Марк Фишер

Психиатр

Глава 1

— Ты меня больше не любишь…

На первый взгляд, она произнесла эти слова полушутливо-полусерьезно, по крайней мере, в глубокой синеве ее глаз сквозило замешательство, как если бы то, что происходило между ней и ее нареченным, лишь подтверждало ее беспокойство, застарелое и куда более давнее, чем сама их встреча.

Она не только не нравилась ему, никогда не нравилась, на самом деле она вообще никогда не сумела бы никому понравиться. И однако, ее красота помогла ей одержать бесчисленные победы, вскружила немало голов и еще в ранней юности подтолкнула ее — хоть это, возможно, и было иллюзией — к карьере актрисы. Впрочем, ей не слишком удалось продвинуться на этом поприще, горько заметила Катрин со свойственной ее юности лихорадочной горячностью. Следует заметить, что в распоряжении юной Катрин впереди были целые годы для того, чтобы что-то доказать себе и другим.

— Это не так, — пытался отрицать Роберт, — ты знаешь, что я тебя люблю.

И как будто для того, чтобы подкрепить весомость своих слов, он вновь принялся обнимать Катрин с пылом, который показался ей фальшивым или, по крайней мере, малоубедительным.

Но в любом случае ей представлялось, что эта ночь — первая после того, как родителям Катрин и Роберта было официально объявлено о помолвке, — окажется более романтичной, более страстной. И все же декорация была великолепной: апартаменты в шикарном нью-йоркском отеле «Уолдорф-Астория», огромный букет алых роз, заказанный Робертом заранее, бутылка «Кристаль», томившаяся поодаль. «Кристаль» если и не лучшее шампанское, то, конечно, самое дорогое, умопомрачительный расход для любой другой пары их возраста, но безделица для Роберта, свежеиспеченного адвоката, прямо с гарвардской скамьи, и, что важнее, единственного сына одного из самых богатых и заметных семейств на восточно-американском побережье.

Однако ни шампанское, ни специально надетое Катрин маленькое черное платье с глубоким декольте не возымели на Роберта своего обычного действия. Девушка позаботилась и о духах, тщательно нанеся их повсюду, где, по выражению Мэрилин Монро, ее могли поцеловать… Обычно этот аромат доводил его до безумия. На прелестном гладком лбу Катрин под светлыми вьющимися волосами обозначилась продольная морщинка — умышленно или случайно, Роберт не обратил на декольте ни малейшего внимания (с фасоном платья вышел явный промах — курьезно, но бюст как таковой у Катрин вообще-то отсутствовал). Маленькая грудь воспринималась девушкой как физический недостаток, она так и не смогла с этим примириться.

Уже в машине, по дороге к отелю, тяжелое молчание Роберта насторожило Катрин. Вообще-то все прошло не слишком гладко — ее мать, несмотря на самые лучшие намерения, в разговоре сделала несколько безграмотных ляпов, а отец отпустил в адрес нареченного сомнительные шутки, задал кучу весьма неделикатных вопросов и под тем предлогом, что он не намерен специально разодеваться, чтобы произвести впечатление на сына богатеев, явился перед гостем в обыденном поношенном костюме. Мог бы сделать над собой хоть какое-то усилие!

Встреча с родителями Роберта, обитавшими в поистине царской резиденции на Лонг-Айленде, тоже развернулась не совсем не так, как того хотелось Катрин, но даже если бы она сумела хоть немного унять волнение и избежать оплошностей, ей все равно не удалось бы покорить общество. Конечно, она понравилась старому слуге Эмилю, который сделал все от него зависящее, чтобы она почувствовала себя в своей тарелке, а также матери Роберта. Та поторопилась расцеловать Катрин, назвать ее своей невесткой и даже сравнила ее с Клаудией Шиффер, что, впрочем, было воспринято девушкой как дежурный комплимент.

Но сестры Роберта, близнецы, так или иначе пытались посмеяться над ней, дискредитировать ее словом, отнеслись к ней по-снобски. А его отец уготовил ей поистине ледяной прием. Он тотчас приказал сыну проследовать за ним в кабинет, там состоялся разговор, о котором Роберт, побледневший как полотно, отказался ей поведать, а просто ускорил их отъезд.

