопившийся за неделю. И хроническую усталость, и сегодняшний экстаз детоубийцы, и зловещие слова тетки в метро.

— Привет, моя славная! Соскучилась? А у меня для тебя сюрприз. Беги в комнату, сразу увидишь!

Это традиция: Варька знает, что у меня ее всегда ждет новая игрушка или книжка. За это она дает мне возможность посидеть с ее мамой четверть часа на кухне, перебрасываясь ничего не значащими фразами.

— Ну, как ты?

Стандартный вопрос, который я задаю, снимая с плиты кофе. Стоя к ней спиной, ожидая услышать такое же стандартное 'нормально'.

— Ты знаешь, неважно.

От удивления я чуть не выронил кофейник.

— Что случилось?!

Если Алиса говорит, что не все в порядке — произошло нечто катастрофическое.

— Меня беспокоит Варька. С ней творится что-то странное.

— Что именно?

Я весь напрягся, даже заболело под ложечкой.

— Она стала очень забывчивой. То и дело словно отсутствует. А вчера потеряла сознание на прогулке в детском саду. Мне рассказала воспитательница. Это ведь не нормально, когда ребенок в шесть лет ни с того ни с сего падает в обморок?

— Надо срочно отвести ее к врачу.

Алиса согласно кивнула. Потерла висок, словно у нее разболелась голова.

— Да, конечно. У врача мы уже были. Он посоветовал пройти полное обследование. С понедельника начинается морока: одних анализов сорок штук, черт бы их всех побрал. Как ты думаешь, у нее ведь ничего серьезного?..

Она заразила меня своим беспокойством. Моя железная леди паниковала, паниковала отчаянно, хоть и старательно пыталась этого не показать. Чтобы рассеять ее страх (и свой тоже), я выдал как можно беспечнее:

— Уверен, что у Варежки все в порядке. У нее ничего не болит. А насчет обмороков и всего остального — так она просто очень быстро растет. Организм не успевает подстраиваться — только и всего. Так бывает!

Алиса кивнула, тремя глотками выпила свой кофе и встала. На лицо ее вернулось обычное деловито-холодное выражение.

— Ты меня успокоил, спасибо. Ну, до завтра!

Я проводил ее до двери, скользнул губами по холодной и гладкой, словно искусственной, коже щеки.

Вернувшись на кухню, выпил залпом стакан воды, шагнул к окну и вжался лбом в стекло — так, что оно заскрипело. 'Господи, пожалуйста, пусть все будет нормально. Господи, если ты есть, неважно какой — игрок, сумасшедший гений или экспериментатор — будь человеком. Пусть мои слова окажутся истиной, а беспокойство Алисы — паранойей. Пусть минует мою Варьку страдание, пусть даже тень боли не коснется ее светлой макушки. Пусть лучше я заболею, или даже умру — только бы не ей…'

— Пап, ты зачем со стеклом целуешься?

Варька, застыв в дверях, с любопытством меня разглядывала. Косички, аккуратно затягиваемые каждый раз Алисой, успели растрепаться. Видимо, на ее волосы так действовала атмосфера моего дома. У себя дома или в детском садике они могли вести себя прилично в течение всего дня, но стоило ей оказаться в моей холостяцкой хатке, как с первых минут волосы начинали капризничать, косички лохматились, и пряди торчали во все стороны.

— Папа просто задумался, маленькая. Иди сюда — я покажу тебе наш город с высоты двенадцатого этажа.

Варежка фыркнула.

— Он скуффный и серый, и всегда одинаковый. Не хочу на него смотреть! Да и видела я сто раз.

Тем не менее, она подгребла ко мне, и я поднял ее на руки.

— Конечно, видела, но он потихоньку меняется. Не совсем одинаковый. Смотри, вон тот дом, за три от нашего, стали красить в голубой цвет. Совсем, как у тебя!

Варька маленькая и теплая, и словно пропахшая насквозь смешными детскими снами и любимым малиновым вареньем — так, что хочется ее укусить.

— И не как у меня! Ничего даже общего. У меня светло-голубой, нежно-голубой, как цветочек. Не видишь разве?

Она ткнула пальцем в стекло. Год назад Варьке пришла в голову гениальная идея раскрасить уныло-серый пейзаж за окном. Понимая, что мама вряд ли это одобрит, создала свой шедевр у меня на кухне, с помощью гуаши и фломастеров. Трудилась несколько часов, с ног до головы перемазавшись в краске, пыхтя, сердясь, что стоит отодвинуться — и раскраска домов и сами дома за окном перестают совпадать… В итоге — половина окна теперь переливалась яркими цветами: стены зданий напротив стали зелеными, голубыми и оранжевыми, а полоска неба над ними — ярко-синей. Вторую половину она оставила нетронутой — видно, надоело это занятие (лукаво объяснив, что нужно же папе знать, идет на улице дождь или снег, или там сухо).

— Да, ты права. У тебя не в пример лучше. Хорошую идею — раскрашивать дома и заборы в яркие краски — как всегда опоганили: когда краски слишком яркие, они неживые. Кажется, что живешь не в жизни, а в кукольном театре.

— В плохом кукольном театре, — поправила меня Варежка. — В хорошем я бы жить не отказалась.

(И это при том, что ни хорошего, ни плохого мы с ней не видели — разве что на картинке в книжке.)

— Умница. Верная поправка! Ты ведь у меня умница, правда?

Варька важно кивнула. Мы смотрели в окно — в прозрачную его половинку. Дочка прижималась лбом к моему подбородку, щекоча кожу легкими прядями, выбившимися из косичек. У моей принцессы волосы светлые и очень тонкие, как пух. Потому косички — словно два крысиных хвостика с тяжелыми зелеными бантами. А выбившиеся прядки образуют вокруг головы облако или перекати-поле (смутно, впрочем, представляю, что это есть такое). Упрямо выступающая нижняя губа и длинная шея — от Алисы. Нос короткий и подвижный, зубы редкие и большие — от меня. Никого не обидела, ни маму, ни папу…

— Смотри, — я вел по стеклу пальцем, а она следила за ним чуткими зрачками, — наш город не всегда был таким серым и скучным, как теперь. Когда-то вон то здание, что сейчас завалено грудами мусора, было стройным и белоснежным. Вокруг него росли деревья — целый парк с прудом, в котором плавали утки. Дети кормили их хлебными крошками, и они не боялись людей и подплывали близко-близко…

И это был ритуал: я рассказывал о 'прежнем', то повторяясь, до добавляя новые детали, а Варежка слушала с неослабевающим интересом.

— Ты это вправду видел, пап? Я тебе верю, конечно. Но верится с трудом. Наверное, потому что сейчас здесь все так… — не сумев подобрать нужного слова, она сморщилась и пошевелила плечом.

— Я сам не видел, я родился позже. Видел открытки, фотографии. И еще мне рассказывали мои мама и папа. Они и кормили тех самых уток белым хлебом… Но, знаешь ли ты, как тебе повезло? Когда я был маленьким, как ты, все вокруг выглядело намного хуже. И еще все время было темно.

— Но и сейчас все время темно! Светло только в домах.

— Тогда было гораздо темнее. Сейчас сумрак, а тогда было темно, как по ночам.

— А почему раньше было светло, было солнце, а потом оно пропало?

— Я уже говорил тебе. Наша Земля столкнулась с другой планетой.

— А как звали ту планету?

— Немезида. Она была маленькая, гораздо меньше Земли. Ударилась о Землю и взорвалась, стала пылью. Вся эта пыль повисла в воздухе и закрыла от нас Солнце. И стало совсем темно.

— Даже днем?..

— И днем.

— И утром?

— И утром.

— А как вы тогда в детский сад просыпались? И в школу?..

— Меня мама будила. И еще у всех были фонарики. Выходя на улицу, люди зажигали их, чтобы видеть дорогу.

— Как светлячки в ночи — помнишь, в той книжке?.. Красиво.

— Красиво… У кого-то были беззвучные фонарики, а у кого-то жужжащие, которые нужно было все время нажимать рукой. Они работали без батареек и поэтому очень ценились. Их даже воровали друг у друга, как кошельки.

— Воровали? Это плохо. А жужжащий и светящийся человек — совсем как жук, — обрадовалась она. — Смешно! Жу-жу-жу, жу-жу-жу, я с фонариком брожу!..

— Да, смешно. Только тогда люди редко смеялись. Было еще и холодно…

Я сказал это, и в уме выстроились воспоминания. Столь убогие и неприглядные, что обычно держал их похороненными, зарытыми глубоко-глубоко. Но порой — как сейчас — с упорством зомби они подымались из своих могил.

…Тогда было не только темно и холодно, но и голодно. И страшно. Утро не отличалось от вечера, а день от ночи. Я помню тесную общагу, полную гомонящих жильцов, помню вечный запах гари, хлорки и нищеты. Чаще всего почему-то вспоминается жестяной таз на общей кухне, где меня мыли красные распухшие руки матери с уродливо выпуклыми ногтями. Мимо таза сновали люди с серой кожей, серыми волосами и неживыми глазами. Самое сильное ощущение детства — жгучий стыд, а еще зуд и мурашки, бегущие по голой спине. И наплывы страха — им заражали жильцы, когда по коридорам общаги разносился деревянный стук сапог 'психического контроля'. Тогда я не знал, конечно, кто эти мрачные вооруженные люди и кого они высматривают, но леденел вместе со всеми.

Наверное, на самом деле прошлое не было столь отвратительным, как представляется мне теперь. Все события раннего детства видятся сквозь призму неотвязной темноты и нищеты, но ведь было и что-то хорошее. Разве не в хорошую минуту мои родители зачали меня? Не для того ведь только, чтобы им выделили отдельную отапливаемую комнатушку в общежитии…

Куда-то меня не туда занесло. Я тихонько щелкнул Варьку по любопытному носу и бодро заключил:

— В общем, сейчас значительно лучше! Мы ведь даже можем иногда видеть солнце.

— Да, — Варежка почесала нос. — Я его видела целых четыре раза! Правда, первый раз помню плохо — я тогда только что родилась. Мне мама рассказывала. А ты, пап, помнишь этот день?

— Конечно, родная. Тогда жители нашего города видели солнце впервые за три года. Все высыпали на улицу. Правительство объявило внеочередной выходной. Все ликовали, обнимали друг друга, плакали от счастья. А у нас с мамой была двойная радость: на свет появилась ты. Я приехал к маме в больницу с огромным букетом цветов. Цветы были дорогущие, еще дороже, чем сейчас — ведь оранжерей было мало. То ли дело прежде!..

— А как было прежде?

— Тогда цветы растили не в домах, а на улице, в садах. А некоторые росли сами — на лугах и полянках. Ты же видела в книжках. Их и покупать не надо было — просто рви и дари… Я купил бордовые розы и белые лилии. Меня долго не пускали к тебе и маме, но я сумел прорваться. Мы стояли рядышком у окна, я держал тебя на руках — ты была легкая-легкая. Солнечный лучик гладил тебя по лбу и щекотал ресницы, и ты улыбалась. Так что, ты — наше солнечное сокровище.

Я чмокнул ее в макушку и опустил на пол.

— А вы были очень счастливы с мамой?

— Конечно.

Знаю, что врать нехорошо, и детям особенно, но очень не хотелось портить светлый настрой разговора.

Варька сморщила нос. Серые, усыпанные веснушками глаза буравили меня с подозрением. Да, глаза ее сплошь в веснушках — во всяком случае, мелкие рыжие пятнышки на жемчужном фоне радужек кажутся мне веселыми весенними отметинками.

— А почему вы тогда никогда не смеялись с ней вместе?

Надо же — кроха, а уловила самое главное.

— Смеялись. Просто ты не видела. Смеялись, когда читали смешные книжки, смотрели смешные фильмы… — Искусством красивого вранья я не владею, поэтому вплетаю крупицы истины: — Твоя мама умеет радоваться, правда-правда. Видела бы ты ее на стадионе! Ничего страшного, что дома у нее не всегда получается. Это дело наживное — ведь рядом с ней хорошая наставница.

— Это кто?

— Ты!

Варежка радостно залилась.

— Слушай, пап, а почему ты не смог научить ее чаще смеяться и радоваться — когда мы все жили вместе?

— Ну, я ведь родился, когда было темно. А ты — вместе с солнцем. К тому же у меня нет твоего терпения. И мне самому предстоит многому от тебя научиться.

— Чему, например?

— Ну… есть лимоны не морщась.

— Это неправильный пример! — Варька пихнула меня кулачком в бок. — И вообще, мне тоже кисло, просто я мужественно терплю.

— Значит, ты очень мужественная?

— Конечно, — она важно кивнула.

— А разве мужественные девочки боятся щекотки?

Я грозно надвинулся на нее. Варежка завизжала и кинулась прочь в комнату. Дав ей фору ровно в две секунды — так у нас заведено, я настиг ее и, дьявольски хохоча, закинул на диван. Щекотал, пока она, всхлипывая от смеха, не взмолилась о пощаде…

— Папка, ты сегодня такой водопадный!..

— Ага! Водопадный. Отпадный!..

Варька любила делить людей на 'наземных', 'подводных', 'заоблачных', 'пустынных' и прочее: то была ее маленькая фишка. В этой градации я был то 'лесным' (когда рассказывал что-нибудь интересное), то 'болотным' (уставшим и вялым после работы), то 'подземным' (хранящим какую-то тайну, которую нельзя знать детям). А также 'занебесным', 'вулканическим', 'собакогоночным'… всех и не упомнишь.

После развода стал почти исключительно 'водопадным' — ведь каждая встреча с ней теперь — шумная и неуемная радость.

Потом мы валялись на паласе (жутко пыльном — хорошо, что Алиса не видела!) и рассматривали книжку с картинками, которую я купил ей сегодня. Варька прижимала к груди розового бегемота (или носорога? — вечно их путаю), купленного в прошлые выходные, ласково покусывая круглое ушко. Не умея еще читать, она любовалась садами и замками, всадниками и драконами. Все по-настоящему красивые книжки — старые, изданные до Катастрофы. Многие годы людям было вообще не до чтения. А сейчас расплодившиеся, как грибы-поганки, издательства печатают в основном газеты, учебники, да комиксы — для повышения настроения. Ни сказок, ни стихов, ни старинных романов в нашем мире больше нет. Если, конечно, не жаль потратить астрономическую сумму на раритет в выцветшей обложке, чудом не сгинувший в печке во времена тотальных холодов. Мне — не жаль…

Варька задержалась взглядом на картинке, где перед светловолосой девушкой в длинном платье склонил голову величественный единорог.

— Расскажи мне про них, папа.

Чуть поломавшись, я приступил к изложению, стараясь не заглядывать в текст, но черпать из своей богатой фантазии:

— Это единорог, древнее чудесное животное. Увидеть его удается лишь немногим счастливцам. А погладить — почти никому. Он подходит только к юным прекрасным девушкам, невинным и чистым душой.

— А как же страшненькие?

— Что — страшненькие?

— Ну, им же, наверно, обидно, что он приходит только к красавицам. Мне на их месте точно обидно было бы! Скажи, а ко мне бы он подошел?

— К тебе — непременно! — заверил я ее. — А к страшненьким… Думаю, к ним он тоже может придти, если у них доброе сердце. Ведь душа важнее лица, верно?

Варежка энергично закивала.

— Так вот. Единорог приходит к девушке, невзирая на ее внешность. Ведь он видит, какая она на самом деле — внутри. Он склоняет перед ней свою гордую голову, и девушка расчесывает его белоснежную гриву. А потом она музицирует для него…

— Музи… что?

— Ну, играет на музыкальном инструменте. На флейте или лютне.

— Понятно. А потом?

— Что потом?

— Ну, какой же ты непонятливый! Что они делают после того, как она причешет его и сыграет?..

— Они гуляют по лугам и полям и собирают цветы.

— Единорог умеет рвать их копытами? Вот умница. А еще?

— Он рвет их своими белыми зубами и складывает к ногам девушки. А еще…

Я старательно напряг мозги, пытаясь вспомнить, чем еще занимались средневековые девицы. Ничего путного в голову не приходило, а лезть за советом в книжку было стыдно. Я неуверенно промямлил:

— Еще они вышивали и танцевали на балах.

Лицо Варьки удивленно вытянулась, а затем она затряслась в хохоте.

— Ну, ты даешь, папка! Единорог вышивает и танцует! Класс!! Я тебе ни капельки не верю, ну вот ни настолечки!.. — Она показала пальцами расстояние размером с блоху. Затем поинтересовалась мечтательно: — А ездить на себе верхом он ей позволял?

— Конечно, нет, — на этот раз я был уверен в ответе. — Да она и не посмела бы об этом просить. Единорог — священное животное.

— Фу, как скучно. Кататься на нем нельзя, играть он не умеет… Только кланяется и цветы собирает. Мои волки в сто раз лучше!

— Какие такие волки?

Она зажала рот ладошкой, словно выболтала страшную тайну. А потом обреченно помахала ею и вздохнула.

— Ладно уж, скажу. Но только, чур — никому ни слова. Даже маме. Обещаешь?

— Я нем, как замороженная рыба.

Я провел пальцами по губам, застегивая их на невидимую молнию.

— У меня есть два волка — черный и белый. И они всегда со мной. Они гораздо лучше, чем этот единорог из книжки. Они играют со мной и катают на спинах. Шерсть у них длинная, теплая и пушистая. Теплее, чем у него! — Она потрясла розового бегемота. — У черного волка глаза желтые, как солнце, а у белого голубые, как… как небо в книжке. Жаль, что ты не можешь их видеть! Я их очень-очень люблю.

— Неужели ты любишь их больше, чем нас с мамой? — захотелось мне ее поддеть.

Варька отнеслась к моему вопросу на редкость серьезно. Она думала не меньше минуты, опустив глаза и шевеля губами.

— Я не знаю, пап. Только ты не обижайся, ладно? Просто они ведь со мной всегда. Даже когда я сплю или когда я в детском садике. А вы нет. Но вас с мамой я тоже очень люблю!

Меня слегка покоробило, что я для нее равнозначен каким-то мифическим четвероногим. Поэтому следующий вопрос вышел сухо-насмешливым:

— Ну, и где же они сейчас, твои волки? Если они все время с тобой, то должны быть в этой комнате.

— Они не в комнате. Они тут.

Варежка дотронулась до своей груди.

— Как же они могут катать тебя на спинах, если сами находятся в тебе?..

Она вздохнула — совсем как взрослая перед неразумным ребенком.

— Ну папа, почему ты не понимаешь? Почему нужно все тебе объяснять? Как маленькому, честное слово… — Она огорченно покачала головой. — Ладно, попробую еще раз. Только если ты не поймешь, я не виновата. Вот смотри: есть я. Два уха, голова и ноги. И эта 'я' сидит сейчас с тобой рядом. А внутри меня есть еще одна — та, что думает и чувствует. А еще там есть два волка. Понял?

— Понял, — мне удалось сдержать ироническую улыбку. — А у той, что внутри, тоже есть уши и ноги?

— Конечно, пап. Она же — это и есть я.

— Уфф, Варька, по-моему, пора спать. А то ты меня совсем запутаешь. Здесь — ты, там — ты… А ну-ка, чистить зубы и в кровать! И чтобы с утра ты была одна-единственная и целая, а не одна в другой, как матрешка.

Надув губы, Варька молча прошествовала в ванную, а оттуда к себе в кровать. Натянула пижаму и, обиженно сопя, забралась под одеяло. Когда я выключил свет и подошел, чтобы поцеловать ее в лоб, тихонько попросила:

— А ты можешь и им пожелать спокойной ночи?

— Твоим волкам?

— Да.

— Я бы пожелал, но я даже не знаю, как их зовут. А желать спокойной ночи без имени невежливо — они могут обидеться.

— Их так и зовут: Белый Волк и Черный Волк. Теперь пожелаешь?

— Хорошо, малышка, — я тихонько подул ей на правое веко, и оно послушно опустилось. — Спокойной ночи, Белый Волк. — Затем пришел черед левого. — И тебе, Черный Волк, добрых снов. Ты довольна, Варежка?

— Да, пап, спасибо, — пробормотала она с закрытыми глазами. — Они правда-правда очень хорошие. Они меня защищают, они дерутся с тигром, который меня иногда грызет…

— С тигром? Он тоже внутри тебя?

— Да… — она прошелестела это еле слышно, засыпая.

— Ладно, расскажешь о тигре завтра. А теперь — крепко спать до утра.

— Нет, пап… не расскажу… Он слишком страшный…

Она свернулась клубочком, подтянув коленки к груди, и затихла.

Варька моя, Варенька…

Имя нашей дочке придумала Алиса. Я был против, говоря по правде: грубовато, не изящно, ассоциации с варварством. Но она настояла, моя упрямая интеллектуалка: 'В наше время нельзя быть стопроцентной женщиной. Хочу, чтобы она выросла сильной и самостоятельной — не чьей-то игрушкой, не дебелой домохозяйкой. Варвары — это напор и жизнестойкость, это новое и мощное, что приходит на смену старью'. Против жизнестойкости я возражать не осмелился — качество супер-нужное в наше время. Так и вышло: она на редкость активна и отважна, наша маленькая девица. Платьев и платочков не любит — только брючки и комбенезончики. В младенчестве, закаляя ее, Алиса разрешала ползать голой по всей квартире. И хоть бы раз чихнула…

Я побрел на кухню и заварил себе крепкий чай. Интересно, почему волки? Во всех сказках, что я ей рассказывал или мы читали, волк играет отрицательную роль. Злобный, жадный хищник — заглотил и Красную Шапочку, и ее бабушку. Так откуда же они взялись внутри нее и из плохих и опасных зверей превратились в защитников?..

4.

А в воскресенье мы с Варежкой отправились в зоодом.

Последствия Катастрофы уничтожили почти все виды животных. Не пострадали лишь некоторые насекомые, часть обитателей океанов, да отдельные домашние любимцы и сельские труженики: кошки-собаки и овцы-куры. Большую часть дикой фауны пришлось восстанавливать по крупицам, и то не сразу, а спустя годы, когда стали создаваться зоо-лаборатории и зоо-питомники, в которых ученые боролись за возрождение отдельных видов. Некоторые были представлены всего одной-двумя особями. Лаборатории и питомники использовались и в развлекательных целях (надо же было ученым на чем-то зарабатывать деньги) и назывались зоодомами.

Варежка давно упрашивала сводить ее в это увлекательное место, но я оттягивал, под разными предлогами. Сам я не бывал в зоодоме ни разу — в моем детстве подобных развлечений не водилось, а позднее не тянуло, но что-то подсказывало, что вряд ли у нас останутся радужные впечатления.

В воскресенье с утра она затянула старую песню: 'Ну, па-а-а-п… ну, ты же давно обещал…' Я предложил пойти лучше в кино, на что последовал резкий отказ. И я ее понимал: фильмы теперь снимали только двух видов — глупые комедии (для поднятия духа нации) и 'мягкое' порно (стимул для пополнения народонаселения).

В качестве лакомого кусочка была выложена 'флора-фауна', или ФФ: на редкость дорогое удовольствие (даже для мада), на которое я раскошеливался не чаще, чем раз в месяц. Оно того стоило, надо сказать: при помощи самой современной аппаратуры создавалась видимость пребывания на природе — на лесной полянке, в саванне, на вершине горы — в окружении птиц, зверей и насекомых. Имитировались и звуки, и даже запахи.

Но Варька отказалась и от лакомого кусочка, резонно возразив, что ФФ мы посещали в прошлое воскресенье.

Пришлось смириться. К тому же мне подумалось, под впечатлением рассказа о двух личных волках, что неплохо было бы ей воочию увидеть зверей, до этого наблюдаемых лишь на картинках в сказочных книжках. Интересно, насколько совпадет выдуманный образ с действительностью?

Над дверью в зоодом красовался лозунг: 'Наше прошлое — дорога в наше будущее'. Я задумался над его смыслом, но так и не смог понять, что имел в виду сотворивший сей перл. То ли это был намек пессимиста: живая зеленая планета — безвозвратно утерянный этап истории, то ли, напротив, оптимистический призыв восстановить уничтоженное.

Когда мы вошли в угрюмый холл, где располагались билетные кассы с охранником в камуфляжной форме, Варежка вцепилась в мою ладонь и испуганно притихла, хотя до этого трещала без умолку. Мы были единственными посетителями — возможно, из-за отвратительной погоды, в которую трудно заставить себя вылезти из дома ради осмотра каких-то жалких зверей. А может, виной было крайне неудобное расположение зоодома — от предпоследней станции метро мы полчаса пробирались по руинам, пока не нашли длинное ядовито-зеленое здание, подпираемое с двух сторон пустующими высотками с выбитыми окнами.

Скучающая бабулька в кассе оживилась при виде нас и отвлеклась от разгадывания кроссворда в древнем журнале с пожелтевшими страницами. Она принялась настойчиво предлагать индивидуальную экскурсию ('Не намного дороже, к тому же по воскресеньям скидка!'), но когда я готов был согласиться (дороже было ровно в три раза, но денег в кармане хватало), Варька потянула меня за рукав и просительно прошептала в ухо:

— Пап, давай мы сами, а? Мне не нравится эта тетя.

Разочарованная билетерша швырнула нам два клочка сизой бумаги и снова уткнулась в журнал. Мы предъявили билеты охраннику и вступили на территорию зоодома. Варька — с трепетом, я — со скептическим интересом.

Животные жили достаточно комфортно. Каждому был выделен отдельный бокс, где одна стена была прозрачной (пластиковой), а остальные разрисованы деревьями и травой. Я, правда, ожидал увидеть клетки — помнил, что звери живут в клетках, но ученым виднее. Не знаю, насколько могли нарисованные деревья заменить зверюшкам живую зелень, а яркие лампы под потолком — солнечный свет, но, по крайней мере, забота о четвероногих братьях была налицо.

— Это ягуар, — прочитал я на табличке и поднял Варьку на руки, чтобы она могла получше разглядеть пленника первого бокса. — Один из самых сильных и свирепых зверей. Раньше они водились в Южной Америке.

— Какой-то он совсем не свирепый, — Варежка с сомнением покачала головой. — Скорее уж печальный и несчастный.

Ягуар возлежал на камнях, точнее, их пластиковой имитации и выглядел действительно жалко. Он покосился на нас с равнодушной тоской. Так, наверное, смотрит на своих палачей наследный принц, подымаясь на эшафот, где ему с позором отрубят голову. Пятнистая шерсть была слипшейся, бока нервно подрагивали. Видимо, он был очень стар, а может, быстро состарился в неволе.

Несколько больше нас порадовал выводок морских котиков, резвящихся в соседнем боксе, представлявшем собой бассейн с мутной желтой водой. При виде меня и Варьки они принялись выпрыгивать из воды и хлопать ластами. А один особо любопытный детеныш подплыл к прозрачной стене и ткнулся в нее мокрым черным носом. Варежка тут же прижалась к пластику со своей стороны и, засмеявшись, звонко чмокнула…

В целом зоодом произвел гнетущее впечатление. Уже через полчаса я клял себя последними словами, что притащил сюда ребенка. Нет чтобы прежде придти одному, посмотреть, что это за место! Непроходимый дебил, тупица, ленивое осиновое бревно… Варька все больше грустила, а у бокса с лисой расплакалась. (И это моя отважная и сдержанная кроха, не плачущая даже в кабинете зубного врача!) Лиса, тощая и грязно-серая — а вовсе не рыжая, как полагалось ей быть — ходила взад-вперед по своему карцеру, поджав заднюю лапу, видно, пораненную. Варежка принялась умолять меня забрать лису домой, уверяя, что там ей будет гораздо лучше, чем здесь, здесь ей даже ножку не лечат, и я с трудом отговорился, что нам не позволят этого, ни за какие деньги. Сколько еще таких лисиц осталось в мире? Одна, две, три?..

Волков мы так и не нашли. И я был рад этому, говоря по правде. Не знаю, что стало бы с Варькой, встреться мы здесь с животными ее мечты — такими же униженными и жалкими, как все остальные.

Всю обратную дорогу дочка тихо всхлипывала, уткнувшись носом в рукав моей куртки, а я продолжал ощущать себя беспросветным идиотом и скотиной.

Дома вылез из кожи, чтобы хоть как-то смягчить ужасное впечатление от воскресного развлечения. Завел пластинку с любимой Варькиной музыкой (песни барда Городницкого), приготовил сногсшибательный обед из четырех блюд (три из которых были сладкими), а затем до хрипоты читал 'Вини Пуха' на разные голоса: торопливым баском — за главного героя, писклявым дискантом — за Пятачка, прокуренным баритоном — за Сову, унылым подвыванием — за меланхоличного Ослика…

Я сорвал голос и вспотел, но все эти колоссальные усилия были недаром: когда Алиса приехала в восемь вечера забирать дочь, навстречу ей выбежал не всхлипывающий ребенок с распухшим носом, а вполне веселая, хоть и растрепанная до невозможности, девочка.

Правда, прощаясь со мной, Варежка снова погрустнела и, поцеловав в щеку, выдохнула: 'Пап, обещай мне, что, когда ты станешь богатый, ты купишь всех зверей и возьмешь к себе?' Я кивнул…

5.

Понедельник начался отвратительно.

Светлые и печальные ощущения выходных были смяты звоном будильника, ржавой водой из-под крана, выкипевшим и залившим плиту кофе. И все же в метро, в утренней давке и суете послевкусие их пробилось ко мне сквозь раздражение и меланхолию начала рабочей недели.

Я прокручивал про себя вчерашний день, заново переживая чувство жгучего стыда по отношению к Варежке, и еще почему-то — ко всем животным, тоскливо и жалко смотревшим на нас из своих пластиковых камер. Но это ощущение, как ни странно, было в чем-то приятным — оно выбивалось из привычного утреннего коматоза, связывая с самым близким на свете человечком.

Как всегда я опоздал минут на двадцать, и как всегда лицо Любочки выразило крайнее удивление и обеспокоенность этим фактом.

— Ну что же вы так опаздываете, Денис Алексеевич! Ведь вас ждут.

Эта фраза была стандартной — как 'здравствуйте!' и утренняя проверка макияжа в круглое зеркальце.

— Ничего страшного. Сейчас поднимусь к шефу.

Так же традиционно я подавил раздражение: разговор с начальством каждое утро понедельника был ритуалом, абсолютно лишенным смысла. В работе мадов директор Института Судебной Психиатрии и Углубленного Дознания (так называлось полностью наше учреждение) не разбирался напрочь. Тем не менее, отчего-то считал своим долгом в начале недели беседовать с нами наедине. И первым в этом списке значился я — то ли как самый выдающийся, то ли как самый неуправляемый.

С видом заботливого отца-руководителя шеф расспрашивал о наших нуждах (ни одну из которых не исполняя), о пациентах. Поначалу я пытался рассказывать интересные случаи из практики, но, поймав пару раз откровенно скучающий взор и прячущуюся в бороде зевоту, завязал с этим делом. И теперь лишь поддакиваю, не вслушиваясь в его тирады и думая о своем.

Шефа за глаза кличут Карлой — за сходство с древним теоретиком коммунизма. Он крупен, вальяжен, густоволос и густобород. Сам воздух в его кабинете напоен эманациями значительности и мудрой власти, что подчеркивается цветовой гаммой: королевский пурпур стен, алая окантовка стола и кресел, темно-оранжевый, как львиная грива, и столь же пушистый палас. (Любой психолог знает о возбуждающем воздействии красного цвета на психику, но шефу законы природы не писаны.)

Грузное тело, вольготно наполнившее кресло, сегодня было облачено в дорогой костюм кремового цвета. Из-под густых, как сорняковая поросль, бровей на меня взирали глаза, подпираемые мешками век. Если верно, что глаза — зеркало души, то это было на редкость тусклым. Крайне редко, на моей памяти, оно выражало что-то яркое: мысль или страсть. Порой я думал, что интересно было бы подключить Карлу к 'Мадонне' — проверить, есть ли у него внутри хоть что-то живое и нестандартное. Вряд ли! Ну а вдруг?..

— Нехорошо, нехорошо, Дионис Алексеевич, опаздывать! Какой пример подаете вы своим подчиненным?

Фраза была дежурной, и я дежурно виновато потупился.

Меня бесило, когда я слышал свое полное имя — дурацкое имя, придуманное мамочкой, обожавшей античность. Всем и всегда я представлялся Денисом. Но шеф, единственный из всех, предпочитал именовать меня так, как записано в паспорте.

(Впрочем, еще Алиса изредка называла меня официальном именем — когда хотела уязвить, подчеркнуть свое интеллектуальное превосходство: 'Недаром ты Дионис — вечнопьяный, стихийный и безмозглый'. На это я обычно поддакивал: 'Именно. Еще забыла упомянуть повышенную эротичность — одни вакханки чего стоят!')

Карла пожурил меня, мягко, по-отечески. Намекнул, что по моей вине ему пришлось перенести на час важную встречу. Он ожидал раскаянья и смущения, и я выдал положенное, дабы не разочаровывать старика.

