Амели Нотомб

Зимний путь

В аэропортах, едва дело доходит до контроля, я всегда нервничаю. Как все люди. И представьте, мне ни разу не удалось пройти через воротца металлоискателя, не вызвав знаменитого «пиканья». Конечно, тут же поднимается дикий переполох, и чужие руки обшаривают меня с головы до ног. Однажды я не удержался и сказал этим типам: «Вы и вправду думаете, что я хочу взорвать самолет?»

Это была неудачная шутка: они заставили меня раздеться. Ну нет у этих людей чувства юмора.

Вот и сегодня мне предстоит пройти личный досмотр, и я нервничаю. Знаю, что снова раздастся это проклятое «пиканье» и снова чужие руки будут обшаривать меня с головы до ног.

А ведь на сей раз я действительно решил взорвать самолет, вылетающий в 13.30.

* * *

Я предпочел лететь из Руасси — Шарль де Голль, а не из Орли. На это у меня имелось несколько важных причин: аэропорт Руасси куда современней и привлекательней, отличается бо́льшим разнообразием и дальностью авиалиний, а магазины duty free предлагают более широкий выбор товаров. Но главная причина та, что в туалетах Орли сидит обслуга.

И проблема вовсе не в деньгах: у любого из нас всегда найдется монетка, завалявшаяся в кармане. Я не переношу другого — общаться с женщиной, которой предстоит подтирать за мной. Это унизительно и для нее и для меня. Не будет преувеличением сказать, что я человек деликатный.

А сегодня мне, боюсь, предстоит часто бегать в туалет. Ведь я первый раз в жизни готовлюсь взорвать самолет. Первый — и последний, поскольку сам буду находиться на борту. Тщетно я изыскивал для себя более щадящие решения, ничего путного мне в голову не пришло. Для такой посредственности, как я, подобная акция неизбежно чревата самоубийством. Или же надо состоять в какой-то организованной банде, а мне это не по вкусу.

Совместная деятельность — не моя стихия. Я человек не компанейский и плохо представляю себя членом коллектива. Ничего не имею против человечества в целом, вполне одобряю и дружбу и любовь, но все свои поступки хочу совершать только единолично. Ну как можно идти на важное дело, если у тебя кто-то путается под ногами?! Бывают такие ситуации, когда нужно рассчитывать исключительно на себя.

Вряд ли можно назвать пунктуальным человека, который всегда приходит слишком рано. А я принадлежу именно к этой категории: до того боюсь опоздать, что неизбежно оказываюсь на месте задолго до назначенного срока.

Но сегодня мне удалось побить собственный рекорд: когда я подхожу к стойке регистрации, на часах еще только 8.30. Служащая предлагает мне лететь более ранним рейсом. Я отказываюсь.

Пять часов ожидания не будут мне в тягость, поскольку я захватил с собой этот блокнот и эту ручку. Подумать только, я сумел дожить до сорока лет, не запятнав свою честь бумагомаранием, а теперь обнаруживаю, что преступная деятельность порождает страсть к писательству. Впрочем, это не так уж страшно, — ведь моя писанина сгинет вместе со мной в авиакатастрофе. И мне не придется навязывать рукопись какому-нибудь издателю, а потом с притворно-безразличным видом вытягивать из него отзыв о своем сочинении.

Я шагнул в воротца металлоискателя, и, конечно, тут же раздалось знакомое «пиканье». Но впервые это меня рассмешило. Как я и предвидел, чужие руки обшарили меня с головы до ног. Моя веселость выглядела подозрительной, пришлось объяснить, что я боюсь щекотки. Досмотрщики начали дотошно обыскивать мою сумку, и я даже прикусил губы, чтобы не расхохотаться. Ведь при мне еще не было того, что послужит орудием преступления. Все необходимое я куплю позже, в одном из магазинов duty free.

Сейчас 9.30. В моем распоряжении целых четыре часа, чтобы утолить это нелепое желание — написать то, чего никто не успеет прочесть. Говорят, в момент смерти перед глазами мгновенно пролетает вся жизнь. Скоро я узнаю, так ли это. Подобная перспектива греет мне душу, я ни за что на свете не хотел бы пропустить best of[1] моей истории. Может, я и пишу как раз для того, чтобы помочь неведомому монтажеру отобрать нужные кадры: указать самые удачные эпизоды, посоветовать оставить в тени другие, не имевшие для меня большого значения.

Но еще я пишу из страха, что этот моментальный фильм вовсе не существует. Ведь не исключено, что все это враки, и люди умирают бессмысленно, так ничего и не увидев. Сознание того, что я уничтожу себя, не испытав напоследок хотя бы краткого транса-воспоминания, весьма огорчительно. Вот отчего я и принимаю профилактические меры, а именно, собираюсь подарить себе такой клип в письменном виде.

В этой связи мне вспоминается моя четырнадцатилетняя племянница Алисия. Девчонка сидит у телевизора с самого рождения. Однажды я ей сказал, что в миг смерти перед ее мысленным взором промелькнет клип, который начнется с Take That и кончится Goldplay. Она только ухмыльнулась. А ее мать возмущенно спросила, почему я нападаю на ее дочку. Ну, если подшучивать над девочкой-подростком значит «нападать», то интересно, какие слова найдет моя невестка, узнав о моей роли во взрыве «Боинга-747».

Ибо меня, конечно, интересует общественное мнение. Теракты ведь для того и совершаются, чтобы о них судачили люди и кричали СМИ, разводя сплетни в планетарном масштабе. Самолеты угоняют не ради удовольствия, а ради того, чтобы стать героем первых страниц газет. Упраздните средства массовой информации, и все террористы на свете вмиг станут безработными. Жаль, что это будет еще очень и очень нескоро.

Я воображаю, как сразу же после 14 часов — ну, самое позднее, в 14.30, если учесть извечные задержки, — моими агентами станут CNN, AFP и все прочие каналы. Хотел бы я видеть выражение лица моей невестки нынче вечером, во время восьмичасовых новостей. «Я всегда тебе говорила, что твой братец псих!» Мне есть чем гордиться. Благодаря мне Алисия впервые в жизни посмотрит не MTV, а другую программу. Но они все равно будут на меня злиться.

Так почему бы не доставить себе удовольствие мысленно нарисовать эту сцену: ведь потом-то я уже не смогу насладиться возмущением, которое вызовет мой поступок. А оценить при жизни свою посмертную репутацию можно лишь одним способом — предварив ее письменным свидетельством. Согласитесь, не так уж это абсурдно!

Вот реакция моих родителей: «Я давно знал, что мой младший сын большой оригинал. Это он унаследовал от меня!» — скажет отец, а матушка начнет сочинять «подлинные» воспоминания, якобы предвещавшие мою горестную судьбу: «Когда ему было восемь лет, он собирал из „Лего“ самолетики, а потом бросал их на свою игрушечную ферму».

Моя сестра, со своей стороны, будет с умилением пересказывать невыдуманные истории, не имеющие, впрочем, никакого отношения к делу: «Он всегда долго разглядывал конфетки на ладони, прежде чем их съесть».

Мой брат скажет — если, конечно, жена даст ему раскрыть рот, — что от человека с таким именем, как у меня, следовало ожидать чего угодно. И эта аберрация не совсем беспочвенна.

Когда я еще пребывал в чреве своей матушки, родители, убежденные, что родится девочка, заранее окрестили меня Зоей. «Прелестное имя, оно означает „жизнь“!»[2] — радостно объявили они. «И к тому же оно рифмуется с твоим!» — говорили они Хлое, нетерпеливо ожидавшей появления на свет маленькой сестрички. Они были по горло сыты занудством Эрика, их старшего сына, так что второй мальчик в семье казался лишним. Зоя должна была стать копией очаровательной Хлои, разве что уменьшенной.

Увы, я появился на свет с другим признаком между ног, сокрушившим их мечты. Отец и мать скоро смирились с этим разочарованием. Но они так держались за имя Зоя, что решили любым способом найти его мужской эквивалент; покопавшись в какой-то ветхой энциклопедии, они нарыли там имя Зоил, каковым и окрестили меня, даже не подумав выяснить его значение, а ведь оно обрекало их сына на удел га́пакса.[3]

Я выучил назубок статью, посвященную Зоилу в Роберовом «Словаре имен собственных»:

«Зоил (греч. Zoilos). Древнегреческий софист (р. в Амфиполисе или Эфесе в IV в. до н. э). Известен в основном своей яростной злобной критикой Гомера, за которую получил прозвище Homeromastix (Бич Гомера). Считается, что это и было названием его опуса, где он пытался доказать, опираясь на доводы здравого смысла, абсурдность гомеровского шедевра».

Похоже, это имя вошло в разговорный язык, став нарицательным. Например, Гёте, вполне ясно сознававший свою гениальность, называл зоилами тех критиков, что смешивали его с грязью.

В какой-то филологической энциклопедии я даже вычитал, что Зоил был насмерть забит камнями толпою добрых людей, разъяренных его нападками на «Одиссею». Вот это, я понимаю, героическая эпоха — когда фанаты литературного произведения способны не задумываясь укокошить осточертевшего критика!

Короче, Зоил был мерзким нелепым кретином. Этим и объясняется тот факт, что никто и никогда не нарекал своего ребенка столь странно звучащим именем. Никто — за исключением, конечно, моих родителей.

В двенадцатилетнем возрасте я обнаружил это кошмарное омонимическое родство и потребовал отчета у отца, который отделался от меня словами: «Да кто теперь об этом помнит!» Моя мать высказалась еще решительней:

— Брось ты эти глупости!

— Мам, но это же в словаре написано!

— Ну если верить всему, что написано в словарях…

— Нужно верить! — ответил я голосом Командора.

Тогда она прибегла к другой аргументации, более изощренной и коварной:

— Он был не так уж неправ: согласись, что в «Илиаде» много длиннот.

Невозможно было заставить ее сознаться, что сама она «Илиаду» не читала.

Я был совсем не против носить имя любого греческого софиста, к примеру, Горгия, Протагора или Зенона, чьи философские воззрения доселе вызывают у нас интерес. Но зваться так же, как самый глупый и презираемый из них, — нет, это не сулило мне славного будущего.

* * *

В пятнадцатилетнем возрасте я взял быка за рога, поставив себе целью сокрушить злую судьбу: я решил заново перевести Гомера.

В школах как раз начались ноябрьские недельные каникулы. У моих родителей была ветхая хибарка в чаще леса, куда мы иногда ездили «подышать воздухом». Я попросил у них ключи.

— Да что ты будешь там делать один? — спросил отец.

— Переводить «Илиаду» и «Одиссею».

— Но у нас и так есть прекрасные переводы…

— Знаю. Но, когда сам переводишь текст, между ним и тобой возникает гораздо более тесная связь, чем при чтении.

— Уж не собрался ли ты оспорить своего знаменитого тезку?

— Пока не знаю. Но чтобы судить о нем, я должен досконально изучить творчество Гомера.

В пятницу я приехал поездом в деревню, а потом отшагал добрый десяток километров до нашего домика, с волнением ощущая тяжесть старого словаря и двух античных шедевров в рюкзаке за спиной.

На место я добрался поздно вечером. В домике стоял собачий холод. Я развел огонь в камине и угнездился возле него в кресле, навалив на себя побольше одеял. Холод подействовал на меня как наркоз, и я незаметно уснул.

Очнулся я, совершенно одурманенный, только на рассвете. В темной пасти камина еще рдели угли. При мысли о том, что́ меня ждет, я ощутил безумный восторг: мне пятнадцать лет, в моем распоряжении целых девять дней полного одиночества, и я намерен, собрав все силы, проникнуть в суть самого почитаемого шедевра мировой Истории. Подбросив в камин полено, я сварил себе кофе. Затем придвинул столик поближе к огню, разложил на нем книги, словарь и чистую тетрадь, сел и очертя голову ринулся вперед, навстречу гневу Ахиллеса.[4]

Время от времени я отрывал глаза от текста, дабы насладиться значительностью момента: «Прочувствуй величие своего замысла!» — твердил я себе. И не уставал наслаждаться этой мыслью. Мое неистовое возбуждение не ослабевало с течением дней, напротив, — неподатливость греческого слога только подстегивала ad libitum[5] ощущение любовной победы высшего порядка. Нередко я замечал, что перевожу намного лучше в те минуты, когда пишу. Поскольку сам этот процесс предполагает прохождение мысли по стволу тела — а в данном случае той его ветви, что состояла, как мне казалось, из шеи, плеча и правой руки, — я решил обогатить свой мозг работой всех своих конечностей. Когда стих упорно не давался мне, я скандировал его, отбивая ритм ступнями, коленями, левой рукой. Никакого результата. Тогда я начинал читать его нараспев, постепенно повышая голос. Опять никакого результата. Измучившись, я шел в туалет облегчиться. И по возвращении строфа переводилась без всяких усилий.

Когда это произошло в первый раз, я даже глаза вытаращил. Неужто обязательно нужно попи́сать, чтобы разгадать смысл текста? Это сколько же литров воды мне придется выдуть, пока я не переведу такую уйму стихов?! И лишь позже я уразумел, что мочеиспускание здесь ни при чем, — важны были несколько шагов, отделявших меня от туалета. Я уже призывал на помощь ноги, теперь следовало порезвее двигать ими, чтобы находить верные решения. Известное присловье «дело идет», без сомнения, объясняется именно этим.

Я взял за правило прогуливаться по лесу с наступлением вечера. Раскидистые тени деревьев и студеный воздух вселяли в меня одну только радость: казалось, я вышел на поединок с грозным великанским воинством. Став перипатетиком[6] от перевода — конечно, неумелого, школьного, — я чувствовал, что ходьба придает моему мозгу силу, которой ему недоставало. Вернувшись домой, я заполнял лакуны в своем тексте.

Девяти дней мне не хватило даже на половину «Илиады». Однако в город я приехал с ощущением триумфа. Там, в лесу, я пережил восхитительную идиллию, навсегда связавшую меня с Гомером.

С тех пор прошло двадцать пять лет; увы, должен сознаться, что неспособен вспомнить ни одной строчки из моего опуса. Но в памяти сохранилось главное: неистовый накал того давнего экстаза, плодотворная энергия мозга, заработавшего в полную силу и призвавшего на помощь всю силу природы, в том числе и своей. В пятнадцать лет наш разум озаряет «искра Божья», которую очень важно сберечь. Ибо эта волшебная вспышка, подобно некоторым кометам, может никогда уже не вернуться.

После каникул я попытался рассказать своим лицейским товарищам, что со мной произошло. Никто из них и слушать не стал. Это меня не удивило: я их никогда не интересовал, ни в тот день, ни прежде. Я был лишен того, что называется харизмой, страдал от этого и сам же на себя злился. Хотя злиться было глупо: я мог бы предвидеть, что факт моего уединения в компании с Гомером вряд ли взволнует кучку школьников. Но отчего же мне так хотелось произвести на них впечатление?

В отрочестве перед нами встает ключевой вопрос, вопрос престижа: как нам суждено жить — в свете или во тьме? Я хотел бы сделать свободный выбор. Но этот путь мне был заказан: нечто, не поддающееся моему пониманию, обрекало меня на жизнь в тени. А она могла мне понравиться лишь в одном случае — если бы я сам ее избрал.

При этом я был очень похож на других ребят: мне нравились харизматические личности. Когда говорили Фред Варнюс или Стив Караван, я тут же поддавался их обаянию. Я не мог объяснить, отчего они так притягательны, — просто благоговел перед ними, сознавая, что этой тайны мне вовек не разгадать.

Западная Европа очень давно не переживала войн. А поколения людей, родившихся во времена затяжного мира, гибнут под косой Смерти совсем иным путем. Что ни год, бесчисленные имена удлиняют список жертв, загубленных посредственностью. В их оправдание можно сказать, что поражение это небесспорно: они не уклонялись от борьбы, не дезертировали с поля боя, а некоторые из них в пятнадцатилетнем возрасте и вовсе были живыми богами. Не сочтите мои слова преувеличением: когда юноша вступает в поединок с судьбой, это поистине грандиозное зрелище. В сердцах Варнюса и Каравана и впрямь пылал священный огонь.

Но в восемнадцать лет Варнюса настиг злой рок: он поступил в университет, и его блестящий интеллект, впитывая изо дня в день затасканные сентенции тамошних профессоров, прискорбно померк. Караван продержался дольше: он уехал в Новый Орлеан, чтобы учиться у лучших исполнителей блюза, и вначале подавал большие надежды. Я слышал его игру, у меня от нее мурашки по телу бегали. Лет через пятнадцать я встретил его в супермаркете, он толкал перед собой тележку, набитую банками пива и без тени смущения объявил мне, что блюз ему «до фонаря», и он вполне доволен тем, что «снова повернулся лицом к реальной жизни». Я не посмел спросить, что он под этим разумеет — уж не пивные ли банки?