И потом, на самом деле внезапную перемену в поведении Роберта нельзя было отнести только за счет различий между семьями. Все одиннадцать месяцев и тринадцать дней их знакомства Катрин (романтичная натура, она пунктуально вела свой любовный календарь!) в глубине души была убеждена, что их роман является следствием некоего недоразумения.

Роберт был слишком хорош для нее, чересчур хорош.

Он мог влюбиться в нее лишь по ошибке. Светловолосый красавец, с мускулистым телом юного бога, похожий на Роберта Редфорда, со своим белым «порше» и немалым семейным состоянием — уже сейчас ему по специальному распоряжению отца еженедельно выплачивали тысячу долларов, — он мог иметь всех женщин мира и уж куда лучших, чем она, Катрин.

Быть может, теперь Роберт, осознав ужасающую перспективу затягивающейся на шее петли, вдруг очнулся от любовного ступора и увидел Катрин такой, какой она была на самом деле, со всеми ее врожденными недостатками и со всеми дефектами, которые она сама себе приписывала: никому не известная бездарная маленькая актриса. Вероятно, осененный отеческим внушением, он все обдумал и пришел к заключению: разница в общественном положении — дай только срок — в итоге обычно способна доконать любовь. Для него было бы куда лучше избрать жену из своего круга.

Вдруг она осознала то, что подспудно накапливалось с самого момента их встречи. Ей следовало предвидеть это, вместо того чтобы, подобно безмозглой мухе, увязшей в меду, разыгрывать сюжеты волшебных сказок и юношеских грез. Если бы у Роберта, вовлеченного в безумную гонку, после их встречи выдался хоть часок на раздумье! Тогда, в Париже, на вершине Эйфелевой башни, он задал Катрин вопрос: каков ее график на ближайшие пятьдесят лет. И все это лишь для того, чтобы меньше года спустя позволить жизни сбросить ее с максимальной высоты.

Теперь пробил час расплаты. Пришло время расплачиваться за экстаз, кредит грез был уже исчерпан.

Распростершись обнаженной на постели, Катрин перешла к менее абстрактным, но тем не менее убийственным наблюдениям: несмотря на все попытки, ее возлюбленный демонстрировал удручающую вялость. Его тело предательски подтверждало самые ужасные догадки Катрин.

Девушка с ее израненной гордостью вдруг осознала, насколько смешной выглядит ее нагота в создавшихся обстоятельствах. Отталкивая любимого, она воскликнула:

— Это из-за моей груди, да? Ты всегда находил, что она слишком мала…

— Да нет же, видишь ли, не знаю, почему ты говоришь это, я обожаю… — проговорил Роберт, пытаясь привлечь ее к себе.

Этот ответ ее не убедил. Вместо того чтобы нежно приблизиться к нему, она принялась отыскивать свой лифчик.

Несомненно, с Робертом никогда в жизни не случалось подобных затруднений, член его поник, растерянное лицо стало абсолютно бледным, он тщетно пытался восстановить самообладание. Ему вдруг захотелось оказаться в совершенно другой комнате, другом городе, другой стране, за сотню тысяч миль от этого лобного места, где он испытывал невероятное унижение.

Он украдкой посматривал на Катрин, восхищаясь этим хрупким, изящным, как цветок, едва расцветшим телом, которое она так не любила, в то время как его оно обычно потрясало, лишая дара речи. И вот он беспомощно созерцал, как она нервно застегивает свой лифчик — он никогда еще не видел ее в таком взволнованном состоянии, — натягивает трусики, за несколько минут до этого снятые чувственным, как все, что она делала, жестом. Для него каждое ее движение было исполнено поэзии и певучей неги.

Полностью одевшись, Катрин повернулась к возлюбленному и, уперев руки в боки, с решительным видом произнесла:

— Теперь я требую объяснений!

Роберт при всей своей чувствительности был вовсе не лишен красноречия, но тут в его горле встал ком.