Утренние часы — самые плодотворные. Если нет срочных пациентов, можно сгонять в архив, покопаться в старых делах, выискивая жемчужинки странных историй и неординарных характеров. На дом бумаги брать запрещено, поэтому приходится повышать квалификацию на работе, в свободные промежутки. Я бы и сейчас устремился туда — если б не унылый начальственный бубнеж.

— …Вам, я думаю, будет интересно ознакомиться с этим случаем.

Отвлекшись на собственные мысли, я, по обыкновению, не слушал шефа. Но последнюю фразу он выделил.

В кои веки я пожалел, что не слушал внимательно! Пришлось извиняться, строить сконфуженный фейс и объяснять, что недосып и головная боль помешали мне воспринять им сказанное. Карла укоризненно покачал головой и после долгой паузы (я уж решил, что он с негодованием откажется совершать усилия по дублированию своей речи) тяжело вздохнул и смилостивился:

— Думаю, Дионис, не стоит так безответственно относиться к собственному здоровью. Головная боль может быть первым предвестником тяжелого заболевания, а для ликвидации недосыпа нашим законодательством предусмотрены выходные дни и праздники. Так вот. Тут такое дело: на днях ваши коллеги из Общего ведомства работали с одним господином. Нормальный во всех отношениях мужчина, приличный, образованный. Работает, правда, сторожем в детском саду, но в этом, как вы понимаете, нет криминала. Случайно оказался свидетелем покушения на мэра города — вы, конечно, слышали эту историю? Для выяснения точной картины преступления милиция попросила заглянуть в память парочки свидетелей. Обычная просьба, все в порядке вещей. Странности начались, когда 'ведущий' зачем-то копнул чуть глубже, чем требовалось. Как вы знаете, для Общего отдела это является превышением полномочий, и он мог схлопотать выговор и даже увольнение — если бы пациент пожаловался, но результат оказался столь необычным, что его лишь слегка поругали. У проверяемого имелся 'заслон'!

Я присвистнул. 'Заслон'! Ничего себе…

Карла нахмурился на столь непосредственное проявление эмоций, но ничего не сказал. Видимо, наслышан был краем уха, насколько это редкое явление. О 'заслонах' я только читал, но никогда не сталкивался в своей практике. Существуют люди — их единицы, обладающие столь сильной волей, что могут сознательно блокировать свои воспоминания, мысли и эмоции. Они словно запирают часть своего внутреннего пространства на крепкий замок, не допуская туда 'ведущего'. Но зачем обычному во всех смыслах мужику, сторожу детского сада, так палиться? Раз существует область психики, куда не смог влезть любопытный мад, это не может не насторожить правоохранительные органы: добропорядочным гражданам скрывать нечего.

— Вижу, вы удивлены, — продолжил шеф. — Это радует: вы явно стали чувствовать себя лучше, и недосып и головная боль уже не мешают воспринимать сказанное мною. Итак, подозрительного субъекта передали нам. У нас нет запретов на особые средства дознания, да и профессиональная хватка не им чета. Я решил поручить этого любопытного господина вам, Дионис, как одному из лучших наших специалистов. К тому же я знаю, как вы любите все необычное, из ряда вон. Пациент — до выяснения истины, пребывает в статусе временно заключенного. Можете возиться с ним столько, сколько понадобится. Только не забывайте про другие дела! Да, и еще: когда обнаружите, что он скрывает и зачем, тут же дайте мне знать. Поскольку случай особый, можете общаться с пациентом и лично, это не возбраняется. Все, Дионис, вы свободны.

Я с облегчением понесся к дверям — поскорее окунуться в интригующую загадку. Карла окликнул меня:

— Чуть не забыл! Хочу сделать вам маленькое внушение.

Еще одно внушение! Не перебор ли? Но это я выразил только взглядом. Замер в дверях, принципиально не возвращаясь к начальственному столу.

— Кажется, вы подписывали инструкцию относительно изменения процедуры контакта, спущенную нам два месяца назад?

— Да. Было такое.

— Напомните, что именно там говорилось?

Я пожал плечами.

— Запрещалось впредь при очистке сознания пользоваться медитативными техниками. Эту операцию отныне должна проводить только 'Мадонна'.

— Вот-вот! — Карла назидательно воздел указательный палец. — Психологи-исследователи выявили, что постоянное использование медитаций при работе с патологическими 'ведомыми', грозит для мада серьезными психическими проблемами. А вы, Дионис Алексеевич, этой инструкцией, направленной на ваше же благо, официальным документом, под которым вы поставили собственноручную подпись, пренебрегаете!

— С чего вы взяли? — Грубоватое простодушие должно было подчеркнуть мою абсолютную невинность. — Я исключительно чту все инструкции. Даже если сомневаюсь в их целесообразности.

— Не лгите, — голос Карлы стал сух. — У меня имеется стопроцентно достоверная информация, что эту инструкцию вы нарушаете. Думаю, вы меня поняли: не первый день работаете, знаете, чем это грозит. И уж тем более, вам!

Он выделил это 'вам' с неприкрытым злорадством — намекая, что в Особый отдел меня приняли с большим скрипом. Чересчур эмоционален, видите ли, таким место в Общем. Я уперся тогда рогами и копытами: только в Особый! Вытребовал себе испытательный срок в два месяца и оттрубил его с блеском: при помощи свойственных мне интуиции и умения вкалывать до самозабвения.

— Идите, — Карла уткнулся в свои бумаги, сделав мне ручкой. — Идите и работайте, Дионис Алексеевич!

— Бегу, бегу!

Но я снова притормозил — уже по собственной инициативе.

— Насчет Артура — ничего неизвестно?

Карла усмехнулся.

— Вспомнили о напарнике в связи с общей склонностью нарушать инструкции?

— Да я, собственно, о нем и не забывал.

— Ценю ваши дружеские чувства, — шеф помедлил и процедил, старательно изучая бумаги: — Как только появится открытая информация, обязательно поставлю вас в известность.

В свой кабинет я вернулся воодушевленным и обозленным.

Сварил крепкий кофе, выпроводил с пустячным поручением стукачку-Любочку (кроме нее, шефу не от кого было узнать о моем наплевательском отношении к идиотской бумажке, спущенной сверху), уселся поудобнее и принялся изучать дело своего подопечного.

Итак, Скун Геннадий Владимирович. Сорок семь лет, вдовец, не судился, не привлекался. Обследования по нашей части проходил дважды, состоя на чиновничьей службе. Оба раза благополучно. Третий, видимо, получился роковым. Из близких родственников присутствует одна дочь, живет в другом городе с мужем…

Фотография пациента меня разочаровала. Совсем не так полагалось бы выглядеть человеку, сумевшему поставить 'заслон'. Где волевой подбородок, хищный нос, пронзительный взор? Вместо этого — ничем не примечательный пожилой фейс. Лишь одно бросилось в глаза — Скун был альбиносом. По этой причине фото казалось выцветшим и блеклым. М-да… Никаких подспорок, никаких предварительных выводов услужливой интуиции — вся надежда лишь на личное знакомство.

Одноместная палата, в которой содержался пациент, а по сути — тюремная камера, находилась двумя этажами ниже. Охранник у дверей пропустил меня без звука, хотя видел не часто: обычно здесь мне делать нечего.

Когда я вошел, лежавший на кровати мужчина болезненно дернулся и сел. Вживую Скун производил еще более несерьезное впечатление — этакая белесая нежить: тонкие запястья с несоразмерно крупными кистями, поросячье-розовая кожа, блестящая, словно чисто вымытый фаянс. Он не был уродливым, но нечто неприятное проскальзывало в облике. Выпуклый затылок не могли скрыть редкие волосы желто-платинового оттенка. Черты лица были сглажены и размыты, плавно перетекали одна в другую, так что невозможно было уловить четких границ между щекой и носом, скулами и нижними веками. Вот лоб был хорош: высокий и чистый, он казался еще больше из-за незаметных бровей. И глаза хороши — густо-синие. Впрочем, я тут же сообразил, что это цветные линзы — супер-дорогая штучка — у альбиносов ведь радужки красные, как у лабораторных крыс.

Заговорил Геннадий Владимирович первым — лишь только я оседлал стул рядом с кроватью.

— Могу я п-о-оинтересоваться, из-за чего меня задержали?

Голос оказался высоким — почти фальцет. Резала слух манера растягивать отдельные гласные, словно пропевая их.

— Можете. Поинтересуйтесь.

Легкая судорога пронеслась по блеклому лицу.

— Мо-олодой человек, почему вы позволяете себе хамить мужчине, который го-одится вам в отцы?..

— Извините. Я редко слежу за своим языком. Оттого он порой выдает язвительности или глупости.

Я говорил искренне: в мои планы не входило настраивать его против себя. По-видимому, Скун это понял, так как расслабился и улыбнулся. Улыбка, хоть и вымученная, заметно скрасила физиономию. Она больше не казалась непривлекательной — вполне себе усталое умное лицо. А вычурно тянет гласные — так, наверное, таким способом борется с заиканием.

— Я по-онимаю. Каков вопрос, таков ответ. Видимо, в моей психике раскопали нечто любопытное, и те-еперь я являюсь чем-то вроде подопытного кролика, так?

— Не совсем. Хотя — что греха таить — близко к тому. Но я надеюсь, что вы поможете мне быстро разобраться с вашим феноменом. А потом спокойно отправитесь к себе домой с пометкой в личном деле: 'абсолютно нормален'.

— А ни-икак нельзя обойтись без залезания ко мне в душу? Крайне не-еприятная процедура, однако.

— Боюсь, что нет. Но если вы добровольно снимете свой 'заслон', думаю, одного раза нам хватит.

Скун развел руками.

— Если б я зна-ал, как это сделать! По-оймите: я ничего специально не прятал, не запирал. Мне нечего скрывать. Хотя, конечно, крайне неприятно, когда посторонние ворошат самое ли-ичное и заветное.

— А вы не воспринимайте меня, как постороннего. Я фактически доктор, а значит — не человек. Ведь не испытывает же роженица стыд или гнев по отношению к акушерке? А ведь та в курсе самых интимных частей ее тела и держит в руках нечто не менее дорогое, чем ваши воспоминания.

— Хо-орошо, постараюсь вам помочь. Хотя не очень понимаю, что могу сделать. Ведь сие от меня не за-ависит — особенность психики, наверное. Но обещаю, что при-иложу все усилия. Очень уж не хочется задерживаться здесь надолго.

— Ну, вот и славно. Значит, завтра начнем и, я надеюсь, закончим тоже завтра. Да, забыл представиться: меня зовут Денис Алексеевич, можно просто Денис.

С секундной заминкой он пожал мою протянутую ладонь. Его рука была влажной и холодной, а кончики пальцев подрагивали. Интересно, с чего бы? Неужели он тщательно скрывал страх? Это ему удалось, надо признаться — если б не пальцы, я бы ничего не заметил.

— Ге-енадий Владимирович. Просто Гена — не надо. Не лю-юблю это имя.

— Договорились.

На этой дружеской ноте мы распрощались.

Выходил из камеры я с двойственным чувством. Пациент мне понравился, точнее — он притягивал и занимал. Было в Геннадии Скуне нечто необычное и интригующее. Но при этом я понимал, что он врет. Я слишком долго изучал человеческую психику, чтобы знать: помимо своей воли поставить 'заслон' невозможно. И еще: почему он был так взволнован? Процедура контакта с мадом, конечно, не самое приятное из занятий, но ведь ее проходит масса людей. Ему тем более не стоит трястись, поскольку два предыдущих раза все было в порядке.

Да, что-то явно не чисто с белоснежно-розовым дядечкой…

Поставил себе в голове галочку: позвонить вечером Алисе и выяснить, куда запрещено лезть мадам, работающим с обычными людьми. У нас-то никаких ограничений нет — специфика иная и контингент особенный.

6.

После работы я решил прогуляться — освежить усталые мозги и размять разленившиеся от сидячей работы ноги.

Зачем-то меня понесло в тот район, где я вырос. Впрочем, знаю, зачем: он давно заброшен, дома, ограды и фонари тихонько дряхлеют, а вид руин намного милее моей душе, чем последствия нового веяния — окрашивать жилые дома и офисы в кричащие краски. Таким путем борются с цветовым голодом и повышают настроение сограждан. Кому как, конечно, но мне вид цыплячье-желтой многоэтажки с алой крышей и голубой пожарной лестницей настроения не повышает. Наоборот, навевает унылые мысли: насколько упрощился, уплощился и опошлился мир по сравнению с тем, что было до Катастрофы.

(Впервые о том, что нынешний мир намного проще, пошлее и примитивнее, чем прежний, я услышал в детстве, от родителей. Помню, как мама — историк-античник, и папа — искусствовед, затянув пояса, купили телевизор. Ликовали и радовались покупке все трое, но к вечеру, вдоволь напереключавшись с первого канала на второй и обратно, мама вдруг расплакалась, а папа, очень хмурый, пытаясь ее утешить, чуть сам не пустил слезу. Причину их горя, как и слова о пошлости и примитивности, я понял, лишь повзрослев и пристрастившись к чтению старых книжек.)

Знакомые места вызвали лавину ненужных навязчивых воспоминаний.

Во времена моего детства здесь было почти так же. Лишь пятиэтажный кирпичный дом, что смотрел сейчас на мир черными провалами выбитых окон и, лишенный крыши, подставлял нутро небу, тогда был полон жильцов. Во дворе по-прежнему стоял ржавый гараж, с крыши которого мы любили прыгать. Мне всегда было страшно при этом, но я не мог позволить себе казаться слабаком в среде мальчишек-сверстников. Как-то один из нас неудачно приземлился и сломал лодыжку, и нам строго-настрого запретили это занятие…

А в этом скверике мы с Алисой часто шатались, прогуливая уроки. ('Скверик' — одно название: зелени в нем, естественно, не было, лишь голые прутья бывших кустов, слишком тонкие и оттого уцелевшие, не спаленные в домашних печках.) Жужжа фонариками, месили грязь, пританцовывали на пнях, оставшихся от толстенных деревьев, пускали в лужах кораблики из пластиковых бутылок. Учителя, все без разбору представлявшиеся нам глубокими стариками, не ругали за прогулы. Они были уставшими и апатичными. Казалось, им все равно, ходим мы на уроки или нет, слушаем их или мечтаем.

Впрочем, все взрослые виделись нам тогда на одно лицо — бесцветные, болезненные, сникшие. Возможно, они и были такими: искалеченное поколение, пережившее Катастрофу и помнившее солнце. Они жили как автоматы: работали, чтобы получать по карточкам еду и одежду, рожали детей, чтобы им дали квартиру, не смеялись, не танцевали, разучились мечтать. Мы были другими. Мы не помнили солнца, и нам было проще. Мы были сорной травой, прораставшей сквозь руины разрушенного города. А наши дети будут еще лучше и жизнеспособнее, они — как городские цветы. По крайней мере, моя Варька такая.

В подвале нашего дома жил старый дед. Не просто старый — а древний, ископаемый. Он внушал нам боязливое отвращение. Мы с Алисой поначалу дразнили его вместе со всеми ребятами Старой Ватой (он всегда ходил в рваном ватнике, даже в теплую погоду) и бросали в его сторону пустые консервные банки. Но однажды мы наткнулись на него сидевшим на корточках на груде мусора и ковырявшемся в нем. Набив карманы ржавыми банками, мы подошли на такое расстояние, чтобы не промазать. И тут он поднял на нас глаза. Ветхое лицо в глубоких морщинах кривилось и дрожало, и мы поняли, что он плачет. Растерявшись, мы зачем-то подошли еще ближе (кажется, инициатором была Алиса) и заговорили — вполне дружелюбно, поинтересовавшись, что он делает.

Старик хоронил своего кота. Тогда мы впервые увидели это животное. Прежде единственными известными нам четвероногими были крысы. Этим серым и черным тварям было все нипочем — и тьма, и холод, и голод. Старик сказал, что в подвале, где он обитает, живет еще один кот, точнее, кошка. Он звал ее Дуськой. Конечно же, мы изъявили желание узреть это чудо. Дуська была столь же древней и худой, что и ее хозяин. Наше появление она поприветствовала хриплым, словно придушенным, мяуканьем, что привело нас в полный восторг. И кот, и кошка настолько тяжело переживали последствия Катастрофы, что боялись выходить на улицу днем — выползали, таясь, лишь к ночи. Оттого-то мы ни разу их и не видели.

С этого дня мы с Алисой стали частенько захаживать к Старой Вате, несмотря на царивший в подвале запах грязи и гнили. Он говорил с нами о таких вещах, о которых взрослые не рассуждали даже между собой. Показывал удивительные и странные штуковины, объясняя их предназначение. ('А это, ребятки, градусник. Им измеряют температуру тела. Как зачем?..') Именно под его влиянием я полюбил читать старые книги. Их у старика было много, целая библиотека. Как он умудрился не сжечь их в печке во время особенно сильных холодов первых лет — уму непостижимо. Еще Старая Вата мог часами рассказывать о том, как было до Катастрофы. О техническом прогрессе, двигавшемся семимильными шагами. О ярком солнце, зеленой траве, и о том, как много людей жило на земле в то время. Наверное, слишком много. Оттого-то все и произошло…

Наши сверстники при виде нас теперь морщили носы и презрительно кричали, что мы провоняли подвалом и старой рухлядью. А мы воровали у родителей еду для старика и его Дуськи и чуть ли не все вечера просиживали с ними. А потом он исчез. Точнее, сперва исчезла Дуська — наверное, отправилась умирать в одиночестве, как это принято у котов. Старая Вата страшно расстроился. Он долго искал и звал ее, ковыляя по окрестным свалкам. Потеря близкого существа сильно его подкосила: начались провалы в памяти, речь стала путаной и бессвязной. Наступал старческий маразм (правда, само это слово я узнал гораздо позже).

Однажды, забежав к нему, как обычно, после школы, мы не обнаружили в берлоге хозяина. В течение двух недель мы каждый день заходили в подвал, но старик так и не появился. Наверное, несмотря на маразм, предпочел умереть подальше от дома, чтобы не напугать двух ребятишек лицезрением своего трупа.

Книги и диковинные вещички мы с Алисой честно разделили поровну, но родители заставили их сжечь, испугавшись возможной заразы. Лишь несколько самых любимых книжек мы отстояли, полив их дезинфицирующим раствором — отчего листы скукожились, а яркие картинки выцвели. Теперь они стали и Варькиными любимыми: она их не только листает, но и нюхает (крепкая химия слышна до сих пор), а линялые картинки подкрашивает фломастерами…

Не знаю, отчего меня понесло сюда: со времен детства я не был здесь ни разу. Даже если сильно напрячься, мне не вспомнить лицо Старой Ваты отчетливо — лишь нечто расплывчатое и ветхое, скрепленное в одно целое моими эмоциями. Но где-то в моей голове остался его портрет — со всеми морщинками и лохмотьями, с тихим деликатным кашлем и слезящимися от пыли глазами. Подключившийся ко мне мад без труда отыщет его среди толщи прочих воспоминаний. Увидит — таким, каким был старик в жизни, а не туманным образом, что мерещится мне сейчас…

Домой я приковылял поздно: сам не заметил, как загулялся до ночи. Сразу же позвонил Алисе — к счастью, она 'сова' и ложится не раньше двух.

Моя бывшая благоверная сообщила, что сегодня они с Варькой убили весь день на сдачу анализов. Результаты будут готовы послезавтра. Я поздравил ее с окончанием мороки и поинтересовался относительно запретов для мадов Общего отдела.

— Знаешь, Дэн, их до фигищи. Целый сборник инструкций составили. Мы не имеем права заставлять пациента вспоминать интимные сцены, делиться с нами мнением о тех или иных представителях власти — это якобы может спровоцировать шантаж со стороны мадов. В глубины подсознания лезть также не рекомендуется — впрочем, это еще из соображений техники безопасности. В общем, 'ведомый' может пожаловаться на очень многие вещи.

— Занятненько. И как вы умудряетесь работать с такой кучей запретов? Ставить правильные диагнозы?

— Научились как-то выкручиваться. В конце концов, если возникают сомнения, всегда можно направить его на более углубленную проверку — к вам. У вас ведь почти нет запретов — счастливчики!

— Ну, ты тоже счастливица. В твоем секретном психо-генном НИИ запретов, думаю, еще меньше, чем у нас, в Особом.

— А почему ты спрашиваешь? Решил поменять место работы? — Как всегда, Алиса тактично проигнорировала тему своих секретных исследований. — Мне казалось, тебе нравится копание в мозгах буйных психов и маньяков, а нормальные люди наводят зевоту.

— Нет, всё по-прежнему. Нормальные наводят зевоту, маньяки даруют драйв. Просто попался интересный случай — переслали из вашего ведомства. Пока ничего рассказывать не буду, после побеседуем.

— Да нужны мне твои секреты и государственные тайны!

— Не сомневаюсь в этом. Но все-таки склонен подозревать, что данный фрукт тебя заинтересует. Кстати, сегодня я был в нашем дворе.

— С какой целью?

— Ностальгия загрызла. Захотелось побродить по местам былой славы.

— Да уж, 'славы'! И охота тебе вспоминать этот гадюшник? Оставил бы ты прошлое прошлому и в кои-то веки занялся своим настоящим.

— И какие подвиги я, по-твоему, должен совершать сейчас? Тогда, в детстве, все вокруг казалось значительным. Каждый день — как новая битва с окружающим миром. Каждый камень или канава — неприступная крепость, каждая развалина — неизведанная планета. Мы с тобой были и воинами, и первооткрывателями. Ты ведь помнишь, ты должна это помнить!

— Не помню, потому что эта память не нужна мне в реальной жизни. Какие подвиги, о чем ты? Просто займись обустройством своей жизни. Найди большую и светлую любовь, о которой давно мечтаешь. Если уж остался неисправимым романтиком. Ведь остался?

— Убогого могила исправит.

— Горбатого. А вечнопьяному Вакху и могила нипочем. Помрет — не заметит. Но я серьезно, Дэн: напрягись и свей себе уютное семейное гнездышко.

— А ты? Почему ты сама не следуешь собственным советам? Где твое уютное гнездышко?

— А что я? Ты же знаешь, я к этому не способна. Если уж даже с тобой не срослось, с другим и подавно не получится. Да и не нужно мне это вовсе — в отличие от тебя. У меня есть Варька, есть увлекательная работа, и я вполне довольна существующим положением вещей.

— Ладно, проехали, — разговор повернул не туда, и следовало его немедленно завершать. — Доброй ночи тебе, Алиса! Поцелуй за меня нашу дочку в нос.

— И тебе доброй ночи. Смотри, не слишком увлекайся детскими воспоминаниями, ковбой! Побольше тебе интересных психов завтра.

— Мне бы с одним разобраться…

Но это я уже пробормотал коротким гудкам.

Я действительно собирался наутро разобраться с Геннадием Скуном вплотную, поэтому прихватил с собой его личное дело. Хотел пролистать еще раз в поисках хоть каких-то наводок.

В итоге возился с его бумагами до трех ночи, но так ничего и не прояснил: вполне законопослушный и ординарный гражданин вырисовывался. Учился на медика, но работал не по профессии: чиновничал в каком-то закрытом военном ведомстве. Женился рано. Жена умерла полтора года назад от 'отказов' (чума нашего времени). Поменял работу на более скромную — сторожа детского сада. Вторично жениться не спешил, больше того, судя по опросам сослуживцев (и когда только успели, подсуетились, расторопные вы наши?), постоянной любовницы не имелось. Ничего, совсем ничего! Непонятно даже, куда соваться в первую очередь.

Закралась крамольная мысль: а что, если Скун не соврал и ему действительно нечего скрывать? А его 'заслон' — не изученная покуда особенность психики. Пальчики дрожали? От волнения, что я ему, искреннему и хорошему, не поверю.

Покрутив эту мысль так и сяк, я отогнал ее как непродуктивную. Отправил себя баиньки, так и не придя к определенным выводам и не определив стратегию на завтрашний день. Да еще с неподъемной от интенсивной эксплуатации головой…

7.

Следующий день не оправдал моих ожиданий: в мозг таинственного альбиноса залезть не удалось, поскольку нарисовался внеплановый пациент. Женщина убила мужа, и суду срочно требовался вердикт о ее вменяемости.

Пациентка оказалась на редкость нормальной, а вот в голове ее благоверного я бы с удовольствием покопался, будь такая возможность. Редкостная мразь и изощренный садист, он мучил ее на протяжении семи лет. Непонятно, во имя чего она столько терпела — даже детей он не разрешал заводить: чуть забеременеет — в приказном порядке на аборт. А поскольку аборты официально запрещены, она еще и рисковала жизнью в антисанитарных подпольных 'больничках'.

Есть такая категория людей, по преимуществу женского пола — прирожденные жертвы. Это вовсе не означает, что они мазохистки — просто выглядят так, словно приглашают поиздеваться над ними и хорошенько унизить. Но случается — и такие не выдерживают. Моя 'ведомая' задушила благоверного садиста во сне его же галстуком. Он был под таким градусом, что не мог сопротивляться.

Сцену убийства досматривать до конца не стал — разорвал контакт, когда пьяная сволочь выкатила глаза и забила под одеялом ногами. С чистой совестью вынес вердикт 'здорова, убийство в состоянии аффекта' и в отчете подробно расписал мотивы, подвигшие бедную женщину на сей злодейский акт. На суде это может пригодиться. Не думаю, что ей дадут большой срок — к счастью, следов побоев и ожогов от окурков на ее теле было предостаточно. (Об этом со слезами на глазах поведала до начала сеанса участливая Любочка.) Дадут два-три года — возможно, это даже пойдет на пользу: посидит, подумает о том, как и чем жить дальше.

На мужеубийцу я потратил половину рабочего дня. Два раза в день, согласно инструкции, заходить в чужой мозг не полагалось, поэтому оставшееся время решил провести с Геннадием Скуном.

Он выглядел лучше, чем в прошлый раз. Когда я вошел, он опять лежал, но не просто так, а уткнувшись в старую книгу. Ого! Оказывается, у нас с ним немало общего. Взглянул на обложку: братья Стругацие. Счастливчик — удалось же такое раскопать!..

Скун раздобыл еще трогательную голубую пижамку, которая делала его очень домашним. При виде меня он поднялся и с улыбкой протянул ладонь. Она была прохладной, но не дрожала — что порадовало.

— Я ду-умал, что сегодня мы встретимся не здесь. Что буду, как радушный хозяин, при-инимать вас внутри себя.

— Завтра обязательно будете. Конечно, если у меня опять не нарисуется срочное дело, как в этот раз. Сейчас я просто зашел посмотреть, как вы обустроились, и спросить, нет ли проблем или пожеланий. Быть может, вам что-то нужно?

— Да нет, в принципе ни-ичего. Ко мне сегодня приезжала до-очка, узнав о моей беде. Она на время переехала в мою квартиру. Она у ме-еня очень славная и добрая. И так тро-огательно заботится обо мне.

— Ваша дочь вернулась в наш город? Это замечательно. Не напомните свой адрес? Хотелось бы с ней побеседовать.

Геннадий помрачнел.

— Ну, де-евочка-то моя вам на что? Она точно абсолютно но-ормальная, никаких засоров… запоров.

- 'Заслонов'.

— Ну да. Именно их у нее и в по-омине нет.

— Я в этом нисколько не сомневаюсь. Более того, я не собираюсь приводить вашу дочь сюда и подвергать проверке. Просто хотел встретиться и немного расспросить.

— Ну, если без про-оверки… Тогда другое дело. Записывайте адрес. Зо-овут Лора. Главное — не обижайте ее, по-ожалуйста. Она, правда, очень хорошая девушка.

— Геннадий Владимирович, ну за кого вы меня держите? Я добрый, светлый и пушистый, как ископаемый зверь песец. И уж женщин не обижаю ни при каких обстоятельствах.

— Что же вы тогда, будучи кла-адезем достоинств, делаете в этом зловещем учреждении?

— Ответ прост: люди. Сколько себя помню, больше всего меня интересовали люди, а глубже, чем здесь, их не изучают нигде. Кстати, вы несправедливы к нашему учреждению: мы ведь ничего не меняем в человеческой психике. Мы лишь наблюдатели, мы просто смотрим.

— Смотрите и су-удите: кто нормален и достоин жизни, а кого нужно сгно-оить в месте худшем, чем тюрьма, или отправить на тот свет в течение со-орока восьми часов после вашего осмотра. Вы, случаем, бо-огами себя не ощущаете?

Я неопределенно пожал плечами и хотел ответить, но мне не дали раскрыть рта.

— А вы ни-икогда не задумывались, сколько гениев загубили — вот вы, лично, своим вердиктом? Ведь гениальность и сумасшествие часто ходят рука об руку, это уже в дре-евности было известно.

— Вы слишком поверхностно судите о моей работе. Впрочем, как и большинство обывателей. Поверьте, окажись вы внутри чужой психики, вы без труда отличите гениальность или талант от изощренного садизма, а воспоминания о реальных событиях от событий воображаемых.

— Да я не п-п-про это! Творцам можно простить гораздо больше, чем л-людям обыкновенным. Даже б-безумие, даже убийство!..

Скун не на шутку распалился. Он уже не пел, а заикался, в уголках бесцветных губ закипела пена. Лицо стало алым, особенно по контрасту с белоснежными волосами. Глядя на подобное воодушевление, я опять подумал, что этому человеку есть, что скрывать, и он не такой простой и милый, как кажется.

— Уж не себя ли вы причисляете к этим творцам, которым позволено то, чего не позволено 'тварям дрожащим'? Которым нужно прощать все, что бы они ни вытворяли? — осадил я его. — Читали, знаем, что классики по этому поводу думали.

Скун сразу скукожился и отвернулся.

— Да нет, что вы, Де-енис, — голос стал тихим и усталым. — Кто я? Я простой обыватель, ме-елкая сошка. Сойди я с ума и соверши преступление, про-ощать меня было бы не за что. Я ничего не оставлю миру в память о себе — ни картины, ни сти-ихотворения, ни научной теории. Впрочем, это пустой разговор. Я не сделал ничего за-апрещенного, и завтра, как я очень надеюсь, это недоразумение разрешится, и я отправлюсь домой — до-оживать свою скучную, размеренную жизнь.

— Я тоже на это надеюсь.

На этих словах я вышел. Мне становилось все любопытнее и любопытнее (как там, в детской книжке: 'все любопытственнее'!) Геннадий Скун со своей загадочной психикой плотно вселился в мое сознание. Гораздо плотнее, чем полагалось бы простому обывателю, мелкой сошке.

8.

Лору я посетил в тот же вечер, после работы. Скун не обманул: она оказалась милой девушкой и приятной собеседницей. Я даже позавидовал ее мужу — когда, открыв дверь, меня согрели искренней дружелюбной улыбкой. Алиса так не умела — она вообще улыбалась не часто.

На вид Лоре было лет двадцать пять. Похожа на отца, но если у того черты лица размыты, то в ней и нос, и подбородок, и скулы обрели четкость. Не красавица, но увлечься и даже влюбиться вполне можно.

Я представился. Лора — надо отдать ей должное — лишь на миг притушила улыбку. В глазах мелькнули испуг и настороженность. Но тут же справилась с собой и предложила чаю.

Пока чай закипал и заваривался, я обежал глазами квартиру Скуна. Чисто, опрятно, обои в тон мебели, зелень на подоконниках. Ни пыли, ни грязной посуды. Хотя, наверное, это дочка успела навести здесь порядок. При всей чистоте и аккуратности атмосфера дома отдавала безжизненностью, отсутствием индивидуальности — словно то был гостиничный номер или съемное на пару месяцев жилье.

Чай оказался душистым и крепким, как я люблю, а предложенное мне кресло — мягким и расслабляющим. Я смаковал напиток, поглядывая то на хозяйку, то на обстановку, а Лора не сводила с меня глаз, помешивая ложечкой в чашке, куда забыла положить сахар.

Я ждал, чтобы она заговорила первой, и девушка не выдержала. Когда жидкость в моей чашке уменьшилась на три четверти, Лора вскочила и принялась ходить по комнате.

— То, что вы в чем-то подозреваете папу, — это ошибка. Большая ошибка! Папа не мог сделать ничего дурного. Он очень хороший человек, можете спросить у всех, кто его знает!

— Я никого не подозреваю и не обвиняю ни в каких преступлениях. Проблема в том, что при плановой проверке в психике вашего отца случайно обнаружился 'заслон'. Это явление, при котором часть воспоминаний словно наглухо запирается от мада. Оно встречается крайне редко, и потому не могло не заинтересовать. К чему человеку в наше время иметь какие-то тайны? Все мы должны быть открыты и кристально прозрачны, не так ли? Вы не согласны со мной? Я пришел в надежде на вашу помощь: как самый близкий ему человек, вы можете подсказать, что является для вашего отца наиболее личным, глубоко интимным — куда он не хочет никого впускать.

— Чтобы вы залезли туда и истоптали самое личное и дорогое своими грязными сапогами?! Ох, простите — своим тактичным присутствием? Ну уж, нет! С чего вы вообще взяли, что я стану вам в этом помогать?