Посредственность не обязательно избирает социально-профессиональный путь с целью загубить человека. Нередко она одерживает победы гораздо более тонкими методами. Если я выбрал в качестве примера двух подростков, которых в пятнадцатилетнем возрасте «поцеловал бог», это не значит, что Костлявая охотится только на избранных. Всех нас, ведаем мы или нет о происках судьбы, гонят в бой, а уж там она может одержать над нами победу каким угодно способом.

Точного списка жертв не существует: никому из нас доподлинно неизвестно, чьи имена в нем значатся и есть ли в их числе наше собственное. Ясно одно: сомневаться в существовании этого фронта не приходится. Уцелевших сорокалетних так мало, что при одной мысли об этом скорбит душа. К сорока годам все мы неизбежно облекаемся в траур.

Думаю, что меня посредственность не настигла. Мне всегда удавалось сохранять бдительность в этом отношении благодаря некоторым сигналам тревоги. Самый эффективный из них заключается в следующем: покуда ты не радуешься падению других, можно смело, без стыда смотреть на себя в зеркало. Ликовать по поводу посредственности ближнего своего — это и есть вершина посредственности.

Я сохранил безграничную способность сострадать моим опустившимся знакомым. Недавно я встретил Лору, близкую, преданную подругу моих университетских лет. И спросил, как поживает Виолетта, самая красивая девушка с нашего курса. Лора с удовольствием сообщила, что Виолетта прибавила тридцать кило, а морщин у нее побольше, чем у феи Карабос. Меня передернуло от ее злорадства. А она еще усугубила мою горечь, возмутившись тем, что я сожалею о загубленной карьере Стива Каравана.

— С какой стати ты его осуждаешь?

— Да я не осуждаю. Просто мне грустно, что он забросил музыку. Ведь у него был такой яркий талант.

— Ну, знаешь ли, чтобы платить по счетам, мало воображать себя гением.

Сама эта фраза звучала мерзко, но еще сильней меня задела таившаяся в ней едкая зависть.

— Значит, по-твоему, Стив только воображал себя гением? А тебе никогда не приходило в голову, что он мог им быть на самом деле?

— Он просто подавал надежды — как и каждый из нас.

Продолжать разговор не имело смысла. Всегда нелегко выслушивать рассуждения благонамеренных обывателей, но совсем уж противно, когда обнаруживаешь безграничную ненависть, таящуюся за избитыми истинами.

* * *

Ненависть — наконец-то слово прозвучало. Через несколько часов в результате моей акции взорвется самолет. И, невзирая на принятые мной предосторожности, жертв будет не менее сотни. Притом невинных жертв — я пишу это без всякой иронии. Так имею ли я право клеймить чью-то чужую ненависть?!

И вот что я должен написать специально для самого себя: я не террорист. Террористы всегда выдвигают определенные требования. У меня же таковых нет. Я в корне отличаюсь от той швали, что ищет предлог для своей ненависти, и очень доволен этим обстоятельством.

Я ненавижу ненависть и, однако, испытываю ее. Мне хорошо знаком этот яд, проникающий в кровь мгновенно, как от змеиного укуса, и отравляющий все тело до мозга костей. Акция, которую я готовлюсь совершить — ее отражение в чистом виде. Будь я террористом, я бы наверняка подыскал для своей ненависти какое-нибудь прикрытие — националистическое, политическое, религиозное. Но нет, я смело могу назвать себя безупречным чудовищем, поскольку не пытаюсь оправдать свой мерзкий замысел делом чести, благородной целью или высокими идеалами. Приукрашивать акт разрушения какой бы то ни было мотивацией, на мой взгляд, отвратительно.

Со времен Троянской войны никто на сей счет не обманывается: люди убивают лишь ради того, чтобы убить, сжигают ради того, чтобы сжечь, нимало не сомневаясь в том, что потом найдут для своих действий законное обоснование. Это вовсе не попытка оправдаться — ведь мои записи все равно никто не прочтет, — а скорее внутренняя потребность прояснить ситуацию; ситуация же такова: каким бы подготовленным ни выглядело мое преступление, оно импульсивно на все сто процентов. Просто мне удалось сохранить весь накал своей ненависти, не дать ей остыть, угаснуть и раствориться в мерзости притворного трусливого забытья.

После моей неминуемой смерти меня заклеймят прозвищами, которых я не заслужил, но пусть я останусь непонятым теми, кого презирал, мне это безразлично. Однако даже злодейству надлежит быть чистоплотным, вот и моё злодейство понуждает меня заявить, что, устроив эту авиакатастрофу, я стану сволочью, отребьем, сумасшедшим, последним мерзавцем, словом, кем угодно, только не террористом. У нас, у злодеев, собственная гордость.

Кроме того, я не ставлю себе целью найти смысл и оправдание моей жизни: этого добра и так хватает. Признаюсь, меня всегда ошарашивали жалобы бесконечного числа людей на то, что их существование почти не имеет смысла. Они напоминали мне модниц, которые, стоя перед гардеробом, набитым роскошными туалетами, восклицают, что им нечего надеть. Да в самом факте жизни уже есть смысл. А в том, что мы живем на этой планете, заложен другой смысл. И в том, что живем среди себе подобных, таится еще один смысл. Ну и так далее. Кричать, что жизнь лишена смысла, просто несерьезно. В моем случае точнее сказать, что до какого-то момента она была лишена интереса к другим людям. И я — ничего, обходился, жил без привязанностей, в абсолютном эмоциональном вакууме и мог бы бесконечно пребывать в таком состоянии, поскольку оно меня вполне устраивало. Но тут-то судьба и поймала меня.

Судьба эта обитала в квартирке под самой крышей. Вот уже пятнадцать лет моя работа состоит в том, чтобы доставлять недавно въехавшим жильцам электроприборы, которых они не просили. В зависимости от типа отопления — чтобы не сказать, от его бедственного состояния! — я направляю арендаторов в EDF или GDF,[7] где я подвизаюсь, а также рассчитываю и предоставляю кредиты тем из клиентов, чье социальное положение можно считать устойчивым. Всем этим я занимаюсь в Париже, и потому частенько имел возможность убедиться в том, какие тяготы люди способны перенести, лишь бы жить в этом городе.

Те, кто сохранил остатки стыдливости, уверяют меня, будто разор и ветхость их жилья — явление временное: «Мы ведь только недавно въехали, так что сами понимаете…» Я вежливо киваю. Но знаю, что в подавляющем большинстве случаев никаких перемен к лучшему не будет, разве что накопившееся со временем барахло погребет под собой первоначальную свалку.

По официальной версии, я люблю свою работу за то, что она позволяет мне общаться со всякими оригинальными личностями. И в этом есть доля истины. Однако точнее было бы сказать, что мои обязанности подпитывают мою врожденную нескромность. Мне нравится открывать для себя подлинную природу людских обиталищ, иными словами, мерзких трущоб, в которых согласны ютиться человеческие существа.

И в этом моем любопытстве нет ни капли презрения. При взгляде на собственную конуру я понимаю, что мне гордиться нечем. Просто я сознаю, что коснулся постыдной и непустячной тайны, а именно: род людской живет не в лучших условиях, чем крысы. В рекламных роликах и в фильмах мы видим, как расхаживают по своим покоям обитатели роскошных лофтов или кокетливых будуаров. Но, поверьте, за всю свою пятнадцатилетнюю деятельность я ни разу не видел, чтобы кто-нибудь въезжал в подобные райские чертоги.

* * *

В тот декабрьский день мне предстояла встреча с новой жилицей дома в квартале Монторгей. В списке указывалась ее профессия — романистка. Во мне проснулся интерес: я не помнил, чтобы мне доводилось общаться с кем-нибудь из писательской братии.

К моему удивлению, я был принят не одной женщиной, а двумя. Первая, явно не вполне нормальная, так и не поднялась с дивана, на котором сидела кучей, и только приветствовала меня каким-то гнусавым возгласом. Вторая, хорошенькая и живая, пригласила войти. Ее изысканные манеры никак не сочетались с убожеством жилья. В их квартире под крышей попросту не было никакого отопления.

— Как же вы тут живете? — спросил я, придя в ужас от ледяного холода, царившего в помещении.

— Да вот, как видите, — ответила она, демонстрируя мне свою одежду и облачение слабоумной на софе.

Обе женщины были закутаны во множество шерстяных свитеров, шалей и пальто, а на головах носили вязаные шапки. В этом «наряде» больная походила на снежного человека, только совсем уж безмозглого. Зато хорошенькая даже в таком виде не утратила природной грации. У меня мелькнула мысль: что если они составляют пару? Но тут полоумная, словно отвечая на мой невысказанный вопрос, начала пускать слюни. Нет, не могут они быть вместе, сказал я себе и почувствовал облегчение.

— И вы терпите такой холод? — спросил я как последний дурак.

— Приходится, у нас нет выбора, — ответила молодая женщина.

Ненормальная выглядела существом без возраста, как большинство ее товарищей по несчастью. Хорошенькой могло быть лет двадцать пять-тридцать. В моем списке значилось имя: «А. Малез».

Что же означало это А — Агата? Анна? Аурелия? Адриенна?

Я не считал себя вправе приставать к ней с расспросами. Вместо этого я осмотрел комнаты и с удивлением констатировал, что вода в туалете не замерзла. В квартире было примерно десять градусов выше нуля. Маловато, конечно, но откуда же это ощущение, что в помещении царит десятиградусный мороз? Я взглянул на потолок, почти целиком застекленный. Изоляция была в жалком состоянии, сверху непрерывно дуло, и этот сквозняк пронизывал до костей. Я мысленно подсчитал, что ремонт обойдется в сотни тысяч евро. Но хуже всего то, что нечего было и думать приступать к работам до начала лета, ведь придется разбирать крышу. Я сказал ей об этом. Она расхохоталась.

— Да у меня не найдется и тысячной доли этой суммы. Мы вложили все свои сбережения в покупку этой квартиры.

«Мы» — похоже, они сестры.

— Но вы могли бы одолжить деньги на ремонт и временно пожить у кого-то из родственников.

— У нас никого нет.

Какое горестное зрелище — две мужественные сироты, по одной из которых явно плакал приют для слабоумных.

— Но вы не можете провести зиму в таком холоде.

— Ничего не поделаешь, придется. У нас нет другого выхода.

— Я могу устроить вас в каком-нибудь дешевом общежитии.

— Это исключено. Да мы, собственно, ни на что и не жалуемся. Это ведь была ваша инициатива — посетить нас с инспекцией.

От ее укоризненного тона у меня сжалось сердце.

— Но как же вам удается спать ночью?

— Я наливаю горячую воду в грелки, и мы спим под периной, прижавшись друг к дружке.

Ага, теперь мне стало понятно присутствие в доме дегенератки: она тоже служила своего рода грелкой. Незаменимое качество — в силу своей профессии я хорошо знал, что оно играет первостепенную роль в человеческих отношениях.

Мне очень понравилась гордая независимость молодой женщины. И я рискнул пойти ва-банк:

— Я просто не смогу оставить вас в таком положении, не предложив помощь, какой-то способ защиты от холода или хотя бы посредничество.

— Что же именно вы предлагаете?

— Ну, например, доставить вам сюда обогревательные приборы. Разумеется, бесплатно.

— Но мы не в состоянии оплачивать счета за электричество, а они, конечно, будут очень велики.

— EDF предусматривает льготы для таких тяжелых ситуаций.

— Спасибо, но мы не нищие.

— Ваш отказ делает вам честь. Но есть такая болезнь — хронический бронхит, и он легко может перейти в пневмонию. Подобные случаи наблюдаются все чаще и чаще.

— О, у нас обеих железное здоровье.

Она уже смотрела на меня с неприязнью. Я понял, что она ждет не дождется моего ухода. Единственное, чего я добился благодаря своей настойчивости, — это позволения прийти еще раз, чтобы затянуть потолок широкой целлофановой пленкой.

— Она будет безобразно выглядеть, — сказала молодая женщина.

— Но это же временно, — ответил я улыбаясь, в надежде достичь примирения.

Все вопросы, вертевшиеся у меня на языке, я отложил до следующей нашей встречи.

Едва выйдя на улицу, я бросился во FNAC[8] у метро Ле-Алль на поиски романов некой А. Малез. Мне попалась книга «Холостые патроны», подписанная Альенорой Малез. Альенора… это звучало так прекрасно, что я просто онемел от восхищения.

* * *

Однако, прочитав роман, я испуганно спросил себя, чем же отличаются эти якобы безобидные холостые патроны от боевых. Я не мог ответить на этот вопрос, как не мог и понять, понравилась ли мне сама книга. Примерно так же я был бы неспособен определить, что́ мне приятнее — получить в лоб стрелу, пропитанную ядом кураре, или нырнуть с окровавленной ногой в воду, кишащую акулами.

Тогда я заставил себя сосредоточиться на положительных моментах. Первым из них было то глубокое облегчение, которое я испытал, перевернув последнюю страницу. Я буквально измучился, читая роман, но вовсе не по литературным соображениям. Кроме того, я оценил тот факт, что на супере отсутствовала фотография автора — и это в наше время, когда чуть ли не на каждой обложке, хотим мы того или нет, красуется физиономия писателя крупным планом. Эта мелочь порадовала меня тем больше, что я-то уже видел очаровательное личико мадемуазель Малез, которое вполне могло служить стимулом к удачной продаже книги. В аннотации не сообщался возраст романистки и не было дежурной фразы о том, что «мы имеем дело с самым многообещающим талантом ее поколения». Это позволяло мне признать, что данное сочинение все же обладает некоторыми достоинствами.

Просмотрев рубрику «Произведения того же автора», я узнал, что это был не первый ее роман. До него она уже опубликовала четыре книги — «Без анестезии», «In vivo»,[9] «Кражи со взломом» и «Конечная стадия». Я испытал отчаяние рыцаря, который ликует, выйдя победителем из тяжкого поединка, но тут же обнаруживает, что прекрасная дама, предмет его поклонения, уготовила ему еще четыре не менее кровавые схватки.

Эти книги я заказал книготорговцу в своем квартале и стал лихорадочно ждать второй нашей встречи. Стоит ли принести ей книгу, чтобы она ее подписала? И одобрит ли она эту затею? Будь я писателем, понравилось бы мне такое отношение со стороны других людей? Не примет ли она мою просьбу за неуместную дерзость, за фамильярность, за вторжение в ее личную жизнь? Я мучительно размышлял над этими проблемами этикета, заслонившими теперь все другие аспекты моей скромной социальной деятельности.

В назначенный день я сунул «Холостые патроны» в свой рюкзак, так и не приняв окончательного решения. Альенора… я так долго склонял это прелестное имя, что оно, в конце концов, зазвучало у меня в голове хрустальным звоном, точно слово «алмаз». Однако следовало проявить сдержанность и не называть ее по имени, хотя это было бы так же трудно, как не поблагодарить арфистку, сыгравшую Дебюсси именно в тот момент, когда безумно захотелось услышать эту чарующую музыку.

Альенора встретила меня с холодной вежливостью, от которой мне стало не по себе. Ее убогая подружка сидела в уголке, поедая дымящееся пюре прямо из кастрюли. «Это согревает!» — объявила она мне своим гнусавым голосом. Я кивнул и приступил к делу. Задача оказалась сложней, чем я думал; писательница начала мне помогать, и я пристыженно сознался, что без нее вряд ли осилил бы эту работу — пришлось бы оставить ее мерзнуть на сквозняках до тех пор, пока я не приведу бригаду рабочих.

— Ну, вот видите, не так уж и страшно выглядит, — сказал я, когда мы закончили.

— И все же небо заслуживает лучшего, чем целлофановая пленка, — ответила она. — А когда вы ее снимете?

— Вы уж потерпите, мы ведь только что натянули ее. На вашем месте я бы ничего не трогал до конца апреля.

Затем я вынул из огромной сумки, в которой принес пленку, спиральный радиатор, самый маленький, какой смог найти.

— Теперь, когда мы заизолировали ваше помещение, его необходимо нагреть, — объяснил я. — Эта модель потребляет гораздо меньше энергии, чем конвекторы.

— Но я вас ни о чем не просила.

— А вы и не обязаны им пользоваться. Только не вынуждайте меня целый день таскать на себе этот радиатор. Я оставлю его здесь и заберу в апреле, вместе с пленкой.