Не дождавшись ответа, Катрин взяла один из приготовленных им бокалов и метнула в стену так, что он разбился вдребезги.

— Что ты делаешь? — спросил Роберт, изумленный этой совершенно не характерной для девушки вспышкой агрессивности.

— Я жду, что ты скажешь.

И так как он по-прежнему хранил молчание, она взяла в руки лампу, роскошную лампу, и метнула ее в другую стену.

— Остановись, Катрин, не теряй головы, прошу тебя!

— Я не остановлюсь до тех пор, пока ты не соизволишь заговорить со мной.

Девушка приблизилась к телевизору Sony последней модели, писку сезона, и положила руку на корпус, слегка раскачивая. Роберт, чувствуя, что это уже слишком, поднял руки в знак капитуляции и обрушил на Катрин убийственное сообщение:

— Нам следует разорвать помолвку.

— А-а-а! — Из глубины души Катрин исторгся крик боли.

Она с силой толкнула телевизор, и тот с грохотом разбился. Роберт не осмелился протестовать, но в раздражении спрашивал себя, на что теперь обратится гнев его возлюбленной.

— Я так и знала! Так и знала! — проговорила Катрин.

В дверь осторожно постучали. Коридорный, доставлявший чемоданы в соседний номер, услышал крики Катрин, разносившиеся по всему этажу. Катрин и Роберт переглянулись, Роберт промедлил с ответом, и стук повторился. Девушка, сообразив, что жених полуодет, решила сама принять меры. Приотворив дверь, она нетерпеливо бросила:

— В чем дело?

Коридорный, смущенный сухостью тона, робко спросил:

— У вас все в порядке, мадам? Вы не?.. Я слышал крики и…

— Мы актеры. Мы репетируем спектакль для детей по «Прирожденному убийце»…

— Ага, понимаю. — Коридорный, не видевший знаменитого жестокого триллера Оливера Стоуна, не мог оценить черного юмора этой реплики. — Я хотел просто удостовериться.

Дверь захлопнулась перед его носом. Раздался новый крик Катрин, пытавшейся излить таким образом свою боль. Служитель в коридоре пробормотал: «Эти актеры все сумасшедшие…»

Сердце Катрин колотилось с такой силой, что казалось, вот-вот вырвется из груди. Вся ее жизнь, ее мечты — все рушилось. Но ей, по крайней мере, хотелось бы знать, почему это происходит. Сделав глубокий вдох, она с отчаянной решимостью двинулась к постели с вопросом:

— Ты встретил другую?

Роберт вновь промедлил с ответом, и хотя вопрос Катрин подсказывал ему удобный предлог, он слишком не любил лгать, чтобы ухватиться за него.

— Нет, — произнес он.

— Тогда все дело в моей семье? Ты находишь, что моя семья недостаточно хороша?

— Да я плевать хотел на это!

— Ты хотел плевать на мою семью? Потому что мой отец не такой богатый, как твой?

— Нет, я не про это… Я хотел сказать, мне плевать на то, что твой отец не миллионер. Ведь я хотел жениться на тебе. Но…

Пауза, а затем он, преодолев последние колебания, бросился с разбегу:

— Катрин, я узнал, что ты снялась в порнографическом фильме. Отец прокрутил мне видеокассету.

Катрин была убита. Так вот с чем связано все это! А ей-то казалось, что эта ужасная ошибка, совершенная в недавнем прошлом, похоронена, но увы! Все вновь всплыло на поверхность, чтобы рухнула ее заветная мечта.

— Но я могу все объяснить. Меня попросту обманули с этими съемками. Мы должны были всего лишь сняться для рекламного клипа. Но режиссер оказался мошенником. Он подмешал в шампанское, которое мы должны были пить, наркотики. Клянусь! Ты можешь спросить у моей подруги Клер, которая была там со мной, — нас обеих обманули!

— Это не важно, худшее уже произошло. Катрин, ты не отдаешь себе отчет в том, что семья Эллиотов занимает видное общественное положение, что мой отец баллотируется в сенат этой осенью…

Угнетенная, она не произнесла ни слова, чувствуя, что все потеряно.