Я посмотрел на нее с сочувствием.

— Мне казалось, вы любите своего отца и желаете ему только хорошего. Общение с 'Мадонной', знаете ли, не самая приятная процедура для 'ведомого'. Я все равно узнаю, что мне нужно, просто для этого потребуется больше времени и больше контактов.

Лора вновь пометалась по комнате и резко остановилась напротив меня.

— И что вы будете делать, когда найдете 'заслон'? Ведь его так просто не снять, насколько я понимаю.

— Это уже моя забота. От каждой двери имеется свой ключ, проблема лишь в том, чтобы отыскать его. А в этом я профессионал, поверьте.

— Хорошо, — она присела на диван, смирившись. — Я согласна с вами сотрудничать. Не ради ваших исследований — они мне глубоко безразличны, ради папы. Я хочу, чтобы ошибка поскорее разъяснилась и он вернулся домой. Но, говоря по правде, не представляю, чем могу вам помочь. Я совершенно не в курсе, что именно папа пытается скрыть. Могу только предположить, что это как-то связано с мамой. С ее смертью. Папа любил ее — очень сильно, нереально сильно. И она отвечала ему тем же. В детстве я бешено ревновала их друг к другу: они были так замкнуты на себе, что для меня почти не оставалось места. Вдвоем они были совершенны, как круг или сфера, а я была лишней деталью, нарушавшей целостность. А потом мама умерла. Да, оно самое — 'отказы', будь они прокляты. Я была уверена, что папа уйдет за ней. Первые дни он был как мертвый — не ел, не спал, не разговаривал. Ночами сидел у окна и смотрел во тьму. Я старалась быть с ним неотлучно, но он меня не замечал. И выражение глаз у него было… словами не передать. Потом стал постепенно выкарабкиваться — начал гулять в одиночестве, есть, спать. Однажды он вернулся с прогулки почти прежним — оживленным и разговорчивым, и принес мне чудесный подарок — браслет с бирюзой. Вот, — Лора повертела рукой, показывая нечто изящное, серебряное с голубым. — Помнится, мы тогда долго сидели на кухне, впервые после похорон мамы. И он заплакал — первый раз за все время. Благодарил меня за любовь и заботу и снова плакал, безудержно, как ребенок. А я радовалась, как ни дико это звучит: ведь я впервые почувствовала, что он меня любит. Меня, а не только маму. Я обрела отца, а он… Он вернулся к жизни. Пробудились новые силы и новые интересы. К прежней работе своей охладел, устроился сторожем — чтобы больше было времени для чтения и прогулок… У меня к вам большая просьба: пожалуйста, если вы поймете, что 'заслон' стоит именно на этих днях, не ломайте его. Уверяю вас, безумия или жестокости вы там не найдете — будет лишь одно кромешное горе. Вам это не принесет никакой пользы, а папе будет нестерпимо больно.

— Не могу обещать ничего определенного, но постараюсь работать с вашим отцом как можно мягче и тактичнее. Еще вопрос: не наблюдали ли вы в поведении отца после смерти вашей мамы какие-либо странности или новые привычки? Ведь эта трагедия наверняка должна была наложить отпечаток на его психику.

Лора задумалась.

— Да нет, вроде ничего странного или нового… Разве что вот: прежде мой отец не любил гулять, был домоседом. Даже в выходные выгнать его из дома было проблемой. А после смерти мамы, точнее, после своего возрождения — стал целыми днями пропадать на улице. Но в этом нет ничего странного: тяжело находиться в доме, где каждая деталь напоминает об ушедшем любимом человеке. Еще папа стал плохо спать: полночи бродил взад-вперед по своей комнате или лежал с открытыми глазами, глядя в потолок. Впрочем, так было раньше. Сейчас, думаю, все изменилось. Но точно сказать не могу: я ведь почти год не живу с отцом, со времени своего замужества. Когда я звоню ему по телефону, отец держится бодро, говорит, что все у него хорошо. Да и голос у него нормальный, живой.

— Что ж, спасибо за информацию. Думаю, она поможет мне разобраться с делом вашего отца и закончить его поскорее. И вы с ним увидитесь.

Я сопроводил эти слова дежурной улыбкой, но Лора не улыбнулась в ответ.

Она молча проводила меня до выхода. Когда я взялся за дверную ручку, дочь Скуна неожиданно схватила меня за рукав — с такой силой, что защемила кожу, и я чуть не вскрикнул от боли.

— Пожалуйста! — она моляще впилась мне в глаза и заговорила взахлеб: — Пожалуйста, не мучайте его сильно!.. Он очень-очень хороший человек. Светлый и добрый! А я — я плохая дочь. Так редко приезжаю к нему, и завтра опять должна уехать — позвонил муж и сказал, что тяжело заболела его мать, моя теща. Передайте, пожалуйста, папе, что я его очень люблю и приеду, как только его выпустят… выпишут?.. не знаю, как правильно. Мне отчего-то тревожно и страшно. Знаю, что глупости, бабские бредни, и все-таки нехорошо на душе. Словно я совершаю предательство, возвращаясь сейчас домой. Но вы ведь передадите ему, что он мне очень дорог и уехать меня вынуждают обстоятельства? Еще раз прошу, умоляю: не мучайте папу, не причиняйте боли — он и так сполна настрадался!

— Передам, обязательно передам…

Я был в шоке, честно сказать. Мне было не просто тяжело, но смутно и совестно.

Оборвав свою истерическую речь, она отпустила меня, оставив влажный след от ладони на рукаве куртки.

9.

На сегодня у меня было запланировано еще одно дело. На работе мне дали телефон мада, исследовавшего Скуна и наткнувшегося на 'заслон'. Я позвонил и договорился о встрече, и сейчас он должен был ждать меня в кафешке неподалеку.

Я радовался предстоящему разговору и бодро несся в нужном направлении: позарез требовалось прогнать ощущения последних минут встречи с дочерью Скуна. Все изначально приятное — милая улыбка, доброжелательность и искренность — рассеялось, вытесненное умоляющим взглядом, потными от волнения пальцами.

Тимур оказался моим ровесником — подвижным и смуглым мачо с фигуркой жокея и жестким ежиком смоляных волос.

Первым делом выяснилось, что он отлично знает Алису, поскольку работает в том же учреждении. Соответственно, первой моей мыслью было: 'Алиса почти наверняка с ним спит. Или спала'.

Моя бывшая жена никогда не скрывала наличия любовников, даже когда мы жили вместе. Это считалось в порядке вещей, входило в негласную супружескую договоренность. Правда, имен не называла и подробностями не делилась.

Разумеется, мне тоже была предоставлена полная свобода в проявлении половой активности. А как иначе: понятие супружеской неверности давно стало в нашем обществе анахронизмом — чем больше интимных связей, тем больше потенциальных зачатий, и, следовательно, роста народонаселения. (Напротив, допотопная ревность осуждалась и высмеивалась — и в комиксах, и в дешевых комедиях.) Но я этой свободой не пользовался — ни к кому, кроме Алисы, не тянуло. Это уж потом, после развода, пришлось поневоле.

Постаравшись отогнать неприятные ассоциации, я улыбнулся в ответ на его улыбку и пожал протянутую ладонь. Еще не хватало, чтобы мои чувства мешали моей работе! И все же длить общение не хотелось, поэтому, извинившись за опоздание, я начал с главного:

— Ну, и куда же вас угораздило забраться?

— На самом деле ничего преступного я не совершил! — торопливо заверил меня Тимур, отхлебывая кофе.

— Нисколько не сомневаюсь в этом.

Подозвав официантку, я заказал сок и пару пирожных.

— На мой взгляд, наше ведомство просто опутано запретами. Туда нельзя, здесь не копай — не психика, а сплошное минное поле!

Я покивал:

— Сочувствую.

— Ну вот, вы меня понимаете! Вся эта галиматья оттого, что разнообразные шишки, проходящие у нас проверки, не желают, чтобы кто-то знал, с кем они совокупляются и какие именно взятки всучивают вышестоящим. Люди — существа слабые, они имеют право на страхи и отклонения — в пределах нормы, конечно. Поэтому у нас существует жесткий регламент на то, как проводить проверку, чтобы не коснуться, не дай бог, частной жизни этих влиятельных господ. Да, меня, собственно, эта частная жизнь и не интересует, абсолютно! Все дело в том, что 13-го мая прошлого года я женился.

Тимур произнес это с такой гордостью, словно его женой согласилась стать голландская королева.

— Поздравляю!

'Интересно, жена отвадила его от Алисы, хотя бы на первое время?' О черт, что же я за ревнивое тупое животное…

— Спасибо! Так вот: с тех пор у меня появилась привычка — согласен, что дурацкая: отыскивать этот день в памяти человека, которого я проверяю. Меня отчего-то интригует и занимает, как одно и то же число одного и того же года может принести столь разное — разным людям. Все мои коллеги знают об этой слабости и беззлобно подшучивают. А некоторые докладывают о том, что случилось в этот день у их 'ведомых'. Я даже завел особую тетрадку, куда записываю самые интересные впечатления. Кстати, если вижу, что там нечто интимное — не лезу. Но чаще бывает довольно обыденно. Так вот, когда я попытался проникнуть в этот день в памяти Геннадия Скуна — так его, кажется, зовут, нашего с вами подопечного? — со всего размаха грохнулся об 'заслон'. Брр!.. — Тимур передернул плечами, скрипнув кожей модного пиджачка. — Ну и неприятная же штука! Три часа потом отходил — в ванной, под любимую музыку.

'В ванной… тоже любит воду. Как и я. И с Алисой, верно, они резвились в теплой ароматной водице'.

— А как вам показалось, были ли у Скуна какие-либо отклонения? Пусть незначительные, в пределах нормы?..

— Нет, ничего. Абсолютно. Это, кстати, еще одна странность! Поверьте, я давно работаю и знаю, что у всех нормальных людей что-то не так. Пусть не отклонения, но нюансы психики — 'тараканы' и 'клопики', как называли это когда-то. У него же все было ровно и правильно: никого не ненавидит, никому не завидует… Если б не знал точно, что во время контакта такое невозможно, решил бы, что он тщательно утаил от меня свои истинные мысли и чувства. А на поверхности оставил нечто иллюзорное, им самим сотворенное.

— Ни один человек не способен на такое. Тем более, во время искусственного сна.

— Знаю, потому и говорю, что странно! Впрочем, я не исследовал его подробно: было целевое задание — посмотреть момент покушения. И если б не моя смешная причуда… Но к чему рассказывать — сам побываешь у него в мозгах и поймешь, что и как.

Тимур незаметно перешел на 'ты', и я не стал возражать. Симпатичный, открытый парнишка. Вполне мог бы с ним приятельствовать, если б не проклятое воображение, угодливо подсовывавшее глянцевые картинки: он и Алиса в акробатических позах Кама-сутры.

Второе пирожное пошло с трудом, и я пожалел, что пожадничал. Отделил ножом половину и протянул Тимуру. Тот заглотил, кивнув с благодарной усмешкой.

— Побывать-то я побываю, но две головы все-таки лучше.

— Лучше! — согласился Тимур, облизываясь. — Но тебе не в пример проще — у вас, 'особых', развязаны руки, и вы можете копать гораздо глубже нашего брата. Завидую, честно сказать. Да и платят вам больше!

— Зато больше процент свихнувшихся. И на порядок меньше продолжительность жизни.

— Это да, — Тимур кивнул, сочувственно погрустнев. — Алиса рассказывала: с вашим однокашником, Артур — кажется? — случилось такое несчастье. Что за 'ведомый' его сломал, не поделишься? Маньяк-педофил? Серийный убийца?..

Ну нет, Артура я с тобой, милый юноша, обсуждать не стану.

— А что еще рассказывала тебе Алиса?

Тимур обезоруживающе улыбнулся.

— Практически ничего. Твою бывшую жену не назовешь разговорчивой. Говорила, что повезло ей учиться с такими классными ребятами, как ты и Артур. Что оба вы рисковые парни. Собственно, этот риск и вышел ему боком, как я понимаю. Артуру то есть.

Выждав небольшую паузу и заметив, что я не спешу поддерживать тему, Тимур встрепенулся:

— Еще что-нибудь хочешь спросить про чудака-альбиноса? Вроде я все сказал.

— Спасибо. Вроде я все спросил.

— Тогда я побежал — звони, если что!

Мы еще раз пожали друг другу руки, и смуглый мачо — он же счастливый молодожен, унесся. А я остался поразмышлять, заказав кофе.

С первых месяцев Курсов нам вдалбливали, что в состоянии лечебного сна человек не способен управлять своей психикой. Поэтому, надавив на нужные рычаги, из него можно вытащить все, что угодно. Но ведь 'заслон' мало просто поставить, его нужно постоянно поддерживать, и Скун делал это именно во сне!

Возможно, существуют отдельные исключительные индивиды, способные владеть собой в такой степени? Могут приказать себе не думать о чем-то, и эта тема ляжет на дно, прикрытая сверху слоем безопасных эмоций и представлений. Могут закрыть память — не всю, но некие ключевые точки — то, что в наш век раскрытых нараспашку душ не должно попасться на глаза чужому.

Нет, это полный бред и чушь собачья. (Кстати, почему не кошачья? За что обидели собачек — самых преданных, если не врут старые книжки, друзей человека?) Если кто и способен на такое, то только йоги, но никак не занюханный заикающийся бывший чиновник. Но откуда взяться здесь йогу? Сдается мне, их и в Индии то давно нет. Не верю я в сказки о супер-героях и супер-способностях, столь популярные до Катастрофы. Не верю, хоть режьте меня и жарьте с подсолнечным маслом! Но как же тогда объяснить 'заслон'?

Подумать только: я еще ни разу не залезал Геннадию Владимировичу в голову, а уже был заинтригован — дальше некуда.

10.

Следующее утро началось со внепланового звонка Алисы.

Я пребывал в хронической спешке и был занят разыскиванием пары чистых носков, когда он ворвался тревожной трелью, дублируя вопль будильника.

Голос узнал не сразу — с полминуты вслушивался в незнакомые интонации, рваные и судорожные. Это смахивало на истерику — то есть на то, на что Алиса, безупречно спокойная и холодная, была органически не способна.

У меня заледенели пальцы.

— Послушай! — прервал я сумасшедший монолог. — Я только проснулся, пожалей мою бедную психику. Будь добра, говори помедленнее и потише.

Алиса вздохнула — при этом в горле у нее хрипло булькнуло, как при бронхите.

— У меня к тебе просьба, Денис, — теперь она говорила очень медленно, выделяя каждое слово. — Не мог бы ты поехать в больницу и узнать результаты Варькиных анализов? Можешь думать все, что угодно — что я сошла с ума и у меня паранойя, но мне страшно. Сегодня всю ночь не спала, всякие ужасы себе накручивала, а к утру поняла, что не могу заставить себя поехать в эту треклятую больницу. Просто не в состоянии. Вчера у нашей дочери опять случился обморок, она явно чем-то больна. Я плохая и трусливая мать, пусть так, но ничего не могу с собой поделать: безумно боюсь узнать диагноз.

— Ты думаешь, услышать его от меня будет легче?

— Уверена. К тому же я с детства не выношу белые халаты и запах лекарств, ты ведь знаешь.

— Но у меня работа. Очень сложный случай.

— Тебе всего-то нужно уйти на час раньше, и ты успеешь. Ну, пожалуйста, Дэн! Разве я часто тебя о чем-то прошу?

— Если честно, такое на моей памяти впервые. — Я был обескуражен и растерян. — Хорошо. Если это для тебя так важно, схожу.

— Спасибо! С меня причитается.

В ухо монотонно запели короткие гудки.

С минуту я вертел в руке разогревшуюся телефонную трубку. То, что с Варежкой могло стрястись что-то плохое, не умещалось в голове. Эта мысль была настолько громоздкой и невместимой, не лезшей ни в какие ворота, что я отмахнулся от нее: бред, полный бред. Во время последних наших выходных Варежка была живой и подвижной, как и всегда. Никаких жалоб на самочувствие или потерь сознания у нее не наблюдалось.

Гораздо больше меня взволновало состояние Алисы. Что стряслось такого, что броня моей железной леди дала трещину? Неужели беспокойство о здоровье дочери смогло превратить непробиваемый танк в слезливую истеричку? И как же я, дуралей, умудрился пропустить тот великий момент, когда Варька разбудила в ней живого, чувствующего человека? Что за ключик подобрала наша кроха, который не удалось подобрать мне за все годы совместного житья с Алисой? Нет, положительно, мы с ней родили необычное существо: маленькое чудо, сестренку солнышка…

На работе я первым делом зашел к Геннадию Скуну, дабы подготовить морально к предстоящей процедуре. Мы поговорили о Лоре, о том, какая это замечательная и добрая девушка. Я передал ее слова о вынужденном отъезде и уверения в дочерней любви. Скун сухо поблагодарил. Видно было, что он напряжен и пытается скрыть это.

Чтобы не длить его мучений, я не стал особо разглагольствовать. Проводил в аппаратную, проследил, как усыпляют и подключают недвижное тело к 'Мадонне', блещущей стеклом и никелем, и вошел к себе.

Весь мой азарт куда-то улетучился. Возможно, то было следствием телефонного разговора с Алисой и пережитым шоком. Мне не хотелось никаких открытий, никаких захватывающих путешествий в человеческие глубины.

Я слышал, но не слушал болтовню Любочки, смазывавшей мне виски и лоб гелем и подсоединявшей к 'Мадонне'. Где-то капала вода из плохо закрытого крана, и этот звук раздражал, как и зудение медсестры.

— …надеюсь, вы не забыли!

— Не забыл — о чем? — Голосок был так пронзителен и настойчив, что пришлось откликнуться.

— Ну, как же? О машинной 'очистке'. Вот, я специально кладу вашу левую руку, указательный пальчик рядом с нужной кнопочкой. Нельзя так рисковать, да и начальство сердить не стоит…

Дура. Но объяснять ей степень ее глупости — равно как идиотизма инструкции, предписывающей становиться потихоньку машиной, — пустая трата времени.

Я начал отсчет.

80, 79, 78… Мой череп становится свободным и полым… таким огромным, что в него помещается вся эта комната…

…64, 63, 62… Да что там комната — целый город со всеми его руинами и помойками… весь наш несчастный, затравленный мир поместился в меня, и еще осталось свободное место…

…50, 49, 48… При этом сам я сужаюсь — до размеров булавочной головки, до паутинной нити… становлюсь тенью тени, что может неслышно проникнуть куда угодно… в чужую душу, в чужую суть…

…37, 36, 35… Как можно быть одновременно огромным, словно вселенная, и крохотным, способным проникнуть в тайное тайных и все почувствовать и понять?… Ноль мыслей, чистота и пустота…

…26, 25, 24… Начали! Ничего-ничего, потерпи, родной, это все для дела…

… 18, 17, 16… Слияние, срастание… я 'ведущий' — он 'ведомый', но мы одно целое… Я есть он…

…2, 1, 0. Вошел!

'Заслон' — это не просто неприятно, как сказал Тимур. Это отвратительно. Не больно, но на грани боли, как при глотании резинового зонда, проникающего в желудок. Хоть я и был подготовлен — знал, на что наткнусь, столкновение оказалось ошеломительным и превысившим все ожидания.

Прервав контакт, я даже не смог доползти до джузи — сунул голову под струю ледяной воды прямо над раковиной в кабинете. От внезапного, слишком резкого выхода меня зверски мутило. Любочка носилась кругами, испуганно вереща, цепляясь колготками за стулья и предлагая то одно, то другое, а я даже не мог послать ее куда следует, поскольку язык не желал ворочаться…

А ведь начиналось все вполне мирно.

Очутившись в сознании Скуна, я слегка пошерстил его чувства и мысли — те, что лежали на поверхности. Выяснил, что я милейшему альбиносу не нравлюсь — считает меня выскочкой и хамом. (Особого удивления это открытие не вызвало.) Еще он был обижен на дочь: бросила его именно сейчас, когда он так нуждается в поддержке, и вернулась к своему 'респектабельному ничтожеству' — так он именовал про себя зятя. Впрочем, все это без особых эмоций: Тимур был прав — ненависть или сильное раздражение нашему общему 'ведомому' были не свойственны.

Цветовой фон не радовал: преобладало темно-серое и коричневое. В 'атмосфере' чувствовалась напряженность. Вот и славненько: будем искать ее истоки…

Заглянул в недавнее прошлое — скука смертная: ночные бдения в крошечной каморке детского садика для бедных… холостяцкие завтраки… одинокие прогулки в любую погоду… Копнул глубже — в то время, когда была еще жива жена. На редкость красивая женщина оказалась! И не капризная при такой красоте: спокойная, мягкая, с тихим достоинством. Что она нашла в заикающемся и бесцветном (во всех смыслах) типе?

Скун действительно безумно ее любил — дочка не соврала. Даже теперь, спустя восемь месяцев, мысли о ней занимали большую часть его сознания. Особенно часто он возвращался в день ее смерти. Память беспрепятственно пропустила меня туда, и я пережил это вместе с ним: мое сердце, как и его, разрывалось от боли. Разрывалось, но продолжало биться, и я умолял его остановить свой бег. Геннадий Скун принял тогда твердое решение покончить с собой и лишь ожидал подходящего момента. Он заставлял себя завершить все дела, отдать все долги, моральные и материальные, дыша и двигаясь на автопилоте. Мысль, что очень скоро он от всего освободится, помогала имитировать жизнь и действовать.

Как и говорила Лора, он почти не спал и много гулял. И однажды, спустя пять-шесть дней после похорон, что-то случилось. Видимо, на прогулке. Стряслось нечто такое, после чего он передумал накладывать на себя руки. Но вот что именно? Стоило мне попытаться войти в тот день и прожить его вместе с ним, как возник 'заслон'. Меня вышвырнуло оттуда, словно котенка, схваченного за шкирку в момент кражи колбасы…

Прервав контакт, поначалу я не мог ни вдохнуть, ни выдохнуть и лишь открывал и закрывал рот в судорожных спазмах. Думал уже, что помру от нехватки кислорода. И лишь ледяная вода, а затем ласковые объятия джузи вернули меня на свет божий.

Часа через два, оклемавшись и просушив волосы феном, отправился к своему подопечному. Разговор предстоял нелегкий.

Когда я вошел, Скун был уже разбужен и сидел на кровати, вжавшись спиной в стену и подтянув колени к груди. Выглядел мой 'ведомый' на редкость измученным и затравленным.

Ну уж дудки, не пройдет! Меньше всего сейчас я был склонен к жалости. Очень тянуло врезать по розовощекой лоснящейся физиономии — да так, чтобы вылетели синие линзы и разбились о каменный пол, а красные глаза полезли на лоб от страха. Но, будучи человеком культурным, к тому же на службе, смирил себя и от резких движений воздержался.

— Что же вы так, Геннадий Владимирович? — поинтересовался я укоризненно. — Я рассчитывал на плодотворное сотрудничество, а вы? Пинком под зад и за порог?.. Нехорошо это.

— Я же вам го-оворил. Я не в состоянии себя ко-онтролировать. Это осо-обенности моей психики.

— Может, хватит щекотать мне уши разноцветной лапшой? Меня не один год обучали психологии, в том числе особенностям различных психик. Да и работаю я достаточно давно. Такую штуку, как 'заслон', сотворить архи-трудно. Для этого должна быть очень сильная мотивация в сочетании с колоссальной волей. Вы, видимо, обладаете и тем и другим.

Смягчив свои слова улыбкой (несколько кривоватой), я опустился рядом с ним на кровать. Похлопал по плечу, отчего он брезгливо передернулся.

— Послушайте, — я старался быть нежным, словно мать или старшая сестра, — я же прекрасно понимаю, как вам здесь не нравится, как вы хотите домой. Неужели у вас могут быть тайны, которые перевешивают это желание?

— Я же ска-азал: я тут абсолютно ни при чем. И тайн у меня ни-икаких нет!

— Хочу вам признаться: в моей власти продержать вас здесь очень долго. А можно не возиться и написать в вашем личном деле волшебную аббревиатуру 'УБ' — и прости-прощай, вольная жизнь. Здравствуй, спец-приемник, таблеточки и уколы, мягкие стены! Поскольку вы одиноки — дочка живет в другом городе и не может за вами присматривать — домашних стен вам больше не видать. А как насчет 'НО'? Согласитесь: потребность что-то скрывать, несмотря на все уговоры, можно счесть ненормальностью, опасной для окружающих. Последствия этого диагноза, думаю, вам известны. Есть еще вариант, самый радикальный: взломать ваш 'заслон'. Точнее, взорвать. Но результатом может быть практически полное разрушение вашей психики. Вы превратитесь в 'овощ', разучившийся говорить и испражняющийся под себя. Нравится вам такое?

— В-вы мне уг-грожаете?..

— Нет, что вы! Ни в коем случае. Просто мой долг — вас предупредить. Надеюсь, у нас с вами произошло некое недоразумение. Будем считать сегодняшний контакт первым блином, который почти всегда подгорает или остается непропеченным. Зато следующий, который произойдет завтра, будет гораздо успешнее, гораздо доверительнее — с вашей стороны. Не так ли, Геннадий Владимирович? Вы ведь мне доверяете?

— Ко-онечно, — процедил он сквозь зубы.

Меня не смутила его интонация: посидев ночь и подумав над моими словами, завтра он наверняка станет вежливее. Нет, я не надеялся, что он разом снимет все 'заслоны' — это было бы слишком хорошо, но процесс сдвинется с мертвой точки и пойдет в нужном направлении. Начал я, на мой взгляд, правильно: с расстановки приоритетов и обрисовки перспектив.

— Завтра до контакта опять загляну к вам. Попрошу к этому времени вспомнить, чем вы занимались на шестой день после похорон вашей супруги. И еще — 13-го мая прошлого года.

— Я н-не уверен, что вспомню. Ведь это ничем не п-примечательные для меня д-дни.

— И все-таки постарайтесь вспомнить, настоятельно вас прошу.

Я отметил, что последнюю фразу он произнес с заиканием. Волнуется. Что ж, отлично!

11.

В дверях своего кабинета вспомнил о просьбе Алисы. И вовремя — времени оставалось в обрез.

Пришлось максимально ускориться: за три минуты выяснил в справочном адрес нужной больницы, рассчитал наиболее быстрый маршрут и отпросился у шефа.

Пока ехал в метро, размышлял о столь неудачно закончившемся контакте. Создавалось все более четкое впечатление, что мой 'ведомый' меня боится, но старается этого не показывать. Получается у него неважно. Все закономерно и ожидаемо, но отчего-то меня не оставляло ощущения фальши. Не пациент, а чемодан с тройным дном. На первом уровне — равнодушие, на втором — страх, а под ними? Еще один пласт равнодушия? А может, нечто более любопытное?..

Нужное здание отыскалось легко, но пришлось часа полтора проторчать в коридоре в очереди. Врач оказался пожилым мужчиной с восковым усталым лицом и глазами, казавшимися сонными и уклончивыми — возможно, из-за дымчатых стекол очков.

— Как вы сказали — Варвара Деменьева, шести лет? Проходите, садитесь.

Он вышел в смежную дверь, а я остался наедине с медсестрой, строчившей что-то в амбарную книгу и не обращавшей на меня никакого внимания. Вернулся доктор с кипой разнокалиберных бумажек. Сложил их аккуратной стопочкой, разгладил верхний листок. Снял очки и протер их, затем мягко откашлялся.

— Может быть, чаю или кофе хотите?

И вот тут я испугался. Если врач предлагает родственнику чайно-кофейную церемонию, наплевав на томящуюся за дверью очередь, дело, действительно, дрянь.

Остроносая медсестра вскинулась от бумаг, готовая нестись за чашками и кипятильником.

— Нет, лучше сразу.

Я не расслышал собственных слов и не был уверен, что произнес их правильно: так зашумела в ушах кровь и загрохотало, словно спущенное с цепи, сердце.

— Наверно, вы правы, — доктор водрузил очки на место. — Вашу девочку надо госпитализировать, срочно. И провести повторное обследование. Я очень хотел бы, чтобы мы ошиблись, но пока результаты анализов однозначно диагностируют 'отказы'.

Последнее слово я скорее почувствовал, чем услышал. И зрение, и слух покинули меня, и единственное оставшееся ощущение было тактильным — билась жилка на виске: тик-так, тик-так. Я слился с ней, стал пульсирующей энергией, дробно стучавшей об изнанку кожи: тик-так, тик-так… Не знаю, как сумел вернуться в реальный мир и дослушать слова доктора, не заметившего моего состояния — или принявшего его как должное — и продолжавшего бубнить:

— …Говоря по правде, я был бы уверен в самом худшем — если б не отсутствие у вашей дочери болевых симптомов. На этой стадии заболевания без боли, как правило, не обойтись. Она настолько сильна, что нам приходится давать наркотические препараты. У вашей же девочки нет ничего подобного, и это дает шанс надеяться на ошибку, на досадный просчет, случающийся один раз на десять тысяч.

'У меня есть два волка, они меня защищают', 'Тигр, который грызет меня изнутри', 'Так и зовут — белого Белый, а черного Черный'…

— Спасибо, доктор. Я все понял. Дочку сюда привозить?

— Нет, я вам запишу адрес. И не сегодня — завтра с утра. Одна ночь в вашем случае ничего не решит.

Я взял у него бумажки с адресом и направлением, вышел из больницы, сел в метро и поехал к Алисе. Все это автоматически, отключив сознание. Думать было невыносимо, и я отложил этот процесс на потом. Вместе с Алисой будет легче принять, впустить в себя… Или тяжелее?

Как бы то ни было, в метро нельзя позволять себе размышлять, иначе можно ненароком напугать мирных обывателей. Напугать до смерти — выражением лица или хриплым криком.

'Отказы' — чума нашего времени, какими до Катастрофы, были рак и СПИД. Болезнь неизлечима, поскольку не выявлены ни бактерии, ни вирусы, которые могли быть ее причиной. Причина — целый комплекс последствий Катастрофы: многолетняя тьма, холод, голод, хронический стресс. 'Отказы' — условное название: все системы организма словно устают бороться, пасуют под тяжестью бедствий, отказываются быть.

От 'отказов' ушли на тот свет мои родители: мама в тридцать пять лет, а отец в сорок. Это не заразно и по наследству не передается. И симптомов специфических нет — разве что боли: сперва в мышцах, потом в сердце и голове, а затем во всем теле. Единственный слабый плюс: длится все это не слишком долго — от двух месяцев до полугода. Обычно врачи, с согласия больного, делают эвтаназию, не дожидаясь, пока боль станет невыносимой, как на последних стадиях рака. Поэтому полгода — редкий срок. До него дотягивают самые стойкие, либо самые боязливые, цепляющиеся за жизнь до последнего, панически боящиеся вечной тьмы. (Таковой была моя мама, и визиты к ней, умирающей, в клинику — самый гнетущий кошмар детства.)

Отчего 'отказы' поражают одного и минуют другого, живущего в тех же условиях, неведомо. Бич Божий, новенькая кара для испорченного до мозга костей человечества? Но разве мало разящего меча Катастрофы? Впрочем, я агностик. Размышлять о намерениях того, кого скорее всего не существует, — пустое занятие. (В противном случае выбрал бы себе духовную тусовку под лозунгом типа 'Бог — великий креативщик пыток'.)

Но почему именно наша Варька? В ней столько света, столько теплого смеха и ежедневных маленьких волшебств и чудес… Или наш мир настолько грязен и гнусен, что ее решили забрать в более совершенный — где нет холода, помоек и вечносерого неба?

Нет-нет, я опять пытаюсь вызвать на диалог того, кого нет.

Новый Иов, блин. Идиот, тряпка, скулящее ничтожество, вконец отупевшее от горя…

Алиса открыла мне дверь. Лишь пару секунд она что-то высматривала во мне, а затем молча ушла в комнату.

Я щелкнул замком, переодел ботинки на тапочки и прошел на кухню. Зажег газ, потом выключил. В квартире стояла неестественная тишина. Варька спит, догадался я, а Алиса не хочет ее будить.

В комнате было темно, и я не сразу разглядел замершее ничком на кровати тело. Почувствовав мою руку, Алиса содрогнулась, словно я пустил сквозь нее ток.

— Подожди-подожди… сейчас…

Было по-прежнему тихо. Только Варежка ровно посапывала в своем уютном углу, среди медвежат, кукол и пластилиновых человечков.

— Она вчера напевала какую-то песенку, — пробормотала Алиса, не поворачиваясь. — Вполголоса, себе под нос. Играла в куклы и пела. А я ненароком подслушала. Там было что-то про талую воду, которая горит огнем. И про то, что рушатся дома, и горы и земля разорвутся на части. А заканчивалось тем, что где-то на другой планете прорастет новое зерно и вырастет новое человечество. И так будет всегда — гибнуть и возрождаться, разрушаться и прорастать…

— Завтра нужно будет везти Варьку в больницу. Там проведут повторное обследование. Диагноз предварительный, и есть шанс, что ошибка.