Она сняла перчатки и погладила панель радиатора, словно перед ней было домашнее животное, которое я хотел ей навязать, и тут я заметил на ее руке такую ужасную рану, что не смог сдержать испуганный возглас.

— О, это пустяки, — сказала она. — Просто у нас в постели ночью лопнула грелка. Мне повезло: я отделалась всего лишь ожогом руки.

— А вы показывали вашу рану врачу?

— Зачем?! Это выглядит так страшно из-за волдырей, вот и все.

И она снова натянула перчатки. В комнате стоял такой холод, что, казалось, промерзший воздух можно нарезать кубиками. При мысли о том, что мне придется оставить девушку в этой ледяной пещере, у меня сжалось сердце.

— Как же вам удается писать здесь книги? — пролепетал я.

— Альенора, это вопрос к тебе!

Слабоумная тупо воззрилась на меня. Но еще более тупо я глядел на нее. Господи боже, неужели романистка — она?!

— Как же вам удается здесь писать? — с ужасом повторил я, глядя на остатки пюре, размазанные вокруг ее рта.

— Мне очень даже нравится, — гнусаво пробормотала убогая.

Стараясь скрыть испуг, я подошел к рюкзаку и вынул из него книгу.

— Смотри-ка, — сказала хорошенькая, — этот господин принес твой роман. Ты ведь подпишешь ему?

Больная издала радостное урчание, которое я расценил как согласие. Мне очень хотелось вручить книгу ее очаровательной подружке, — пусть бы сама передала автору, — но я набрался храбрости и протянул роман писательнице, вместе с моей авторучкой, которую она начала пристально разглядывать.

— Это ручка нашего гостя, ты должна ее вернуть ему, — велела та, чье имя мне было пока неизвестно.

Альенора, думал я. С той минуты, как я узнал, кому принадлежит это имя, оно утратило свою прелесть: теперь мне слышалось в нем лишь начало — Альен. Да она и в самом деле походила на то существо из фильма.[10] Наверное, поэтому и внушала мне такую боязнь.

— Здесь рядом есть кафе, — сказал я хорошенькой. — Может, пойдем выпьем чего-нибудь?

Она объяснила убогой, что идет в кафе с «этим господином», и посоветовала ей воспользоваться нашим отсутствием, чтобы написать посвящение, достойное автора. Я спросил себя, что бы это могло значить, да и вообще, понимает ли это ненормальное, зомбированное создание, что достойно, а что недостойно?

В кафе моя хорошенькая гостья, вероятно, прочла у меня в глазах вопросительные знаки и тотчас взяла слово:

— Я знаю, вам кажется невероятным, что отсталое существо может быть хорошим писателем. Не спорьте, мне известно, что называть так больных не принято, но я считаю это определение точным и не заслуживающим презрения. Альенора действительно существо с замедленным развитием. Она тратит массу времени на любое, самое элементарное действие, однако именно это и питает ее своеобразный талант. Ее язык лишен штампов, которыми изобилует речь нормальных людей.

— Но меня больше всего поразило другое. Ее роман страшен, жесток. А ведь сама Альенора так кротка и безобидна.

— Значит, по-вашему, безобидный писатель должен писать только безобидные книги? — спросила она.

Я почувствовал себя полным кретином и замолчал, предоставив ей говорить.

— Вы правы лишь в одном отношении, — продолжала она, — Альенора и вправду безобидна и наивна. Она действительно такая, ей абсолютно чужда расчетливость. Не возьми я ее под защиту, издатели обобрали бы ее за милую душу.

— Значит, вы ее литагент?

— В некотором роде, хотя никакого контракта мы с ней не заключали. Я встретила Альенору пять лет назад, когда вышел ее первый роман. Мне очень понравился стиль автора, и я приехала в Книжный салон, чтобы она подписала книгу. В издательской аннотации на задней обложке сообщалось, что Альенора Малез — особенная, своеобразная натура и что «ее оригинальность призвана обогатить наше общество». Увидев ее, я испытала настоящее потрясение. Ее детская непосредственность просто бросалась в глаза. Сидя у своего стенда, она — вместо того чтобы взять книгу, протянутую для подписи, или приветствовать публику улыбкой торгаша, зазывающего покупателей, — усердно ковыряла в носу, не обращая внимания на брезгливые взгляды окружающих. В этот момент к ней подошла какая-то дама, и я ясно увидела, как она ткнула ее кулаком в спину, а другой рукой сжала ее запястье, понуждая взять перо для подписи. И тут мне стало ясно, что Альеноре необходима защита.

— Но на обложке «Холостых патронов» не указано, что она… особенная.

— Да, потому что уже со второй книги я взяла это под контроль. Меня шокировало, что издатель использует ее умственную отсталость как козырь при продаже романов, тем более что их прекрасно можно читать, даже не зная этого. Я добилась, чтобы про ее болезнь больше не упоминали, но тогда издатель вздумал поместить на супере ее фотографию. Что, в общем, было одно и то же, поскольку лицо Альеноры сразу выдавало ее состояние. Мне пришлось бороться и с этой затеей.

— И вы победили.

— Да. Но трудней всего оказалось другое: войти с ней в контакт. И не потому, что она скрывала свои координаты — она их попросту не знала. Я была вынуждена проследить за ней. И таким образом проникла в эту тайну: издатель держал Альенору взаперти в крошечной однокомнатной квартирке, снабдив ее магнитофоном. К вечеру приходила женщина — что-то вроде надзирательницы — и прослушивала ленту, на которой Альенора должна была записывать текст своего нового романа. Если пленница, по ее мнению, поработала хорошо, ей оставляли много еды. Если нет — она не получала ни крошки. Альенора очень любит покушать. Тем не менее она ничего не понимала в этом шантаже.

— Какая мерзость!

— А самое худшее заключалось в том, что я не могла этому воспрепятствовать. Но после долгих поисков я нашла ее родителей, которых эти издательские Тенардье[11] заверили, что их дочь ведет в Париже роскошный образ жизни. И открыла им всю правду. Они страшно возмутились, но признались мне, что больше не в силах ухаживать за дочерью. Тогда я сказала, что готова поселить Альенору у себя и заботиться о ней. К счастью, они даже не поинтересовались условиями ее существования. Я говорю к счастью, потому что в то время жила в кошмарных трущобах на улице Гут-д'Ор, в сравнении с которыми наша нынешняя квартира, купленная на гонорары Альеноры — просто дворец. Вот ваюс смутило, что здесь нет отопления. А в лачуге на Гут д'Ор у нас не было не только отопления, но даже водопровода.

— А ее издатель не пытался ставить вам палки в колеса?

— Конечно, пытался. Но родители по всем правилам оформили мою опеку над Альенорой, и это защищает нас обеих. Однако я не считаю ее своей подопечной, тем более что она старше меня на три года. По правде говоря, я люблю ее как сестру, хотя жить с ней бок о бок не всегда легко.

— А я-то сперва подумал, что писательница — это вы.

— Странная вещь: до встречи с Альенорой я действительно воображала, что могу писать книги — пишут же их другие! Но с тех пор как она начала диктовать мне свои тексты, я отчетливо поняла, что́ меня отличает от настоящего писателя.

— Значит, она вам диктует?

— Да. Ей трудно писать от руки. А перед клавиатурой она и вовсе цепенеет.

— А вам это не слишком тягостно?

— О нет, как раз эта часть моей роли нравится мне больше всего. Пока я была пассивной читательницей Альеноры, я не отдавала себе отчета в сути ее искусства. Ее проза настолько прозрачна, что внушает желание самому взяться за перо: кажется, будто это необыкновенно просто. Каждому читателю следовало бы переписывать тексты любимого автора: лишь тогда становится ясно, чем именно они хороши. Чтение — слишком быстрый процесс, он не позволяет разглядеть то, что кроется за этой мнимой простотой.

— У нее очень странный голос, я с трудом ее понимаю.

— Да, это типично при такой болезни. Но к ее дикции со временем привыкаешь.

— А как именно называется эта болезнь?

— Очень редкая разновидность аутизма, болезнь Пнэ.[12] Так зовут врача, который классифицировал этот вид дегенерации, — обычно ее называют «тихим аутизмом». Одна из проблем страдающих этой болезнью состоит в том, что они не умеют защищаться от агрессии со стороны, просто не воспринимают ее как таковую.

Поразмыслив, я сказал:

— И, однако, в ее романе…

— Верно. Но это оттого, что Альенора — писательница: в процессе творчества ей удается выразить то, чего она не видит в повседневной жизни. Увы, другие больные с этим синдромом не обладают ее талантом.

— Следовательно, ее талант не является следствием заболевания.

— Нет, является. Это род инстинктивной защиты от чуждого окружения, творческий дар, который не развился бы в ней, не будь она аутисткой. Я терпеть не могу теорию полезного зла — мол, не было бы счастья, да несчастье помогло, — но должна признать, что без этого несчастья Альеноре никогда не удалось бы выработать свой писательский почерк.

— А в чем еще состоит ваша роль, кроме того, что вы пишете под ее диктовку?

— Я служу посредницей между Альенорой и внешним миром. Работы у меня хватает: я торгуюсь с издателями, слежу за ее физическим и умственным здоровьем, покупаю для нее продукты, одежду и книги, подбираю музыку, вожу в кино, готовлю еду, помогаю ей мыться…

— А она и на это неспособна?

— Она считает грязь неким забавным явлением и не понимает, зачем ее нужно смывать.

— Вы мужественная девушка, — сказал я, пытаясь представить себе эту гигиеническую процедуру.

— О, я многим обязана Альеноре. Я ведь живу на ее деньги.

— Если учесть все, что вы для нее делаете, это более чем справедливо.

— Не будь ее, мне пришлось бы заниматься какой-нибудь рутинной утомительной работой. Благодаря Альеноре мое существование обрело смысл, и я благодарна ей за это.

Меня привело в ужас то, что она поведала. Сам я, хоть убей, не смог бы переносить такую жизнь. А она — она была ей рада!

Я подумал: уж не святая ли она? Святые женщины вызывают во мне нечто вроде эротического возбуждения именно оттого, что раздражают. Не такое чувство я хотел бы питать к этой молодой женщине.

— Как же вас зовут? — спросил я, чтобы покончить с темой великодушия.

Она улыбнулась так, словно готовилась выложить на стол козырную карту:

— Астролябия.

Если бы я в этот момент что-нибудь ел, то наверняка поперхнулся бы.

— Но… такого женского имени нет, есть лишь мужское — Астролябий! — воскликнул я.

— О, наконец-то я встретила эрудированного человека!

— Так звали сына Элоизы и Абеляра![13]

— Я вижу, EDF набирает в свой штат схоластиков?

— Как это вашим родителям пришло в голову наречь вас Астролябией?

— Надеюсь, хотя бы вы не думаете, что это псевдоним, который я выбрала, чтобы потешать публику?

Еще бы! Кто-кто, а уж я-то хорошо знал, на какие идиотские сюрпризы способны родители, подыскивая имя для своего отпрыска!

— Мою мать звали Элоизой, — продолжала она, — а отца Пьером, так же, как Абеляра. И это было бы еще полбеды. Но вскоре после моего зачатия отец стал фанатичным сторонником Фиделя Кастро, бросил мою мать и уехал жить на Кубу. Мама, в порыве мести, назвала меня Астролябией: мол, все сторонники Кастро — кастраты, и пусть мой отец, если он вернется, узнает ее мнение на сей счет. Увы, он так и не вернулся.

— Наречь эдаким имечком своего ребенка из мести… ничего себе подарочек!

— Я с вами согласна. Но все-таки мне нравится мое имя.

— Вы правы, оно великолепно.

Мне очень хотелось, чтобы она проявила такое же любопытство в отношении меня. Увы, она не задала мне вопрос о моем имени. Пришлось самому проявить инициативу. Объяснив ей, кем был Зоил, я подвел итог:

— Мы с вами товарищи по несчастью: носим дурацкие имена, которыми наши родители «осчастливили» нас в порыве преступного легкомыслия.

— Ну… можно на это смотреть и так, — сказала она тоном человека, решившего положить конец беседе. — Альенора, наверное, уже кончила надписывать вашу книгу. Пойдемте к ней. Я и без того отняла у вас слишком много вашего драгоценного времени.

Ошарашенный ее холодным тоном, я встал и поплелся за ней. Неужто я допустил какой-то промах? В доме меня спасла Альенора, которая с широкой улыбкой и торжествующим видом протянула мне книгу. Я прочел ее надпись: «Для господина, целую, Альенора».

— По-моему, вы ей очень понравились, — констатировала смягчившаяся Астролябия.

Коль скоро меня помиловали, я решил не испытывать судьбу и откланялся. А в благодарность дал себе слово крайне внимательно прочесть все произведения этой писательницы.

* * *

Астролябия… Разумеется, я готовлюсь взорвать этот самолет только ради нее. Она-то, конечно, пришла бы в ужас, узнав такое. Что ж, тем хуже: есть женщины, которых нужно любить вопреки им, и поступки, которые нужно совершать вопреки себе.

Впрочем, не буду утверждать, что, окажись мой любовный роман счастливым, я не стал бы сегодня воздушным пиратом-любителем. Во-первых, я понятия не имею, что такое счастливый любовный роман. В каком таком случае любовь может называться счастливой? Во-вторых, я совсем не уверен, что даже в случае бесспорного успеха в любви не посвятил бы этот день исполнению своего замысла.

Когда Астролябия узнает, что я натворил, она будет презирать меня, возненавидит, проклянет день нашей встречи, сожжет мои письма или, хуже того, отнесет их в полицию, но я уверен, что ни одному мужчине больше не удастся так долго занимать ее мысли. А это уже неплохо.

Я не знаю, что такое счастливая любовь, но твердо знаю другое: несчастной любви не бывает. В самом сочетании этих двух слов таится противоречие. Испытать любовь — это уже такое потрясающее счастье, что невольно возникает вопрос: нужно ли желать большего?

В возрасте шестнадцати лет я полностью лишился аппетита, хотя доктора не нашли у меня анорексии. За два месяца я похудел на 20 кило. Парень ростом метр семьдесят пять и весом 40 кг представляет собой отвратительное зрелище. Так продолжалось полгода, а затем я снова начал нормально питаться. Самое любопытное в этом феномене было то, что он открыл мне чудесные свойства, которых доселе я был лишен, в том числе сверхъестественную способность концентрировать свои помыслы на каком-то одном человеке.

Благодаря тем шести месяцам совершенно бесплотного существования мне не грозит забыть, что любовное чувство само по себе уже есть благодать, состояние абсолютной просветленности, когда все другие чувства попросту отмирают.

В книжном магазине меня ждал мой заказ; я унес домой книги Альеноры. И прочел их все залпом, не щадя органов чтения; впрочем, трудно было определить, какие именно требовались для восприятия ее романов. Поглощать произведения сочинителя с целью завоевать его свиту — задача не из простых. Затем я сочинил послание, адресованное мадемуазель Малез и полное таких дифирамбов, что она неизбежно должны была похвастать ими перед своей опекуншей. В конце письма я указал свои координаты, и — о чудо! — Астролябия позвонила мне.

— Какое замечательное письмо! — горячо сказала она.

— Ну что вы, я просто хотел выразить свое восхищение.

— Альенора даже попросила меня прочесть его вслух: она хотела убедиться, что глаза ее не обманули.

— По той же причине мне хотелось бы, чтобы вы читали мне вслух ее книги.

Я услышал смешок на другом конце провода.

— Надеюсь, EDF позволит нам пригласить вас на чашку чая, при условии, что мы не будем говорить об отоплении?

И вот в следующую субботу, в 17 часов я отправился к ним в гости. Чаепитие в обществе моей прекрасной дамы и полоумной сочинительницы оказалось довольно сложным экспериментом.

В квартире царил почти такой же страшный холод, как и прежде.

— Я вижу, вы не пользуетесь моим калорифером, — констатировал я.

— Если хотите, можете донести на нас в EDF. Я не предлагаю вам снять пальто. Вы уж поверьте нашему опыту: в верхней одежде лучше сохраняется накопленное тепло.

Я преподнес им коробку миндальных пирожных «Ladurée». Наливая мне чай, Астролябия предложила взять одно из них, и я почувствовал, что это приказ.

— Сейчас или никогда, — добавила она.

Я понял, что́ она имела в виду, когда коробка «Ladurée» попала в руки Альеноры: с восторженным мычанием она начала засовывать в рот пирожное за пирожным. В магазине я выбрал ассорти из двадцати штук со всякими добавками; попробовав очередную разновидность, Альенора ревела от удовольствия, хватала Астролябию за руку, чтобы привлечь ее внимание, и широко разевала рот, демонстрируя цвет пирожного, повергнувшего ее в такой экстаз.