Роберт в полном замешательстве разыскивал разбросанную одежду, кое-как нацеплял ее на себя, стремясь покончить со всем этим как можно скорее; Катрин смотрела на него как на дезертира, которого даже не могла упрекнуть в предательстве. Военная кампания была проиграна, а когда война окончена, можно ли говорить о предателях?

У Роберта были свои основания поступить именно так. Государственные интересы. Интересы семьи. Несомненно, это перевешивало все в его глазах, и уж во всяком случае перевешивало их любовь. Последнее было недоступно ее пониманию, поскольку она вышла из совершенно иной среды. Роберт тем временем застегивал последние пуговки на рубашке, подыскивая слова прощания.

— Роберт, я больше никогда не буду сниматься в таких фильмах, я тебе обещаю. И потом, этот фильм ведь никогда не шел в кинотеатрах, это небольшая подпольная лента, о которой никто и слова не скажет.

— Как только мой отец выдвинет свою кандидатуру, журналисты примутся прочесывать любую информацию, имеющую отношение к нашей семье. И уж они-то найдут. Они до всего докопаются. Это их цель — портить жизнь честным людям. Я не могу допустить, чтобы эта грязь коснулась моего отца. Меня это удручает не меньше твоего, Катрин, клянусь. Я… Это судьба… тут уж ничего не поделаешь.

Катрин, вся в слезах, кинулась к Роберту, умоляя:

— Не покидай меня, Роберт! Я не могу без тебя. В тебе вся моя жизнь. Давай перенесем нашу помолвку, подождем со свадьбой, пока твоего отца не изберут в сенат. Мы еще молоды, у нас вся жизнь впереди…

Вовсе того не желая, он довершил разгром, добавив:

— Ты обманула мое доверие, Катрин. И теперь я знаю, что не смогу больше доверять тебе. Если бы мы поженились, я бы каждый вечер, возвращаясь с работы, спрашивал себя: чем же ты занималась в течение дня, не скрываешь ли от меня еще чего-нибудь, на что бы я мог случайно наткнуться, как на эту кассету с фильмом. Обнимая тебя, я всякий раз задавал бы себе вопрос: что если ты только что покинула объятия другого или же побывала в руках режиссера, который, чтобы снять новую порнушку, накачал тебя наркотиками.

— Я могу прекратить свою карьеру…

«Мою карьеру, — пронеслось в ее голове с головокружительной скоростью. — Громкие слова! Если бы это действительно можно было назвать карьерой!»

— Я все брошу и посвящу себя тебе, нашей любви… Я всю жизнь буду умолять тебя о прощении… о том, чтобы ты забыл о моей ошибке…

— Это невозможно, Катрин, невозможно. Слишком поздно.

Он бегло, по-братски поцеловал ее в щеку и буквально выбежал из номера. И лишь когда дверь за ним затворилась, боль, заключенная в душе Катрин, вдруг взорвалась и она разразилась рыданиями.

Сначала она хотела во что бы то ни стало вернуть Роберта, но у нее просто не было сил. Она впала в какое-то странное состояние, она уже не сознавала, кто она такая. Знала только, что ее страдание ужасно, как если бы только что у нее ампутировали руку или ногу безо всякой анестезии.

В голове ее кружилась мысль о том, что существует лишь одно крайнее средство, позволяющее раз и навсегда покончить со всеми проблемами.

Она автоматически направилась в ванную. По дороге она нечаянно зацепилась за дверь полой предоставленного отелем пеньюара, на котором красовалась эмблема «Уолдорф-Астории». Она рванулась, выдернула пояс, а затем, вернувшись к телевизору, захватила самый крупный осколок от разбитого ею бокала.

С осколком в руках, превратившимся в смертельное оружие, она приблизилась к кровати, бросила пояс от пеньюара, затем включила радио и увеличила громкость. Исполняли песню Глории Эстефан «Here we are», которую она любила и которая в этот момент приобрела для нее особый смысл. С ней, Катрин, действительно больше не было человека, которого она любила, так как в песне. Она была одна, совершенно одна, может быть, в первый раз за всю свою жизнь. Может быть, и в последний раз.