— …И меня осенило, что она своими словами пересказывает индуистскую истину — День Брамы, Ночь Брамы. Но откуда она может знать это древнее учение? Я ни о чем таком ей не рассказывала.

— Если хочешь, я повезу ее вместо тебя.

- 'Талая вода, талая вода горит огнем…' Нет, не нужно, — Алиса зашевелилась и села. — Ты должен пойти на работу, там тебе будет легче. Я справлюсь. Это 'отказы', да?

— Предварительный диагноз, я ведь сказал. Доктор считает, есть вероятность ошибки, поскольку у нее ничего не болит.

— Не болит, — повторила она, вставая. Медленно, словно сомнамбула, двинулась на кухню. — Чаю?.. А может, останешься?

— Просишь?

— Нет, просто спрашиваю. В этом случае тебе придется спать на полу.

Квартирка у Алисы крохотная. Одна комната и кухня, в которой даже дышать вдвоем тесновато. Я вытащил с антресолей матрас. Долго стоял над кроваткой дочери, глядя, как она спит, свернувшись клубочком. Розовый бегемот валялся в ногах, попираемый маленькой пяткой. Возле лица дремал с открытыми глазами фаворит — старенький потрепанный кролик.

Наверное, у меня очень слабое воображение: никак не мог представить, что очень скоро всего этого не будет.

Устроившись на тощем матрасе, не раздеваясь, без белья — чтобы не нагружать Алису стиркой, долго слушал, как она пытается и не может заснуть, лежит без движения и очень медленно дышит. Я тоже дышал тихо и медленно, стараясь попасть в унисон с ее тоской. А потом отрубился.

12.

Следующие три дня были одинаковы, как близнецы. На работе я методично исследовал психику Геннадия Скуна. Искал 'заслоны', нашел еще два — в придачу к первому и майскому, совпавшему со свадьбой Тимура. Ощущения, которыми они меня наградили, были слабее первого: видимо, выработался психологический иммунитет. Их тупые удары лишали на какое-то время способности думать и помнить, и это ощущалась как анестезия.

Лично со Скуном больше не беседовал.

Любочка посматривала на меня косо и, кажется, бегала жаловаться на мое поведение шефу. Должно быть, я очень обижал ее тем, что свел общение к двум фразам: 'Привет' и 'До скорого'. Да и к инструкции о машинной 'чистке' продолжал относиться наплевательски.

Каждый вечер звонил Алисе, но результатов обследования все не было. Я чувствовал, как она втайне этому рада, как страшится узнать правду — которую, будь ее воля, отложила бы на неопределенно долгий срок. Неведение милосердно: оно подпитывает надежду, а правда безжалостно ее растаптывает.

В четверг вечером отправился навестить Варежку.

Больница оказалась приличной, чистой — никаких разводов мочи на матрасах или нехороших запахов. Серьезный персонал в салатного цвета халатах, высокие зашторенные окна, не пропускающие серый дневной свет, множество ламп, простора и воздуха. Палаты были полупустыми — детских больниц в городе несколько, а детей мало (несмотря на обильные и разнообразные меры по стимулированию рождаемости).

В Варькиной палате кроме нее лежали двое: худенький наголо стриженный мальчик лет двенадцати со сломанной ногой и рыжая девочка чуть помладше Варьки, с сухим кашлем и алыми пятнами по всему лицу.

Дочка не выглядела больной. Когда я вошел, она сидела по-турецки на застеленной кровати и что-то старательно выводила на листке бумаги фломастером, покусывая от усердия нижнюю губу. Фигуры принцев и принцесс, мальчиков и девочек она всегда рисовала странно: начинала с ног и заканчивала прической. Еще частенько воплощала на бумаге необычных зверей, которые ей снились. Любимыми красками были оранжевая, лимонная и лазоревая. Именно этими цветами переливалась сейчас ее мордашка, от волос до подбородка.

Увидев меня, Варежка с визгом кинулась мне на шею и долго качалась на ней, как теплая мягкая гирька. А потом принялась взахлеб рассказывать, какие здесь все хорошие и ласковые, и как ей нравится лечиться ('потому что совсем не больно — никаких уколов!'), и мама приходит к ней каждый день, и нисколько не 'фырчитая', даже если она, Варька, балуется или плохо ест.

'Фырчитая' — Варькино словечко, означающее 'сердитая'. Хотя гнев и раздражение Алисе не свойственны, и ее недовольство проявляется в нюансах интонации. Варька очень чутка к этим нюансам. Мама также бывает 'плиточной' (ласковой и гладкой, как кафельные плитки в ванной цвета топленого молока) и 'буйственной' (когда делает уборку — в наушниках, под любимый крах-рок, и это напоминает смерч, зародившийся в недрах квартиры).

— …И она сказала, что, если я буду слушаться докторов, меня скоро выпишут, и на радостях она подарит мне плюшевого мишку с меня ростом!..

— Лучше бы волка, — я посадил трещавшую Варежку на колени и поцеловал в пушистый затылок.

— Зачем? — удивилась она. — Волки у меня уже есть. Живые, не плюшевые.

Она принялась, смеясь, вырываться, пока не шлепнулась на пол.

— И как они поживают, твой Черный и твой Белый?

— Они устали, очень, — посерьезнев, Варежка забралась на кровать. — Они похудели, им стало тяжело играть со мной, быстро бегать и высоко прыгать. А тигр, наоборот: стал большой и сильный. Иногда он их почти побеждает.

— А что будет, если он их победит?

Она пожала плечами.

— Не знаю. Наверное, мне будет плохо. Но они справятся, они сильные. Не хочу об этом говорить! Лучше, пап, расскажи мне сказку.

— Волшебную и со счастливым концом?

— А разве бывают другие?

— Бывают. Но я расскажу тебе хорошую. Только сядь поближе и не ерзай, и не подпрыгивай. — Она послушно придвинулась и ткнулась мне в бок. — Расскажу тебе сегодня сказку о маленькой девочке Вареньке и двух мудрых и сильных волках.

— Нет-нет, так не честно! Не надо про меня — про себя я и так все знаю.

— Но это вовсе не ты. Совсем другая девочка, просто звали ее так же, как и тебя. Вот у тебя волосы светлые и легкие, как тополиный пух, а у нее были рыжие-рыжие.

Варька покосилась на соседку по палате.

— Как у нее?

— Гораздо рыжее. Ее даже прозвали Морковкой. И они торчали на голове, как иголки у ежа. И еще у нее было много веснушек. У тебя вот глаза с веснушками, а ей они усыпали весь нос и щеки. И жила эта девочка давным-давно.

— Когда все время светило солнце?

— Да, когда светило солнце, и трава была зеленой, и было много птиц и зверей, и обитали они не в зоодомах, а на воле. Жила девочка не в городе, как мы с тобой, а в деревне, на самом ее краю. Сначала у нее была большая семья: отец, мать и два брата. Но потом отец ушел на войну, мама со старшим братом уехали в город на заработки, а младший брат однажды ушел в лес и не вернулся. И осталась Варенька одна…

Когда я дошел до места, где девочка встретила в лесу попавшего в капкан белого волка с человеческими глазами и помогла ему освободиться, сзади раздался сочувственный вздох. Оглянувшись, я увидел, что моя сказка собрала больше слушателей, чем я рассчитывал. Рыжая девочка переместилась на пол рядом с Варькиной кроватью, подстелив под себя одеяло, а мальчик развернулся ко мне всем телом, за исключением подвешенной ноги.

Воодушевленный таким массовым интересом, я приспустил удила фантазии. Морковно-рыжей девочке Вареньке приходилось несладко. Соседи ее сторонились, дети не играли — со своей яркой гривой, веснушками и привычкой гулять в лесу в любую погоду она смотрелась среди них белой вороной. Творя некий коктейль из Андерсена, русских народных сказок и собственного полета воображения, я сгущал невзгоды и ужасы, выпавшие на долю бедного ребенка.

Когда я дошел до клеветы злобной соседки, обвинившей Вареньку в колдовстве — за дружбу с волками и сбор лечебных травок, — а преступление это в тех краях каралось сожжением на костре, раздался насмешливый голос:

— Ты уверен, что это детская история?

Вырванный этим вопросом из буйных дебрей фантазии, я поднял голову. В дверях застыла Алиса, взирая на меня строго и холодно, как нелюбимая учительница.

— Мам, ну перестань, ну что ты! — Варька в нетерпении засучила ногами. — Пап, не останавливайся, рассказывай дальше!..

Алиса подошла и прижала дочку к груди.

— Ну, ма-ам…

Я взглянул на бывшую жену, и она снисходительно кивнула:

— Ладно уж, продолжай.

Но в присутствии Алисы моя фантазия приувяла — словно травка, укушенная морозцем. Я попытался подстегнуть ее, подпустив жути: белый волк, примчавшийся спасать девочку, был тяжело ранен из ружья охотником. А за черным понеслась, грозно лая, свора деревенских собак…

Варька уткнулась лицом в живот Алисы, посверкивая на меня одним глазом, округлившимся от ужаса и сочувствия. А моя бывшая смотрела на меня так, что, будь я хоть немного впечатлительнее, брякнулся бы в обморок или превратился в соляной столб.

— Не бойся, мышонок, — я притянул голову дочки к себе, оторвав от Алисы. — Белый волк не умер, он просто потерял сознание. А черный сумел добежать до леса и позвать на подмогу всю стаю. Ты ведь не дослушала, а уже дрожишь. Все будет хорошо!

— Правда-правда? — с надеждой пробормотала Варежка.

— Конечно, родная, ведь папа ни за что не станет рассказывать тебе грустную сказку! — Алиса выделила слово 'грустную', пронзив меня еще более убийственным взором.

— Разумеется, нет!

Я чмокнул дочку в макушку. Мою фантазию окончательно прибили, поэтому кое-как, галопом довел историю до конца, не размениваясь на детали. Конец, разумеется, был счастливый. Черный волк оказался исчезнувшим младшим братом, случайно провалившимся в волшебное болото, а белый — заколдованным принцем и, соответственно, будущим женихом.

— Они дружили, пока Варенька-Морковка не выросла, а потом поженились. Вот и сказке конец!

Я облегченно выдохнул, поскольку последнюю часть протарахтел на одном дыхании.

— Неправильный конец! Он какой-то слишком короткий, — заворчала Варька.

— Но ведь все закончилось хорошо! — Я скорчил обиженную физиономию не оцененного по достоинству творца.

— Но ведь сперва сказка была такой длинной и красивой, а в конце ты так ее… так…

— Скомкал, — подсказала Алиса.

— Ну, женщины! На вас не угодишь.

— Угодишь, угодишь! — Варька запрыгала на кровати по-лягушачьи. — Только расскажи еще что-нибудь! Ну, папочка, ну, пожалуйста…

— Обязательно малыш, но в другой раз. Сейчас тебе принесут ужин, потом проглотишь таблетки и — баиньки.

— Но я не хочу спать! — Варька надула губы, приготовившись капризничать.

— Не хочешь — не спи. Но только закрой глазки и слушай, как мама поет тебе колыбельную, — ласково проворковала Алиса. — Если ты будешь часто лежать с закрытыми глазками, то быстрее поправишься, и я заберу тебя домой.

Колыбельную! С ума сойти. Даже в младенчестве Варька не слышала маминых песнопений — вся усыпительная часть лежала на мне.

На ужине я поприсутствовал и даже помог Варьке вымыть разноцветную мордочку. А вот колыбельную слушать не стал — хотя низкий хрипловатый тембр Алисы мне нравился. Поцеловал Варежку в лоб и вышел из палаты. Сон — это маленькая смерть, и провожающая в него песня, по сути — погребальный обряд, отпевание.

До метро мы дошли молча. В вагоне Алиса заговорила:

— Зря ты ей рассказал сказку, которая кончается свадьбой.

— Все сказки кончаются свадьбами.

— Она могла подумать: 'А у меня такого уже никогда…'

— Ты не надеешься? Ты уверена, что точно знаешь, что скажут?

— Не знаю, Дэн. Кстати, это случится в понедельник. А ты?

Я молча пожал плечами.

— Вот и я так же. Но в любом случае — смирилась я или буду ждать положительных результатов, это никак не должно отразиться на моем отношении к Варьке. Она очень чуткий ребенок и сразу почувствует. Что бы там ни было дальше — сейчас она жива, она со мной, и я стараюсь дать ей максимум из того, что могу. Давай не загадывать на будущее — а просто жить настоящим, радоваться тому, что она у нас есть, и почаще радовать ее.

Я кивнул, и дальше она молчала до своей остановки.

Если бы все было так просто… Если б можно было усилием воли забросить гнетущие мысли далеко или глубоко и просто радоваться каждой минуте с Варькой. Но нет у меня в наличии столь мощной воли.

Я не верил, как и Алиса, в возможность врачебной ошибки. Вернее, боялся надеяться, предполагая, что разочарование принесет не в пример большую боль, чем есть сейчас. Будь моя воля, перенес бы понедельник на неопределенно долгий срок. Порой мне казалось, что саму ее смерть я встречу легче, чем известие о ее неотвратимости.

Отчего-то вспомнилось время, когда Алиса вынашивала Варьку. Беременность протекало тяжело — под глазами залегли тени, лицо потемнело и покрылось пятнами, и вся она выглядела несчастной и надломленной. Мужское начало, всегда бившее в ней ключом, активно противилось 'бабской' физиологии. Алиса стеснялась живота и набухающих грудей, старалась реже выходить из дома.

Как-то, когда ей было настолько плохо, что пришлось вызывать 'скорую', она призналась: 'Знаешь, Дэн, я боюсь, что возненавижу ребенка, который, еще не родившись, уже принес мне столько мучений'. Я успокаивал: 'Ничего, стоит тебе его увидеть, ты его сразу полюбишь, очень полюбишь!' Так и вышло. Мы с ней слишком сильно полюбили нашу дочь — возможно, поэтому ее у нас и забирают. С такой силой полагается любить Бога, или родную страну, или высокие идеалы, но никак не существо из плоти и крови. Такая любовь заполняет собой всю душу, не оставляя места ни для чего другого, и оттого в глазах мироздания становится кощунством.

13.

В ночь на понедельник заснуть не получилось.

Состояние недосыпа проявляется у меня двумя ощущениями: ватой в мозгу, из-за которой все звуки доходят до сознания с опозданием и искажением, и стенкой между мной и остальным миром: есть я, мои руки, ноги и голова, их я ощущаю более-менее четко, а все иное словно отделено и обернуто целлофаном.

Шеф — во время ритуального собеседования, как назло был многословен. Отметил мой нездоровый вид — я объяснил, что случай Скуна и впрямь оказался трудным, и размышления о нем не покидают меня и в нерабочее время. Карла посочувствовал — я поблагодарил.

На второе он принялся зудеть о по-прежнему пренебрегаемой мною инструкции (мысленно я пожелал Любочке мужа-дебила и девятерых детей), что я умело — и мстительно, отпарировал: переход от медитаций к машинной 'чистке' осуществляется не резко, а постепенно, во избежание травм психики, но, разумеется, малообразованной и глупенькой ассистентке это невдомек.

Отбыв бессмысленно-муторную повинность, выпил у себя с поллитра кофе, приводя мысли в относительную ясность, и отправился к 'трудному' пациенту.

Геннадий Скун выглядел неплохо. Как и его камера, похорошевшая и приобретшая подобие уюта: коврик у кровати, фото жены и дочки на тумбочке, пушистое полотенце. Приятно пахло чистым бельем и одеколоном. Видимо, перед отъездом дочка передала папе внушительную посылку.

— Здра-авствуйте, Денис Алексеевич. Что-то у вас вид уставший. Надеюсь, не особенности моей пси-ихики тому виной?

Он протянул мне ладонь для рукопожатия, но я не принял ее. Вот ведь обнаглел, самодовольный козел! Неужели рассчитывает, что я сдамся и его отпустят домой? Наивный…

— Не льстите себе. И без вас проблем хватает.

— Что же вы себя так не бе-ережете? Чаще дышите свежим воздухом, реже копайтесь в чужих неаппетитных мозгах — и усталости меньше бу-удет.

Этого я не выдержал. Вся тьма последних дней, что старался удерживать в себе, выплеснулась наружу. Я схватил альбиноса за горло и вжал в стену. Мне было противно в нем всё: линялые черты, линзы, дряблая, как мыльный раствор, кожа, запах — вернее, полное отсутствие собственного запаха… Но больше всего приводило в бешенство отсутствие страха в его лице. Лоснящаяся физиономия выражала лишь слабую брезгливость и неудобство от отсутствия притока воздуха.

Когда в углах вялых губ запузырилась слюна, я отдернул руки. Отшатнулся и несколько секунд переводил дыхание. А Скун слизнул пузыри и построил сочувственно-издевательскую улыбку. Она застыла на его лице, словно на раскрашенной статуе, и не сползала очень долго.

— Денис Алексеевич, вас к телефону! Кажется, ваша бывшая жена.

Смахнув с дороги заглянувшую с этой вестью Любочку, я понесся со всех ног в кабинет. Схватил трубку и замер, не решаясь выдавить обычное 'Слушаю!'.

— Дэн, — Алиса, должно быть, услышала мое неровное дыхание, — Варьку переводят в другое крыло, там у них что-то вроде хосписа. Диагноз подтвердился.

Голос сухой и спокойный — пластмассовый голос куклы.

— Мне приехать? Тебе нужна помощь?..

Если уж мы играем в 'пока она жива, нужно радоваться и радовать ее', следует придерживаться своей роли до конца.

— Не стоит — справлюсь. Приезжай лучше к ней завтра вечером, на ночь. А то ей будет страшно на новом месте одной.

— Договорились. А доктора пустят?

— Думаю, им теперь все равно.

Короткие гудки запилили барабанные перепонки. Я слушал их, медля отрывать трубку от уха, словно музыку — они не давали думать.

Из забытья меня вывела Любочка: звонко затараторила что-то, напуганная моим выражением лица. Опустив трубку на рычаг и успокоительно потрепав ассистентку по плечу (я промахнулся и потрепал воздух у ее уха), вернулся в камеру Скуна.

— Что с ва-ами, Денис Алексеевич? На вас ли-ица нет.

Оправившись от моей агрессии, он поспешил натянуть новую маску: глубоко оскорбленного, но продолжающего взирать на мир с дружелюбным достоинством интеллигента.

— У меня дочь в больнице. 'Отказы'. Только что звонила жена и сказала, что ее перевели в палату смертников.

Не знаю, зачем я исповедался перед ним, но — странное дело: мои слова с тихим щелчком поставили всё на место. Я снова мог думать, действовать, существовать. Оформив и дав жизнь этой фразе, сумел вернуться в реальный мир и стать собой — пусть раздавленным и убитым, но не биороботом, не остовом на шарнирах.

— Бе-едный, бедный мальчик…

Он поднялся и подошел ко мне. Встретив лицо Скуна в упор, я с удивлением отметил, что оно поменялось: черты заострились и обрели четкость, а в глазах уже не было язвительности — но печаль и сочувствие.

Пораженный метаморфозой, я пассивно позволил тяжелой кисти ухватить меня за предплечье.

— Поверь, я знаю, ка-аково это. Сейчас тебе больнее всего — ведь тебе казалось, что все в по-орядке, ты отгонял непрошенную тревогу, объясняя себе ее частые боли случайными факторами. Ты не мог даже по-одумать, что можешь ее потерять.

Я плохо понимал, говорит ли он о моей дочери или о своей жене, пытается утешить, либо делится своим горем.

— У нее не было болей. Да и сейчас нет. Еще пару недель назад я был уверен, что моя дочь совершенно здорова.

— Тогда тебе еще тя-яжелее. Ведь это как удар молнии в тихую погоду. Но с другой стороны, я тебе завидую, как ни жестоко это зву-учит: тебе не приходится просыпаться от криков самого близкого человека. Не приходится делать выбор, са-амый страшный в жизни: отпустить ее сегодня или побыть с ней лишний день — про-одлевая ее мучения.

— Хватит! — Я решительно помотал головой. Только описаний чужих трагедий мне сейчас не хватало. — Спасибо за слова поддержки, но я, пожалуй, пойду. Сеанс сегодня проводить не будем — перенесем на завтра. Что бы у меня ни случилось за пределами этого учреждения, но работа есть работа, и на ней это никак не отразится.

На улице шел ливень. Я был благодарен ему: холод и влага казались анестезией.

Спустя пять минут промок насквозь. Напитавшаяся водой куртка стала громоздкой и тяжелой и тянула вниз. Размытые фигуры спешивших мимо прохожих смахивали на бесприютные души древнегреческого Аида. Я упрямо брел по блестящему от влаги асфальту, по рыхлой грязи — не желая спускаться в метро с его запахами и красками, с любопытными и жадными взорами пассажиров.

Домой добрался глубокой ночью. Купил по дороге бутылку водки и сразу же выпил, не почувствовав вкуса. Она оросила мою гортань, как вода, и действие произвела такое же. Рухнул в постель абсолютно трезвым, предвкушая еще одну бессонную ночь, но, стоило закрыть глаза и вжаться щекой в подушку, как меня поглотил черный омут без единого сновидения.

Видимо, я ни разу не пошевелился, так как проснулся в том же положении: на животе, с повернутой головой и вытянутыми вдоль тела руками. Спина и ноги затекли, и, поднимаясь, я ощутил, как в них вгоняют тысячи иголок.

14.

— …Ну, мам, ну, у всех девочек в классе есть розовые колготки. Я одна как дура. Как бедная!

— А я тебе еще раз говорю: в твоем возрасте следует думать не о розовых колготках…

На два часа я еще никогда не опаздывал.

Но этот факт меня нисколько не колыхал.

Поскольку час пик миновал, в вагоне метро было малолюдно. Напротив меня сидела семья — муж, жена, двое детей. Сытые, розовые, одинаковые — таким ни сумрак, ни холод, ни голод не страшны — живучие, как тараканы. Девочка, года на два старше Варьки, капризничала. Растянутое по бокам двумя тугими косичками лицо кривилось, а губы извивались, как пухлые голые гусеницы. Голос был столь пронзителен, что перекрывал гул подземки. Мать, склонившись к топырящемуся из-под косички уху, отвечала не менее звучно. Отец и брат снисходительно ухмылялись, не вмешиваясь.

— А я хочу, хочу, хочу, хочу!..

Фигуры напротив рябили и подрагивали, видимо, из-за похмельной мути в моей голове, и тупой диалог дочки с матерью казался пантомимой, спектаклем, разыгрываемым специально для меня. Зачем? Чтобы добить, раздавить, видимо…

Я перевел взгляд на постеры, на голых младенцев, чтобы не видеть навязчивого убожества. Но младенцы на этот раз ухмылялись особенно ехидно.

Тогда я прикрыл глаза, но продолжал отчего-то их видеть. Правда, фигуры и лица стали совсем размытыми и ярко-розовыми — как глянцевые младенцы, — особенно девочка, чей рот кривился все больше, пока щель его не растянулась от уха до уха, а глаза не исчезли в складках щек. Мне стало на редкость противно. Я резко помотал головой, но дурацкое видение не рассеялось. Громко прокашлялся… поскрипел зубами… больно ущипнул себя за мочку уха — эффекта не было.

Наконец, я открыл глаза и взглянул в упор на группу розовых уродцев напротив. Что-то изменилось с моим восприятием: правый глаз видел нормально — и вагон, и испуганно воззрившуюся на меня семью (мальчик от удивления открыл рот, мужчина выстроил на лбу волны морщин, а девочка перестала скандалить — настолько мой вид, видимо, был необычным и пугающим), но левый отказывался показывать реальность. Перед ним по-прежнему маячило плоское восковое лицо, растянутое по диагонали, и что-то еще, непонятное, в чем я не мог разобраться и только чувствовал отвращение и ужас. Словно нечто чужое поселилось за радужкой, свернулось в туннеле зрачка и смотрело оттуда, а через него уже видел я — искривлено и искаженно. 'Во мне живет незримый гость. Он ест и пьет мой бедный мозг… мой вкусный мозг…'

Боже, неужто у меня уехала крыша?..

Очухался я лишь на улице. Дождь слизал с моего лица чужое присутствие, прояснил сознание и укрепил покачнувшуюся было цитадель здравомыслия.

Так что до работы добрался уже вменяемым.

Едва раздевшись и проигнорировав утрированный и оттого безмолвный ужас на лице Любочки, связанный с моим опозданием, спустился к Скуну. Шел к нему с твердым решением, которое озвучил с порога, не ответив на торопливое приветствие альбиноса:

— Вынужден поставить вас в известность: сегодняшний контакт последний. Мне осточертело шататься по вашей безрадостной и унылой психике, то и дело натыкаясь на 'заслоны'. Удовольствие небольшое, смею уверить!.. Если вы не снимете их — немедленно, прямо сегодня — я сегодня же выполню свое обещание: взорву ваши засовы и запоры к чертовому дедушке! Да, в результате вы можете превратиться в 'овощ': ноль интеллектуальной деятельности и отправление естественных надобностей под себя. Но, как вы понимаете, стирать ваши простыни и кормить с ложечки буду уже не я — не мои проблемы!.. К великому моему облегчению я взираю на ваш благодушно-лживый фейс в последний раз. В последний!.. Я слишком долго тянул и деликатничал, внимая просьбе вашей милейшей дочери, старался ничем не задеть, не поранить — что явно не пошло вам на пользу. К черту!..

Меня несло. Никогда прежде моя гортань не выдавала столь долгих и раскаленных спичей. Давно пора было остановиться — главную угрозу Скуну выплеснул в первых фразах, — но остановиться не мог. Больше того, меня немилосердно колотило, а в голосе прорывались визгливые нотки.

Бедный альбинос взирал на меня в панике.

— … Мои нынешние обстоятельства таковы, что даже просто заходить в чужую и враждебную мне психику требует чрезмерных усилий. Я прекращаю деликатничать — баста!.. Я буду груб, как мясник, и прям, как удар током! С такими, как вы, нельзя иначе — так вот же вам, вот!..

Когда я подлетел к его кровати и пару раз тряхнул железную спинку — так, что ему поневоле пришлось дважды подпрыгнуть, — Скун не выдержал.

— Перестаньте! — Он вскочил на ноги и топнул. — Замолчи-ите!..

Я утих, удивленный его напором и властными интонациями.

— Вы не в себе! Вот, вы-ыпейте воды, — она наполнил из графина стакан и всучил мне. — Таким я вас еще не ви-идел. Впрочем, все закономерно и естественно.

Я машинально заглотил воду. Она остудила мой градус, но легче не стало.

— Всё, что я вам тут кричал, я готов повторить спокойно. По слогам. Моё. Терпение. Кончилось! Сегодня. Взорву. Все ваши…

— Да-да, я по-онял. Сегодня вы всё взорве-ете. Только сперва выслушайте меня. — Скун вглядывался в меня очень пристально, с назойливым сочувствием, словно врач-психиатр. — Я хочу показать вам не-ечто. Только вам, и никому другому — только вы сумеете по-онять. Но показывать я должен сам. Скажите, можно ли провести сеанс, не усыпляя ме-еня? Чтобы вы были гостем, а я — радушным хозяином, пребывающим в полном со-ознании?

Он меня озадачил. Теоретически контакт без усыпления 'ведомого' был возможен. Но в профессиональной практике такое не применялось: чревато непредвиденными последствиями для психики и того и другого — и мада, и пациента. Возможно, за подобное и не уволят, но посмотрят — если кто узнает — косо. Узнают же обязательно: зря я, что ли, пригрел на груди столь законопослушную и правдивую ассистентку?.. А, ладно! Какое это имеет сейчас значение? Я готов был пообещать ему луну с неба, лишь бы он поскорее сбежать отсюда — где позволил себе истерику, и перед кем? — перед собственным 'ведомым'! Сбежать, сбежать — на улицу, на просторы руин, в одиночество, в хаос. Где не нужно вымучивать серьезную мимику и осмысленные слова.

— Хорошо, я попробую что-нибудь придумать. Думаю, получится.

Скун кивнул и пропустил меня к двери.

— Вы не пожа-алеете. Я покажу вам нечто особенное — возможно, это будет про-орывом в изучении человеческой психики.

15.

— Вы точно уверены, что поступаете безопасно — и в плане психо-физиологическом, и в том, что впоследствии нам не будет нагоняя от начальства?

Любочка задала этот вопрос в пятый раз за утро, и, в очередной раз скрипнув зубами, я в очередной раз ответил:

— Все в порядке. С шефом я договорился, а относительно моего психического здоровья можете не переживать: вряд ли его кардинально подорвет один открытый контакт.

'Было бы что подрывать', - добавил про себя. Нервы, натянутые до предела, казалось, вот-вот заискрят, как провода в грозу, и случится короткое замыкание.

Про шефа я наврал: и не думал ни о чем договариваться — не осилил бы долгое и муторное объяснение. Решил сообщить, когда будет готовый результат: победителей не судят. Впрочем, и к результату был почти равнодушен — ринувшись в рисковую авантюру, предложенную моим странным пациентом, с одной-единственной целью — отключиться, хотя бы на время, от самого себя. У меня были сильные сомнения, что Скун сумеет показать что-нибудь по-настоящему интересное, но вдруг?..

…75, 74, 73… Любопытно, каково это: пребывать внутри не спящего человека? Зайти гостем в дом, в который до этого забирался тайком, как вор, через окошко или дымоход, когда хозяин пребывал в беспамятстве…

…58, 57, 56… Очень трудно очистить сознание, зависнуть в покое. Натянутые нервы не желают расслабляться. Я не предаю тебя, Варька, Варенька… Я обязательно буду думать о тебе, и только о тебе — долго-долго, всегда, но только, пожалуйста, не сейчас… Пожалуйста, дай мне передышку…

…26, 25, 24… Открыто! Впервые я сливался с чужим внутренним миром, не сумев предварительно очистить собственный. Ну да бог с ним. Нынче ведь необычный контакт, в котором я буду не 'ведущим', а гостем…

…2, 1, 0. Вошел!

Здесь было не так, как всегда. Еще бы: ведь теперь присутствовал хозяин, который решал, что мне показывать и как. Пепельно-багровый сумрак и пустота. Живая пустота — подспудные шорохи, невнятные запахи, тени обрывочных образов…

Похоже, никто меня не собирался встречать! Я вглядывался, вслушивался, внюхивался — ничего, абсолютно ничего определенного: ни мыслей, ни эмоций, ни воспоминаний. Скун, как видно, тоже неплохо владел техникой медитации. Но к чему тогда его приглашение? Если это шутка, то неумная. Если демонстрация возможностей своей мощной воли — так он их уже показал: в виде 'заслонов'.

Время шло — ничего не происходило. Когда я твердо вознамерился разорвать контакт и уже без разговоров и уговоров приступить к обещанным жестким мерам, что-то щелкнуло и стало светло.

Геннадий Скун поприветствовал меня легким наклоном головы, поднявшись из кресла за внушительным письменным столом. Вокруг было нечто похожее на старинную библиотеку — с огромными стеллажами, уходящими ввысь и вширь насколько хватало глаз. За стеклянными дверцами, правда, были не книги, а странные конструкции, назначение которых я определить не мог, и чучела животных.

Скун выглядел иначе, чем в жизни. Видимо, его внутреннее видение себя отличалось от реального в лучшую сторону. А может, мой пациент решил пустить мне разноцветной пыли в глаза — таким вот нехитрым образом. Выше себя сантиметров на двадцать — теперь не я на него, а он на меня смотрел сверху вниз. Волосы не редкие, а густые и блестящие, под благородную серебряную седину. Глаза без линз, но отнюдь не красные, а стальные. Черты лица неуловимым образом изменены, отчего общее впечатление кардинально улучшилось. Так мы порой, глядя на себя в зеркало, растягиваем уголки губ или суживаем крылья носа, сетуя, что матушка-природа не потрудилась поработать тщательнее.

Одет Геннадий Владимирович был во фрак и белоснежную рубашку из тонкой и дорогой ткани. Единственное, что он изменил не в лучшую сторону — возраст: стал старше лет на восемь-десять. Правда, в отличие от усталости и потрепанности в реальной жизни, здесь года придавали ему налет сдержанной мудрости.

— Ну, как ощущения?

Скун разомкнул тишину, решив, что я достаточно на него налюбовался, и подошел ко мне.

— Странные.

Я отступил на шаг — он слишком приблизился, нарушив мое личное пространство. И тут же усмехнулся: о какой собственной территории может идти речь, если я весь, со всеми потрохами, нахожусь в нем?

— Сейчас ведь не так, как было в прежних контактах? По-другому?

Он больше не тянул гласные, и интонация стала тверже и увереннее.

— Не так, — согласился я. — Обычно в чужой душе я сливаюсь с ней, растворяюсь, и трудно бывает разграничить, где кончается мое сознание и начинается мир моего 'ведомого'. При этом я лидер и хозяин. Сейчас же все четко: вот я и вот вы, и я полностью в вашей власти. Занятный опыт! Так что вы хотели мне показать?

— Не торопитесь, спешить нам некуда.