— Жаль, не догадался купить набор из тридцати штук, — заметил я.

— Что тридцать, что сорок, она все равно съела бы все. Правда, Альенора?

Писательница с готовностью закивала. Покончив с угощением, она восхищенно оглядела синевато-зеленую коробку; казалось, мои вопросы по поводу написания романов проходят мимо ее сознания.

— Альенора не отвечает, когда люди интересуются ее творчеством, — сказала Астролябия. — Она не способна объяснить, как создает свои произведения.

— И она права.

Мне было не очень-то удобно говорить в третьем лице об Альеноре в ее присутствии, но присутствие это было весьма относительным. Слабоумная нас не слушала.

— А она действительно прочла мое письмо? — спросил я.

— Конечно. Можете не сомневаться — Альенора очень чувствительна к комплиментам. Однажды, когда я стала нахваливать один из отрывков ее текста, она закрыла глаза. Я спросила: «Почему ты так реагируешь?», и она ответила: «Мне тепло в твоих словах!»

— Красиво сказано!

— А мне всегда радостно слышать комплименты, которые расточают Альеноре.

Эта фраза не пропала втуне: я тут же разразился пылкой хвалебной речью в адрес романистки. Конечно, я слегка преувеличивал, но чего не сделаешь ради благородной цели! Астролябия не скрывала удовольствия, которое я ей доставил; в общем, спектакль получился восхитительный.

Когда представление закончилось, владычица моих мыслей зааплодировала.

— Вы лучший в мире восхвалитель, какого я знаю. Альенора очень польщена.

Вот в этом я как раз сомневался: уткнувшись носом в коробку «Ladurée» и скосив глаза, романистка увлеченно изучала узор на крышке.

— Я говорил это от чистого сердца! — заявил я.

— Как критик вы гораздо даровитее того субьекта, чье имя носите.

— О, вы меня очень порадовали, — удивленно ответил я: оказывается, она запомнила то, что я рассказал в прошлый раз.

— А как же вас угораздило попасть на работу в EDF?

В полном восторге от ее интереса к моей персоне, я принялся излагать ей краткую биографию молодого человека, страстно любящего филологию, который при этом вовсе не собирался становиться преподавателем. В 1996 году компания EDF, достигшая пика своего могущества, выделила большой грант на издание сборника литературных произведений, в которых описывались бы всякие неизвестные ранее методы использования электричества. И меня, в возрасте двадцати девяти лет, наняли в качестве исполнительного директора этой серии. В каком-нибудь издательстве такая должность сделала бы из меня важную шишку, но в EDF я играл скромную роль временного сотрудника. Когда бюджет был исчерпан и не возобновлен, я попросил, чтобы меня не увольняли. И вот мне нашли это тепленькое местечко, которое я по сей день и занимаю.

— Очень интересная у вас работа, — сказала Астролябия. — Вы встречаетесь с самыми разнообразными людьми…

— Ну скорее мне приходится иметь дело с самыми разнообразными страдальцами — с иммигрантами, которые боятся, что я их выгоню на улицу; с обездоленными, которые демонстрируют свою нищету так вызывающе, словно считают меня ее виновником; с ассистентками романисток, которых раздражает мое желание им помочь.

Она улыбнулась. Альенора потребовала чая и принялась поглощать чашку за чашкой; тут мне стало ясно, почему Астролябия подала на стол такой огромный чайник.

— Альенора ничего не делает наполовину, — объяснила она. — Когда она пьет чай, то уж до победного конца.

Результат не заставил себя ждать. Писательница вышла в туалет, вернулась, снова вышла, снова вернулась, и так далее. Это был интересный случай вечного движения. Всякий раз, как она исчезала, я пользовался ее отсутствием, чтобы хоть на шаг продвинуться в своих ухаживаниях:

— Мне так хотелось бы снова увидеться с вами.

Или:

— Я все время думаю о вас.

Или:

— Даже в трех куртках, надетых одна на другую, вы смотритесь грациозной и стройной.

Или просто брал ее за руку.

Но тут в комнату снова врывалась Альенора, что так и не позволило молодой женщине преодолеть начальную стадию смущения и ответить мне.

Как же мне хотелось посоветовать нашей несравненной романистке посидеть в сортире часок-другой, не возвращаясь к нам: ну, зачем ей сюда приходить, если спустя минуту она опрометью бежит назад? Я даже заподозрил, что убогой движет нечто вроде детского садизма.

— А вы неразговорчивы, — сказал я под конец Астролябии.

— Просто не знаю, что вам сказать.

— Ладно, я понял.

— Нет, ничего вы не поняли.

Я написал свой адрес на клочке бумаги: мне было известно, что он у нее уже есть, но лишняя предосторожность никогда не помешает.

— Может, вы дадите мне ответ в письменном виде, — сказал я ей на прощание.

* * *

Влюбиться зимой — не очень удачная затея. Симптомы влюбленности в это время года более возвышенны, но вместе с тем и более мучительны. Безупречно чистая белизна мороза подстегивает мрачную радость томительного ожидания. Озноб распаляет лихорадочную страсть. Те, кому выпало влюбиться на Святую Люцию,[14] обречены на три месяца болезненной дрожи.

Другие времена года отличаются своими заманчивыми приметами — набухшими почками, или тяжелыми гроздьями, или пышной листвой, — позволяющими укрыть муки любви. А зимняя нагота не дает никакого приюта. Есть нечто куда более коварное, чем мираж в пустыне, — это знаменитый мираж холода, оазис полярного круга с его ледяной, безжалостной красотой, порожденной отрицательными температурами.

Зима и любовь имеют одну общую черту: и та и другая внушают желание искать утешителя в этом тяжком испытании; увы, обе они схожи тем, что утешение здесь невозможно. Мысль о том, чтобы излечить холод теплом, покажется влюбленному кощунственной; намерение излечить пламенную страсть, распахнув окно и впустив студеный воздух, сведет его в могилу в рекордно короткое время.

Мой ледяной мираж звался Астролябией. Она мерещилась мне всюду куда ни глянь. Те нескончаемые зимние ночи в промерзшем жилище без отопления, где она дрожала от холода, я мысленно проводил вместе с ней. Любовь исключает себялюбие: вместо того чтобы воображать, как я, тело к телу, согреваю мою прекрасную даму огнем любви, я заодно с ней коченел все больше и больше, и не было предела тем жгучим укусам мороза, какие мы не смогли бы перенести вдвоем.

Холод был уже не угрозой, но всемогущим властелином, который оживлял нас, говорил с нами от своего имени: «Я — Холод, и если я царствую во вселенной, это объясняется такой простой причиной, что она даже никому не приходит на ум: мне нужно, чтобы меня чувствовали. Это желание свойственно любому артисту. Но ни один артист в мире не достиг такого успеха, как я: меня чувствуют все люди в мире и все миры во вселенной. Даже после того, как угаснет Солнце и все другие звезды, я по-прежнему буду обжигать и живых и мертвых, и все они ощутят мою ледяную хватку. Каковы бы ни были небесные предначертания, непреложно лишь одно — последнее слово останется за мной. Столь возвышенная гордыня не мешает моему смирению: если меня не чувствуют, я ничто; я могу существовать лишь в дрожи тел, ведь холод тоже нуждается в топливе, а мое топливо — это ваше страдание, страдание всех людей, во веки веков».

И я стойко переносил холод — не только ради того, чтобы делить тяготы судьбы с моей возлюбленной, но еще и для того, чтобы воздать почести этому вселенскому артисту.

Я изумленно перечитываю свои записи. Надо же — человек, который собирается через несколько часов взорвать самолет с целой сотней пассажиров, впадает в самую что ни на есть идиотскую сентиментальность, получив возможность изложить на бумаге свои заветные мысли!

Но зачем же идти на преступление, если при этом тянет скулить на манер ламартиновских слюнтяев?![15] Поразмыслив, я говорю себе: а, может, разгадка как раз и кроется в том, что люди, решившиеся на активное действие, надеются обрести в этом акте мужественность, которой им не хватает? Гибель террориста-смертника увековечит его подвиг, затмив всю нелепость подобного «геройства». И простые женщины-матери будут с гордостью говорить: «Мой сын — не какая-нибудь баба, это он захватил „боинг“ компании Пан-Америкен…». Слава богу, мои записи сгорят вместе со мной, — бывают такие секреты, которыми лучше не хвастаться.

Разумеется, цель моих действий — произвести впечатление на Астролябию. И хотя мне уже ясно, что ничего из этого не выйдет, я все же с глупой отвагой иду навстречу своему поражению. Иногда нужно действовать, даже зная наперед, что вас не поймут.

На часах 10.45. Я радуюсь тому, что еще успею продолжить свой рассказ, в котором чувствую себя. Чувствовать себя хорошо — значит демонстрировать до нелепости раздутые амбиции: ведь просто чувствовать себя — уже достаточно редкое явление. В письменной работе задействованы самые нужные части тела, ибо она являет собой физическое воплощение мысли. Вот уже несколько недель я знаю, что устрою взрыв самолета, и занимаюсь подготовкой этой акции. Но тот факт, что я о ней пишу, — это что-то новенькое. Описывать свой замысел — занятие куда более серьезное, чем просто строить планы в голове.

Конечно, лучше всего было бы изложить все это постфактум. Увы, никому не дано писать замогильные записки.[16] И все об этом сожалеют. После моей акции выживших не останется, и, значит, никто не сможет рассказать, как я взялся за дело. Впрочем, это мало интересно.

До чего же они мне надоели со своими правилами безопасности, которые яйца выеденного не стоят! Ведь если вдуматься, никакие запреты делу не помогут: всегда найдется какое-нибудь простое средство захватить самолет. Есть только один эффективный способ избежать этого, а именно отменить авиацию как таковую. Ну, может ли убежденный террорист не мечтать о том, как попасть, тем или иным способом, на стремительный воздушный корабль?! Террорист, действующий в поезде, автобусе или дансинге, — полное ничтожество. Настоящий террорист обязательно мечтает о небе, а большинство террористов-смертников мечтают о нем вдвойне, надеясь попутно обеспечить себе достойную загробную жизнь. «Наземный» террорист жалок, как старый морской волк за штурвалом речного трамвайчика.

Террорист всегда руководствуется идеалом — может быть, отвратительным, но все-таки идеалом. И тот факт, что предлогом акции часто служит нечто расплывчатое, ничего не меняет: без предлога не было бы перехода к действию. Любой террорист нуждается в этой иллюзорной законности, особенно если он смертник.

И этот идеал — что с религиозной, что с националистической, что с какой-то другой окраской — всегда принимает форму слова. Кёстлер[17] с полным основанием утверждал, что больше всего людей на свете убило Слово.

* * *

Те, кому доводилось ждать письма от любимой женщины, знают, какой роковой властью обладают слова, несущие жизнь или смерть. Мой случай осложнялся еще и тем, что Астролябия не спешила мне писать; таким образом, существование мое всецело зависело от языка, который пока еще даже не возник и мог возникнуть лишь в зыбкой перспективе. От эдакой квантовой физики в эпистолярной форме. Заслышав шаги консьержки на лестнице, в то время дня, когда она разносила почту, которую совала жильцам под дверь, я впадал в мистический транс божественного испытания. Однако найдя в конверте лишь счет или рекламу, яростно проклинал Бога, отказывая ему в существовании.

Не живи я в старой многоэтажке,[18] мне бы не пришлось подвергаться этому теологическому эксперименту, связанному с шарканьем консьержки, разносящей почту. Тем, кто должен самолично спускаться на первый этаж к почтовому ящику, незнакома эта привилегия. Я не сомневаюсь, что их сердца бьются чаще в тот миг, когда они отпирают свой ящик. Но слышать, как твоя судьба всходит по лестнице, — это волнение ни с чем не сравнимо.

И вот в конце января произошло чудо: под мою дверь проскользнул конверт, надписанный от руки. У меня так дрожали пальцы, что я поранился разрезным ножом. При первом чтении письма я даже забыл дышать и, осознав это, попытался продлить свое удушье. И не оттого, что письмо разочаровало меня, напротив: увидев начальные фразы, я чуть с ума не сошел от радости. Зато последние просто убивали наповал.

Я знаю это послание наизусть. Но повторять его здесь слово в слово не стану, это слишком взбудоражило бы меня. Астролябия писала, что не может позволить себе уступить волнующему чувству, которое я ей внушил: ее святой долг — ухаживать за Альенорой, и любовные романы при этом совершенно немыслимы. Бросить писательницу на произвол судьбы — все равно что убить ее.

Значит, я все-таки внушил ей «волнующее чувство»! На такое я даже не надеялся. Но в остальном это было хуже, чем отказ, — это был приговор. Я только-только нашел свой идеал, и вот какая-то безмозглая идиотка отнимает его у меня. Доводы Астролябии были вполне благородны и неоспоримы, но я отказывался их понимать. Мне хотелось задушить полоумную романистку, просто взять и уничтожить. Ну почему кто-то должен жертвовать собой ради этой недоделанной?! Разве она понимает, какое счастье ей привалило — жить с таким ангелом, когда для счастья ей вполне достаточно кастрюли пюре!

Я тотчас ответил на письмо. Мне хватило ума не распространяться о своей ненависти к убогой: стоило лишь заикнуться об этом, как Астролябия мигом вычеркнула бы меня из списка своих знакомых. Я писал о том, что одна любовь не мешает другой, что ей не придется выбирать между той, которую она питает к Альеноре, и той, которую я питаю к ней. Что мы могли бы жить втроем. Что я помогал бы ей заботиться о писательнице, взял бы на себя часть ее работы.

Лихорадочно строча эти фразы, я пытался убедить себя, что именно к этому и стремлюсь. Но я кривил душой, и это было более чем очевидно: мне отнюдь не улыбалось делить мою возлюбленную с ее отсталой подопечной. Мне чудились безобразные сцены: моя близость с Астролябией, прерванная яростным вторжением ненормальной; ужин при свечах в обществе третьей лишней, то есть Альеноры, пожирающей лакомые блюда, которые мы даже не успеваем попробовать; сопли романистки, размазанные по моим рубашкам; измученная Астролябия, которая просит меня искупать ее подругу, так как у нее самой уже нет сил; голая романистка в ванне, играющая пластмассовыми уточками… нет, на это не хватит всего моего великодушия. Как все нормальные люди, я боялся сумасшедших. И чувствовал, что не способен преодолеть этот врожденный страх.

На сей раз ответ Астролябии не заставил себя ждать. Она объясняла то, что я пытался скрыть от самого себя: насколько неприемлем мой план. Жизнь рядом с человеком типа Альеноры чревата такими испытаниями и проблемами, какие мне даже трудно себе вообразить. И став третьим в их доме, я не только не помогу ей, но создам дополнительные сложности.

Это слово меня сразило: значит, я для нее — третий лишний? Впрочем, мог ли я надеяться на что-то иное?! Тесная связь, объединявшая этих двух женщин, неизбежно должна была возобладать над всеми другими чувствами. И в тот же миг во мне вспыхнула смертельная ревность к идиотке. Ох, как я хотел быть на ее месте! Это ведь не она страдала от своей неполноценности, это страдал я. Хотя… что мне мешает взять с нее пример? Почему бы не сыграть роль слабоумного, тем более что я не так уж далек от этого, как и всякий безумно влюбленный. Если необходимо стать сумасшедшим, чтобы понравиться Астролябии, я готов!

В этом состоянии неудержимой ярости я отослал моей возлюбленной бессвязную эпистолу: теперь, задним числом, я радуюсь, что ее смысл был достаточно темен. Я писал, что она не имеет права отказывать себе во всем. Конечно, я не смею утверждать, что пройти мимо моей любви значило бы испортить себе жизнь. Но она не может отринуть веления если не плоти, то, по крайней мере, души и сердца: сколько уж времени она не слышала признаний в пылкой любви, которые так необходимы каждому человеку? Я соглашался на любые ее условия. Готов был встречаться с ней в любом месте, какое она укажет. Обещал сделать все возможное, чтобы она была счастлива, ибо ее счастье благотворно отразится и на Альеноре (на которую я плевать хотел, но этот нюанс я, конечно, опустил). Я уже понял, что нам не суждено жить вместе, но ведь это не помешает нам видеться?

Я решил сам бросить это письмо в ее почтовый ящик, чтобы она прочла его как можно скорее. По дороге я спросил себя, почему я вот так сразу, безоговорочно поверил, что эта девушка, о которой я почти ничего не знаю, — мой идеал? Ведь я никогда ни одну женщину не считал таковым. Но Астролябию я любил в тысячу раз сильнее, чем говорил ей об этом.