Скун вернулся к столу и опустился в свое кресло, а я остался стоять перед ним, словно проситель у начальства. Томительно долгую минуту он провел в молчании, затем разомкнул уста:

— Вы думаете, здесь я свободен? Здесь, в глубине себя, где я могу все менять и устраивать по своему усмотрению, где я царь, бог и господин — я свободен? Ничего подобного. Глу-пос-ти! Я раб, презренный и жалкий раб. Понимаете вы это?..

— Отчего же не понимаю? — Я поискал глазами, на что бы присесть. Не обнаружив ничего подходящего, устроился на полу, скрестив ноги. — Я был бы никудышным психологом, если бы этого не понимал. Человек, безусловно, раб: своих инстинктов, своего подсознания, своих черт характера. Но здесь и проходит грань между нормой и патологией, адекватностью и душевной болезнью. К примеру, я нормальный человек, и мое подсознание или мои дурные черты характера никогда не вынудят меня совершить преступление. Рабство же будет проявляться на уровне подавляемых некрасивых желаний, негативных эмоций, кошмарных снов. А вот те, кто попадают ко мне на экспертизу, другое дело. Они уже поистине…

— Не стоит! — перебил меня Скун. — То, что вы рассказываете, очень поучительно, и я обязательно вас когда-нибудь выслушаю. Но не сейчас. Я нормален и адекватен — как и вы. И я не подозревал о своем рабстве до её смерти. Был невинен и чист, словно младенец. Строил воздушные замки из себя самого, творил миры, заселял их, саморазвивался и самопознавал. А потом случилось ЭТО. И все мои миры и замки сократились до размеров тесной каморки, где потолок давит на темя, а стены не позволяют глубоко вздохнуть. Тебе это уже знакомо, уверен. Но к чему рассказывать — я просто покажу, и ты поймешь, насколько мы с тобой похожи.

Скун повел рукой, и все исчезло: и стол, и кресло, и 'библиотека'. Но не прежний сумрак объял все вокруг, а тьма. Объемная и живая, она стиснула меня со всех сторон, давя на виски, грудь и плечи. Двигаться было невозможно, а когда я попытался крикнуть, звук мертвым грузом застрял в трахее, не достигнув горла. Впрочем, это состояние не было новым и неожиданным — я ощущал подобное, изучая прошлое Скуна сразу после смерти его жены. Но не с такой силой — ведь тогда я был хозяином положения и, защищаясь, существенно разбавлял накал боли и тоски.

Помимо ощущения полной раздавленности, заскреблась неприятная мысль: Скун прав, мы с ним похожи. Разве не такой же кромешный мрак царит во мне со времени известия об окончательном диагнозе Варежки — особенно, когда я ничем не занят, ни на что не отвлекаюсь?..

Внезапно все поменялось. Геннадий Скун стоял рядом, взирая на меня с покровительственным сочувствием. А я чуть не залился благодарными слезами — за то, что кромешный плен, по его милосердию, кончился.

Теперь мы были не в 'библиотеке', а в торце длинного коридора. Отовсюду со стен смотрело одно и то же лицо — радостное, печальное, насмешливое, задумчивое. Сотня живых женских портретов изучали меня, а я — ее.

— Это моя галерея памяти. Здесь она совсем другая, чем видел ты, лазая по моему прошлому, не так ли? Здесь мне почти хорошо.

Он подошел к одному из портретов и ласково провел по щеке пальцами. Женщина улыбнулась, перехватила пальцы и поцеловала их.

Скун зажмурился, отдернул ладонь и отвернулся.

— Так вот, о чем это я?.. — заговорил он после паузы. — Сначала ты перестаешь доверять сам себе, потому что в твоем внутреннем мире, где прежде тебе было уютно и комфортно, становится хуже, чем во внешнем — убогом, сером и грязном. А потом ты внезапно обнаруживаешь в себе Его.

— Кого? — не удержался я от вопроса.

— Истинного хозяина, другого тебя. Я покажу, но сначала ты должен почувствовать всё, как я. Тогда ты поймешь.

Он подошел ко мне вплотную, положил обе ладони на плечи, а затем шагнул еще раз — вошел в меня, втек, словно сквозь поры в коже. Соединение было похоже на обычное слияние сознаний, только теперь руководил мой пациент, а я был в роли 'ведомого'. Скун потащил меня сквозь свои воспоминания, заставляя ощущать так же ярко и полно, как он сам. Намного ярче, больнее и пронзительнее, чем позволял себя я во время острожных путешествий по его памяти.

Дни после смерти жены тянулись мучительно и однообразно. Почти без сна, в душной тесной каморке, выстроенной из кромешных мыслей и ранящих воспоминаний. Он не жил, но лишь играл подобие фарса под названием 'Я держусь'. Это все я в нем помнил. Больше того, мог повторить почти каждую из немногочисленных фраз, выдавленных тогда Скуном дочери или сочувствующим сослуживцам, каждую выбивающуюся из общего темного ряда эмоцию. Где-то здесь должен был находиться первый 'заслон' — я надеялся, мы к нему и направлялись. Еще чуть-чуть, и завеса тайны наконец приоткроется…

— Стоп! — Мы рассоединились, вернее, Скун вылетел из меня и занял прежнюю позицию напротив. — Извини, что так резко. Чуть было не увлекся. Сперва я должен показать его тебе. Спящим.

Мне начало уже надоедать поддерживать правила его игры. Может, я ошибся, и передо мной обычный одинокий человек, который просто хочет вывернуть свою душу перед собратом по несчастью?

Я решил дать ему еще несколько минут на самоутверждение и, если ничего интересного за это время не вскроется, выйти из контакта. Написать в личном деле, что 'заслоны' снять не удалось и с заданием я не справился. И размашисто расписаться. Конечно, я мог взорвать 'заслоны' — как обещал ему в запале. Применить самый радикальный метод — с помощью 'Мадонны': она, гуманная и милосердная, была спроектирована, в числе прочего, и на такое. Но мне не хотелось превращать Геннадия Скуна в 'овощ', в пожизненное тихое растение. Я сроднился с ним, как ни странно это звучит. Конечно, я получу нагоняй от шефа, а Скуна передадут другому маду, который не станет с ним церемониться и выдавит его тайны, словно красную икру из кеты, попутно лишив всего человеческого. Но моего участия в этом не будет, я по-тихому умою ручки (так, кажется, называлось это в древности).

Пока я разбирался в уме в коллизиях между гуманностью и честью мундира, Скун опять принялся вещать. Начало я пропустил, но, поймав слова 'кромешный хозяин', заинтересовался и стал слушать:

— …за этой гранью у каждого свое, но я уверен: у всех нечто страшное. В обычной жизни ты и представить не можешь, что внутри у тебя прячется такое, но, когда случается катастрофа, вдруг обнаруживаешь, что не хозяин самому себе. Стена рухнула, грань стерлась — и вылезает Хозяин истинный, Хозяин изначальный, подчиняя себе разум и волю и заставляя творить чудовищные вещи. Но самое страшное — тебе от этих вещей ХОРОШО. Благодаря им, пропадает отчаянье, стихает нечеловеческая душевная боль. Когда просыпается Кромешный Хозяин и ты творишь его волю — на несколько дней, а то и недель обретаешь свободу от безысходной тоски, и это такое редкое наслаждение…

Он безумен, абсолютно и беспросветно безумен, это факт. И как он сумел столь талантливо сыграть нормального? Так, что никто — ни Тимур, ни дочь, ни коллеги — не догадались о страшном диагнозе. И я — со всем своим опытом и интуицией — ничегошеньки в нем не понял, исходив его психику вдоль и поперек.

Но с какой стати он решил мне довериться? Неужели лишь оттого, что моему ребенку поставлен смертельный диагноз? В любом случае надо соблюдать осторожность: находиться во внутреннем мире безумца не лидером, а 'ведомым' — крайне опасно. Хотя и любопытно весьма.

— Вы мне покажете этого вашего зверя? Где он прячется и почему до сих пор не выходит?

— Это не зверь!.. — Непонятно на что разозлившись, он чуть ли не взвизгнул. — У зверей есть своя этика, зверь никогда не убивает бесцельно!

— Ну, хорошо, — я слегка растерялся. — Но ведь и человеческого, я полагаю, в этом вашем Хозяине мало?

— Он вне-человечен или до-человечен, не знаю. А может, сверх-человечен? Хотя и таится внизу. Он живет у меня ниже затылка, в том месте, где голова переходит в шею. Именно оттуда он появляется, вернее, растекается по мне, — Скун провел руками вдоль тела, наглядно показывая владения Хозяина. — А вот где он обитает у тебя, думаю, ты сам откроешь… скоро. Если уже не открыл. Судя по поведению и выражению глаз, изменившихся столь резко, ты с ним уже познакомился. Ведь так?

— Не понимаю, о чем вы.

— Ладно, сделаем вид, что я поверил. Замнем. Тебе не терпится посмотреть на моего? Что ж, я покажу. Сейчас он дремлет — значит, вполне безопасен.

Скун вдруг рассмеялся, легко и рассыпчато, щелкнул пальцами (ах, вот откуда характерный звук при включении света!), и окружающие нас декорации поменялись. Коридор преобразовался в просторную залу. Она была освещена многочисленными свечами в старинных подсвечниках. Узорный паркет пересекала фосфоресцирующая пунктирная линия, за которой простиралась тьма. Даже ближайшие к линии свечи отчего-то ее не рассеивали.

— Да, это грань. Граница, — кивнул на пунктир Скун. — Нечто условное, как ты понимаешь. Можно представить ее и так.

Он пошевелил пальцами, и светящаяся линия превратилась в чугунную ограду с заостренными на концах прутьями.

— А можно и так…

Ограда трансформировалась в сплошную стену из зеленоватого мрамора метра три высотой.

— Вариаций масса — зависит от воображения. Сейчас мы подойдем к ней вплотную, чтобы ты увидел и почувствовал. А чтобы твоя драгоценная психика не пострадала, придадим ей вид…

Скун на несколько секунд задумался, а затем стена стала вытягиваться и истончаться, покуда не превратилась в подобие полупрозрачной полиэтиленовой пленки, закрепленной где-то на недосягаемой высоте.

— Да, пожалуй, так будет безопасно. Пойдем!

Мы подошли к пленке — то бишь грани — вплотную. За ней смутно проглядывало нечто большое и влажно дышащее. Я прищурился, чтобы рассмотреть таинственного Хозяина. Пленка скрадывала детали, затушевывала краски. Ближе всего это было к некоему живому организму, вывернутому наизнанку. Сквозь ало-блестящее, тускло-багровое и переливчато-сизое виднелись провалы, или каверны, где что-то пульсировало. Прямо из мясоподобной массы проступали клыки, желтые и бурые, изогнутые, как когти, и прямые, как ножи.

Я тихо охнул. Тотчас зажглось множество алых огоньков — я не сразу сообразил, что то были крохотные глазки, усеивавшие плоть вперемешку с клыками. Они буравили меня пристальными зрачками — не звериными и не человеческими, и от этого внимания мне резко поплохело, и я стал медленно отступать назад, пока не ткнулся затылком в подбородок хозяина этого сокровища. Точнее, его раба.

Скун тихо и торжествующе рассмеялся.

— Что, страшно? Но сейчас он сыт и расслаблен, он не тронет.

Злясь на себя за собственную трусость, я шагнул вперед, протянул руку и вдавил ладонь в пленку. От того, что было за ней, исходил жар. Огоньки глаз то ли разгорелись, то ли придвинулись. Через секунду жар стал нестерпимым, и я убрал ладонь.

Помимо жара от Хозяина исходил и запах. Резкий, рвущий ноздри. Возбуждающий и отупляющий одновременно. Мне подумалось, что, не будь пленки, аромат этот смог бы сбить с ног.

— Думаю, ты понимаешь, что этот облик условен? То, что я чувствую, в зрительные и обонятельные образы перевести невозможно. Через пару минут ты ощутишь все сам.

— Жду не дождусь, — пробормотал я сквозь зубы. — Заинтригован сверх меры.

Скун хохотнул. Медленно помахал ладонью, и грань снова стала крепкой и непроницаемой стеной.

— Ты убедился, что мне есть, что скрывать? Я покажу всё — теперь уже можно. Я уберу 'заслон'.

Не спрашивая разрешения, он снова слил свое сознание с моим.

…Тот мартовский день выдался теплым и светлым. Казалось, стоит посильнее подуть ветру — и в разрыве сизо-металлических туч выглянет солнце.

После очередной бессонной Скун отправился, как обычно, бесцельно бродить по улицам. Всё те же дворы, руины, помойки… Всё та же дурная бесконечность, изматывающая, но не исцеляющая.

В одном из переулков в его поле зрения попала женщина. В первый миг он испытал наплыв небывалого счастья. Неужели случилось чудо, и она вернулась к нему, воскресла? Те же волосы, прическа, походка… даже пальто, длинное и зеленое, до лодыжек, в точности как у нее. Он остолбенел. Даже сердце остановилось. А потом осторожно, чтобы не спугнуть чудо, пошел за ней. Он боялся приблизиться и заглянуть незнакомке в лицо, чтобы сердце не взорвалось от разочарования. И в то же время — ничего не желал с большей силой.

Скун прошел за женщиной в зеленом пальто три квартала, с каждым шагом все более уверяясь, что его молитвы услышаны, его кошмар закончился. Она воскресла, она вернулась оттуда, но, верно, потеряла память, поэтому идет не домой… Женщина свернула в безлюдный дворик и, остановившись у подъезда, принялась искать что-то в сумочке (видимо, ключи). Если дать ей уйти, чудо исчезнет! Не размышляя, он подскочил к ней и ухватил за рукав: 'Котенок! Боже мой!..'

Она испуганно обернулась, и на него глянули чужие глаза. Сердце рухнуло.

'Вы ошиблись, мы не знакомы'. Испуг на ее лице смыло удивлением, сменившимся сочувствием. Лицо было чужим. Чужим… 'Извините', - выдавил он, но рукав почему-то не отпустил. Она повела плечом, пытаясь высвободиться.

И тут его накрыло. Это наползло, действительно, сзади — с шеи или затылка. Вспыхнула детонатором взрыва мысль: как она смеет быть похожей на Нее, единственную? Как смеет топтать землю, когда Та уже никогда не пройдет по ней, не улыбнется, не заговорит… Мысль смыло жарким и огромным, словно цунами, валом: потребностью немедленно уничтожить, разорвать, раздавить наглую кощунствующую гадину.

Он зажал ей рот и вдавил затылком в стену. Женщина поперхнулась и дернулась, серые глаза наполнились ужасом — это он еще отследил стремительно убегавшим сознанием. А потом было просто ало и жарко. И фантастически хорошо — как не бывало даже при самых лучших оргазмах с самой желанной женщиной на свете.

Он пришел в себя на задворках, среди строительного мусора и остовов старой мебели. Рядом на земле валялось нечто бесформенное, в кровавых сгустках, с вывернутыми суставами — очень отдаленно напоминавшее женское тело в разорванном грязно-зеленом пальто. Он не смог, если б и очень захотел, вспомнить все этапы своего душного сумасшедшего счастья — но ему это было и незачем.

Он узнал, что в нем обитает нечто, без имени и без формы, и это нечто, насытившееся и отяжелевшее, уползло в свои темные глубины, оставив ощущение покоя, полного и обессиленного, и эйфории. Да, эйфории — а не ужаса или раскаянья. В нем жило чудовище, как оказалось, точнее, он сам был запредельным чудовищем. И он принял это как факт, как особенность своей личности, как когда-то принял свои бесцветность и заикание. К тому же он был совершенно уверен, что ничего не смог бы поделать с этим новым собой, даже если бы захотел.

Он осмотрел труп, стянул с запястья браслет с бирюзой (дочке может понравиться), а затем забросал тело старыми автомобильными покрышками, во множестве валявшимися вокруг.

Вернувшись домой, с облегчением поплакал на кухне, с дочкой, а после лег в постель и мгновенно заснул — впервые после смерти жены.

…………………………………………………….

Скун отпустил меня, отделился и теперь стоял рядом, глядя выжидающе.

Я сжал в кулак все свои внутренности. Отвратительный кошмар схлынул, но я знал, что никогда не сумею забыть только что пережитое.

До того как дать себе волю (орать, психовать, крушить все вокруг), нужно было выяснить еще кое-что.

— Как ты научился ставить 'заслоны'?

— Как-то само собой получилось. Даешь себе мысленный приказ, им всё.

— Четыре 'заслона' означают, что было четыре… женщины?

— Пять. Один 'заслон' ты не заметил, — Скун ухмыльнулся самодовольно.

— И что, все они были похожи на твою жену?

— В слабой степени. Достаточно было детали: зеленое пальто, волнистые светло-русые пряди, походка.

— Где ты спрятал остальные тела?

Скун насторожился. Улыбка соскользнула с лица.

— Зачем тебе? Разве это важно? Я открылся, показал все, как было, чтобы ты понял — я не виноват. Ты такой же, как я. Ведь ты тоже испытывал удовольствие, проживая это вместе со мной!

— Я не такой же.

— Не лги, не притворяйся — хотя бы перед самим собой! Если твой Хозяин еще не проснулся окончательно, не потребовал своей дани, то это вопрос времени, только и всего. Ведь твоя дочь еще жива, верно? А вот когда она умрет, ты тоже…

— Я не тоже. Я не ты.

— Не понял, — Скун отступил от меня на шаг, лицо его задрожало. — Какой же я дурак!.. Или я просто поспешил? Не может быть, чтобы я так ошибся! Рано, слишком рано…

— Да пошел ты.

Я начал обратный отсчет (самый верный способ безболезненно разорвать контакт):

— Пятнадцать, четырнадцать, тринадцать…

— Подожди, это все ложь — что ты видел! Это моя фантазия, это иллюзия!..

— …семь, шесть, пять…

— Я отказываюсь от всего! Да, я болен, я сумасшедший, но я никого не убивал!.. Я 'УБ', слышишь? 'УБ'! Отправь меня в лечебницу, вызови санитаров, я нуждаюсь в срочном лечении!..

16.

Отходил я долго. То прохладные, то близкие к кипятку струи в 'джузи' избили мне плечи и спину, превратили весь воздух в пар, а меня все не отпускало. Так и не дождавшись освобождения, выскочил из воды, наскоро вытерся и оделся и помчался к шефу. Долго и сбивчиво убеждал его связаться с отделом по раскрытию убийств, называя место, где может предположительно находиться труп зверски убитой женщины.

Молоденький опер примчался через полчаса, и пришлось описывать ему увиденное во всех подробностях. (Увиденное убийство, разумеется, а не таившееся за гранью.)

Меня по-прежнему трясло. Не оттого, что никогда не сталкивался с подобным — я видел множество трупов, и изуродованных в том числе, пребывая в сознаниях убийц и ощущая то же, что и они. Но в этот раз было иначе: меня заставили досмотреть до конца, я был полностью подневолен и не мог вырваться. Никогда прежде я не сливался сознанием настолько плотно, никогда чужое не становилось настолько МОИМ.

Не сомневался: мне еще предстоит немало ночных кошмаров на тему светловолосой женщины в зеленом пальто…

До глубокой ночи сидел у себя в конторе, ожидая, когда будут известны результаты поисков. Отзвонился Алисе, объяснил в двух словах, почему не смогу сегодня поехать к Варежке. Она, умница, лишних вопросов не задавала, поехала ночевать к дочке сама.

Около полуночи позвонили из милиции, сообщили, что тело нашли: заваленное покрышками, в зеленом пальто. Судя по состоянию, пролежало месяцев семь-восемь. Выспрашивать подробности я не стал.

Вытащил дело Геннадия Скуна и задумался. Нет, то, что я поставлю на нем вердикт 'НО', сомнению не подлежало. Но в самом ли деле он безумен? И что было бы, останься его жена в живых? Скорее всего, прожил бы обыкновенную жизнь чиновника среднего звена. В политику — при отсутствии харизмы и присутствии интеллигентности, вряд ли играл бы долго. Жизнь без особых страстей и событий, скучную и размеренную. Или таящаяся в нем тьма все равно пробудилась бы, рано или поздно? Вот вопрос, ответ на который хотел бы я знать. Вспомнилось выражение: 'Прошлое не знает сослагательного наклонения', всегда вызывавшее во мне отчего-то протест.

Нацарапал очень краткий и очень сухой отчет, поставил под документом нужное заключение и свою размашистую подпись и улегся на узкую 'рабочую' кушетку — попасть домой мне сегодня не светило: метро работало до полуночи. Решил, что вытребую завтра у начальства заслуженный выходной и весь день проведу у Варьки.

Успел поймать себя на усталой мысли: 'Надо срочно увольняться отсюда к чертовой матери…' И еще одна мелькнула, последняя: 'Как все-таки противно, что убогий маньяк постоянно сравнивал себя со мной…'

Ч а с т ь 2

Внутри

1.

В детстве я страдал от частых и сильных головных болей, особенно по вечерам, перед сном. Свернувшись под тощим одеялом, представлял, что у меня в голове поселился еж, большой и колючий. Он шевелится и ворчит, и его иголки впиваются мне в мозг. Я даже общался с ним: уговаривал ворочаться потише, пел успокаивающие песенки. Иногда это помогало, но чаще спасали лишь таблетки, которые давала мне мать, если я начинал скулить слишком громко, и она просыпалась. В одном я тогда был твердо уверен: болит не часть меня, не я сам, но нечто пришлое и чужое, что нужно задабривать и упрашивать. Позднее, лет в девять-десять боли прошли сами собой, и внутренний еж забылся.

Сейчас, навещая в больнице Варьку, я вспоминал свои детские мысли и ощущения. Мне не раз доводилось слышать, как врачи негромко переговаривались о том, что ее случай — крайне необычный. 'Отказы', медленно разрушая организм, сопровождаются сильными болями, от которых спасают лишь дорогие обезболивающие препараты. Принимая их, больной почти все время пребывает в полусне, не осознавая происходящее, не общаясь с родными. С Варькой же было не так. Поначалу болей не было вовсе. Они появились уже в больнице, и были периодическими: накатывали на час-два и отступали.

В те промежутки, когда она замирала на кровати, зажмурившись и до крови кусая губы, Варька отчего-то категорически отказывалась принимать обезболивающие лекарства. Ни врачи, ни Алиса, ни я не могли убедить ее проглотить хоть одну таблетку. Попытка сделать это насильно закончилась плохо: приступ длился не час-два, как обычно, а часов пять, и был тяжелее предыдущих. После этого с таблетками больше не экспериментировали, отметив в истории болезни индивидуальную непереносимость определенных препаратов.

Мы не раз собирались забрать дочку домой — лишь только поняли, что от процедур и лекарств толку никакого. Но доктора отговаривали, придумывая все новые доводы, хотя и дебилу стало бы ясно, что дело в уникальности ее случая и наша Варька представляет для медицинских светил лишь научный интерес. Под напором врачей мы смирились, практически переселившись в подвальное здание больницы, где держали 'смертников' — толстые стены не пропускали наружу криков и стонов, которые могли бы потревожить остальных больных, у которых еще оставался шанс выкарабкаться и продолжать бытие.

Алиса уволилась с работы — я взял ее на свое иждивение. Мне, как особо ценному профессионалу, пошли навстречу: разрешили не просиживать по восемь часов в кабинете, а приезжать по звонку на особо сложные случаи. В зарплате я потерял, но ее все равно хватало.

Варькина палата была темной и маленькой и напоминала мне пластиковый бокс в зоодоме. Видимо, из-за несчастного вида ее обитателей. Кроме нашей дочки здесь лежал лишь один пациент — подросток, тоже с 'отказами'. Ему вводили обезболивающее — сперва дважды в день, потом — три-четыре раза, и наконец каждые два часа. Сигналом служили крики, когда лекарство переставало действовать.

Варька, пока еще могла ходить, неизменно радостно срывалась с кровати, едва завидев меня — чем бы ни занималась при этом: рисовала на больших белых листах, которые в изобилии приносила Алиса, рассматривала картинки в старых книжках, напевала, мечтательно уставясь в серый потолок. Сон ее был очень чутким, и мне ни разу не удавалось застать ее спящей. Даже если она ровно сопела за секунду перед тем, как я открывал дверь (специально прислушивался, приложив ухо к замочной скважине), стоило мне войти — и Варежка уже неслась навстречу, растрепанная, заспанная, босиком по холодным плитам казенного пола. Сколько я ни ругал ее за босые пятки, все бестолку: она органически не переносила обувь…

С течением времени она ослабла и уже не вставала. Кожа стала сухой и прозрачной, от волос остался лишь светлый пушок, сквозь который просвечивала шелушащаяся макушка. Она стала напоминать старушку божий-одуванчик или мышку-альбиноса. Но при этом так же радостно улыбалась мне навстречу, и глазищи так же сияли, когда я болтал с ней, или Алиса пела, или мы на два голоса читали какую-нибудь сказочную историю.

Когда я пришел сегодня, отметил произошедшие в палате перемены: койка у окна опустела. Лишь брезгливо топорщился оголенный матрас, да на тумбочке белела забытая газета. Ее принес отец мальчика — он забегал редко и ненадолго, виновато прятал глаза — от сына, от медперсонала, от нас с Алисой и даже от Варежки, когда та с любопытством вытягивала тонкую шею в его сторону. Вчера он тоже заходил на полчасика, и, проходя по коридору мимо болтающих медсестер, краем уха я выхватил слово 'эвтаназия'.

Что ж, отмучился паренек. Я был рад за него — равнодушно рад.

Последнее время я жил за стеной из равнодушия, которую сумел выстроить вокруг себя, — чтобы не сломаться окончательно, не сойти с ума от тоски. Я начал возводить ее после эпизода с кривлявшейся девочкой в подземке. Приступ кратковременного безумия, надо признаться, немало меня напугал. И особенно страшила мысль, что нечто подобное может со мной стрястись рядом с Варькой.

Тщательно лелеемое равнодушие сухой коркой отъединяло от окружающего мира. Недосып с его 'ватой' в голове и усталость — мои вечные спутники — скрепляли его не хуже цементного раствора. Пару дней назад я по рассеянности ухватился за край раскаленной сковородки, и мне было равнодушно-больно. Вчера Любочка в очередной раз полезла ко мне с утешениями, и мне стало равнодушно-противно.

За два месяца, проведенные нашей дочерью в больнице, я узнал свою бывшую жену больше, чем за все предыдущие годы. Она оказалась совсем другой, чем я ее представлял — и это было равнодушно-удивительно.

— Пап, а правда, что вы с мамой можете заглядывать в души людей?

Варька задала мне этот вопрос, лишь только я присел на койку. Видимо, долго обдумывала.

— Да, малыш, можем, — я прижал ее ставшую угловатой, жесткой и горячей голову к своему животу и подул в висок. — Это тебе мама сказала?

Когда-то мы с Алисой договаривались рассказать дочке о нашей специфической работе лет в девять-десять. Что ж, почему бы ей и не знать…

— Мама. Вчера. А зачем?..

— Чтобы узнать о нем все: о чем он думает, во что верит, что с ним случалось в прошлом. Но мы никому потом не рассказываем о том, что узнали.

— Пап, а ко мне ты можешь зайти? — Она отстранилась, чтобы взглянуть мне в глаза.

Я растерялся — слишком неожиданным был вопрос.

— Это очень сложно, солнышко. Нужна особая аппаратура, которую невозможно привезти сюда, в больницу.

— Ну, пожалуйста, папа! Я очень хочу тебе показать… — Она запнулась, закусила губу, затем закончила очень быстро, на одном выдохе: — Хочу показать тебе свой мир, пока еще могу это сделать, пока не умерла.

Я отвернулся. Варька тут же затеребила меня за рукав. Ладошка у нее была влажная и холодная, я чувствовал этот холод сквозь ткань.

— Пап, пап, ну что ты? Это неправда — что меня скоро выпишут, как говорит мама. Не знаю, зачем она обманывает — ведь мне вы всегда говорили, что врать нехорошо! Я скоро умру, и поэтому хочу, чтобы ты увидел. Во мне светит солнце, вот здесь, — не оборачиваясь, я знал, что она приложила ладошку к груди. — А еще волки, они устали, им больно вместо меня, и поэтому мне нельзя пить лекарство. От этого они слабеют, и тигр начинает грызть меня сильнее. Он стал совсем большим и сильным, а они изранены, им плохо. Я даже отпускаю их иногда побыть от меня вдали, и тогда становится совсем плохо мне. Но я потерплю, я не могу, чтобы они ушли раньше меня. Ты должен увидеть это, пап — и солнце, и волков, и весь мой мир! Тогда ты часто будешь меня вспоминать, и тебе не будет грустно. Ты посмотришь в меня?

— Это невозможно, малыш. Прости.

Она промолчала. Спиной я слышал ее обиду и горечь.

Постепенно сопение из обиженного стало мерным и сонным. Я осторожно повернулся в ее сторону. В последнее время от слабости Варька могла задремать в любой момент, и я любил смотреть на нее в такие минуты — на щеках проступал румянец, губы розовели, и она казалась почти здоровой…

Немного посидев с ней, я тихо поднялся и вышел в коридор покурить. Прежде никогда не брал в руки сигарет, за исключением переходного возраста, а тут стал выкуривать в день по две-три пачки. Мне казалось, что никотиновый дым укрепляет мою стену, кладет в нее кирпичик за кирпичиком — жемчужно-серый зыбкий строитель… Впрочем, это иллюзия, скорее всего.

Не заметил, как возникла Алиса. Обернулся — а она за плечом: ресницы мокрые и слипшиеся звездочками, на куртке блестят крупные капли. Видимо, снаружи дождь. Здесь, в подвале, мне всегда казалось, что внешнего мира не существует — он фикция, греза. Реально лишь это — низкий потолок, грязно-зеленые стены и искусственное затхлое тепло.

Алиса тоже достала сигарету и прикурила от моей, сильно стискивая фильтр зубами.

— Ну, как она?

Голос хриплый, больной. Как-то она сказала, что разговаривает теперь только со мной и Варежкой, а там, наверху, почти все время молчит. Мы оба с ней делим отныне мир на 'здесь' и 'там'. На нужное и ненужное, на живое и мертвое, на явь и сон. Что для меня может быть явью, когда все вокруг подернуто туманом равнодушия? Только Варька…

— Спит. Давай постоим здесь немного, а то как войдем — сразу проснется. Знаешь, она попросила меня сегодня, чтобы я зашел к ней в душу, как к своим пациентам.

— А ты?

— А что я? Конечно, сказал, что это невозможно. Кажется, это ее расстроило.

— Невозможно, — повторила Алиса.

В голосе проскользнуло нечто близкое к раздражению или гневу. Это было так на нее не похоже, что я даже испугался (с поправкой на равнодушие) и принялся оправдываться:

— Алиса, я работаю в закрытом учреждении, тебе ли не знать. А Варька больна, еле дышит. Даже если я сумею провести контакт, вопреки всем правилам и инструкциям — что практически невозможно, кто даст гарантию, что она не умрет, прямо там, от стресса, а я всю оставшуюся жизнь буду винить себя в этом?

— Ты трус, Дэн. За все время, что она здесь, в подвале, Варька ни разу ни о чем меня не попросила. Мне казалось, что она от всего уже отошла, ничего больше не хочет. Но выходит, что нет — у нее есть заветное желание, а ты? Ты не хочешь выполнить ее единственную просьбу, прикрываясь страхами. Не ее смерти во время контакта ты боишься, а своего начальства, нарушения инструкций и косых взглядов в свою сторону. Тебя страшит ответственность. Да если бы я… если б меня…

Она запнулась, почувствовав, что выбилась из своей роли, и в голосе ее, помимо негодования, сквозит неприкрытая ревность. Да, моя хорошая, не сомневаюсь: попроси Варька тебя, ты бы ни перед чем не остановилась, наплевала на все правила и инструкции вместе взятые. Но Варежка попросила меня…

Мне было на редкость тошно и горько — из-за слов бывшей жены, из-за обиды дочки, которую она уже завтра забудет (она не умела злиться долго), из-за собственных шкурных колебаний. Равнодушно-тошно и равнодушно-горько.

— Прости меня, я погорячилась. Я не должна была так говорить.

Алиса щелчком отправила окурок в угол. Голос звучал спокойно и ровно — как всегда. Ледяная леди. Железная женщина с проржавелым изнутри лицом…

— Не за что — ты права. Постараюсь наступить на горло собственной трусости и сделать все, что смогу.

Кивнув ей на прощанье, побрел к выходу. Мне нужно было на работу — утром звонил шеф и сообщил, что меня ждет сложный пациент.

2.

У себя в кабинете долго держал руки под струей горячей воды, отходя от стылой мороси, пропитавшей меня насквозь. Над раковиной висело зеркало, и поначалу я отворачивался от него. Но оно притягивало, и, смирившись, встретился взглядом с самим собой. Оказывается, я ощутимо постарел за последние недели. Густая проседь, от которой волосы кажутся пыльными. Морщины у покрасневших глаз и унылых губ. Я словно перенял часть симптомов Варькиной болезни: кожа стала мертвенно-желтой, сухой и потрескавшейся, а щеки ввалились.

Изучение себя нового было малоприятным занятием, но отчего-то затягивало, и оторвал от зеркала меня лишь звонкий зов Любочки: пациент был давно подготовлен, и 'Мадонна' заждалась.

— …Вот и умничка, вот и молодец вы наш, Денисочка Алексеевич…

Фамильярное щебетание ассистентки раздражало. Равнодушно-раздражало.

Любочка все не могла привыкнуть и продолжала бесхитростно радоваться тому, что я стал послушным и неукоснительно соблюдаю инструкции: никаких медитаций — очистка сознания исключительно с помощью липких датчиков (липких пальчиков) услужливой 'Мадонны'. Потихоньку становился машиной, и это было отрадно: машина не чувствует. Стена равнодушия крепла с каждым днем…

Впервые за восемь лет работы позволил себе халтурить: задавал такой режим, чтобы не чувствовать, не ощущать вместе с 'ведомым', но лишь бесстрастно исследовать его память, а затем столь же бесстрастно выносить вердикт.

Так и сейчас: просмотрел кинопленку в багрово-крипичных тонах из жизни

очередного раздавленного судьбой бедняги, сполоснул лицо от прикосновений датчиков, настрочил полстранички отчета, припечатал беспрекословным 'НО'. В последние дни не прибегал даже к помощи джузи — отходить и успокаиваться было не от чего.

Следовало подняться к шефу и выцарапать у него разрешение на контакт с Варежкой. Но сил на изматывающее и муторное мероприятие не было. Несколько раз монотонно и жестко проговорил про себя фразу: 'Нужно добиться контакта с Варькой, чего бы это ни стоило. Я должен, должен, должен сделать это — раз она так хочет'. Но и жесткое самовнушение не возымело эффекта.

— Вот так вот, Турище. Что скажешь?..

Давненько я не разговаривал с другом. Он не замедлил откликнуться:

'Скажу, что тебе требуется серьезная починка, Дэн'.

— Скорей уж — сдача в утиль. А что-нибудь процитировать, по обыкновению?..

'Горло и грудь застилает белесое слабое небо'.

Решил дать себе отдых и не понесся сразу после работы в больницу, а отправился домой, решив выспаться в собственной кровати, горизонтально — впервые за несколько недель.

'Отдых, отдых, отдых', - бормотал по дороге, как мантру. Был уверен, что отрублюсь мгновенно — лишь добреду до постели и вытянусь в полный рост. Я так долго гнал от себя сон, просиживая ночами рядом с Варькой, что он должен был наброситься на меня, словно изголодавшийся пес. Но вышло иначе. Сколько ни ворочался и ни взбивал подушку, сон не приходил — уподобившись отвергнутой раз и не простившей обиду возлюбленной.

Мысли, которые удавалось отгонять днем, обрели настырность и силу. Труднее всего было с воспоминаниями. Все светлое и хорошее, бывшее некогда, воспринималось теперь через призму 'этого никогда больше не будет', и терзало нестерпимо. Я проклинал себя за то, что мысленно уже похоронил Варьку, но ничего не мог с этим поделать. Когда ее не было рядом, когда я не сжимал холодную худенькую ладошку, я думал о ней в прошедшем времени. Видимо, то была психологическая защита: чтобы не реагировать дважды на одно и то же событие. И хотя все было естественно и объяснимо, в этом чувствовалась большая подлость, предательство по отношению к ней.

Помимо мыслей о Варьке меня навязчиво преследовал образ кривлявшейся девочки в метро, точнее, связанная с ним эмоция, которую расшифровал только сейчас — ярая ненависть. За что? За то, что она так непохожа на Варьку — хуже ее, глупее, капризнее — и при этом будет жить долго и счастливо, а моя Варежка — нет?..

— Ты прав, Турище: либо в утиль, либо в основательную починку. Первое предпочтительнее.

Меня охватила острая, как голод, потребность поговорить с другом — не с собственным подсознанием, отвечающим за него, но с живым, реальным. Почему я не вылез из кожи, чтобы его разыскать? Псих-лечебницы в нашем городе все на счету. Прорваться туда, размахивая дипломом мада, — не проблема. Или проблема?..

А что, если покопаться в архиве, разыскать последнее дело, которым занимался Тур, и оттолкнуться уже от этой печки?..

Дав себе строгое задание обязательно разобраться с Туром и поговорить с Карлой о контакте с Варежкой, сумел, наконец, расслабиться. На меня снизошло забытье, перетекшее в сон без сновидений.

3.

Все утро просидел в архиве — благо срочных пациентов не подвалило, и меня никто не дергал.

Выспавшиеся мозги работали относительно быстро и слажено.

Последнее дело, которым занимался Тур, было самым обычным, рутинным. Ни одной зацепки в отчете, которая могла хоть что-нибудь подсказать. Пришлось перелопатить все остальные его дела за тот месяц, что мы не виделись. Мои прилежание и терпение были вознаграждены. За три недели до попадания в псих-лечебницу Тур работал с пожилой пациенткой — явно безумной, но тихой и неопасной. Прилагался подробный отчет, из которого следовало: типичный религиозный психоз. Тетенька явно жила в галлюцинаторном мире — среди ангелов, белоснежных пахучих лилий и трогательных оленят с длинными ресницами.

Меня поразил не сам психоз — доводилось встречаться с подобным (та же недавняя детоубийца, со школьных лет общавшаяся с ангелами), но его описание и вердикт. Описание было не только длинным — в пять страниц, но изобиловало красивостями, совершенно не свойственными лаконичному и скептичному Туру. Встречались цветистые фразы типа: 'Тонкое благоухание разносилось вокруг… пение мелодичных голосов убаюкивало… исполненный блаженством покой'. Липкий словесный сироп, сладкая патока! Диагноз же звучал как 'слабое расстройство психики', допускающее жизнь в домашних условиях, под нестрогим присмотром. Чтобы Турище покривил душой, поставив ложный диагноз, — такого я представить не мог. Под каким кнутом или ради какого пряника? Чем могла 'купить' пожилая полунищая тетенька успешного мада?..

Заинтригованный донельзя, по уши зарылся в отчеты других мадов нашего отдела. И нашел! Не прошло и восьми часов с момента раскопок, как отрыл отчет о работе с той же тетенькой, датированный более поздним числом. Описания были не в пример суше, а вердикт суровее: УБ с обязательной изоляцией. Судя по всему, в районе этой даты мой Тур и угодил в псих-лечебницу.

Что же именно с ним стряслось, хотел бы я знать?..

Провозился в архиве, шурша бумагами, до позднего вечера и с Карлой поговорить не успел. В очередной раз струсил, не решился — так будет вернее — а подсознание услужливо подкинуло отговорку: замотался и забыл, бедненький.

Решился как-то вдруг.

Мы сидели с Алисой по обе стороны от Варьки, и она тихонько поглаживала голову дочери. У Варежки был приступ. Она поскуливала сквозь зубы, и слезы дрожали в уголках зажмуренных глаз. Когда дочка, наконец, затихла и заснула, я прошептал бывшей жене:

— Я возьму ее завтра с собой. На работу.

— Наконец-то. Мне пойти с тобой?

— Не стоит. Выдержу сам.

— Только, я надеюсь, ты не станешь возвращать ее оттуда в этот подвал?

— Ни в коем случае. Но лучше поселить ее у меня — все-таки места больше.

Я опасался, что Алиса не согласится. Скажет, что мы не должны жить вместе, даже из-за дочери, или выдумает иную причину. Но она кивнула:

— Да, так будет лучше. Если дашь мне ключи, поеду к тебе с утра и все подготовлю.

Мы замолчали, внутренне готовясь к завтрашнему дню — как к схватке.

О чем она думала, прикрыв веки? Я знал, что Алиса любит Варьку так же сильно, как я. И как она живет с ЭТИМ? Что в ней уже сломалось или вот-вот сломается?..

Почувствовав мой взгляд, она пробормотала:

— Спи, Дэн. И пусть тебе приснится большая рыжая черепаха — символ покоя, и птица Феникс — эмблема вечности…

И я действительно заснул, в ногах у Варьки, преклонив голову на металлическую спинку кровати — крепко заснул, впервые за все ночи, проведенные в этом мрачном подвале.

А проснулся поздно — от боли в затекших спине и шее.

Алисы не было. Варька уже бодрствовала. Она изучала мою голову, осторожно прикасаясь кончиками пальцев к вискам и бровям, чуть щекоча кожу.

— А ты, оказывается, храпишь, пап, — ласково сообщила она, когда я открыл глаза.

— Ага, малыш. А еще лягаюсь и клацаю зубами. — Я с хрустом потянулся, разгоняя по жилам застоявшуюся кровь. — Ты разве не знаешь, что я вообще страшный дикий зверь из леса, только притворяющийся человеком?

Варежка погрустнела и ответила мне со взрослой рассудительностью:

— Лесов давно уже нет, папа. Это всем известно.

— Вот потому мне и приходится жить в городе и мимикрировать под гомо сапиенс.

— Мими… чего?

— Ну, притворяться.

Я клацнул зубами перед ее носом, и Варька испуганно дернулась. А потом засмеялась.

— А ты хищный зверь?

— Конечно. Самый что ни не есть.

— А какой? Ягуар или медведь? Или пума?..

— Нет, я другой. Я из тех зверей, о которых ты ни разу не слышала и не услышишь, и даже в книжке не прочитаешь. Я — животное сказочное и волшебное.

— Единорог?

— Нет. Единорог по сравнению со мной — такой же обычный зверь, как и домашняя лошадка. Я — солнечный ирбис.

— Врешь ты все! Таких зверей не бывает. И никогда не было.

— Не хочешь — не верь. Но все равно держи то, что я сказал, в строжайшей тайне. О моем существовании не должны знать непосвященные.

— И все равно я тебе не верю! Ты просто папка, и никакой не волшебный зверь. — Варька помолчала, а потом поинтересовалась: — А что едят солнечные ирбисы?

— Исключительно маленьких непослушных мальчиков и девочек.

— Ой, значит, и меня можешь съесть?! — В притворном испуге она нырнула под одеяло.

— Ну, что ты! Во-первых, ты ведь послушная девочка, так?

— Так! — Она высунула из-под одеяла нос и посверкивающий любопытством глаз.

— А во-вторых, ты тоже наполовину солнечный ирбис, а мы не едим себе подобных. Только, как мы договорились, об этом — никому. Ладно?

— Никому-никому, честное-пречестное, — она провела по губам пальцами, застегивая их на молнию. — А маме тоже нельзя?

— Маме?.. Маме, так и быть, можно. Должна же она, в конце концов, знать, с кем живет.

— Я совсем забыла: мама перед уходом просила тебе передать, — Варька сунула руку под подушку и достала сложенный листок.

Почерк у Алисы всегда был неудобочитаемый: буквы заскакивали друг на друга и путались, словно увечные хромоножки.

'Я забрала все Варькины вещи и документы и договорилась с главврачом, зная, как ты не любишь подобные переговоры. В общем, свою битву я выиграла, попутно спалив все мосты. Дело за тобой. Удачи! Я жутко завидую, если честно: тебе, вечнопьяное божество, предстоит увидеть что-то поистине замечательное. Р. S. Так уж и быть: приберусь в твоей авгиевой холостяцкой конюшне и приготовлю что-нибудь вкусное на ужин. Запиши это на мой счет'.

Сунув записку в карман, я бросил взгляд вокруг. Алиса и впрямь унесла все книжки и игрушки, скопившиеся здесь за две недели. Она не оставила мне права выбора, а между тем идея, казавшаяся вчера вечером такой простой и легко осуществимой, растеряла всю свою привлекательность.

Пока я одевал Варьку, она болтала почти непрерывно — чем-то делилась, что-то спрашивала, а я отвечал односложно и не всегда впопад, занятый своими мыслями.

— Пап, а мы насовсем отсюда уходим?

— Да.

— Мы идем домой?

— Домой. Только не сразу.

— А куда сперва? В кино?.. Гулять?.. В гости?..

— Ко мне на работу.

— К тебе? Значит, ты увидишь, наконец, моих волков?!

— Именно.

— Ура! Какой же ты молодец, папка! Они тебе понравятся, очень-очень. А мы туда пойдем пешком или поедем? Ты меня понесешь, или я сама?.. Только я сама не смогу, наверное… Придумала: давай попросим у тетеньки-медсестры стул на колесиках? Я видела, на нем очень здорово по полу кататься.

— Помолчи, немножко, малыш. Папе надо подумать.

Варька надулась, но донимать меня перестала. А потом и вовсе съежилась, задышала неровно и хрипло, и лицо у нее посерело. Такое теперь случалось нередко: фазы живости и эйфории сменялись периодами упадка. Она замирала и не шевелилась, словно даже поднять руку было непосильным трудом, и лишь молча смотрела поверх всех, мимо…

Я нес ее на руках, ставшую такой легкой, что казалось — одежда, в которую она была закутана, тяжелее тела, и стоит от нее избавиться — размотать шарф, стащить свитер и куртку — и Варька воспарит над городом, словно наполненный гелием воздушный шарик.

На улице она слегка оживилась: глотала окружающие серые пейзажи распахнутыми глазами, провожала взглядом каждого проходившего мимо. А в метро заснула. На нас взирали с жалостью и удивлением, а меня радовало, что могу смотреть лишь в родное лицо, а не по сторонам — ни на глупые постеры, ни на сытых обывателей (вроде тех, при взгляде на которую корабль моей психики дал течь.)

Сказать, что я произвел на работе фурор — ничего не сказать. На мое объяснение с шефом сбежался поглазеть весь коллектив. Карлу же я видел в таком градусе бешенства впервые.

— Дионис Алексеевич, что вы себе позволяете?! Я все могу понять: да, у вас тяжелые обстоятельства, и я был снисходителен к вам, шел на всяческие уступки, но это… Это переходит все границы! У нас закрытое государственное учреждение, посторонним вход строго-настрого запрещен, а вы притащили зачем-то тяжелобольного ребенка!..

— Мне нужно провести с ней контакт. Очень нужно!

— Что-о? — Шеф раздулся и побагровел. Он принялся судорожно промокать лоб замусоленным платком в синий цветочек и тяжело, словно лошадь, отфыркиваться. — Да… да за одно ее присутствие здесь нас всех, понимаете — всех, а не только вас с вашим патологическим отцовским инстинктом, могут уволить с волчьим билетом! А то, что вы намереваетесь сделать, вообще немыслимо!..

Я очень надеялся, что Варежка, которую устроил в 'кабинете разгрузки' — поближе к аквариуму с дивными рыбками, — если и слышит эти вопли, то, по крайней мере, не разбирает слов.

— Пожалуйста! Я всё понимаю, но это действительно важно, очень важно. Если бы у меня был пистолет, я приставил бы его к вашему виску, и вы согласились, не так ли? Так представьте, что он у меня есть, и я вам угрожаю. Вы скажете потом — если среди нас окажется доносчик и узнают свыше, — (беглый острый взгляд в сторону Любочки, внимавшей всему с детски открытым ртом), — что я вас вынудил под угрозой смерти, и пострадаю один я. Нет, лучше скажите, что я угрожал самосожжением!

— Вы понимаете, что вы несете?! Бог с ними, с санкциями! В конце концов, мады нередко сходят с ума, и здесь, по-видимому, тот самый случай. Вам, любящему отцу, ведомо, какой может быть стресс от контакта для детской психики и всего организма в целом? А если, не дай бог, — он понизил голос, — ваша дочь умрет здесь? Вы предусматриваете такой поворот событий?

— Предусматриваю. Готов прямо сейчас подписать бумагу, где будет черным по белому сказано, что я один во всем виноват. Видите ли, она и так умрет в ближайшие несколько дней. Контакт — ее последняя просьба. Единственная.

На этих словах Любочка вдруг разрыдалась и убежала, зажимая уши руками.

А Карла еще долго шумел и тряс бородой. Когда я совсем отчаялся и был близок к тому, чтобы и впрямь совершить самосожжение, использовав для этого весь имеющийся в наличии запас спирта, он вдруг обмяк и безвольно махнул рукой:

— Да делайте вы все, что хотите! Но я к этому отношения не имею.

Он в последний раз протер лицо, громко высморкался и скрылся в дебрях своей фешенебельной берлоги. Видимо, он был все-таки неплохим мужиком, наш Карла, хоть и не умел слушать своих подчиненных и лез в дела, в которых не разбирался.

Я вынес притихшую Варежку из 'кабинета разгрузки' (в глазах у нее, казалось, продолжали шевелить плавниками разноцветные рыбки), уложил на кушетку, закутал ноги пледом и долго объяснял, как все будет происходить, поэтапно, чтобы она не растерялась и не испугалась.

— Я не испугаюсь, — она улыбнулась. — С какой стати?

Улыбка вышла болезненной, жалкой, и я решил, что она передумала.

— Может, отменим все это? Поедем домой, к маме? Она нас ждет, и приготовила что-то очень вкусное на ужин.

— Нет-нет! — Варежка решительно помотала головой. — Ужин подождет, никуда он от нас не денется.

4.

Никогда еще вход в контакт не давался мне с таким трудом.

Я не мог расслабиться, меня раздражали укоризненные взгляды, бросаемые в мою сторону зареванной Любочкой, нервировал неоновый свет и мерное жужжание аппаратуры. О помощи 'Мадонны' не могло быть и речи: в гости к Варежке я должен был придти целым и полнокровным — таким, как есть.

Я четырежды начинал отсчет и прекращал его, жестом руки приказывая ассистентке отключаться. Вставал, ходил кругами по комнате и снова ложился. Наконец, на пятый раз все же сумел отстраниться и войти, не таща за собой ни тяжелых мыслей, ни страхов.

Первые ощущения были ошеломительны.

Единственный контакт с не спящим 'ведомым' был у меня с Геннадием Скуном — маньяком, страдальцем и теоретиком своего маньячества. И я подсознательно ожидал чего-то похожего: эффектного появления, вычурных интерьеров — придуманных или подсмотренных где-то. Я совсем не был готов к тому, что со всего размаха нырну в безоглядное светящееся пространство…

Меня окружали переливы красок — нежных, как размытая акварель. Светило солнце, но необычное: очень большое и неуловимо меняющее цвет. Из желтого оно перетекало в оранжевое, загоралось изумрудно-зеленым, мерцало рубиновым. Именно это текучее освещение делало все вокруг дивно зыбким и переливчатым.

Менялись не только цвета, но и запахи: поначалу я окунулся в свежесть озона, потом густо запахло ирисами (напомнив любимые Алисины духи), а затем и вовсе чем-то незнакомым и будоражащим. Мне стало на удивление легко — словно мою взрослую, закостеневшую и потемневшую душу умыло и освежило радужным светом. Всё застывшее в ней задвигалось, а омертвелое ожило и забурлило, как потоки весенней талой воды. ('Талая вода, талая вода горит огнем…')

— Папа, папка!

Я обернулся. Прищурившись, не сразу сумел разглядеть ее, вычленить из переливов лазури, бирюзы и ультрамарина. Она не выглядела как человек ('Не доросла до ощущения себя гомо сапиенсом?' — отметил во мне недозадушенный психолог) — две руки, две ноги, одна голова. Она была стройным облачком, выдохом тумана, но не белесого и мутного, а чистого и сверкающего. Она подплыла ко мне и слилась со мной — окутала, окружила со всех сторон. И говорила, говорила, говорила…

Поначалу я не мог разобрать ни слова — прохладный звенящий голосок раздавался отовсюду, за ним трудно было уследить, невозможно поймать и присвоить. Потом у меня бешено закружилась голова — от переливов света и повсеместной музыки ее голоса…

И вдруг она отстранилась и обняла меня. Крепко, как в жизни.

— Прости, пап, я не рассчитала! Я хотела, чтобы сперва ты увидел самое лучшее.

Я не мог видеть ее лица, но макушка, пушистая и шелковистая, была такой же, что и до болезни. И я знал, что, когда она поднимет на меня свою мордашку, кожа окажется чистой и розовой, а глаза ясными и сияющими. Какой же я был дурак, что не сразу согласился на ее просьбу! Да за одну возможность увидеть ее прежней — стоило горы свернуть…

— Тебе нравится здесь?

Варька оторвалась от меня и повела рукой, и я послушно последовал за ней глазами, обозревая окрестности.

— Нравится — не то слово…

— Тогда походи, посмотри. Правда, будет не только светлое, но я не хочу ничего от тебя скрывать. Хочу, чтобы ты помнил меня всю.

Она умолкла и пропала.

Никогда не думал, что у шестилетней девочки может быть так много воспоминаний!

Варька помнила даже солнце в роддоме: живое, прозрачное, словно медуза, оно шевелило лучами и улыбалось. И как Алиса, закаляя ее, разрешала ползать голышом по всей квартире. (Квартира была огромной и загадочной, словно старинный замок.)

В ее младенческих воспоминаниях мы с Алисой были нереально красивыми великанами — особенно я. Порадовавшись, мысленно погладил себя по шерстке, убедившись воочию, что мои старания и траты были не зря: детство Варежки получилось насыщенное и светлое. И книжки с картинками, и прогулки, и ФФ, и самодельные сказки, и игрушки — которые, оказывается, были для нее вполне живыми и одушевленными существами, каждая со своими причудами, 'тараканами' и 'клопиками'…

Но были и раны. Самая недавняя — не болезнь, не больница, как можно было ожидать, но наш с ней злосчастный визит в зоодом: тоскующий ягуар, хромая лисичка. (Мысленно отвесил себя хорошую затрещину — за толстокожесть и тупость.) А самое сильное горе — эпизод двухлетней давности, о котором я напрочь забыл. Тогда у нас в подвале, где хранились мешки с картошкой и мукой, завелся мышонок. Я поймал его и принес Варьке, вызвав море ликования. Рыжеватого крохотного зверька нарекли Мишенькой и устроили со всеми удобствами: в большой картонной коробке, с теплым гнездом из ваты и кормушкой из пластмассовой мыльницы. Варежка делилась с мышонком всем вкусным, что ей перепадало — печеньем, молоком, яблоком, мастерила ему из лоскутков и ниток крохотные игрушки. А однажды Мишенька исчез. Сбежал. Она сильно расстроилась, и, утешая, я увлеченно заливал, что свобода для маленького зверька оказалась большей ценностью, чем печенье. Да, он сбежал в свой подвал с мукой и картошкой, но там, тихонько прогрызая наши мешки, вспоминает ее с теплотой и благодарностью…

Оказывается, у этой истории было продолжение, которого я не знал. Спустя неделю Варька нашла мышонка — он умер, свалившись по глупости в пустую трехлитровую банку у нас в кладовке. Дочка ничего тогда не сказала ни мне, ни Алисе. Похоронила зверька на прогулке в детском саду, а боль этой маленькой смерти, как выяснилось, грызла ее до сих пор.

И еще одно горе, столь же живое и безысходное: одна из нянь, которых я нанимал — пока Алиса не отыскала приличный детский садик — периодически выпивала из принесенной с собой бутылочки и принималась рассказывать об умершей дочке. 'Совсем как ты была, беленькая и умненькая…'

Светловолосую худенькую девочку я встретил чуть позже в Варькиных фантазиях. Она поливала цветы из лейки в красивом саду, где листва у деревьев отливала перламутром. На плече сидел рыжий мышонок, умывавший мордочку…

Добравшись до фантазий и мечтаний, я мысленно перевел дух. Здесь было светло и… необыкновенно. Меня окружали странные существа. Кое-кого я узнал не сразу, а иные и вовсе остались неузнанными — то были собственные Варькины творения. Персонажи сказок, что я читал ей, преобразились: Бабка Ежка пекла пироги с брусникой и нянчилась с детьми Иванушки-дурачка и Василисы Прекрасной; Кащей Бессмертный — худющий старик с бородой заплесневелого цвета и шишковатым черепом — смешно пугал тех же детей, кривляясь и рассказывая страшилки; Снежная Королева зажигала от свечки северное сияние и строила ледяные дворцы, оказавшись неплохим архитектором… Особенно меня насмешил Единорог, поселившийся здесь, как видно, после моих недавних неуклюжих фантазий. Горделивый зверь ходил на задних ногах, в зубах сжимая алую розу, а передними копытами стучал в там-там, висевший на шее. Рой некрасивых, но добрых (судя по толстым улыбающимся губам) девушек сопровождал его, умоляя разрешить прокатиться верхом, но священное животное было непреклонно…

— Ну, как? Все посмотрел?

Звонкий голосок вытянул меня из сказочного плена. Я огляделся. Место, где мы с Варежкой находились сейчас, мало напоминало внутренний мир маленькой девочки. Слишком густые краски, слишком тяжелый силуэт высоких гор, подпирающих лиловатое небо. В воздухе была разлита неясная тревога. И еще слышался монотонный гул, словно где-то поблизости находился водопад или плотина.

— Что это за шум, малышка?

— А, это! — Она болезненно-зябко повела плечами. — Мы обязательно туда пойдем — я ведь обещала познакомить тебя с волками. Если хочешь, отведу прямо сейчас. Но лучше бы попозже!

— Все, как ты решишь, солнышко, — я присел перед ней на корточки, чтобы быть ближе к глазам, отчего-то прячущимся от меня. — Только помни, что у нас с тобой не слишком много времени.

— Но почему? — Она расстроилась. — Я думала…

— Я не знаю, сколько смогу пробыть здесь, не навредив тебе. Это опасная процедура, и риск может оказаться…

— Ладно, я поняла! — перебила она, пренебрежительно фыркнув. — Только не надо со мной, как с маленькой. Тогда мы пойдем прямо туда, ведь там — самое важное!

И мы пошли — ножками, по золотистой травке, под лиловатыми небесами, хотя (я был в этом уверен), захоти она — мы мгновенно перенеслись бы в нужное место. Но отчего-то Варьке требовалась и сама дорога — тропинка, посыпанная оранжевым песком, приятно щекочущим ступни, и мускульные усилия наших нижних конечностей.

Горы, казавшиеся далекими, приблизились нереально быстро. И мы принялись карабкаться вверх. Вернее, карабкался, вывалив от напряжения язык и распластавшись по-паучьи на шершавых от лишайника камнях, один я. Варежка же перескакивала с уступа на уступ, как горная козочка, то и дело поджидая, нетерпеливо постукивая босой пяткой, пока я до нее доползу. Она будто не замечала моих трудностей, треща весело и беззаботно:

— Знаешь, я решила дать им имена, по твоему совету. Ведь просто белых и черных волков много, а мои — единственные. Когда я умру, мне обязательно нужно будет их отыскать. Если я позову: 'Эй, Белый и Черный, вот она я — пришла!', знаешь, сколько сбегутся не тех? А мне других не надо, мне только мои нужны. Так что теперь белого зовут Кито, а черного Тарко. Запомни: Кито и Тарко! Пап, а что ты так странно дышишь?..

Я втягивал и выдыхал воздух с шумом парового насоса, и на ответ сил уже не было. Никогда не подозревал, что можно так уставать физически в месте, где физического тела нет вовсе. Я с трудом подавлял желание нагнать вредную девицу и звонко шлепнуть по попе за такую прогулку — тем паче, что здесь она не была ни слабой, ни больной.

— Ой, не смотри на меня так, пап! Ты такой фырчитый сейчас! Я не думала, что тебе будет трудно, мне казалось, тебе понравится лезть в гору — ведь это так здорово! Ничего, мы уже, считай, на месте.

Она замолчала, и я услышал… нет, меня почти прибило рокочущей звуковой волной. Странно, каким образом ей удавалось заглушать своей болтовней ЭТО.

Я перемахнул следом за Варькой последний уступ и отдышался. Мы находились на небольшом плато. Шагнув к его противоположному краю, я заглянул вниз, поскольку источник шума явно находился там. Варежка уселась рядом, беспечно свесив ноги в пустоту. Пропасть была столь глубокой, что у меня закружилась голова — пришлось сделать шаг назад и пробежаться глазами по кружевным облакам нежно-кремового цвета.

— Ты сядь, пап! Или ляг — так не будет страшно, — посоветовала Варька.

Послушавшись, я осторожно лег и свесил голову вниз. Теперь можно было без риска обозреть находившееся на дне пропасти. Видимо, то был тот самый тигр — хотя беснующаяся внизу туша мало напоминала вымерших представителей семейства кошачьих. Разве что цветовой гаммой.

Тигр был необъятным — с пятиэтажный дом, а то и поболе — и производил впечатление не целостного организма, а конгломерата множества мелких существ, управляемых из одного центра и двигавшихся синхронно. Что-то вроде гигантского роя насекомых, желтых и черных — вроде шершней или ос.

Тигр ворочался и вздымался, пытаясь заполнить собой всю пропасть — и выплеснуться из нее, словно пивная пена. При этом он исторгал шум, подобно горной лавине.

— Сейчас он не вырвется, — Варежка всматривалась в то, что ярится под ее босыми ступнями, с горьким и чуть брезгливым выражением. — Ты не бойся, пап. Они не выпустят его, пока ты здесь. Ведь тебе было бы тяжело видеть, как он…

Она не договорила.

Лучше б я этого не видел. Лучше б она не тащила меня на гору. Боже равнодушный (сумасшедший гений или бесстрастный экспериментатор), это ведь не ёжик, живущий под черепной крышкой — колючий, но маленький и поддающийся уговорам…

Стараясь не поворачиваться в ее сторону, я прилежно смотрел вниз. Теперь я разглядел и волков — вычленил их стремительные тела в переливах черных и оранжевых 'ос'. Волки тоже были большими, но на фоне тигра выглядели игрушечными. Двумя росчерками — черным и светлым — они метались, удерживая грозную тушу внизу, то наступая, то отскакивая, ни на миг не оставляя тигра в покое, отвлекая его внимание на себя. Даже отсюда я видел, как им трудно, как впиваются в их тела 'осы', принимая формы многочисленных когтей и клыков рвущегося наверх чудовища.

— Они больше не играют со мной, — ровным голосом сообщила Варежка. — Даже когда тигр засыпает. Но я не обижаюсь и все равно очень их люблю.

Она не удержалась, и голос дрогнул.

— Они у тебя молодцы, твои волки. Они очень красивые, сильные и смелые.

Варежка нагнулась над пропастью и громко позвала:

— Кито!

Кито был белым. Через мгновение он стоял возле нас, выплеснув из пасти язык и тяжело дыша. Ростом он оказался с меня, что было странно: издали волк виделся гораздо массивнее. С лап и боков струилась кровь, ярко выделяясь на белой шерсти. Впрочем, белой шерсть можно было назвать условно: она свалялась сероватыми клоками. Зверь выглядел на редкость измученным — и от худобы, и от множества ран, зарубцевавшихся и совсем свежих.

С чувством острой жалости и благодарности я протянул к нему руку. Кито оскалился, хоть и не зарычав, но явственно предупреждая, что трогать его не стоит: чревато. Прозрачные голубые глаза смотрели с холодным укором. Заглянув в них, я показался себе нашкодившим мальчишкой, который толком не знает, в чем его обвиняют, но, тем не менее, ощущает стыд.

Постояв с минуту и милостиво позволив рассмотреть себя со всех сторон, Кито склонил ободранную голову к Варежке и лизнул ее в лоб. Она же крепко обняла его за шею и прошептала что-то в ухо с запекшейся на нем раной, а потом осторожно поцеловала в черный кожаный нос.

Когда она разжала руки, Кито смерил меня напоследок взглядом с головы до ног (мне показалось, слегка потеплевшим) и спрыгнул вниз.

— Не сердись на него, пап! Кито не хотел тебя обидеть. Просто ты чужой, он совсем тебя не знает — потому и вел себя немножко сердито.

— Объясни мне, солнышко: разве мы не находимся сейчас в тебе, и все, что вокруг — тоже части тебя? Значит, и волки — тоже ты. И неужели есть что-то или кто-то в тебе, для кого я чужой?

— Нет, пап, ты не понял. Они — не я. Они просто во мне. Но я не могу ими управлять, могу только просить.

— Бред какой-то.

— Ну, пап, ну как ты не понимаешь? Тигр — он тоже во мне, но я же не могу заставить его меня не мучить. Он отдельно, вот и они так же. Только он плохой, а они хорошие. Понял?

Я кивнул. Но это было наглой ложью: ничегошеньки я не понял. Я два года учился на мада и потом восемь лет работал по профессии, но ни разу не слышал о том, что внутри у человека может быть что-то, не являющееся им самим. Одержание? Бесы? Но волки же хорошие…

С горы мы спустились быстро — отчего-то я тоже обрел способность скакать с уступа на уступ, словно горный козел.

У подножья Варежка обняла меня, без слов и очень крепко, до боли вжав голову в мою грудную клетку.

То было прощанием.

5.

Из контакта я вышел на удивление легко и без каких-либо нехороших последствий. Не то что джузи, даже не стал споласкивать холодной водой лицо — чем дольше во мне останется хоть что-то из Варькиного мира, тем лучше.