Затем я укрылся в своей квартире, надеясь, что она ответит мне тем же путем. Сидел и непрерывно слушал «Девушку и смерть» Шуберта, стремясь еще больше разбередить любовную рану. И жалел, что не курю: когда губишь свои легкие одновременно со всем остальным, это обостряет сердечную муку. Увы, всякий раз, как я пытался выкурить сигаретку, это казалось мне такой же трудной задачей, как пилотировать самолет.

А, впрочем, что я пишу: управлять самолетом гораздо легче, чем курить. Во всяком случае, это хотя бы не запрещено. Разве видели вы где-нибудь табличку: «Водить самолеты запрещается!»? Попробуйте объявить себя курильщиком, и люди нахмурятся; но сообщите им, что вы пилот гражданской авиации, и они будут взирать на вас с почтением.

Скоро, очень скоро мне представится случай доказать всему миру, что некурящий филолог, работник социального отдела EDF, способен без помощи летного состава направить «боинг» к намеченной цели. Однако не стоит забегать вперед. Лучше воспроизвести здесь текст полученной ответной записки:

«Зоил,

Мы будем встречаться в квартире Альеноры, в ее присутствии.

Астролябия».

Это коротенькое письмецо, такое же холодное, как то место, где мне дозволялось видеть Астролябию, преисполнило меня ликованием. «В ее присутствии» — означало, что Астролябия решительно отказывала мне в жизни втроем, и я не должен питать никаких иллюзий по поводу наших с ней любовных отношений. Я был готов к такому ответу, и все же новость меня опечалила. Но я буду с ней видеться! Буду видеться с моей прекрасной дамой! Она разрешала мне приходить! Разве одно это не делало меня счастливейшим из смертных?! И я тотчас помчался к ней, спеша увидеть то, что скрывалось за этим словом — «видеться».

Лучше бы я этого не видел! Видеться означало быть увиденным. Первый же наш поцелуй, который я воображал райским наслаждением, утратил свою сладость в тот миг, как я заметил, что на нас смотрит Альенора. Она буквально пожирала нас глазами, явно не понимая всего неприличия своего поведения.

Я спросил у моей дамы, всегда ли Альенора так вела себя, когда у ее подруги появлялся возлюбленный. Она ответила, что я у нее первый с тех пор, как она начала опекать писательницу. Но взгляд идиотки мигом свел на нет чувство гордости, вызванной этим признанием.

— А она не могла бы смотреть в другую сторону? — спросил я.

— Вы должны обращаться прямо к ней.

Я набрал побольше воздуха в грудь и как можно мягче заговорил с романисткой:

— Альенора, представьте себе, что это происходит с вами. Как вы думаете, вас смущал бы чужой взгляд в такой момент, да или нет?

Мне показалось, что я выбрал самую непонятную формулировку из всех возможных. На лице романистки выразилось изумление, глубокое, как колодец.

— У Альеноры никогда не было романов, — пояснила Астролябия.

— Но вы-то имеете на это право, разве нет?

Моя возлюбленная смущенно кашлянула. Было ясно, что я веду себя как-то не так. Тем не менее я снова обнял ее — скорее желая сохранить достоинство, чем в искреннем порыве. Писательница встала и подошла к нам вплотную, чтобы разглядеть получше. Увидев ее выпученные, впившиеся в меня глаза, я немедленно прекратил ухаживания.

— Не могу, — сказал я. — Просто не могу.

— Но взгляд Альеноры чист! — возразила Астролябия.

— Охотно верю. И все же это не меняет дела. Весьма сожалею.

— Мне тоже очень жаль, — вздохнула молодая женщина. — Это было так приятно.

— И тебя не смущает посторонний взгляд?

— О, вы говорите мне «ты»! — восхищенно сказала она.

— Да. И ты будешь обращаться ко мне так же, правда?

— Хорошо. Только придется тебе перейти на «ты» и с Альенорой.

Я поморщился. Может, это случай смешения личностей, и каждая из двух женщин не отделяет себя от другой? Тогда понятно, отчего назойливое внимание убогой не раздражает мою возлюбленную.

Пришлось избрать другую тактику — задобрить дурочку, мешавшую мне насладиться объятиями, на которые я уже и не надеялся:

— Знаешь, Альенора, я прочел все твои книги. Они написаны изысканным языком и доказывают, что ты необыкновенно умна. Почему же ты так ведешь себя, когда я обнимаю Астролябию?

В ответ — тупое изумление. И молчание.

— Альенора понимает какие-то вещи лишь тогда, когда описывает их.

— Прекрасно! Альенора, ты не могла бы писать, пока я буду с Астролябией?

Снова молчание. Она по-прежнему ждала, когда моя возлюбленная ответит вместо нее.

— Альенора не пишет сама. Она мне диктует.

Так! Значит, все наши трудности еще впереди.

Мне был необходим обстоятельный разговор с моей дамой сердца, чтобы она разъяснила, как представляет себе наш дальнейший роман. Но неотвязное присутствие ее любопытной подруги мешало интимной беседе. С другой стороны, я ведь обещал принять любые условия, и теперь не мог отказаться от своих слов, — это грозило бы разрывом. A разрыва я страшился больше всего на свете.

Итак, пришлось выбрать единственную возможную линию поведения: радоваться той малости, которую мне уделяли. Каждый вечер после работы я шел в ледяную квартиру, ужинал с обеими женщинами, стараясь не смотреть, как Альенора заляпывает себя шпинатом, рассказывал свежие новости Астролябии, слушавшей меня с трогательным вниманием, а потом вел ее к дивану, где за нашими объятиями неотрывно следили выпученные совиные глаза убогой. Будучи «приходящим» женихом, я покидал их около 23 часов и ехал домой на метро, печальный, разобиженный и закоченевший.

По выходным я заявлялся к ним с самого утра. И присутствовал на сеансах диктовки, которые в конце концов вызвали у меня восхищение писательницей и еще большее уважение к ее преданной помощнице. Альенора вещала, как Дельфийский оракул: эта пифийская проза изливалась из ее уст то медленно, то конвульсивными выплесками. Я не разбирал ни слова из того, что она лопотала, не понимал даже, на каком языке она выражает свои мысли. Вначале мне подумалось, что Астролябия делает синхронный перевод, но она заверила меня, что это не так: она попросту записывала, слово в слово, вдохновенные измышления романистки. Я похвалил ее удивительную способность понимать со слуха.

— О, это дело привычки, — скромно сказала она.

— Хотел бы я, чтобы ваш тандем увидели американцы. Они высмеивают почтение, с которым европейцы относятся к процессу литературного творчества, и дивятся тому, что мы, с нашим прагматическим подходом к жизни, впадаем в труднообъяснимый религиозный экстаз, когда речь заходит о вдохновении. Ведь сами они, в противоположность нам, твердо уверены, что человека можно обучить писательству.

— Обучить писательству нельзя, а вот обучиться ему можно. Альенора тоже не сразу овладела этим искусством. Она долго разрабатывала свой индивидуальный стиль, читая больше, чем писала.

Убогая действительно много читала, но, увы, никогда не занималась этим при нас: она не скрывала, что наши объятия интересны ей не тем, чем обычно питалось ее воображение. На самом деле она не наблюдала за нами: она нас тоже читала.

* * *

Моя дама сердца составляла списки покупок, которые я должен был сделать для нее. В тех редчайших случаях, когда список, по ее мнению, получался слишком уж длинным, она ходила по магазинам вместе со мной. В такие дни я переживал восхитительные минуты: супермаркет казался мне идиллическим будуаром с чрезвычайно деликатными людьми, которые не пялились на нас, когда я обнимал свою возлюбленную. Я старался продлить, елико возможно, наш тет-а-тет в отделе ранних овощей, но всегда наступал момент, когда Астролябия прерывала меня словами:

— Альенора, наверное, уже волнуется.

Я старался промолчать — чтобы не сказать слишком много. И тем не менее чувствовал себя счастливцем: все было лучше, чем расстаться с этой женщиной.

По вечерам, сколько бы времени мы ни провели вместе, я всегда страдал от сознания, что должен ее покинуть. Меня не утешало даже блаженное тепло вагона метро. Я предпочел бы мерзнуть вместе с Астролябией.

Зима словно того и ждала: она удвоила свою силу и заняла еще более прочные позиции. Тщетно я ссылался на свое пребывание в квартире: молодая женщина была все так же непоколебима в вопросе отопления, она не включала радиатор по соображениям экономии и не желала, чтобы я оплачивал за нее счета.

— Иначе мне будет казаться, что ты меня любишь из жалости.

— Да я не о тебе забочусь, а о себе. Я скоро окочурюсь от холода.

— Ну-ну, не выдумывай! Когда ты меня обнимаешь, от тебя так и пышет жаром.

— Все относительно: просто я не такая ледышка, как ты.

Астролябия неизменно ходила дома в трех теплых куртках и нескольких парах брюк; в этом непробиваемом «поясе непорочности» ее тело оставалось для меня загадкой. Я всего только и знал, что ее изящные ручки и нежное личико, да и то нос у нее был такой холодный, что у меня даже губы сводило при поцелуях.

Но как же я страшился минуты расставания! Едва за мной закрывали дверь, я погружался во тьму одиночества, попадал совсем в иной мир, словно выйдя за пределы заколдованного круга. В отсутствие Астролябии меня обуревали ужасные мысли. Яростно проклиная ее за жестокий отказ от любви, которым она связала мне руки, я все же понимал, насколько несправедлив: я ведь сам объявил, что приму любые условия. И все же ненависть моя не утихала, даром что она была несоразмерна с поводом: обе женщины явно не заслуживали такой жгучей злобы.

Мое омерзительное состояние очень скоро превратило меня в то, чем я стал сегодня — в стопроцентного подонка общества, к которому принадлежу. Именно поэтому меня не устраивает простое самоубийство: хочется прихватить с собой на тот свет как можно больше людей, вместе с одним из достижений технического прогресса, что составляют гордость рода человеческого.

Моя логика зиждется на следующем: Астролябия — самое лучшее из всего, что я встретил на этой земле. Она не просто наделена многими совершенствами, она сама — совершенство. Но это не помешало ей отнестись ко мне с деспотической жестокостью. Отсюда вывод: если даже такой венец творения не многого стоит, то покончим с этим творением раз и навсегда!

В любом случае мое деяние покажется сущим пустяком в сравнении с Апокалипсисом, которого мне так не хватает: я уничтожу всего лишь одно архитектурное сооружение да сотню своих попутчиков. Можно ли ожидать большего от одинокого дебютанта?! Но пусть моя ученическая попытка станет шедевром мастера!

Впрочем, я опять забежал вперед.

* * *

Альенора во всеуслышание объявила, что ей необходимо уединиться для «большой процедуры», и я, воспользовавшись случаем, выложил наконец своей возлюбленной все, что лежало у меня на сердце:

— Когда она спит, то не нуждается в тебе. Разве мы не можем в это время быть вместе?

— У нас уже был об этом разговор.

— Знаю. Но я уже не могу больше терпеть, ты понимаешь?

— Этого следовало ожидать. Я ведь тебя предупредила.

— Если бы ты желала меня так же сильно, как я тебя, то не говорила бы этого.

Астролябия вздохнула. В такие минуты я ненавидел ее не меньше, чем любил.

— Ну скажи хоть что-нибудь! — взмолился я.

— А могу только повторить: мы всегда будем встречаться в присутствии Альеноры.

— Прекрасно! Тогда пошли к ней в туалет.

— Не будь вульгарным, Зоил.

— Я просто пытаюсь доказать тебе всю абсурдность твоего запрета.

— Dura lex sed lex.[19]

— А кто тебе мешает изменить этот закон?

— Я поклялась Альеноре, что никогда не оставлю ее одну.

— Могу дать голову на отсечение, что она не помнит твою клятву.

— Да, но я-то помню.

В это мгновение мне так захотелось ее убить, что я уже не знал, куда деваться. И тогда мне пришла в голову мысль, которая, хотя бы на тот момент, спасла меня:

— Этот запрет распространяется и на тебя. А если я предложу кое-что сделать втроем, ты согласишься?

— Ты имеешь в виду секс втроем? — забеспокоилась она.

— Нет, только не это!

— В таком случае, я, конечно, согласна.

Я возликовал. Ну, теперь она у меня увидит небо в алмазах!

— В ближайшую субботу я приду к полудню. Только не завтракайте слишком плотно.

— Значит, твое предложение связано с едой?

На секунду я задумался.

— Ну… можно сказать и так.

— Это замечательно! Мы с Альенорой большие лакомки.

— Не могу гарантировать, что это будет очень уж вкусно.

Романистка вышла из туалета с видом крайнего удовлетворения. Астролябия сообщила ей, что в субботу я приготовлю для них обед. Полоумная захлопала в ладоши. А меня уже начал одолевать страх.

— Что бы я ни принес, вы это съедите, обещаете?

— Ну конечно! — воскликнула Астролябия. — Неужели ты считаешь, что мы так уж плохо воспитаны?

В тот знаменательный день я вошел к ним с двумя сумками, набитыми доверху, чтобы не сразу разочаровать обеих женщин. Дело в том, что я напихал туда всякого барахла с целью убедить их, будто хочу приготовить праздничную трапезу. А настоящее мое приношение могло бы уместиться в одном кармане, поскольку состояло из трех крошечных коробочек для пилюль и компакт-диска.

Диск я вставил в музыкальный центр.

— О, ты приготовил даже музыкальное сопровождение к обеду! Как это изысканно!

Каждая из коробочек, предназначенных женщинам, содержала один грамм гватемальского псилоциба.[20] В моей же была двойная доза: такому старому любителю, как я, меньше и принимать стыдно.

— Что это такое? — поинтересовалась Астролябия, принимая от меня коробочку.

— Аперитив, — ответил я, тогда как это-то и было основное блюдо.

Обе женщины открыли свои коробочки, и писательница испустила восторженный крик: на какое-то мгновение мне даже показалось, что ей известна природа содержимого.

— Ты права, Альенора, — с воодушевлением подхватила Астролябия. — До чего же они хорошенькие, эти сушеные лисички! И что же — их можно есть прямо так?

— Да, желательно именно так.

Близился трудный момент, особенно для меня, привыкшего к этому снадобью: как ни странно, мерзкий вкус гриба ощущается острее именно теми, кому он уже знаком. Мне понадобилось немалое мужество, чтобы разжевать свою порцию. Зато Астролябия выказала замечательную воспитанность:

— Какой оригинальный вкус!

Что касается романистки, та и вовсе замычала от наслаждения. Мне подумалось, что я впервые потчую галлюциногенными грибами полоумное существо и что это рискованная затея. Налив воды в стаканы, я предложил женщинам выпить ее. Они подчинились; я выпил тоже, прополоскав рот и с облегчением почувствовав, что избавился от гадкого привкуса. Любопытное явление: мы с удовольствием едим все грибы, даже ядовитые, так отчего же одни только псилоцибы, которые, без сомнения, оказывают самое благотворное воздействие на человека, так противны на вкус? Может, природа таким образом предостерегает всех, кто хочет их попробовать: мол, будьте осторожны, сейчас вам предстоит пережить нечто весьма специфическое!

— А зачем нужно пить воду? — спросила Астролябия.

— Иначе это не подействует, — объяснил я.

Она, видимо, решила, что таковы диетические предписания, и не обеспокоилась.

Я включил диск. Зазвучала музыка. Я знал, что гриб начнет оказывать свое дурманящее воздействие не раньше чем через полчаса. Вся моя операция была рассчитана по минутам, как ограбление банка. Я расстелил на полу пледы.

— Ты что, готовишь нам римскую оргию? Мы будем обедать лежа? — спросила моя прекрасная дама.

Я отделался какой-то банальностью; правда же состояла в том, что большинство людей под кайфом не способны держаться на ногах. Так что лучше было заранее приготовить лежбище.

— А что это за музыка? — опять спросила она.

— Aphex Twin.[21]

— Ты не находишь, что она какая-то странная?

— Скоро ты перестанешь считать ее странной.

— Хочешь сказать, твой обед будет таким нестандартным, что по сравнению с ним эти звуки сойдут за нормальные?

— А обед уже кончился. Больше ничего не будет.

Наступила пауза.

— Зоил, я боюсь, ты сильно недооцениваешь размеры моего аппетита.

— Мы все трое сейчас наглотались галлюциногенных грибочков. Минут через двадцать начнется «улёт».

Я был готов к вполне заслуженному нагоняю: людей не потчуют псилоцибами без предупреждения. И совершил этот непростительный поступок лишь потому, что был убежден: Астролябия наверняка не стала бы пробовать их, знай она правду. А я очень хотел разделить с ней этот уникальный опыт, коль скоро мне отказывали в плотской любви.