Любочка поглядывала на меня косо, но молчала. Мне было совершенно безразлично, что она — как и остальные — считает меня истязателем малолетних детей. Главное — Варежка чувствовала себя нормально. По крайней мере, хуже ей от контакта не стало.

Правда, пока мы ехали ко мне, она не произнесла ни слова — о чем-то раздумывала, углубившись в себя.

В метро рядом с нами сидел подросток с взлохмаченными разноцветными волосами, в выцветшей джинсовой куртке. На коленях у него стоял старенький магнитофон, изрыгавший громкие звуки. Он внимал им, зажмурившись от удовольствия и игнорируя ворчание недовольных шумом пассажиров. Гул подземки не давал разобрать слов, слышался лишь утробный жизнерадостный рев: 'Бу-бо-ба-га-га!..'

На остановке, когда стало потише, я расслышал: 'Любовь — это мой наркотик, малыш! Покруче травки, послабей, чем гашиш…' Отчего-то мое сознание зацепилось за этот перл. Интересно, а что для меня является наркотиком? Лишившись чего, буду я испытывать немилосердные ломки?.. По молодости я перепробовал многое (правда, не более одного-двух раз — чтобы не привыкнуть): и героин, и гашиш, не говоря уже о банальной 'травке', и хорошо представлял эффекты, оказываемые на организм той или иной дрянью.

Варька — мой героин. Возможно, кайфа чуть меньше, зато привыкание — намертво. Алиса — что-то вроде 'спидов': заставляет мозги работать быстрее, а кровь — пузыриться, словно шампанское, передоз же приводит к полному изнеможению и притуплению ощущений. Считается, что привыкания к 'скоростям' не бывает и ломок они не дают, но это враки: от нее меня плющит до сих пор. И последний наркотик — работа. Здесь тоже все ясно: контакты — нечто вроде психоделиков. Ярко, необычно, хочется еще и еще, но при этом разрушают потихоньку психику и отравляют весь организм. Без них обойтись можно — ломок не будет, но существование станет намного унылее…

Оказывается, я заядлый наркоман: торчу от трех вещей сразу. Что же я буду делать, потеряв главный источник кайфа? За время, проведенное во внутреннем мире дочери, стена равнодушия, так долго и кропотливо выстраиваемая — разрушилась, искрошилась в пыль.

Выстроить ее заново? На это уже нет сил…

Алиса ни о чем нас расспрашивать не стала. Накормила вкусным ужином (и как только осилила? — долго возиться на кухне для нее подвиг) и унеслась, сообщив, что забыла дома позерез нужные вещи.

Так что укладывал Варежку я один. Горел ночник, окрашивая стены и потолок в уютные красно-оранжевые тона. Я спросил, какую сказку она хочет услышать: новую или любимую старую, книжную или мной сотворенную.

Но дочка меня огорошила.

— Пап, расскажи мне о смерти.

Она повернулась к стене, поудобнее устроила голову на подушке и закрыла глаза, приготовившись слушать.

Я помолчал с минуту и заговорил — медленно, стараясь не выдать чувств, в которые она погрузила меня своей бесхитростной просьбой.

— Что я могу тебе рассказать, солнышко… Смерть — она для каждого своя. Те, кто живут худо и совершают зло, боятся ее. Смерть приходит к ним страшным зверем, жутким — как тигр, что тебя мучает. Она заглатывает их целиком, невзирая на крики и мольбы. Но к тем, кому нечего стыдиться, кто прожил жизнь достойно, она спускается с небес белой птицей, невесомо касается макушки и забирает с собой — без боли, легко и радостно.

— А моя — какой она будет?

— Ну, ты ведь у нас не успела совершить дурных поступков, верно? Значит, к тебе она слетит белой птицей. Или придет добрый зверь, похожий на твоих волков, и лизнет тебя в лоб. А может, прискачет Единорог из волшебного леса, посадит на спину и увезет.

— А потом?

— Потом?..

— Что будет после того, как я умру?

Я снова задумался. Меня нельзя причислить к упертым атеистам, но и в верующие я не годился. Агностик — как и большинство людей моего поколения и рационального склада ума. О том, что будет за последней чертой, представление имелось смутное: говорят и пишут на эту тему много и очень разное — а как проверишь? Но сейчас я готов был покривить душой и присоединиться к сонму тех, для кого 'Бог есть любовь' или 'Бог — справедливый и милосердный Отец'.

— Там тебе будет хорошо, малышка. Там ты встретишь много птиц и зверей, и бабочек которые вымерли здесь. И не в зоодоме — на воле. Там всегда будет светить солнце…

— А еще? — Варежка повернула голову от стены и взглянула на меня одним глазом.

— Еще… — Меня осенило: — Там будет так, как в твоем мире, куда ты впустила меня сегодня. Только без тигра и грустных воспоминаний.

— Думаешь?..

Я неуверенно пожал плечами.

Она неожиданно улыбнулась.

— Ладно, это не страшно: я тебе расскажу.

— Как… расскажешь?

— Очень просто: буду тебе сниться и все-все подробно рассказывать.

Она вдруг вытянулась, повернулась ко мне не только лицом, но всем телом, и стала очень серьезной.

— Папа, пожалуйста, поговори с мамой!

— О чем, малыш?

— Отпустите меня — ты и мама. Пожалуйста! Мне уже сейчас часто бывает очень больно, а скоро мои волки совсем ослабнут. Ты ведь видел: они совсем израненные. Я не хочу, чтобы они ушли раньше меня. Я не хочу ТАК умирать. Можно ведь уйти без боли — как Максим.

— Кто? — Я не сразу сообразил, что так звали ее соседа по палате. — А, вот ты о чем. Я понимаю, малыш, но и ты пойми: нам с мамой так страшно тебя потерять. Каждый лишний день с тобой — немыслимая радость и драгоценность. И ведь есть лекарства… Может, зря ты от них отказываешься?

— Ты думаешь только о себе. О себе и о маме. А как мне — тебе все равно.

Она снова отвернулась к стене, прямая, как солдатик, и замолчала.

Когда я потянулся поправить сползшее одеяло, она дернулась от моего прикосновения, как от удара.

Вернувшаяся Алиса застала меня на кухне перед пепельницей, полной окурков.

Не дав ей времени даже присесть, я коротко изложил просьбу дочери.

— Нет, — еще короче отозвалась она. Судорожно-односложно: — Нет.

Я не спорил и не доказывал. Молча смотрел, как она вставала, ходила, садилась и снова вставала.

— Нет, — она рвала, не глядя, какие-то бумаги, забытые на столе. Спотыкалась о стулья. — Нет, нет.

Мы одновременно вздрогнули — из комнаты донесся стон. У Варежки начался очередной приступ.

Я сидел рядом с ней на кровати и поглаживал руки, мятущиеся, словно два испуганных зверька. Алиса то входила в комнату, то уходила в ванную — наверное, плакать. Она не хотела плакать при мне — боялась, что от слез маска железной леди подтает, сползет с лица и под ней окажется что-то совсем жалкое и беспомощное.

С утра я поехал к лечащему врачу за документами на эвтаназию и рецептом на ампулу со смертельным лекарством. Готовился к долгой убедительной речи, но он перебил меня на первой же фразе:

— Не надо ничего объяснять: все очевидно. Я зайду к вам сегодня вечером, оставьте адрес. Все нужные бумаги привезу с собой, вам останется только расписаться.

— Думаю, я сумею справиться сам. Зачем вам утруждать себя? Вы только объясните, что и как делать. Это ведь укол, да?

Он вздохнул и потер виски, словно от великой усталости.

— Если вы сделаете это сами, вас будут судить за убийство. Отправляйтесь-ка вы домой и, как ни абсурдно это звучит, постарайтесь отдохнуть. На вас лица нет. Я все понимаю, но и вы поймите: жизнь на этом не останавливается. Вы еще молоды, и ваша жена молода, вы еще сможете родить ребенка, и, бог даст, не одного.

Я едва сдержался, чтобы не врезать в сочувственное интеллигентное лицо. Вместо этого нацарапал адрес, кивнул на прощание и вышел.

Домой? Отдыхать?..

Похорон в нашем мире давно не существует. Сначала, в первые годы после Катастрофы было не до этого, а потом пошло само собой, по инерции. Это прежде, до моего рождения существовали кресты и памятники, могилки и урны, поминки и некрологи. Сейчас же приезжает чиновник с парой санитаров и выписывает свидетельство о смерти с лиловой печатью в нужном месте. Тело забирают и сжигают в общественных печах. Пепел же развозят по огородам и оранжереям — в качестве удобрения. Овощи и фрукты, питаемые смертью, вырастают крупнее и сочнее.

Господи, я и не думал, что может быть хуже, я и не знал, что так бывает……

6.

Первые дни после того, как все закончилось, помню урывками. Не события, не поступки, а образы и ощущения.

Помню, что было душно и, распахнув окно, я подолгу замирал возле него, обдуваемый всеми ветрами, пока не становилось промозгло и сыро. Еще один проблеск — волны тошноты, теплой и гадкой, заливающей все тело, от темени до ступней. Мыслей не было.

То ли на пятый, то ли на пятнадцатый день случайно заметил себя в зеркале. Я постарел на полжизни и, судя по виду, вот-вот мог отправиться следом за дочкой. От собственного отражения стало противно. Опять наползла тошнота. Заставил себя встать под ледяной душ и минут пятнадцать ощущал, как жесткие струи выбивают из меня — нет, не отчаянье — но одурь и апатию.

Вышел из ванной, аритмично стуча зубами и надеясь на воспаление легких. Жар, озноб, бред и очень быстрый конец — если не лечиться, конечно. Освобождение…

Еще помню, что каждую ночь бросался в кровать с надеждой: сегодня, наконец, увижу Варьку. Она ведь обещала… Сон приходил не раньше пяти утра, и был клочковатым, сумбурным, больным. Варежки в нем не было. Лишь единственный раз, то ли на восьмой день, то ли на девятый, привиделся слабый привет, намек.

Приснилось, что я проснулся от негромкого стука в окно. Вышел на кухню, откуда он доносился, и увидел маленький кулачок снаружи, за разрисованным ею стеклом. Пока дергал за шпингалет, распахивал затрясшимися руками створки — кулачок исчез. Лишь дождливая жадная тьма впилась в лицо и в горло.

Проснувшись, выл часа два, как сумасшедший, пока соседи не застучали в стену…

А однажды выяснилось, что светит солнце. В седьмой раз на моей памяти. И самое удивительное — это был не очередной праздник Просвета, а естественное явление. Видимо, завеса пыли истончилась настолько, что ее смог разогнать сильный ветер.

Люди высыпали на улицу. Обнимались, радостно плакали. Все, кроме меня.

Я вышел из дома, добрел до ближайшей лавочки и взгромоздился на нее с ногами, словно подросток. Постарался рассредоточить внимание, как перед контактом, чтобы хоть немного ослабить хватку тоски. Черта с два — ничего у меня не вышло.

Солнечный свет перенес меня в день рождения Варьки…

Все вокруг улыбались, все как один, словно сговорившись меня добить. Умом я понимал, что радость прохожих — естественная реакция на очередную победу природы над Катастрофой, но от вида ликующих гримас, казавшихся изощренным издевательством над моим горем, меня трясло так, что доски подо мной скрипели. Отдельные индивиды бросались к лавочке, радостно распахнув конечности, готовясь и меня заключить в объятия, но, напоровшись на мои глаза, торопливо и смущенно отходили прочь. Я словно протыкал их радость, как розовые воздушные шарики. Этакий злобный гоблин…

Постепенно с моим сознанием стало что-то твориться. Нечто похожее на незабвенный приступ в метро, который я списал тогда на недосып и нервное перенапряжение. И опять все началось с левого глаза: он зачесался изнутри и забил горячим фонтаном ирреальных ощущений. Все краски стали яркими, флюоресцентными. Мир завибрировал, а люди потеряли объем и превратились в плоские картонные фигурки, без лиц и пальцев.

Если б я мог испытывать страх, верно, испугался бы не на шутку. К тому же адски заломило голову, словно противившуюся заполнению сюрреалистическим мусором.

С трудом соскребя себя с насиженного места, двинулся домой, шатаясь, словно вдрызг упившийся, и хватаясь за все предметы на своем пути. Я чуть не повалил какого-то человека, судя по голосу — женщину, и ее возмущенный вопль взметнул во мне вихрь ненависти. Заглушить его смог с немалым трудом, растоптав подошвами воли…

В реальный мир вернулся худо-бедно лишь часа через полтора, после опустошенной бутылки водки.

И тут же вырубился.

7.

На следующий вечер меня навестила Алиса.

С порога сообщила, что я слабак и тряпка, что, как бы ни было плохо, надо взять себя за шкирку, поставить на ноги и идти, идти вперед… и прочую пафосную ахинею.

У нее были черные круги под глазами, а кожа казалась шершавой, как наждак.

Я вяло огрызался. Меня злило, что даже сейчас моя бывшая сочла нужным разыгрывать из себя несгибаемого андрогина, который выше слез и жалоб. Мое предложение проваливать ко всем чертям она проигнорировала и в приказном порядке велела привести себя к завтрашнему утру в 'божеский вид', поскольку она будет меня 'выгуливать'.

Видимо, ее осиротевший материнский инстинкт требовал реализации, и я оказался единственным подходящим объектом. А может, таким образом Алиса пыталась справиться с собственной болью: когда тащишь другого из омута, свой вроде как отходит на второй план.

Противно и то, и другое…

Потолок захлопнулся, как крышка мышеловки, стены сомкнулись.

Нам ли играть в силу и выдержку — друг перед другом?..

Тем не менее, перед навязанным мне рандеву постарался привести себя в порядок, понимая, что Алиса от меня не отвяжется. Встретил ее трезвым, в чистой (хотя и мятой) рубашке. Около часу тренировался перед зеркалом, сумев-таки стянуть с лица выражение безысходной тоски. Правда, физиономия стала глупой и недвижной, как у манекена — ну да на большее меня не хватило, спасибо и за то.

Оглядев меня с головы до ног, бывшая жена усмехнулась, но придираться не стала. В молчании мы вышли из дома и куда-то побрели. Вела Алиса, а я покорно за ней следовал, выбрав позицию равнодушного подчинения. Догадался, куда мы идем, лишь на подходе к цели.

Когда-то это здание было самым высоким в городе, и сейчас, хоть и разрушенное, продолжало вызывать уважение своим угрюмым величием. В детстве здесь было одно из самых захватывающих мест наших игр. Не боясь свернуть себе шеи, мы с Алисой карабкались на самый верх, откуда, запыхавшиеся и торжествующие, взирали на город с высоты. С юным самомнением убеждая себя, что, раз нам удалось забраться выше всех, мы сумеем все на свете…

— Зачем?

— В нашем городе нет места ближе к небу. Здесь мы сможем быть рядом с ней. Сможем с ней разговаривать.

— Ты ударилась с горя в религию?

— Нет, к сожалению. Мне бы хотелось поверить в ангелов и райские кущи, но я скептик и рационалист — кому это знать, как не тебе. И все же здесь проще. Поднимешься — поймешь.

Не оглядываясь на меня, она первой вошла под своды величественной развалины.

Бедная моя Алиса… Ее замечательный интеллект дал трещину, допустил провал в иррациональное, а она и не заметила. Впрочем, чья бы корова мычала. По сравнению с ней, я полная развалина — как мыслящая, так и чувствующая.

Дававшееся легко пятнадцать лет назад для почти тридцатилетнего дяденьки оказалось непомерной нагрузкой. Тряслись коленки, сосало под ложечкой, сердце билось усиленно… и даже казалось порою, что я живой. (И еще вспомнилось, как карабкался в гору в мире Варьки.)

За прошедшие годы здание окончательно пришло в упадок и обветшало. Алиса, с ее мотоциклом и подвижными танцами, переносила подъем легче меня, но даже она отказалась лезть на самый верх — на нашу любимую смотровую площадку — настолько это было рискованно. Пришлось довольствоваться площадкой двумя этажами ниже. Здесь был обрушен большой кусок стены и тоже открывался неплохой обзор — и на серое небо, и на то, что когда-то было огромным городом.

Вид поменялся со времен детства — но не в лучшую сторону. Из грязно-коричневых и серых развалин вырастали яркие кубики и параллелепипеды: голубые, оранжевые, розовые. Контраст только подчеркивал разруху. А в некоторых местах раскрашивали и неживые развалины — что выглядело особенно жалко и дико.

Высота и простор не исцелили мою душу. Я не почувствовал близости потустороннего мира, не ощутил где-то рядом присутствие Варежки.

Алиса же что-то шептала, закрыв глаза — когда я бросил беглый взгляд в ее сторону. Что ж, даже если это самовнушение, я рад за нее. Не зря мы сюда карабкались.

Обратно мы долго шли молча.

— Не зря, — пробормотала Алиса у входа в метро, словно услышав мои мысли, — не зря мы лезли.

— Рад, что тебе полегчало, — буркнул я.

— Знаешь, мне сейчас пришло в голову, какими могут быть рай и ад. Если они есть, конечно. Рай — это когда, умерев, ты снова и снова проживаешь лучшие моменты прожитой жизни. Ад — когда постоянно возвращаешься к самым тяжелым и темным часам и дням.

— Что ж, — взвесив в уме ее картинку, я бодро кивнул. — У нашей Варежки темных дней было немного. После контакта я знаю это доподлинно. Значит, ей хорошо… там.

— Не сомневаюсь. Но я думала сейчас о себе. Если я попаду в ад — а я, наверное, его заслужила, — будут долго-долго — вечно — прокручиваться нынешние дни.

'Попаду в ад', 'я его заслужила' — что я слышу? И это моя рациональная, супер-интеллектуальная подруга? Не удивлюсь, если через пару дней встречу ее в платочке, с потупленными очами — апологеткой одной из христианских сект. И о чем мы с ней будем тогда говорить, хотел бы я знать…

Алиса выжидательно молчала. Ждала, что я примусь бурно переубеждать: 'Да что ты, да какой там ад! Не за что тебе быть в аду: ну, подумаешь, любящей женой быть не способна, ну, пара дюжин любовников… Но это же пустяки!'

— Да что ты, какой там ад? Нет у тебя грехов, Алиса, а если и есть, то пустяшные. И ты их давно искупила.

8.

Я болен, я серьезно болен. Сегодня окончательно в этом убедился.

Прошло две недели, как умерла Варежка, и я впервые выбрался на работу. Надо сказать, шеф не настаивал на моем присутствии, он даже уговаривал взять отпуск на месяц-полтора и подлечить нервную систему, но я физически не мог больше находиться дома, в опостылевших стенах — слышавших Варькин смех и Варькины забавные словечки.

Сеанс прошел отвратительно. Я не сумел — точнее, не захотел — разбираться, в чем было дело, и, поскольку крови и трупов не обнаружилось, нацарапал нейтральное УБ. После машинной 'чистки' дико разболелась голова. Наелся таблеток, услужливо предложенных Любочкой, и до позднего вечера сидел в своем кабинете, изображая погруженность в бумаги пациента, а на самом деле тянул время, стремясь подольше пробыть в месте, которое не хранило воспоминаний о Варежке. Точнее, почти не хранило.

Возвращался перед самым закрытием подземки.

Улицы были безлюдными, сыпал мелкий дождь, назойливый, как летний рой мошкары (если не врут книжки, что когда-то было чрезмерное обилие насекомых). Черт дернул эту нищенку попасться мне на пути! Возможно, если бы я ее не встретил, пребывал в незнании относительно того, кто я есть на самом деле, еще неопределенное время. Впрочем, раньше или позже — какая разница?

То была самая обыкновенная попрошайка — такие в изобилии топчутся у входа в подземку и на перекрестках улиц, жалобно ноют, заглядывая в глаза и путаясь под ногами. Правда, столь поздно этот народец попадается не часто — не хлебное время. Ободранная фигура кинулась ко мне, заведя свой слезливый речитатив. На вид ей было лет двенадцать, но, скорее всего, она была старше. Серые волосы клочьями пакли окружали немытое лицо, губы были разбиты, на плечах болтался старый мужской пиджак, придавая сходство с огородным пугалом.

Я хотел пройти быстрыми шагами мимо, поскольку ни симпатии, ни жалости профессиональные нищие у меня не вызывают, но она вцепилась грязной лапкой в полу моей куртки. Зря она так сделала…

Меня мгновенно накрыло. На этот раз обошлось без световых спецэффектов — лишь кольнуло за левым глазом, и мозг затопила ярая жаркая волна. Я знал, почему так ненавижу эту оборванку, отчего хочу сдавить ее горло и жать, жать — пока не хрустнут переломанные шейные позвонки. Она была так не похожа на мою дочь, эта грязная маленькая дрянь, умудрившаяся изгадить само понятие детства, фальшивая насквозь, жалкая пародия на беззащитность и искренность. Так почему ей позволено жить, после того как не стало моей? Настоящей…

Спасли нищенку два фактора. Первый — мое забившееся в дальний угол сознание продолжало пусть слабо, но попискивать. Всеми силенками оно пыталось подавить или хотя бы придержать шальную алую бурю. Вторым была школа жизни, которую прошла девчонка. Наученная опытом, едва взглянув мне в лицо, она стремительно ломанулась в сторону и скрылась за домами. Думаю, она сумела бы вырваться, даже схвати я ее за горло: дети улиц, как тараканы — самый быстрый, жестокий и ко всему приспосабливающийся народец.

Хорошо помню обратную дорогу — одно из самых ярких и отвратительных впечатлений последнего времени.

Поняв, что жертва скрылась, мой внутренний маньяк набросился на меня самого. Он остервенело грыз мои мозги, то предлагая взору картинки изуродованных и еще теплых детских тел, вид которых вызывал отчего-то дикое физическое желание, то, наказывая за попытки сопротивления, сверлил виски черно-алой болью.

Дома я едва дополз до кровати и сразу же погрузился в болезненный сон. В нем я уже совершенно не властвовал над собой и предавался самой разнузданной и кровавой мерзости, какую только могло выдумать и подсунуть мне подсознание.

Проснувшись, почувствовал себя очень странно — почти хорошо. Что-то страшное во мне, поселившееся за левым глазом, нашептывало, уговаривало, убеждало, что наяву будет гораздо круче, ярче и полнее, чем в снах, от которых продолжало грохотать сердце и на лбу не просохла испарина.

Упорно приходил на память Скун: его понимающая усмешка, его слова о том, что в каждом обитает чудовище, Кромешный Хозяин, спящий до поры до времени.

Если мои приступы не есть признаки пробуждающегося Хозяина, то что это?..

9.

Никогда не считал себя высоконравственной личностью, но, как и у всех, внутри у меня имелась вживленная с детства — а то и с рождения — иерархия ценностей, четкая градация добра и зла. Отчасти совпадающая с общепринятыми стандартами морали, отчасти своя собственная. В этой самодельной иерархии убийство, да еще зверское, на которое толкало меня растущее безумие, было самым низким поступком из всех возможных. Совершив его, я не только пойду против социума, но уничтожу, в первую очередь, самого себя. Поэтому я решил бороться. В конце концов, я немало лет имел дело с сумасшедшими, странствуя у них внутри, и потому должен справиться. Должен справиться, черт возьми…

Я позвонил шефу и объявил, что беру так усиленно навязываемый мне отпуск. Затем забаррикадировался в квартире, прибив изнутри навесной замок и забросив ключ на антресоли. Смысл этого поступка сам толком не понимал — запереть и заморить голодом своего монстра? Исключить все источники соблазна?..

Трое суток просидел взаперти, не отвечая на телефонные звонки, подъедая остатки круп и ощущая себя полным кретином. Внутри было тихо — ни признака чужого присутствия или некрасивых желаний. Когда кончились сигареты, не выдержал — отрыл ключ и выполз на лестничную клетку. Тут меня пробрал абсурд ситуации, и я расхохотался, тычась лицом в стену. Смех мало чем отличался от истерических рыданий…

Поход до магазина прошел гладко, если не считать того, что изжеванная нервная система заставляла то и дело всхлипывать и подкашивались ослабевшие от голода ноги. Я даже позволил себе самонадеянно подумать, что справился, одолел. Хотя в глубине души подозревал, что радуюсь рано и поселившееся внутри безумие просто затаилось перед очередным прыжком.

Но иллюзия исцеления была столь приятной, что я заглушал голос интуиции.

Очередной выплеск случился через пять дней. К тому временя я настолько осмелел, что позволил себе не только поход в магазин, но и небольшую прогулку.

Спровоцировал опять ребенок. В книжном магазине, куда меня зачем-то занесли ноги, рассерженная тучная дама устроила разнос продавщице, тряся перед ее лицом сборником комиксов, где отсутствовали несколько страниц. Рядом стоял на редкость несимпатичный мальчишка лет семи. Пуча капризные губы и переступая с ноги на ногу, он гнусаво тянул: 'Мам, ну двинули, а? Слышь, двинули…'

В этот раз атака была слабее. Меня не толкали к немедленному действию — видимо, у внутреннего монстра хватало разума понять: убей я мальчишку прямо здесь, меня схватят и (предварительно покопавшись в мозгах) подвергнут ликвидации. Быть ликвидированным монстр не хотел. В этом я был с ним солидарен, поэтому мы удалились из магазина, скрежеща зубами от ненависти, с красной пеленой в зрачках, но без мучительной борьбы друг с другом, по крайней мере.

Зато и не отпускало меня гораздо дольше. Около суток провел в багровом полубреду, с прилежанием истинного ученого отмечая все новые и все более 'интересные' симптомы.

Мимо зеркала в прихожей я проходил теперь на цыпочках, отворачиваясь, а зубы чистил, зажмурившись: был уверен, что вместо лица обнаружу оскаленную морду того, кто во мне обитает. И, взглянув ненароком в хищные вертикальные зрачки, не смогу уже ему сопротивляться, словно загипнотизированный удавом кролик.

Я трясся от каждого шороха, от звука шагов на лестнице, от громких голосов за стеной у соседей. Был уверен, что прохожие, видевшие меня на улице и в книжном магазине, догадались о моем состоянии и донесли куда следует. Ждал, что с минуты на минуту меня посетят и вежливо пригласят в Особый отдел — но уже не как профессионала-'ведущего', - уложат на кушеточку, ласково усыпят, и кто-то из моих коллег войдет в мой мозг и увидит ЭТО.

Потом полегчало. Правда, только днем: по ночам приходили все те же сны, погружавшие меня в кровавые наслаждения все глубже и безоглядней.

10.

На волне передышки вдруг вспомнил, что собирался отыскать Артура.

Его присутствие рядом, его совет, даже просто негромкий насмешливый голос — требовались позарез. Кто как не Турище сможет мне помочь вылезти из моей психопатологии?..

В телефонном справочнике отыскал все психушки нашего города. Их оказалось пять. Позвонил в каждую, называясь своим именем, сообщая должность — мад из Особого отдела, и мотивацию звонка: выяснились важные подробности дела, с которым работал пациент клиники, Артур Осмолов. Срочно необходима личная встреча c ним — речь идет о жизни и смерти: о предотвращении опасного преступления, чреватого жертвами.

Мой напор и властные нотки в голосе возымели действие: в четвертой по счету психушке писк девушки в справочном сменился баском завотделения, который, задав пяток дополнительных вопросов и выяснив, что я действительно мад — а не родственник или случайный прохожий, милостиво бросил:

— Приходите. От пятнадцати и до двадцати. Но очень сомневаюсь, что вы сумеете добыть нужные вам сведения.

'А это, милок, не твоя забота', - мысленно отпарировал я и понесся — благо на часах была половина третьего — в ближайший продуктовый.

Там, замерев у прилавка, понял, что не знаю, какие гостинцы следует покупать. Забыл, напрочь забыл за последние два месяца, что именно любит жевать, пить и курить мой Турище. (Даже забыл, курит ли он вообще.) После долгих раздумий взял первое попавшееся: пяток апельсинов, клюквенный сок и сигареты покрепче.

В крайнем случае заберу назад — если он все это терпеть не может…

В психбольнице я был впервые, но увиденное меня ничуть не тронуло и не удивило: я практически не смотрел по сторонам.

Целенаправленно отыскал палату Тура (там обитало еще не менее пятнадцати теней в линялых пижамах) и его койку — в самом дальнем и темном углу.

Тур изменился. Мой добрый друг поправился в полтора раза и опух — впрочем, стройностью он никогда не отличался и комплексов по поводу внешности сроду не имел. Гораздо тягостнее было встретиться с его глазами.

Благодушные щелочки… ничуть не оживившиеся, не вспыхнувшие при виде меня. На мои расспросы — о самочувствии, настроении, порядках в этом обиталище скорбного абсурда — Турище не отвечал. Но при этом идиотом не выглядел.

Он взял с тумбочки принесенный мной апельсин и принялся перекатывать с ладони в ладонь, любуясь ярким цветом и безупречной сферической формой этого чуда природы.

— Давай я тебе его почищу!

Он не ответил. Подбросил апельсин к потолку, поймал и тихо рассмеялся.

— Послушай, Тур, я рад, что тебе здесь неплохо. Я вообще дико рад тебя видеть — извини, что идея отыскать старого друга не посетила меня раньше. Это оказалось проще, чем я думал. Знаешь, Турище, у меня горе. А еще я схожу с ума…

Я принялся выкладывать ему всё — начиная с диагноза Варьки и девчонки в метро. Тур слушал, продолжая блаженно улыбаться. Он перестал играть апельсином и принялся неторопливо сдирать с него кожуру отросшими крепкими ногтями.

Под конец я почти орал. Тряс его за грудки, за отвороты тускло-лиловой пижамы, умоляя не быть тупым и бесчувственным 'овощем'.

Тур слабо отмахивался от моих рук, а когда очищенный апельсин под моим напором выпал из его пальцев и убежал на пол, проводил его сожалеющим взглядом.

— Что ж ты так расшумелся? Поди не на стадионе…

Низенькая и грузная санитарка подцепила меня за рукав и силком вытащила в коридор. Впрочем, я и не сопротивлялся.

— Он всегда такой?

— Всегда. Лежит, молчит, скалится. Спасибо хоть — под себя не ходит. Мы его Буддик зовем.

— Как-как?

— Буддик. Потому что спокойный и лыбится.

— Вот как. — Я сообразил, что кличка — уменьшительное от Будды. Видно, кто-то из нянечек или санитаров здесь образованный. — И ни разу ни о чем не заговорил?

— Ни разочка! Таким его привели. Ты, слышь, на апельсины зря потратился. Он их не съест. Только играть будет, да наволочку соком пачкать.

Не ответив, я повернулся и побрел прочь по коридору.

В глаза бросилась табличка 'Завотделением'. Постучавшись, вошел. Протянул удостоверение мада.

— А, так это вы сегодня звонили? — Дяденька лет сорока в несвежем халате отдыхал, вытянув ноги и закинув локти за голову. — Ну как, добыли ваши ценные сведения?

— Увы. Вы были правы: Артур Осмолов явно пребывает не здесь. А где, вы не подскажете?

— Охотно. — Начальственный доктор выпрямился и сложил локти на внушительном письменном столе. Заговорил оживленно и с видимым удовольствием: — Ваш коллега работал с женщиной с ярко выраженным психозом на религиозной почве. Не соблюдал мер безопасности, в результате чего — подключился к ее психике чересчур сильно. Думаю, вам доводилось встречаться с подобными случаями. Внутренний мир больной настолько ему понравился, что он не пожелал расставаться с ней и, поставив неверный — слишком мягкий — диагноз, поселил у себя дома. Вот так вот!

Доктор добродушно рассмеялся.

— А толку селить у себя дома? — Я искренне недоумевал. — 'Мадонны' ведь у него нет в личной собственности.

- 'Мадонна' была уже без надобности — хватало простого общения. Согласен, что феномен редкий. И так бы они жили-поживали, в одном раю на двоих, если б не бдительные соседи. Во-первых, непрописанная пожилая тетушка. Во-вторых, здороваться стал как-то странно. Все с улыбочкой и бочком-бочком…

— Ясно. Можете не продолжать. Тетушку в одну больницу, Тура — в другую. — Я кивнул на прощанье и шагнул к выходу. — Но все-таки не могу понять: он ведь уже давно разлучен со своей райской 'ведомой'. Но по-прежнему улыбается и не желает ни с кем контактировать. Ему по-прежнему хорошо?

— Видимо, так. А вы завидуете?

Я вышел…

11.

Милосердная передышка оказалась недолгой.

Стоило мне четко определить, что именно (а точнее, кто) провоцирует приступы, и научиться в нужный момент зажмуриваться или отворачиваться — как это пошло сплошняком. Просто так, без поводов, сутками: утро, полдень, вечер, ночь… Неделя кошмара.

Я дал себе поблажку, схитрил — выпустил на волю воображение. Представлял, как все могло бы протекать, если бы я позволил. Расписывал в уме до мельчайших подробностей, смаковал каждую деталь. Начал даже зарисовывать эти картинки — акварелью, гуашью, маслом. Потом тщательно прятал, чтобы кто-нибудь не наткнулся ненароком на психопатические шедевры, этюды в багровых тонах.