— Альенора, ты только вообрази, сейчас у нас будут галлюцинации! — радостно сообщила моя возлюбленная.

Я объяснил ей, что начальная стадия всегда неприятна, но, если перетерпеть и не волноваться, путешествие в страну грёз будет восхитительным.

— Где же ты раздобыл эти грибы?

— Извини, дилеров выдавать не положено.

— А ты, значит, хороший клиент?

— Ну, если хочешь знать, я опытный клиент.

Я завидовал неискушенности обеих женщин. Они даже представить себе не могли, что им предстоит испытать. Мне же самому довелось совершить столько воображаемых путешествий, и приятных и страшных, что к моему нетерпению примешивалась доля покорности судьбе.

Я воспользовался последними минутами ясного сознания, чтобы грозно осудить голландское правительство за внесение поправок в закон о наркотиках.[22] Дойдя до апогея своей пылкой речи, я вдруг увидел, что Астролябия изменилась в лице и прошептала:

— О-о-о! Что это?..

Я торопливо схватил ее за руку, чтобы облегчить переход.

— Все в порядке. Когда самолет взлетает, у пассажиров часто начинается головокружение. Здесь то же самое, разница лишь в том, что мы как бы в ракете: недомогание будет длиться чуточку больше. Но скоро ты окажешься в космосе и увидишь Землю издалека, с огромного расстояния.

Вслед за ней простонала и Альенора. Астролябия сжала ее руку, успокаивая на свой лад. Так мы образовали цепочку.

К горлу подступила тошнота, и я начал судорожно глотать слюну, привычно ожидая результата: в данном случае тошнота была всего лишь сигналом удачного продолжения. Тем немногим беднягам, которые неподвластны воздействию псилоцида, не суждено испытывать эти пороговые ощущения. Я объяснил моим подругам, что отвратительная тошнота — явление преходящее, нечто вроде пропуска в заповедные области.

— Ты уже там? Расскажи, — попросил я Астролябию.

— Стена!.. — в экстазе шепнула она, указав на побеленную перегородку, отделявшую их квартиру от соседней и такую ветхую, что, казалось, она вот-вот рухнет. Я еще недостаточно высоко «вознесся», чтобы увидеть то, что видела она, но знал по прежнему опыту, какие неисчислимые сокровища может подарить белая поверхность тому, кто перешагнул порог восприятия.

Альенора растянулась на пледе.

— Все хорошо? — спросил я ее.

Она кивнула с сияющим видом и закрыла глаза. Существуют две школы наркотического забытья — внешнее путешествие и внутреннее. Писательница явно принадлежала ко второй категории. Меня это очень устраивало: поскольку она смежила веки, ее присутствие не будет слишком уж тяготить меня.

Астролябия, наоборот, смотрела перед собой широко раскрытыми глазами. Галлюцинация исключает усталость, и я понял, что, если не вмешаюсь, она будет не менее восьми часов созерцать белую стену напротив. Поэтому я обратил ее внимание на другую вещь, а именно на диванную подушечку цвета «голубой Наттье»,[23] которую положил ей на колени. Как раз в это мгновение распахнулись мои собственные «врата», и я погрузился в созерцание подушки с тем же упоением, каким хотел заразить свою возлюбленную. Стремясь закрепить нашу общность, я решил быть ее проводником на путях грёзы:

— Видела ли ты когда-нибудь что-нибудь более фантастическое, чем этот голубой цвет? Погрузись в него, ощути, почувствуй, как он существует. Насладись этим голубым Наттье!

— Кто это — Наттье?

— Французский художник XVIII века. Он создал этот цвет. Ты только представь себе, чего это стоит — сотворить такое чудо!

— Ах, как он красив! — прошептала она.

— Почему ты шепчешь?

— Он до того красив, что нужно обязательно сохранить это в тайне.

Я засмеялся: я понял, что́ она имела в виду.

Я провел ее в самое сердце голубизны. Изысканность этого цвета зажгла в нас бурную радость. Мы оба сидели, уткнувшись носом в подушечку, дабы полнее насладиться своим открытием.

— Я словно впервые вижу нашу комнату, — сказала Астролябия. — Словно до сих пор ничего здесь не замечала. Эта голубая подушечка… я словно никогда не видела такого цвета.

— Просто к тебе вернулась острота детского зрения, и ты все видишь так, будто тебе один или два года. Вспомни, как маленькие дети ведут себя в метро, — смотрят вокруг себя широко открытыми глазами, будто они тоже под кайфом.

— Подумать только, мы живем среди такого великолепия и ничего не замечаем!

— Ну отчего же — теперь замечаем, и это главное.

— А почему же, взрослея, мы перестаем видеть по-настоящему?

— Да потому и перестаем, что взрослеем. Мы подчиняемся суровым законам выживания, а они заставляют нас фокусировать внимание лишь на полезных вещах. И наши глаза отвыкают видеть красоту. Только благодаря этим грибам мы вновь обретаем прежнее зрение, присущее малым детям.

— Значит, поэтому я и чувствую себя такой счастливой?

— Да. Ты вдумайся: мы счастливы, как двухлетние малыши, которым, в то же время, предоставлена взрослая самостоятельность.

— А мне и думать не надо, я это чувствую всем своим существом.

Я обнял ее. Астролябия взглянула мне в лицо и расхохоталась.

— У тебя вся кожа исписана словами, — сказала она, притронувшись к моим щекам.

— Так прочти же их.

— Не могу. Это китайские иероглифы. Ты похож на меню «Золотого Будды».[24]

Я рассматривал ее, видя свое отражение в ее глазах. Любование Астролябией всегда превращало меня в какого-то восторженного безумца. А любование ею из глубин моего кайфа удесятеряло мое безумие, тем более что она и сама с головой ушла в дурман, и это было заметно: ее зрачки, расширившись, целиком заполнили глазницы, глазницы заняли все лицо, а лицо — всю комнату.

— Значит, ты и вправду мой возлюбленный? — удивленно спросила она.

— Очень надеюсь. А что, есть проблемы?

— Нет. Дай-ка мне рассмотреть, из чего ты сделан.

И она принялась изучать меня во всех подробностях, не поленившись заглянуть даже за уши. Ее голова, ставшая гигантской, то и дело приближалась к моей; я видел, как ее огромный глаз заглядывает мне в ноздри, и чудилось, будто я играю с какой-то великаншей в больного и доктора.

Потом она приподняла на мне свитер и начала прослушивать, приникая своей изящно закрученной ушной раковиной то к моей спине, то к грудной клетке, то к животу.

— Я слышу какие-то фантастические звуки, — возбужденно прошептала она.

— Это голос желания.

Она была заинтригована, послушала еще немного.

— Твое желание шумит как посудомоечная машина.

— Да, потому что оно многофункционально.

Она одернула на мне свитер и объявила, что осмотр закончен. Я констатировал, что наркотический дурман так и не ослабил ее бдительность в отношении дурацкого запрета на объятия, и обозлился на нее.

Альенора, лежавшая перед нами, походила на свою собственную надгробную статую.

— Как ты думаешь, ей хорошо?

— Да. Посмотри на ее лицо, на нем написано умиротворение. Она кайфует куда сильней, чем мы с тобой.

— А почему у нее глаза закрыты?

— Она правильно сделала. Попробуй сама.

Моя возлюбленная сомкнула веки и восторженно вскрикнула.

— Ну как? — спросил я.

— У меня в голове целая выставка современного искусства!

— Верно. Даже в Бобур ходить не надо.[25]

Она открыла глаза, потрясенная своими видениями.

— Значит, Кандинский, Миро и все другие — забыла, как их зовут, — тоже пробовали эти грибы?

— Да.

У нас завязывался классический разговор путешественников, который быстро надоел бы тем, кому не довелось проделать этот путь.

— И Ротко тоже это пробовал?

— Да.

— И Никола де Сталь?

— Конечно.

Каждого нового члена нашего сообщества она приветствовала ликующим возгласом, словно родного брата, и этот перечень мог продолжаться бесконечно долго. Я предпочел положить конец этой литании, чтобы привлечь внимание Астролябии к главному феномену:

— А сейчас я тебе покажу самое красивое, что есть в этой комнате.

Сев на расстеленный плед, я попросил ее устроиться рядом и указал на пол, который в обычное время даже плевка не стоил. Она впилась в него взглядом.

И вскрикнула от восхищения. Мне все-таки захотелось проверить, одинаковы ли наши галлюцинации:

— Ты видишь то же, что и я?

— Это лёд, ледяное озеро, — ответила она.

— Верно.

— И эта ледяная корка совершенно прозрачна, а под ней… под ней заключен целый мир красоты… фантастической красоты смерти…

— Расскажи о нем.

— Там невиданные цветы, вмерзшие в лед, кариатиды из лепестков; холод поразил их мгновенно, как молния, и они даже не знают о том, что мертвы… взгляни, они как будто пытаются разбить свою ледяную тюрьму и выбраться наружу — так у мертвецов продолжают расти волосы… а, может, эти цветы и есть волосы какой-нибудь усопшей… да, я ее вижу… Зоил, посмотри, видишь ты ее?

— Нет.

— Да вот же, вот, между мраморными колоннами.

— Неужели это храм Артемиды Эфесской?

— А разве он не исчез, тот храм?

— Исчез! Но мы-то с тобой знаем, где он находится — под полом твоей комнаты!

— А ее… ее ты видишь?

— Нет. Мы не можем видеть в точности одни и те же вещи. Если мы оба разглядели храм Артемиды, это уже чудо и доказательство того, что он прекрасен и вправду там стоит.

— Увы, мы все это забудем.

— Нет. Мы не забудем ничего из того, что пережили в этом путешествии.

— Но мы больше не увидим всего, что видим сейчас.

— Это правда. Зато мы сможем об этом вспоминать, и никогда уже не будем смотреть на мир прежними глазами.

— В чем же заключена таинственная связь между Эфесом и жалкой квартиркой в парижском квартале Монторгей? Я уж не говорю о связи, соединившей V век до нашей эры и современную эпоху.

— Эта связь — наш рассудок и наша память. Мы предназначены друг другу еще с досократовых времен.

Она засмеялась и снова ушла в созерцание фантастической вселенной.

Я остался в одиночестве. Но то, что я сказал ей, было отражением моих затаенных мыслей. Прежняя жизнь в досократовых веках прельщала меня куда больше, нежели в Платоновых. Хотя Платон тоже, видимо, баловался наркотиками: недаром его миф о пещере[26] так походит на рассказ о кайфе. Однако из этого мифа он вывел несколько ложных постулатов, которые я решительно не одобрял. Ну, можно ли, к примеру, согласиться с его теорией любви, разделяющей душу и тело, подчиняющей их иерархии, как он собирался подчинить ей всё общество в целом?! Нет, в досократовы времена любовь, наверное, была совсем иной.

* * *

Я внимательно поглядел на обеих своих «путешественниц». Одна из них, согнувшись в позе мусульманской молитвы и широко раскрыв глаза, восхищенно созерцала призрачный мир под ледяным покровом. Вторая, лежа на спине и сомкнув веки, упивалась своим внутренним сокровенным космосом.

Я вынужден был признать, что Альенора нас обогнала. Мне самому никогда не удавалось добиться такого глубокого кайфа. Я дал обеим женщинам минимальную дозу псилоциба. Но писательница отреагировала так, словно проглотила вчетверо больше: она достигла так называемой психоделической стадии. И если Астролябия получала всего лишь возвышенное удовольствие, то Альенора создавала какую-то непознаваемую вселенную.

Aphex Twin кончил одну песню и начал следующую — Zigomatic 17, где судорожные синкопы складывались в многосложную энцефалограмму, подобие звукового баобаба, и внезапно я понял, кто такая Альенора Малез, и произнес эти крылатые слова: Альенора, ты — баобаб, вот почему ты не двигаешься; первые обитатели Африки испробовали все деревья и каждое из них обратили себе на пользу: одно хорошо горело, из другого получались прекрасные луки и орудия труда, листья третьего можно было жевать долгими часами, четвертое росло так быстро, что за какой-нибудь год полностью преображало пейзаж, пятое, если истолочь его древесину, придавало аромат мясу, кора шестого служила для мытья волос, седьмое возвращало мужскую силу тому, кто утратил ее на охоте, и только баобаб был абсолютно бесполезен, хотя люди очень старались извлечь из него что-нибудь путное; a как поступают с бесполезным деревом, как вообще поступают с тем, что не годится в дело, будь то дерево или человек? Очень просто: его объявляют священным, вот в чем заключена его польза и что делает его предметом поклонения; не трогай баобаб, он священен, нам ведь нужно поклоняться чему-то священному, а священное — это, знаешь ли, такая штука, которая никому не понятна, но которая помогает чему-то, что тоже непонятно, — можешь мне поверить, что помогает: если у тебя тяжело на сердце, пойди и сядь в тени баобаба, возьми с него пример, стань большим и бесполезным, отрасти пышные ветви только ради того, чтобы выглядеть раскидистым великаном, ни одно африканское дерево не бывает таким гигантским, как это, бесполезное… ну вот, теперь ты понял, все великое бесполезно, мы нуждаемся в величии, потому что оно — абсолют, это вопрос размера, а не структуры, а если баобаб съежится до крохотных размеров, он превратится в брокколи, а брокколи можно есть, так вот, баобаб — это космическая брокколи, о которой говорил Сальвадор Дали, тогда как Альенора — это человеческая ипостась данного феномена, по габаритам нечто среднее между баобабом и брокколи, вот потому-то ее романы так зачаровывают…

— Что ты там говоришь? — спросила Астролябия.

Выходит, я говорил вслух… да, верно, я же слышал голос, я по-прежнему слышу его, а слышишь ли ты, Астролябия, стук моего сердца, хочешь ли раствориться в глухом, пульсирующем во мне шуме, обвить меня всем своим телом и дать мне услышать музыку твоего храма?

Я протягиваю к тебе руку, но твоя рука так холодна, что этому нет названия; пытаюсь отогреть тебя, обнимаю руками и ногами твое сжавшееся в комочек тело, дышу на тебя своим жарким дыханием, точно стеклодув, создавая вокруг нас воздушный пузырь тепла, и вот ты уже в моих объятиях, имя которым Вечность, ибо, как ты уже, наверное, заметила, под кайфом не существует времени; минута, час и век равны по длительности; так обвей же меня своими ногами, своими руками, как я тебя, и мы станем единым человеческим шаром, эта песня называется Zigomatic 17, она звучит уже тысячелетие, сейчас я сделаю с тобой кое-что интересное, и это вернет тебе тепло, не беспокойся об Альеноре, в присутствии баобаба можно заниматься любовью, это не нарушит покой гигантской брокколи, у меня, как и у тебя, гусиная кожа, наверное, от вожделения, но также и от холода, впрочем, я привык, под кайфом всегда очень холодно, это для того, чтобы напомнить нам, в чем смысл существования, ведь в космосе царил бы лишь один закон, закон безграничного холода, если бы где-то не проскочила искра, от которой зародилась жизнь, мир построен исключительно на извечном конфликте холода и тепла, смерти и жизни, льда и пламени, и никогда не нужно забывать, что холод существовал раньше тепла, а значит, он гораздо сильнее, и однажды он восторжествует над нами, а пока приходится жить в борьбе с ним, и сейчас я растоплю снег, из которого ты создана.

Мне удается ее раздеть, и я сам себе не верю, до чего же, оказывается, легко открыть красоту, достаточно всего лишь совлечь с нее одежды; увы, почти сразу же передо мной встает другая проблема: Астролябия сделана из камня, нет, это не метафора, ты должна была меня предупредить, что ты статуя, она смотрит на себя, ощупывает себя, что это со мной творится, обычно у меня не такое тело, неужели я всюду такая, да-да, ты целиком из камня, она смеется, а я вовсе не нахожу это забавным, она меня спрашивает, случалось ли мне уже заниматься любовью под кайфом, нет, но некоторым моим друзьям это удавалось, значит, наверное, вполне возможно и для нас, она меня спрашивает, в этом ли заключается смысл слова stone,[27] я думаю, что так оно и есть, и как горько осознать в таких обстоятельствах ужасную реальность этого выражения, я ласкаю Астролябию в надежде вернуть ей податливость и тепло человеческой плоти, но она только еще больше каменеет, невозможно представить себе, что человек способен отвердеть до такой степени, она бьет себя кулаками в живот и изумленно говорит мне, что ничего не ощущает, кроме боли в кулаке, значит, я превратилась в ледяную статую, заключает она.