Через несколько дней хотел сжечь скопившийся ворох, но передумал: вдруг это не понравится ему, вселившемуся в меня монстру, и в гневе он растопчет мои жалкие остатки самоконтроля?

Вчера опять заявилась Алиса.

Взглянув на меня, пробормотала только 'твою мать', хотя я был вполне адекватным, умытым и причесанным. Она возжелала потащить меня в ванную и поставить под контрастный душ, решив, что мой вид обусловлен большим количеством алкоголя в крови. Пока меня тащили (а я сопротивлялся), меня охватило желание ее придушить. Не по-настоящему, не до смерти, а до перепуга — и от этой мысли на миг стало хорошо.

Устав бороться со мной, Алиса в сердцах сплюнула, прошла на кухню и сварила кофе. И мы принялись мирно беседовать. Оказалось, что я даже рад ее видеть.

Рассказал ей о своем визите в больницу к Туру.

— Бедняга! Я все-таки надеялась, что он выкарабкается.

— Бедняга?

Она помолчала, подняв на меня глаза.

— Знаешь, Дэн, я была у него в больнице. Почти сразу, как с ним случилась эта беда. Отыскала, используя старые связи. Тебе говорить не стала, чтобы не расстраивать: знаю, как он тебе дорог.

— И?..

— И сказала про себя это слово: 'бедняга'. Тогда я нисколько не сомневалась в этой оценке. А сейчас сомневаюсь. Возможно, все с точностью до наоборот: Тур — самый счастливый человек из всех, кого я знаю.

Я ничего не ответил.

Алиса зашуршала принесенным пакетом и вывалила на кухонный столь несколько потрепанных томиков в заклеенных пластырем обложках.

— Принесла тебе книжки по психологии. Те самые — старые и запретные. Стащила из научной библиотеки — совершила злостное должностное преступление. Почитай! Возможно, поймешь, что с тобой творится.

— Спасибо.

— Мне не спасибо твое нужно, а уверенность, что ты их прочтешь! Конечно, здесь многое устарело, но новые разработки и теории под таким строгим запретом, что даже не публикуются.

— Прочту, обязательно.

Смешная. Разве помогут мне какие-то книжки? Пусть даже самые умные…

— А хочешь, я расскажу тебе о сути своих исследований? Ты меня тысячу раз об этом спрашивал, помнишь? Когда мы жили вместе.

— А как же секретность?

— Плевать на секретность! Ты в отпуске, у тебя много времени, и это кстати: мне может пригодится твой опыт мада-'особого'. Никакие отчеты не сравнятся с живым рассказом. Я занимаюсь возможными психологическими проблемами людей-растений. Предполагается, что они мало-помалу вытеснят с земли обычных людей. Главная проблема — сексуальная. Ведь размножение у растений…

— Алиса, давай о сексуальных проблемах растений как-нибудь потом… попозже?

Ее забота и умиляла, и злила. Неужели она, опытный психолог, не видит, что я конченый человек? Вдрызг. Всмятку…

В конце концов Алиса предложила остаться. Я отказался. Нет, было бы неплохо провести с ней ночь — не ночь любви, разумеется: этого бы я не осилил — но просто лежать в темноте в одной комнате и тихо переговариваться, пока сон не проглотит обоих или одного из нас. Но я опасался, что Алиса увидит меня настоящим, разглядит мою новую суть. Или услышит: ведь я вполне могу разговаривать (выть, урчать, чавкать) во сне.

Приступы стали практически фоновыми: слабые жаркие волны колыхали меня то и дело, от малейшего пустяка. Я научился строить нормальное лицо и даже разговаривать — на слабой волне. Но над сильными был не властен. Да, я смирял их в какой-то степени, проигрывая в уме кровавые сцены, но помогало это все меньше. Живущему во мне злу нужны были реальные плоть и кровь, а не воображаемые. Мои подделки лишь раззадоривали его аппетит.

Когда Алиса ушла — тщательно скрыв обиду, я взял лист бумаги и написал два списка. Первый назывался 'Что хочу Я' и состоял из следующих пунктов: 1) покоя; 2) Алису (?); 3) перестать видеть сны; 4) тихо сдохнуть; 5) убить себя; 6) уехать отсюда к чертовой матери и все забыть. Второй был короче — 'Что хочет Он': 1) утоления жажды убивать и терзать; 2) сытого сна до появления новой жажды.

Неужели Геннадий Скун был прав: подобная тварь живет в каждом из нас и вырывается наружу при особых обстоятельствах — когда грань дает трещину от сильнейшей внутренней боли? Но почему тогда уцелела Алиса? Не думаю, что она любит Варьку меньше или женская психика крепче. Да и вообще, если ликвидированный альбинос прав, все, у кого случались в жизни трагедии, становились бы маньяками. Но ведь это бред…

Впрочем, почему все? Не все, а только особые индивиды — мады. Точнее, особые из особых — мады, работающие с преступниками и безумцами. Не секрет, что они сходят с ума на порядок чаще, чем простые смертные — хоть этот факт и не принято афишировать. Как мой бедный Тур… Бедный? Как бы не так! Все бы отдал, чтобы оказаться на его месте: чтобы моя крыша съехала в райский сад с птичками и оленятами, а не в кровавую мясорубку…

Перечитав списки, вычеркнул пятый пункт. Я не раз уже думал о том, не отдаться ли на милость петли, оказав тем самым немалую услугу человечеству. Понял, что не смогу. Можно было тешить себя мыслью, что это монстр не позволяет мне прибегнуть к бритве или веревке, но на самом деле смерти боялся я сам — мое пресловутое рацио, моя суть.

Ночью проснулся от простенькой мысли. Вынырнул из кровавой оргии — словно от писка будильника. А почему, собственно, я отделяю его от себя? Так просто свалить все на раздвоение личности, на одержание, на нечто чужеродное, вселившееся, как вирус, и прячущееся за левым глазом. Но так ли это на самом деле? Возможно, то, с чем я борюсь, более настоящее, более истинное 'Я', чем законопослушное дневное сознание, что продолжает бессмысленное сопротивление.

Скун называл своего Хозяином, Кромешным Хозяином. Он не делал попыток бороться или исцелиться. Почему же для меня так важно не переступить грань, не слиться с ним окончательно? Кто я такой, чтобы решать, где норма и где болезнь, где 'Я' и где чужое?..

Вероятнее всего, я самонадеянный идиот, профан, и стоит признать это и расслабиться, перестать заниматься самоистязанием. Слиться с ним, наконец. Признать Хозяином, как признал и подчинился Скун. Из этого ведь не следует, что я разделю судьбу несчастного альбиноса. Я могу действовать осторожно и убирать из окружающего мира лишь человеческие отбросы, мусор, гниль — юных бомжей, беспризорников, нищих. И мне не нужно будет убивать часто — думаю, хватит два-три раза в год, а то и реже — ведь Скуну хватало такого количества. Правда, остаются плановые проверки… Что ж, брошу работу. Устроюсь дворником, сторожем, трубочистом — к ним не залезают в мозги.

От этих размышлений я впал в озноб. Трясло так, что скрипела постель — как при интенсивных занятиях любовью. Больше всего меня ужасало, что я не мог с уверенностью сказать, что именно говорит во мне в данный момент: безумие или загнанный в угол разум, измученный и еле трепыхающийся.

12.

Наутро решил выбросить все Варькины вещи: не хотел, чтобы предметы, побывавшие в ее руках, смотрели на меня такого. Сначала одежду, потом игрушки. Жальче всего было расставаться с книжками — теми, что она подолгу листала, любуясь красочными картинками, что мы с Алисой читали ей перед сном, чьим героям она сопереживала в минуты бед и радовалась, когда дело шло к счастливому концу и свадьбе.

Книги, когда я собирал их в одну кучу и складывал в мешок, вели себя как живые: выскальзывали из рук, жалобно шелестели страницами — словно боялись, что я собрался их сжечь. Я же не варвар — положу их рядом с помойкой, но не выкину: быть может, еще какой-то ребенок окунется в волшебные миры, где после испытаний и бед обязательно становится хорошо…

Но когда все было готово, отчего-то у меня не хватило духа вынести три забитых под завязку мешка из квартиры, и я бросил их у дверей, в прихожей.

Подошел к зеркалу и впервые за много дней встретился со своим отражением. Плюнул себе в лицо. 'Ну, вот он я. Забирай меня полностью, со всеми потрохами. Делай, что хочешь — видишь: ты победил'.

На волне опустошенного спокойствия решил проглядеть книжки, что принесла Алиса. Не то чтобы было интересно — из чувства долга: воровала, рисковала — и все ради моего исцеления.

Усваивалось прочитанное с трудом — сказалось отсутствие привычки к теоретическим занятиям. Я — практик. На пятнадцатой странице понял, что Алиса предусмотрела такой вариант: отдельные абзацы или фразы были подчеркнуты, а на полях стояли пометки: 'Сомнительно', 'В точку!', 'Дельная мысль', 'Бред собачий'… Вот умница — позаботилась обо мне, убогом. Дальше читал только подчеркнутое, пропуская порой целые главы.

Речь в этих серьезных книжках, изданных в конце 20-го и начале 21-го веков, шла, в основном, о бессознательном. Том самом таинственном бессознательном, куда простым мадам строго-настрого запрещалось лезть. Отдельные перлы смешили — скажем, безаппеляционное утверждение о сексуальности как основной доминанте человеческого бытия. Что-то совпадало с моим восьмилетним опытом 'ведущего' и вызывало незаинтересованное согласие. Но было и нечто новое. Мне показалась интересной мысль, что самый глубокий слой бессознательного — общий для всех людей. Некая единая база или платформа, где живут древнейшие образы, инстинкты и архетипы. Положительно, в этом что-то было. Может, и глубинные чудовища у всех общие? И Кромешный Хозяин Скуна — с его желтыми клыками, вывернутым наружу мясом и мириадом пристальных огоньков — тот же самый одушевленный сгусток древней тьмы, что живет у меня за левым глазом?..

Не назвать ли мне его Архетипом? Или сокращенно — Архипом. Так и представляется нечто бородатое и закорузлое. Некий общий наш со Скуном дедушка…

Стоило мне смириться, принять власть Архетипа-Архипа, как мой рассудок воспрянул и стал работать строго и четко, как часы. Правда, темы выбирал специфические и никак не абстрактные. Я понимал, что мне нужен определенный план действий, основанный на двух китах: утолении его (моей) жажды и нашем обоюдном нежелании закончить жизнь в самое ближайшее время от инъекции быстродействующего яда.

Я точно знал, что мне (нам) нужно, успев досконально разобраться в своих симптомах. Если Хозяин Скуна просыпался при виде женщин, хоть немного напоминавших его умершую жену, то у меня, напротив, потребность уничтожить, разорвать и растереть по земле возникала при виде детей или подростков, совсем не похожих на мою Варьку. По сути, мне было хуже, чем альбиносу — любая мелочь, даже просто каприз чужого ребенка могли спровоцировать приступ.

Почти все свободное время я проводил в дотошном анализе собственного внутреннего мира. Много бродил по городу, рассматривая встречных. Учился пробуждать и усыплять свое голодное чудовище по собственному желанию. Порой возникало радостное ощущение, что вполне могу его контролировать. Правда, подспудно я понимал, что Архип просто потакает мне, подыгрывает, зная, что я сдался. Снисходительно наблюдает за моими манипуляциями, усмехаясь глупой самоуверенности жалкого человечка, не сомневаясь, что получит свое, лишь только придет время.

Во время одной из прогулок меня осенило: понял, кто именно мне нужен. Нашел идеальную жертву, уничтожив которую, не только не совершу страшного преступления, но, наоборот, помогу миру слегка очиститься.

Проституция, насколько я знал из истории, процветала всегда, но наши дни отличались обилием детей, торгующих своим телом. Даже в лучшие времена, как ни старался, не мог пробудить в себе жалость к маленьким торговцам детством — лишь брезгливое отвращение. Сейчас же при одной мысли об этих ошметках общества мой мозг начинал дымиться и плавиться. Я знал место, где они чаще всего промышляют — в центре, в скверике, недалеко от места моей работы (потому я нередко натыкался на них, возвращаясь поздно вечером домой).

Готовился к своему первому 'мероприятию' долго и тщательно. Мелочи типа бритья и пришивания оторвавшейся пуговицы успокаивали, рассеивали внимание, что было приятно, так как, чем больше я экспериментировал с самоконтролем, тем сильнее — на самом деле — наш общий со Скуном дедушка подчинял меня. Мне почти все время теперь казалось, что кожа на лице горит, а взгляд было все труднее сфокусировать на чем-то конкретном — поэтому отвлекающие ненадолго занятия были единственным видом отдыха. Я очень надеялся, что, как только удовлетворю его (наш) голод, это состояние отпустит на время, даст продолжительную передышку.

Так что в ту ночь я вышел из дома франтом. Никогда прежде рубашка не сияла такой белизной, а ботинки не были начищены до черно-зеркального блеска.

В 'садике разврата' (так в простонародье окрестили это место) посторонних, как обычно, не наблюдалось — исключительно ищущие удовольствия на час или на ночь и готовые предложить таковое за небольшую мзду. Первых было значительно меньше — две-три сиротливых, нервно косящихся по сторонам фигуры. (Платить за любовь в нашем обществе столь же позорно, как и брать деньги. Поощряются лишь обоюдобескорыстные совокупления.) На их фоне я, верно, выглядел образцом спокойствия и респектабельности. Девчонок же было много — худые, стройные, тучные, в разной степени изношенности и обглоданости жизнью, они кидались на каждого потенциального клиента, подобно изголодавшейся стае чаек. Были и мальчики, числом поменьше. Они вели себя спокойнее и даже с некоторым — весьма условным, впрочем — достоинством. В отдалении, невидимые во тьме — за исключением сигаретных огоньков, отдыхали нешумные сутенеры.

Я задержался у входа в скверик, в тени дерева. Медлил, приглядываясь и примериваясь: ошибиться было нельзя, нужна была правильная особь — если уничтожу кого попало, Архип может не наесться и, следовательно, не успокоится и не уснет.

Наконец, отыскал глазами ту, что нужно. Она стояла на границе светового пятна, отбрасываемого единственным на весь сквер фонарем. На вид лет тринадцать-четырнадцать. Вместе со всеми кидалась на каждого проходившего мимо мужчину, но те лишь брезгливо отворачивались, а потом ее оттесняли товарки, и со своего наблюдательного пункта я видел, как кривилось ее лицо и губы что-то шептали — верно, ругательства. И хотя черт лица с четкостью рассмотреть я не мог, во мне росла уверенность, что это именно то, что требуется.

Я ощутил теплые токи, испускаемые левым глазом — словно маленьким яростным солнцем. Они заполняли голову, искривляя окружающий мир. Это ощущение уже не было болезненным, как прежде — напротив, отдавшись жаркому потоку, каждой клеточкой я чувствовал силу и сладость (предвкушение небывалого удовольствия?). Но приходилось сдерживаться, усилием воли успокаивая уже не только Архипа, но и тот трезвый кусочек сознания, что долго и глупо боролся, и сейчас вдруг опять слабо затрепыхался. Мне как никогда нужен был ясный и чистый ум — чтобы не совершить непоправимой ошибки, которая в дальнейшем могла бы сыграть против меня роковую роль.

Совладав с собой, я вышел из своего укрытия и двинулся к цели, стараясь идти быстро, не обращая внимания на гомон и женские тела, облепившие меня со всех сторон, стоило мне возникнуть в поле видимости жадного косяка.

Она не успела даже податься вперед, когда я приостановился перед ней и, не глядя, бросил:

— Двадцать. Пойдем!

— Двадцать мало! — Голос был именно таким, каким представлялся: сиплым и глухим, словно ей в горло затолкали кусок колючего мха. — За двадцать могу только отсосать, а если трахаться, то сорок.

Несмотря на сказанное, она встала и покорно поплелась за мной. Остальные жрицы любви с разочарованными вздохами и унылыми матюгами отступили.

Дойдя до освещенной улицы, я обернулся, чтобы как следует её рассмотреть. Грязные волосы — первое, что бросилось в глаза — осветленные сальные пряди, скрепленные на темени яркой пластмассовой заколкой в виде цветка. Кожа нездорового серого цвета, особенно по контрасту с алой помадой на тонких губах. Видимо, она была наркоманкой и сейчас пребывала в ломке — покачивалась из стороны в сторону и зябко терла руками предплечья.

Пожалуй, я сделал правильный выбор. Скормив эту тварь Архипу, я не только ублажу его, но и очищу немножко этот мир от грязи. Да и самой пропащей душе окажу услугу.

Напоследок зачем-то посмотрел ей в глаза. Пару секунд мы играли в гляделки, затем она отшатнулась.

— Никуда я с тобой не пойду — ни за двадцать, ни за сорок, ни за сто!

Я так удивился этой фразе, что смог только выдавить:

— Почему?

— Не пойду, и все! Своя шкура дороже, так что катись-ка ты своей дорогой, пока цел!..

Меня затрясло от ярости. И это шло не от Архипа — ярость была моей собственной. (Впрочем, в последнее время мы были настолько слиты, что все труднее становилось различать его и мои эмоции.) Мне хотелось схватить наглую шлюшку за липкие волосы и приложить изо всех сил раскрашенной мордой о стену ближайшего дома. Так, чтобы осколки пластмассового цветка разлетелись во все стороны вперемешку с брызгами вонючей крови… Но я не успел этого сделать — ощутив опасность, она отскочила назад.

— Только приблизься, и я заору! Так завизжу, что мигом сбегутся все наши — и девочки, и сутенеры! Как думаешь, у тебя получится уйти живым?..

Меня отпустило, резко. Не знаю, как ей удалось одной фразой или даже интонацией загнать мою алую жажду обратно, за грань. Пошатнувшись от внезапной смены состояния, я прислонился к той самой стене, о которую только что хотел размозжить грязную голову.

— Уходи. Возможно, ты проживешь еще год или два, но все равно подохнешь в какой-нибудь канаве от СПИДа или передозы… — Мой собственный голос казался мне чужим — шелестящим и щекочущим гортань, как лапки набившихся туда насекомых.

— Смерть от передозы приятнее!

Это было последнее, что выпалило дитя порока, прежде чем с поспешностью унести ноги.

Мне было на редкость паршиво. Тянуло опуститься на четвереньки и заскулить. Но главное — зачесался левый глаз: Архип, непонятно чего испугавшийся, вновь напоминал о себе.

— Дядя, эй! Может, я на что сгожусь?..

Я с трудом сфокусировал взор: из той же стайки, но постарше, погрудастее и менее обглоданная жизнью. Взрыва эмоций из темных глубин не последовало, лишь глаз продолжал свербеть.

— Я так поняла — Настька вам не подошла. И правильно: ее разглядеть, так сущая мымра! И на панели уже давно, лет с одиннадцати.

— Скорее уж, наоборот.

— Что наоборот?

— Я ей не подошел.

— Да не берите в голову! Она чокнутая совсем, да и наркоманка к тому же. Ее отсюда не гонят только из жалости! В мозгах у нее черте что творится. Я вот в упор не понимаю, как такой видный дядечка может не подойти! Я, кстати, намного чище, чем она, ничем не болею — могу и справку показать.

Я снова прислушался к себе. Нет, слишком слабо. Боюсь, этой кандидатке не утолить моего голода.

— Пожалуй, не стоит.

— Жаль! А я всем сказала, что домой пошла, чтоб за мной не увязались. А теперь возвращаться…

Она демонстративно вздохнула и выжидательно уставилась на меня, не желая так скоро сдаваться.

С одной стороны, ситуация выглядела заманчиво: пропажу шлюшки оставшиеся за углом девки и их невидимые во тьме сутенеры никак не свяжут со мной. Но вот как расшевелить заскучавшего Архипа? До предела, до максимума — чтобы он ужрался, упился и оставил меня в покое надолго?..

— Знаешь, я бы, пожалуй, провел с тобой время, но только у меня дома. А туда придется прогуляться.

— Далеко?

— Прилично.

— А на кой? В этих пустующих домах можно найти приличную комнатуху, с койкой.

— Это не обсуждается. Не хочешь — прощай.

Она скорчила недовольную гримасу. Но тут же торопливо кинула, пока я не успел передумать:

— Согласна! Приплатишь мне только чуток — за время, что мы будем ножки трудить.

Поначалу я рассчитывал просто пройтись, послушать ее болтовню, полюбоваться на испитую физиономию, дожидаясь, пока меня не затопит отвращением — а затем подыскать удобную развалину. Но чем дальше мы отходили от 'садика разврата', тем явственней я сознавал, что веду ее действительно домой, и это мудро: на своей территории будет и безопаснее, и острее. Я закипал… но не мгновенно, как раньше, а медленно, градус за градусом. Шаг за шагом наполнялся безумием, но контролируемым, владея собой — и мозгом, и телом.

Принято считать, что маньяк не cможет напасть на человека, если вступил с ним в эмоциональный контакт: разговорившись, перестает воспринимать как жертву, но — как подобного себе. У меня было наоборот: чем больше смотрел на тупую грязную девку, чем дольше слушал бессвязный вздор — тем сильнее ощущал ее ущербность, недо-человечность. Тем больше отличий видел от своей Варежки. А это было катализатором…

Когда мы дошли до квартиры, мои глаза уже фактически ничего не воспринимали, кроме красных и багровых тонов. Я едва сумел попасть ключом в замочную скважину — возбуждение и безумье скрутили пальцы, превратив их в негнущиеся птичьи лапы.

В прихожей споткнулся о мешки. О, черт! Варькины вещи… Я не удосужился дотащить их до помойки и теперь мучительно раздумывал с минуту: плюнуть или все-таки вынести? Видимо, любовь и вправду сильнее — и смерти, и жажды чужой смерти (как утверждали динозавры-романтики), поскольку я поплелся с мешками на улицу.

— Ты куда? — удивилась девка.

— Мусор… — прохрипел я. — До помойки и обратно.

Вернувшись, провел ее в комнату и усадил на диван. Налил стакан коньяку (расплескав при этом треть бутылки) — пусть расслабится.

Встретился взглядом с Варежкой — фотографией над письменным столом. Дьявол!.. Оставить ее я не мог, но и выбросить руки не поднимались. Снова понесся на улицу, прихватив полиэтиленовый пакет. (Шлюшка на этот раз только фыркнула, посасывая коньяк.) Положил фото в пакет и спрятал под кустом, пальцами вырыв ямку. 'Полежи здесь, моя хорошая. Потерпи, пока папа будет ублажать свое безумие…'

В квартире первым делом зашел в ванную — там хранились мотки бечевки и липкая лента. И то, и другое могло понадобиться. Заодно опустил голову под струю ледяной воды — сознание должно теплиться, не отключаться совсем. Пусть не контроль, но слабое его подобие — чтобы не наделать слишком больших глупостей, не запалиться.

Когда лоб и скулы онемели, а холодные влажные щупальца добежали до поясницы, я поднял голову и, забыв зажмуриться, уперся взглядом в свое отражение. Что ж, не так страшно, как я опасался! Мне даже понравилось. Первобытная сила заострила черты, исказив их до неузнаваемости. Скулы выдались вперед, крылья носа трепетали, как крылья пойманной стрекозы. Я грозно осклабился — никогда мои зубы не были столь крупными и белыми! Не гнусный убийца, но санитар большого города. Радужки были затоплены зрачками — огромными зияющими провалами, на дне которых дышало и вздымалось нечто…

Краем зрения уловил какое-то движение. Решив, что моя гостья захотела освежиться, быстро сбросил на пол приготовленные к оргии принадлежности — бечевку и липкую ленту, и обернулся.

Закинув на край ванны мощные лапы и повернув ко мне лобастую голову, стоял волк. Белый волк. Тот самый, Варькин — я узнал его тотчас, хотя выглядел он несравненно лучше, чем в первую встречу: ни ран, ни шрамов, шкура белоснежная и искрящаяся. Волк (кажется, Кито?) не рычал, не скалился. Просто стоял и смотрел. Пристально, не мигая, и глаза его были голубыми, как лед.

— Если ты тоже плод моего безумия — тебе я рад больше всех.

Он, конечно же, не ответил.

Я протянул руку — не столько, чтобы погладить, но убедиться, что это не галлюцинация. Кито оскалился — совсем, как тогда.

— Прости.

Я вышел из ванной, зачем-то плотно прикрыв за собой дверь.

Девка уже допила коньяк и забралась на диван с ногами в несвежих розовых носках, сосредоточенно рассматривая облупившийся на ногтях лак.

— Убирайся!

Я произнес это так тихо, что она даже не подняла головы.

— Пошла прочь! — выдавил я громче.

Оторвавшись от своего медитативного занятия, она соизволила повернуться ко мне.

— Уходи!..

Грань трещала, готовая вот-вот прогнуться и рухнуть под напором черно-алого цунами. Даже холодный голубоватый взгляд из иного мира, стоявший перед глазами, не смог надолго укрепить ее, заморозить.

— Ты что, офигел?! Чего ты там накурился, в ванной?..

Она сползла с дивана и выпрямилась, подбоченившись, уперев кулаки в бока. Явно не собираясь отступать ни на миллиметр. Господи, что за идиотка… Неужели она не видит, что плещется за моими зрачками, что орет изо всех пор? Почему другая, опустившаяся вконец, наркоманка, увидела, а эта — нет?!..

— Я так не согласна! Не для того я перлась с тобой через полгорода, чтоб меня, как нашкодившего котенка, за шкирку выкинули!.. Не хочешь трахаться — дело твое, но заплати мне за целую ночь, как договаривались, иначе я отсюда не сдвинусь!

Я вышел в коридор, выхватил из кармана пальто бумажник и швырнул ей. Сумма там была не запредельная, но значительная.

Девка заглянула в бумажник и поменялась в лице. И тут же, мгновенно натянув сапоги, дунула в дверь, без единого слова — видно, опасаясь, что я одумаюсь и потребую назад неотработанное бабло.

Не знаю, как я сумел обуздать желание рвануться за ней, втащить обратно за волосы, рыча и захлебываясь слюной…

Ухватившись за дверной косяк, до боли вплавил пальцы в дерево. Костяшки пальцев свело, они стали бело-красными. Архип выдавливал изнутри уже оба глаза, вопя, что я его предал, предал самого себя — ведь мы слиты, мы едины, и его желание сулило мне небывалый кайф и спасение от тоски…

В сознании, в крохотном его уголке, не затопленном багровой волной, забрезжила идея. И я побрел на ее свет — словно на далекую пульсацию маяка. Побрел в ванную, держась за стены — шатало, как упившегося вусмерть, и мир отчаянно колыхался из стороны в сторону.

Волка уже не было, как я и ожидал. И отражение в зеркале больше не радовало: лицо не хищника, не ловкого и бесшумного санитара, но раздавленного безумца. Глаза слезящиеся и жалкие, как у издыхающей нечисти. Глаза…

Я взял бритвенное лезвие и поднес к радужке, к тоннелю зрачка на левом глазу. Ближе, ближе… Ощутил, как тонкий металл холодит живую плоть. Как эта плоть стремится съежиться, отодвинуться, трепеща от бездушного холода и остроты.

— Ну, где же ты?! Вылезай, падаль, вылезай, покажи свою гнусную морду, черт бы тебя побрал!..

На миг мне показалось, что из глубины расширившегося зрачка на меня и впрямь смотрит… Он?.. Оно?. Собственная моя суть?..

Показав ему язык и демонически расхохотавшись, я резко повел рукой с зажатым в ней железом — влево и вглубь. Вглубь…

Самое смешное, что первые пять-семь секунд я даже не чувствовал боли.

ЭПИЛОГ

Мой мир упростился. Он потерял объем — стал плоским, картонным.

Из высокого окна падал серый свет на белые больничные простыни и тускло-зеленые больничные стены. Я был один в палате — словно важная шишка. Или подопытный экземпляр…

Напротив меня застыла плоская фигурка с черным ежиком отросших волос и усталыми морщинками в углах рта и вокруг глаз. Она прятала ладони под колени, сутулилась и беспомощно покусывала нижнюю губу.

У женщин прирожденное чутье на катастрофы, поэтому я не удивился, когда Алиса возникла в моем полу-ослепшем и оглохшем от боли сознании. Кажется, я сидел на полу, размазывая по лицу кровь, и что-то пел. Во всяком случае, так она сказала мне после. Я далеко не сразу постиг, чего она от меня добивается и зачем, разжав ножом зубы, вливает в рот водку.

Понял, когда приехала 'скорая' и Алиса принялась объяснять, что я повредил глаз в результате несчастного случая — решил побриться… да-да, немножко подбрить, подправить брови… Она несла полную чушь, но от меня так явственно разило алкоголем, что врачи, морщась, не стали выпытывать подробности, лишь быстро перевязали и увезли в больницу. В нормальное отделение, не психиатрическое.

Алиса пришла на пятый день. К этому времени я уже мог засыпать без обезболивающего: рана затягивалась. Но главное — внутри было тихо. Либо я уничтожил Хозяина (в чем сомневался — это было бы слишком, нереально прекрасно), либо изранил и напугал, и оттого получил передышку — что тоже немало.

Моя бывшая жена ни о чем не спрашивала.

Волей неволей пришлось разомкнуть уста.

— Алиса, я сошел с ума. Для тебя это не новость, конечно. Но степени безумия ты не знаешь. Будучи мадом, то есть тем, кто в теме, могу сказать совершенно точно: я необратимо опасен. 'НО' в чистом виде. — Я помолчал, ожидая ответной реплики. Не дождавшись, продолжил: — Из-за Варьки. Началось, когда она была еще жива, но надежд уже не было…

Шаг за шагом, слово за словом, поведал ей обо всем, случившемся со мной в последние месяцы — и во внешнем мире, и во внутреннем. Когда я выдохся и замолчал, Алиса поднялась, потянулась всем телом, разминая затекшие от долгого сидения мышцы, и негромко сказала, глядя в сторону:

— Я переезжаю в тебе.

— Зачем?!

— Жить.

— Я не ребенок, чтобы со мной возиться и нянчиться. И не беспомощный больной, чтобы опекать!

— Да-да, я знаю, — покивала она.

Отчего-то я начал вскипать.

— Послушай, какой черт принес тебя тогда?! Для всех — и для меня в первую очередь — было бы лучше, если б я тихо сдох от потери крови! Ты говоришь, я пел? Значит, мне было хорошо, я ощущал правильность своего поступка!

— В глазу нет артерий — ты бы не умер. И разве ты не сказал минуту назад, что сумел его уничтожить и все это было не зря?

— Ты плохо слушала! Ничего я не знаю. Я просто вырезал себе глаз, потому что мне чудилось, что он затаился именно там. Но это банальное самовнушение! Возможно, завтра он запульсирует в правом ухе или в ноздре. И что?.. Я должен буду кромсать себя до тех пор, пока не останется обрубок, просто физически не способный на преступление?!

— Ты не думаешь, что я могла бы помочь тебе?

— И положить свою жизнь на возню с буйно помешанным? Ты же не умеешь любить — откуда взялось такое самопожертвование?..

Она промолчала.

— Алиса, — я выдохся ее убеждать и бормотал еле слышно, — неужели ты, такая умница, не понимаешь, что мне уже не стать полноценным членом общества? Любая проверка выявит мою ущербность, любой мад, покопавшись под моей черепной крышкой, без колебаний подпишет мне путевку в вечный покой.

— Проверку я тебе обеспечу.

— Зачем, Алиса? Очнись! — Я снова почти кричал, из последних сил. — Чтобы однажды мое безумие обратилось против тебя?! Ты можешь удружить мне одним-единственным способом: позвонить своим коллегам и попросить, чтобы сделали все быстро и не унизительно. По крайней мере, это не будет самоубийством и, может быть, мне зачтется… где-нибудь там.

Она поднялась и направилась к двери.

Я откинулся на подушку, опустошенный.

Одиночество, огромное, как серый мир за окном, подобралось вплотную. Правой щеке сделалось жарко и влажно.

— Алиса! — Я тихо окликнул ее у самой двери, и она обернулась. — Я не хочу умирать, очень не хочу. Но боюсь причинить вред тебе, поверь — это для меня страшнее смерти. И все же у тебя волчий взгляд, и, может быть, у тебя получится.

— Как-как? — она вопросительно подняла бровь.

— Потом объясню. Я хочу, чтобы ты жила со мной. Кто знает, может, случилось чудо и лезвие уничтожило его навсегда?..

— Я подумаю, Дэн. Я подумаю над твоими словами.

Она кивнула, и остался один.

Слезы лились и лились. И адски чесалась рана под тугим бинтом.

Я попросил себя уснуть. Убежать, улететь, забыться…

И увидеть, как моя Варька играет с двумя волками, и черный ласково лижет ей лицо, а белый, сидя рядом и щуря холодные глаза, лениво почесывает задней лапой ухо.

Content

Созонова Ника Викторовна Грань

Созонова Ника Викторовна Грань

Ч а с т ь 1 Извне

Ч а с т ь 2 Внутри