В отчаянии я крепко обнимаю ее, сколько же времени продлится твоя ригидность, Астролябия, вот в чем проблема, ведь под кайфом время не существует, и если ты пробыла в дурмане десять минут, это все равно что десять часов или десять месяцев, мы пленники вневременного пространства, что прекрасно, если ты очень счастлив, а вот если страдаешь, то это сущий ад, конечно, можно и не страдать, но как же не страдать, когда тебя переполняет желание, а твоя возлюбленная окаменела, да, твой план был обречен на неудачу, бедный мой Зоил.

Ее смех повергает меня в уныние, я понимаю, что она вовсе не огорчена, а, может, даже и довольна тем, что отомстила мне таким образом, и я остаюсь в одиночестве, обездоленный и поверженный, ведь если она меня любит, то это любовь ледяной статуи, и я созерцаю ее неприступную красоту, а если смерть завладеет нами, если мы ей сдадимся, то лишь потому, что она так прекрасна, но с ней невозможно заниматься любовью.

Zigmatic 17 стихает. Следовательно, моя нелепая трагедия длилась всего восемь минут. Музыка служит песочными часами кайфа. В эти восемь минут, которые показались мне долгими, как год, я потерял все.

Астролябия натягивает на себя одежду и советует мне последовать ее примеру. Я облекаюсь в свой шагреневый[28] панцирь. Она говорит: ничего страшного, не переживай, между нами все-таки есть кое-что другое. Бывают попытки утешения, которые только обостряют боль потери. Я молчу.

По правде сказать, время «кое-чего другого» уже прошло. Свернувшись калачиком на диване, Астролябия погружается в созерцание скомканного целлофанового пакета — он явно производит на нее впечатление шедевра. Альенора, которая так и не шевельнулась, пребывает, должно быть, в тесном общении с Великим Духом.

Я гляжу на всех нас. Вот троица цивилизованных людей, каждый кайфует на свой манер. И не суждено соединиться с другим тому, кто этого хочет.

Только что, лежа на полу, мы с Астролябией любовались храмом Артемиды Эфесской, застывшим под ледяной коркой. И наши видения совпадали до малейших деталей, кроме одной: моя возлюбленная различила подо льдом женщину. Этой женщиной была она сама.

Вслед за тем нахлынули мысли, отличавшиеся потрясающей ясностью. Я достаточно часто испытывал bad trips и не опасался этого состояния. Жаль, что мы превратились в племя лицемеров и кривляк, иначе нам всем захотелось бы пережить это путешествие на край ада. И почему такое странствие по геенне и обратно считается злом? Ведь простое сознание, что это вояж в оба конца, должно было бы умерить наш страх. А потом, уверяю вас, этот инфернальный опыт вполне стоит того, чтобы потратить на него время.

То, что называется bad trip, состоит в необыкновенной ясности ви́дения. Мой первый bad trip случился со мной в метро. Внезапно мне открылось все безобразие окружающего. Но это не было моим заблуждением, уродство действительно имело место, существовало всегда. Просто раньше я защищался от него расхожей формулой «плевать мне на всё». И назвать это галлюцинацией тоже было нельзя: например, вон тот галстук вполне мог испугать своим видом все человечество в целом, если бы оно соблаговолило уделить ему внимание. Ясно помню, с каким трудом я удержался от того, чтобы не приказать парню сорвать его с шеи и выбросить из окна поезда. «Поверьте мне, это необходимо для вашего же блага!» — сказал бы я ему. Да и для моего тоже. Мерзкий узорчик этого галстука подавлял, мучил меня, заставлял страстно желать Апокалипсиса, лишь бы он унес в небытие этот клочок ткани.

И разве я был неправ? Как мы смогли ослепнуть до такой степени, чтобы находить уродство приемлемым? «Но, позвольте, у каждого свой вкус! A что, если этому человеку нравится его галстук?!» Вот как думают люди, которым не довелось попробовать моих грибочков. Зато под кайфом они яростно отвергают подобную терпимость. Носить такой галстук — это наглый вызов обществу, покушение на его устои, знак презрения к окружающим, такое поведение говорит о ненависти ко мне, да-да, этот тип меня просто ненавидит, он ненавидит весь род людской!

Bad trip и есть этот всплеск ясновидения, которое открывает нам ад, таящийся в галстуке обыкновенного пассажира метро. Сколько уж времени нам твердили, что ад находится на земле, что ад — это другие![29] И наконец-то этому нашлось убедительное подтверждение. Впрочем, ад — это даже не другой целиком, хватит и одного его галстука.

На самом деле, между trip и bad trip нет никакой разницы: в обоих случаях достаточно ясно видеть. Плакать от счастья, созерцая думку цвета «голубой Наттье», так же логично и естественно, как переживать муки ада, глядя на чей-то кошмарный галстук.

И если мою душу до такой степени истерзал этот мерзкий мужской аксессуар, то легко вообразить мою беспредельную боль от сексуального краха с Астролябией.

Я злился на весь свет — на себя, на Альенору, на гватемальские псилоцибы, на недостаток гватемальских псилоцибов, на EDF, на окаменевшее тело моей возлюбленной, на ее смех, last but not least.[30] «Твой план был обречен на неудачу, бедный мой Зоил!» Даже если Астролябия и не была виновата, она смертельно оскорбила меня. Да, я составил план, обреченный на неудачу. И разве у меня не было повода проклинать судьбу?! А она — она смеялась.

И вот именно в эту минуту мысли мои приняли другой оборот: если Астролябия — самое совершенное создание в мире и если даже эта лучшая в мире женщина обошлась со мной так жестоко, значит, нужно разрушить мир. A поскольку я не располагаю средствами, чтобы взорвать и испепелить всю планету, следует выбрать отдельный, но великий объект, несоразмерный с моим отвращением к жизни.

Начиная с 11 сентября 2001 года никто уже не сомневается насчет са́мого эффективного способа навредить человечеству. Ну скажите, разве людям так уж необходимо каждодневно перелетать из города в город? Может, этим-то они и провоцируют кровожадного безумца, таящегося в душе каждого человека? Вы только прикиньте, сколько самолетов беспрерывно курсирует у нас над головой, не давая покоя, — так как же не возмечтать о том, чтобы направить их в небоскреб, чье падение приведет нас в экстаз?!

Теперь оставалось одно: выбрать наилучшую мишень. Для человека, пребывающего в кайфе, не существует никаких сложностей реальной жизни: меня совершенно не волновал тот факт, что я не умею управлять самолетом. Эта проблема мгновенно разрешилась с помощью простого логического довода: ведь не глупее же я тех, кто действовал 11 сентября 2001 года. Зато при выборе объекта мне было необходимо оказаться на высоте положения.

Главное, Астролябия должна почувствовать, что я целю в нее. О нет, я не собирался врезаться на своем «боинге» в скромную квартирку в квартале Монторгей. Это было бы все равно что уничтожить птичье гнездышко.

Я истый парижанин. За границей — иными словами, за пределами парижской кольцевой дороги, — мне довелось повидать много замечательных зданий. Но они ничего не говорили моему сердцу. Вот почему я сразу исключил Тадж-Махал, хотя сей идеальный символ любви был бы великолепен в такой роли.

Значит, мне требовался только парижский объект, и поначалу я решил свершить доброе дело, избавив город от его бородавок: я терпеть не мог башню Монпарнас, но еще сильней ненавидел «Шератон Монпарнас» — одно из самых мерзких парижских сооружений, если не считать башню Жюссье, верх бессмысленного уродства, которую недавно избавили от асбестовых перегородок, хотя было бы куда проще и экономичнее снести ее напрочь.

Тем не менее, будучи совестливым человеком, я не забывал о побочных негативных последствиях: взрыв «Шератона» грозил нанести ущерб близлежащему Монпарнасскому кладбищу, а я, подобно всем убийцам, почитал больше мертвых, чем живых; и как прикажете разрушить башню Жюссье, не разорив при этом Ботанический сад, столь милый моему сердцу?!

Однако не следовало поддаваться этому соблазну и уступать доводам жалости. Я ведь собирался стать разрушителем, а не героем в глазах общественности. Кроме того, мне хотелось, чтобы моя акция была связана с Астролябией, а для этого нужно было уничтожить именно воплощение красоты.

Впрочем, если вдуматься, уничтожают ли злодеи что-нибудь другое? История человечества не знает примеров покушений на уродство. Ибо уродство, в отличие от красоты, не способно вызывать такие неистовые чувства, а следовательно, недостойно и таких усилий. Самое выдающееся безобразие способно лишь возмутить людей, но не более того. И только шедевры красоты внушают страсть, необходимую для их уничтожения. Монах Мисимы спалил дотла именно Золотой храм,[31] а не одно из тех кошмарных современных зданий, которые к тому времени уже обезобразили Киото. Вот вам и архитектурное воплощение слов Уайльда: «Но каждый, кто на свете жил, любимых убивал».[32]

Что ж, в Париже нет недостатка в красоте. Я сразу отмел мысль о Лувре — слишком уж его много. А если разрушить частично, то как выбрать между отделами фламандской живописи и греческой скульптуры? Меня обуревало множество идей: сады Пале-Рояля, Обсерватория, башня Сен-Жак, Нотр-Дам, и всякий раз я находил это бессмысленным. Нужен был монумент, который так или иначе был бы связан с Астролябией.

А что если спросить у нее самой?

— Скажи, есть ли в Париже такое сооружение, которое ты уподобляла бы себе?

Астролябия взглянула на меня и серьезно задумалась. Она все еще не вышла из кайфа, и потому мой вопрос не вызвал у нее подозрений. Ее ненормально расширенные зрачки казались больше самих глаз, взгляд был влажным и ласковым.

— Конечно, есть. Неужели не догадываешься?

— Нет. Может, катакомбы?

Она расхохоталась.

— Назови строение в Париже, для которого алфавит сыграл главенствующую роль, — сказала она.

— Понятия не имею.

— Тогда подумай о букве А.

Думать о какой-то букве алфавита во время кайфа — все равно что идти на штурм целой империи. Особенно если это буква «А», самая невинная из всех. В голове у меня возникла галлюцинация в виде черной гласной, сопровождаемая оглушительным гулом; телефонный звонок вытягивался в нескончаемое АААА, целые полчища двуногих А маршировали, размахивая причудливыми кинжалами, похожими на «А». Между прочим, некоторые малайские крисы[33] действительно напоминают по форме букву «А»: это почетное оружие, которым не приканчивают абы кого. Как правило, простых смертных кромсают на куски чем попало; одни только короли заслуживают убийства крисом в форме остроконечной буквы «А».

Не могу сказать, сколько времени я ломал голову над этой знаменитой гласной. Должно быть, Астролябии это надоело, и она нарушила мои раздумья:

— Но это ведь проще простого! Буква «А» вдохновила своего создателя на строительство самого известного парижского шедевра.

— Триумфальная арка?

— Да нет же! Эйфелева башня! Разве ты не замечал, что она имеет форму буквы «А»?

Я изумленно вытаращил глаза, как будто заново открыл для себя мир.

— Меня просто поражает, сколько парижан не знает о происхождении архитектурного символа их родного города, — продолжала она. — Гюстав Эйфель был безумно влюблен в женщину по имени Амели. Отсюда его навязчивая идея — создать гигантскую букву «А», и вот она уже больше века высится над Парижем.

— Неужели это правда?

— Конечно. Если бы эту женщину звали Ольгой, парижский символ имел бы совсем другую форму.

Астролябия легла на пол рядом с Альенорой и закрыла глаза. Две распростертые женщины, канувшие в дурманное забытье, вместе продолжали диалог с Великим Духом.

* * *

Я остался в одиночестве, потрясенный тем, что услышал.

Подумать только — я боялся, что мой разрушительный акт будет лишен смысла, и вдруг узнаю новость, которая и опьянила и ужаснула меня: оказывается, в этом деянии могут соединиться символ и реальность.

Теперь злодейский план предстал передо мной во всей своей психоделической ясности: до чего же все просто — нужно лишь направить самолет в Эйфелеву башню и уничтожить эту букву «А», которая связывала меня с Астролябией и Альенорой. Бывают такие поступки, в которых узнаёшь себя куда лучше, чем в самом чистом зеркале.

Конечно, в техническом плане у меня возникнут некоторые трудности. Но их я решил обдумать позже, а сейчас они меня совсем не интересовали. Мысль о разрушении Эйфелевой башни — вот чем я загорелся, вот что связывало значение моего поступка и красоту, ибо есть ли что-нибудь прекраснее Эйфелевой башни?! Я всегда восхищался ею, даже не зная, что это творение любви. И тот факт, что теперь я был посвящен в тайну создания башни, делал ее для меня еще дороже. Ах, какой молодец этот Гюстав Эйфель: воплотить свою единственную любовь в самом грандиозном заказном памятнике своей жизни!

Что ж, я сделаю нечто подобное, только со знаком минус: воплощу свою единственную любовь в разрушительном акте, самом грандиозном в моей жизни. Сожалею только об одном — что не увижу со стороны тот ослепительный миг, когда взрыв самолета обратит в прах железную даму. Зато никто не увидит того, что увижу я: как Башня вдали, сперва совсем маленькая, будет постепенно расти, приближаться, и вот она уже прямо передо мной — моя гигантская возлюбленная, которой я подарю поцелуй, самый жестокий в истории всех поцелуев, заслуживающий название поцелуя смерти.

Мне сразу стало ясно, что главная сложность заключена не в том, чтобы сладить с экипажем или освоить начала вождения самолета. Единственная проблема состояла в другом: как продержаться до завтра, то есть не проснуться с мыслью, что мои вчерашние решения — обыкновенный бред под кайфом. Чтобы избежать этого риска по «приземлении», я сформулировал для себя следующую ключевую фразу: я прав только в кайфе. Нужно будет повторять ее без конца, как только дурман начнет рассеиваться.

Впрочем, мне должно было помочь мое давнее стойкое убеждение, что вне кайфа никто и никогда не бывает прав. Без него, «натощак», в так называемом нормальном психическом состоянии, наш взрослый мозг вырабатывает пошлость целыми тоннами, и тщетно было бы искать в нем красоту, благородство, искру величия или гениальности, которые сделали бы честь роду людскому. Даже любовь не рождает в душе ничего, кроме коротких, мгновенно гаснущих сполохов, а опьянение способно воспламенить на какие-нибудь десять минут. Остальное же время занято всего лишь бессмысленным похмельем.

Зато кайф длится целых восемь часов. Такой отрезок времени позволяет создавать, размышлять, творить в абсолютном смысле каждого из данных глаголов. Тем более что эта треть суток не измеряется привычными критериями: чудится, будто она длинна, как прустовские периоды. Воспоминание о «рядовом» дне весит не больше волоса, воспоминание же о кайфе — сложнейший клубок ощущений, который можно разматывать всю жизнь.

Обыденная работа мозга оскорбительна для самого понятия «интеллект» и не заслуживает звания мыслительной деятельности. Кайф же отличает высшая правота — она избавляет нас от пошлой банальности, вернув способность воспринимать любое явление по-детски остро.

Что-то многовато набралось в моей истории женщин, чьи имена начинались на букву «А»: Астролябия, Альенора, Артемида с ее храмом, Амели с ее башней. Эта наипервейшая буква алфавита, чью черноту отметил Рембо,[34] возникла тут не случайно. Гигантскому «А», пронзившему небо Парижа, суждено было вспыхнуть в огненном вихре моего желания.

И тогда уж никто не посмеет сказать, что моя любовь к Астролябии не обрела своего утоления. Сексуальный акт, в коем мне было отказано в этой комнате, свершится моими стараниями, когда я промчусь над городом на бреющем полете.

* * *

К восьми вечера обе молодые женщины «приземлились» в превосходном настроении. Альенора выглядела особенно счастливой и горячо обняла меня; я вытерпел ее слюнявые поцелуи в надежде, что их сотрут поцелуи Астролябии. Увы, моя возлюбленная повела себя более сдержанно.

— Ну как, понравилось тебе? — спросил я.

— Очень. Даже если твои намерения были сомнительны.

Глупышка — она не знала, что ее слова только укрепят меня в моем решении. Я мог бы ей сказать, что нравиться мне — значит сподобиться благодати и редкого везения, что нужно быть достойной этой чести. Но понял, что она просто рассмеется мне в лицо.

Мы спустились в бистро напротив их дома, и тамошний кускус пришелся нам весьма кстати. Женщины мои открыли для себя еще одно невероятное наслаждение — есть по завершении кайфа. Пища, освобожденная от комплексов вины и от запретов, которые порочат ее на протяжении тысячелетий, сама просится в рот, прыгает в него резво, как лягушка. Трудно даже представить себе, что можно встать из-за стола отяжелевшим. Трапеза превращается в веселую забаву.

Однако я участвовал в ней с меньшим энтузиазмом, чем мои спутницы. Трудно глотать еду, когда у тебя в животе целый самолет. Напрасно я боялся забыть о своем решении: мне стало ясно, что оно прочно обосновалось у меня в голове. Теперь я не успокоюсь, пока не совершу задуманное; я уже сейчас чувствовал себя бомбой с заведенным часовым механизмом.

И поведение Астролябии еще сильней подогревало мою решимость. Она рассказывала про свои видения с восторгом, казавшимся мне глуповатым. Разумеется, я знал, что все неофиты ведут себя именно так, но в данном случае это не находило во мне ни отклика, ни снисхождения.

На людей злишься чаще всего тогда, когда они ни в чем не виноваты. Сознавая всю несправедливость своей злости, я решил — не порвать с моей дамой, что лишь усугубило бы мою страсть, но отдалиться от нее. «Тысяча против одного, что она даже не заметит этого», — подумал я.

* * *

К чему усложнять себе жизнь?! Несколько лет назад я познакомился с неким Максимильеном Фигье, пилотом гражданской авиации. И теперь, позвонив ему, спросил без всяких предисловий, как управляют «боингом».

Он преспокойно ответил. Я записал его разъяснения, повторил эту информацию вслух, а потом задал главный вопрос:

— Как вы думаете, удастся ли мне пилотировать такой «боинг», если вы меня проинструктируете?

— Нет. Вам не повредили бы несколько сеансов на тренажере.

— А где можно найти такой тренажер?

Он указал мне и это, спросив напоследок с еле заметной иронией:

— Собираетесь переквалифицироваться в гражданского летчика?

— Нет. Пишу роман, где герой готовится захватить самолет. Спасибо, Максимильен.

К чему ломать голову над проблемами?! Я позвонил парню, работавшему с авиатренажерами, и сослался на Максимильена Фигье. Соблазненный перспективой участия в написании романа, он предложил мне зайти. Пока он объяснял мне принципы управления тренажером, я записывал. Завершив свою лекцию, он отобрал у меня ручку, исправил орфографическую ошибку, которую я только что сделал, и снисходительно заключил:

— Когда издашь свою книжицу, не забудь вставить мою фамилию в список благодарностей!

Причинить зло может кто угодно; достаточно поблагодарить тех, кто вам в этом помогает.

Бастьен — так звали этого типа — не отпустил меня до тех пор, пока не назначил несколько встреч, чтобы я мог самостоятельно поупражняться на тренажере.

— Иначе сразу будет заметно, что твой герой ни черта в этом не смыслит. Тут халтурить негоже.

Мне страшно понравилась отзывчивость, с которой эти люди отнеслись к моей инициативе. Разумеется, они даже не подозревали, что помогают преступнику. Интересно, как бы они себя повели, будь они в курсе?

Бастьен оказался прав: мои записи ровно ничего не стоили без практических занятий. Самому главному я обучился именно на авиатренажере. Никогда не увлекался видеоиграми, но тут я буквально прикипел к экрану.

Конечно, эти несколько тренировок не сделали из меня настоящего пилота. И все же теперь, хорош или плох мой замысел, я надеюсь, когда дойдет до дела, оказаться на высоте.

* * *

Неделю назад, покупая билет на сегодняшний рейс, я проверил, сколько денег осталось на моем счете: там лежало около 4000 евро: миллиардеру, конечно, и на недельку не хватило бы, но мне было вполне достаточно, чтобы покутить с размахом.

Я пригласил Астролябию и Альенору на обед в «Серебряную башню». Мне не хотелось умирать, не отведав их знаменитой утки с кровью.

— Ты что, выиграл в лото? — спросила моя дама, теперь уже не так часто занимавшая мои мысли.

— Нет, просто я задолжал вам обед. В тот день, когда я принес вам грибочки, вы лишились полуденной трапезы.

— Так-то оно так, но «Серебряная башня» — это уж слишком!

Нас посадили возле окна, и я указал ей подбородком на открывавшийся из него вид.

— Это единственный парижский ресторан, откуда можно любоваться задним фасадом Нотр-Дам.

Она долго смотрела на собор, потом прошептала:

— И верно, отсюда он выглядит еще прекрасней.

Теперь я держался с Астролябией чуть отстраненно, не проявляя слишком пылких чувств. Любовь к ней больше не причиняла мне мучений. От этого мои манеры только улучшились. И она почувствовала перемену.

После обеда она предложила мне проводить их домой. Я отклонил приглашение. Она не настаивала, но я заметил, что мой отказ ее опечалил. Я усмехнулся про себя, подумав: будь я причиной ее разочарования месяц назад, я бы плясал от радости, и дни Эйфелевой башни не были бы сочтены. А теперь слишком поздно: грусть Астролябии меня больше не трогала.

Женщины всегда любят невпопад.

* * *

Вчера утром я получил от Астролябии это письмо. Вынимаю его из кармана, чтобы переписать:

Зоил,

Ты изменился. Я сожалею об этом, но не упрекаю тебя. Вероятно, у тебя есть на это причины. То, что ты принял за холодность, было просто реакцией встревоженной женщины, обнаружившей, что она любима сверх меры, любовью, превосходящей ее чаяния. Не думай, что мне это не понравилось, напротив. Но искусство благосклонно принимать в подарок бриллианты нигде не преподают, и я владею им не лучше, чем любая другая. Если я потеряла тебя, то смиряюсь с этим и благодарю за прежние драгоценные дары. Если же осталась хоть искра надежды на то, что ты вернешься ко мне, знай, что я тебя жду и обещаю стать если не очень умелой возлюбленной, то по крайней мере не скрывающей от тебя блаженное смятение, в которое ты поверг меня.

Твоя Астролябия.

К такому посланию можно отнестись двояко: либо рыдая от умиления перед душевной красотой автора, либо хохоча во все горло над его напыщенностью. Во мне еще осталось достаточно любви, чтобы от этих слов голова моя пошла кру́гом, как от шампанского. Но вместе с тем в душе уже возникло разочарование, побуждающее расслышать в них нечто смехотворное. Только безумно влюбленные способны на всепрощение; стоит любви слегка остыть, как врожденная душевная низость снова поднимает голову. В настоящий момент я колебался между этими двумя стадиями.

В то же время переписывание этого послания произвело свое действие. Переписывать — значит возрождать власть слова. Партитура волнует гораздо больше не при чтении нот, а при исполнении музыки.

И я почувствовал, как слабеет моя решимость. Будь ты проклята, Астролябия, я не дрогну! Я прекрасно знаю, как легко отказаться от этого плана: достаточно покинуть аэропорт, вернуться к тебе, и, думаю, что на сей раз присутствие твоей полоумной писательницы не помешает мне достичь своей цели. Ты сейчас находишься в том же состоянии, в каком я пребывал этой зимой, и ни в чем мне не откажешь. Ах, как я жаждал увидеть тебя пылко влюбленной, как хотел убедиться, что твоя страсть равна моей!

Но нет, я стисну зубы и не стану слушаться внутреннего голоса, который велит мне идти к тебе. То, что приходит слишком поздно, — недостойно, вот и все. И потом, я ведь дал себе клятву держаться до конца. Улисс, не соблазненный пением сирен, понял бы меня. А то, что сирены никогда не поют в нужный момент, это уж их проблема.

Ну, теперь уже скоро. Сейчас я войду в туалет аэропорта со своей сумкой. В бутике duty-free я купил бутылку «Cristal-Roederer». Вы спросите, почему я выбрал именно эту марку; отвечаю: для того чтобы использовать шампанское так, как я наметил, подошел бы любой, пусть и скверный сорт. Но, думаю, мои невинные жертвы заслуживают, чтобы их отправили на тот свет с помощью именно этого изысканного напитка.

Я разобью бутылку о край унитаза, соберу все крупные осколки, в том числе и горлышко, которое, если зажать его в кулаке, станет самым грозным моим оружием. Конечно, жаль губить понапрасну такое вино, но дело есть дело. Не стоит мечтать даже об одном-единственном глотке: мне потребуется абсолютно ясный рассудок. Кроме того, этот нектар не будет к тому времени достаточно холодным.

Астролябия, ты была для меня единственным достаточно холодным шампанским. Тем хуже. Я умру на трезвую голову.

Как только самолет оторвется от земли, я пройду в кабину, держа наготове острый осколок, и перережу горло пилотам. Я долго размышлял над этим и решил: поскольку мне неизвестно, способен ли я на такой поступок, единственный выход — просто не думать о нем. Любая психологическая подготовка напрочь лишит меня сил.

Само это движение не должно быть слишком трудным: я сотни раз видел его в кино и тысячи раз повторял перед зеркалом. Самое главное — заставить себя отрешиться от всего. Для этого я предусмотрел одно средство: в момент убийства держать в голове «Зимний путь» Шуберта — именно потому, что между моими действиями и этой музыкой нет никакой связи.

Покончив с этим, я сяду за штурвал. Заранее радуюсь возможности проверить точность указаний Максимильена Фигье и эффективность моих упражнений на тренажере. Но в любом случае все закончится авиакатастрофой. Эйфелева башня — неизмеримо лучшая и куда менее банальная мишень, чем какой-нибудь третьеразрядный отель в Гонессе.[35] Однако меня волнует другое: так ли уж верна эта история про букву «А»?

Дверь пилотской кабины я запру изнутри. И стану единственным — после Бога — хозяином на борту этого самолета. Полагаю, ощущение будет грандиозное.

Если все пойдет, как задумано, я направлю свой воздушный корабль в сторону Парижа. Нынче у нас 19 марта, небо ясное, свет еще по-зимнему чист: видимость будет превосходная.

Я люблю свой родной город, и сегодня моя любовь к нему возрастет стократно. Мне часто приходилось наблюдать любопытный феномен: чтобы полюбить какое-то место, нужно взглянуть на него с высоты. Наверное, именно потому люди и воображают, что Бог сидит в небесах, высоко над Землей, иначе как бы у него получалось любить нас?

Я появлюсь с севера, сверну чуть направо, пролечу над Триумфальной аркой. За Трокадеро меня будет поджидать гигантская «А» Эйфелевой башни. И я подарю ей такую любовь, какой мы любим лишь то, что находится в нашей власти.

Искренне надеюсь, что мое покушение не повредит прелестный дворец Галльера́ и не сотрет со стен дворца Шайо блестящие стихи Валери.[36]

* * *

Скоро стюардесса пригласит пассажиров подняться в самолет. Я не стану молить Бога послать мне мужество — это означало бы, что мне его не хватает.

Не желаю даже думать о провале моей миссии. Я добьюсь успеха, я в этом уверен.

Закрываю глаза, сосредоточиваюсь. Уже чую близость стройного тела Эйфелевой башни. Что до меня самого, я безраздельно слился с моим самолетом, мы с ним образуем единое металлическое тело, и я наслаждаюсь этим ощущением.

Никогда еще я не чувствовал так ясно, что моя плоть держится на крепком скелете. Наверно, это и есть любовь.

Вот я и в салоне. Стюарды, которые скоро умрут, здороваются со мной. Сейчас мы взлетим.

Весна может начинаться.

Примечания

1

Здесь: кульминацию (англ.). (Здесь и далее прим. перев.)

2

Zoe — жизнь (греч.).

3

Га́пакс — здесь: единственный в своем роде (в букв. переводе с др. — греч. — названный лишь однажды).

4

«Илиада», книга первая: «Гнев, богиня, воспой, Ахиллеса, Пелеева сына…» (Пер. Н.И. Гнедича.)

5

Здесь: неизмеримо (в букв. переводе — по желанию, как угодно) (лат.).

6

Перипатетики (от греч. peripateo — прохаживаюсь) принадлежали к афинской философской школе, основанной Аристотелем, который читал лекции своим слушателям, прогуливаясь с ними в Ликее.

7

EDF — Электриситэ де Франс (объединение электроэнергетической промышленности Франции).

GDF — Газ де Франс (объединение газовой промышленности Франции) (фр.).

8

FNAC (Federation Nationale d'Achat des Cadres) — широкая сеть магазинов, торгующих книжной и аудиовизуальной продукцией (фр.).

9

Живьем (лат.).

10

Вероятно, здесь имеется в виду фантастическое существо из племени глаголитов — космических бродяг, прилетевших на Землю в поисках новой планеты для обитания (фильм бельгийского режиссера и продюсера Бена Стассена «Приключения инопланетян» (Alien adventure, 1999). Кроме того, имя Альенора и французское слово «alienée» (ненормальная, сумасшедшая) имеют общий корень.

11

Супруги Тенардье — персонажи романа В. Гюго «Отверженные», которые жестоко обращались с Козеттой, девочкой, оставленной на их попечение.

12

Название вымышлено. В одном из своих интервью А.Нотомб сказала, что «заключила пари сама с собой»: в каждом ее романе должно встретиться слово «pneu» (автомобильная шина).

13

Пьер Абеляр (1079–1142) — французский философ-схоластик, богослов и поэт. Будучи настоятелем собора Парижской Богоматери, соблазнил племянницу каноника Фюльбера Элоизу, которая была младше его на 22 года, и сочетался с ней тайным браком. Элоиза родила от него сына, названного Астролябием. В отместку за это родственники Элоизы оскопили Абеляра. Трагическая история любви Абеляра и Элоизы отражена в автобиографии Абеляра «История моих бедствий» и в произведениях Петрарки, Руссо, Попа, Фаррера и др.

14

Праздник Святой Люции, мученицы времен римского императора Диоклетиана, приходится на 13 декабря.

15

Ламартин Альфонс (1790–1869) — французский поэт, чье творчество было отмечено печалью и утонченной чувствительностью.

16

Намек на «Замогильные записки» французского писателя Ф.Р. де Шатобриана (1768–1848).

17

Кёстлер Артур (1905–1983) — английский писатель и публицист.

18

В старых французских домах не было почтовых ящиков.

19

Закон суров, но это закон (лат.).

20

Псилоциб — галлюциногенный гриб.

21

Эйфекс Твин (Aphex Twin, или AFX) — псевдоним ирландского диджея, певца и продюсера Ричарда Дэвиса Джеймса (р. 1971).

22

Видимо, имеются в виду изменения, внесенные в голландский закон о наркотиках и ужесточающие наказание в некоторых, особо оговоренных случаях, за их хранение и употребление.

23

Наттье Жан-Марк (1685–1766) — французский художник и рисовальщик, в его картинах часто встречался голубой цвет особого, нежного оттенка, который и стал носить его имя.

24

«Золотой Будда» (Buddha Bar) — парижский бар-ресторан в районе площади Согласия, в котором установлена огромная позолоченная статуя Будды.

25

Имеется в виду парижский Национальный музей современного искусства им. Жоржа Помпиду, расположенный на улице Бобур, откуда его второе название.

26

Платон (428–348 до н. э.) — древнегреческий философ-идеалист. В своей книге «Государство» (гл. 7) он описывает темное помещение, подобное пещере, где люди в оковах, лишенные возможности двигаться, не видят ничего, кроме теней на стенах.

27

Игра слов: stone по-английски — камень, а по-французски — 1) находящийся под действием наркотика, 2) помешанный.

28

Игра слов: французское слово «le chagrin» имеет два значения — шагрень и печаль.

29

«Ад — это другие» — изречение французского писателя и философа Жан-Поля Сартра (1905–1980).

30

Здесь: пусть и последний, но важный момент (англ.).

31

Золотой храм в окрестностях г. Киото, построенный в XII веке, был сожжен в 1950 г. одним из монахов, живших при этом храме, в знак того, что такая совершенная красота не может существовать в столь несовершенном мире (ныне здание восстановлено). Это событие описано в романе «Золотой храм» японского писателя Юкио Мисимы (1925–1970).

32

Оскар Уайльд. «Баллада Рэдингской тюрьмы». (Пер. Н. Воронель.)

33

Крис— малайский нож необычной волнообразной формы, с тонким острием и изогнутой рукояткой.

34

Имеется в виду первая строка стихотворения «Гласные» А.Рембо (1854–1891):

«А» черный, белый «Е», «И» красный, «У» зеленый…

(Пер. В.Микушевича.)

35

Город Гонесс находится недалеко от Парижа.

36

Во дворце Галльера в 1977 г. был открыт Музей моды. На стенах двух павильонов дворца Шайо, возведенного в 1937 г., выгравированы строки из стихотворений французского поэта П.Валери. Оба упомянутых здания находятся напротив Эйфелевой башни, на другом берегу Сены.

Content

Амели Нотомб
Зимний путь

Примечания