Отложив осколок бокала, она взяла пояс халата и принялась спокойно привязывать к кровати левую ногу за лодыжку. Если она вдруг передумает, если в последний момент ей недостанет мужества, она уже не сможет убежать, на это просто не хватит времени. Она истечет кровью.

Вначале она трижды обмотала ногу веревкой, затем с нарастающей решимостью завязала пять или шесть узлов и удостоверилась в их прочности. И вновь взялась за осколок.

Она с тоской поглядела на красивые мужские часы от Картье, Роберт подарил ей их в день первой встречи, словно для того, чтобы запечатлеть их любовь, упрочив ее этим даром. Несколько дней спустя она уточнила у ювелира, сколько они стоят: семь тысяч долларов! Настоящее сумасшествие… Разве это не могло служить доказательством, что Роберт был без ума от нее?

В досаде она хотела было снять их, как будто для того, чтобы дать всем на свете понять, что она больше не связана с Робертом, что она вернула себе свободу и между ними все кончено…

К тому же она не рискнула бы запачкать их… Но она тут же поняла абсурдность этого чисто практического соображения: через несколько минут ей предстоит умереть, а раз так, то не все ли ей равно, какая участь постигнет эти часы.

Тогда она повернула кверху, к потолку, запястье левой руки, будто принося жертву жестокому богу любви.

Говорят, что смерть — это кинематограф. Фильм начинает крутиться на пороге нашей жизни. Разрыв с Робертом стал для Катрин фатальным. Она агонизировала, а перед глазами проносились картины ее жизни, точнее, единственного занимавшего ее эпизода — истории с Робертом: их встреча, первая ночь любви, путешествие…

С яркостью галлюцинации она пережила тот удивительный романтический договор, который они заключили на вершине Эйфелевой башни, поклявшись собственной кровью. Теперь ей предстояло вновь соединиться с ним, уже в невидимом мире, в абсолютном пространстве.

Она поднесла к запястью осколок и, слегка нажав, провела тонкую красную линию. К ее удивлению, ей действительно не было больно. Это придало ей храбрости. Если уж ей не удалось преуспеть в жизни, то по крайней мере удастся покончить с нею. Это будет легко. Она уезжает. И сердце, колко бьющееся в ее груди, перестанет болеть.

Она нажала сильнее, задев артерию, брызнула кровь. И лишь увидев падающие на постель капли, она осознала, что делает. Это не было комедией! Если немедленно что-то не предпринять, через несколько минут или секунд она истечет кровью.

Ее охватила паника. Она больше не стремилась к смерти, теперь ей хотелось жить! Быть может, еще есть надежда. Может, Роберт передумал. Может быть, их разрыв вовсе не был окончательным.

При первом удобном случае он пересмотрит свое решение. Завтра, через три дня, через неделю, самое большее. Так или иначе, он любил ее. Ведь не может такого быть, чтобы в ответ на ее страстную любовь не пробудилось бы встречное чувство. Конечно же, должна существовать справедливость, нечто вроде небесного правосудия для влюбленных, ведущего к благополучному завершению. Выронив осколок, она пыталась перекрыть кровотечение, крича:

— На помощь! На помощь!

Она с некоторым запозданием поняла, что не следовало отбрасывать осколок стекла, им можно было перерезать веревку. В приливе энергии отчаяния она старалась справиться с ней, но у нее не получалось: кровь, продолжавшая течь, мешала ей освободиться от узлов.

— Помогите кто-нибудь! Пожалуйста, помогите!

Из-за привязанной ноги ей никак не удавалось дотянуться до телефона, стоявшего на тумбочке у изголовья. Однако, в последней попытке, у нее наконец получилось, пальцы нащупали телефонную трубку, но не смогли удержать ее. Катрин отчаянным взглядом проводила упавшую на пол трубку.

В глазах ее потемнело. В этот момент до нее донесся по телефону голос управляющего отеля. Она попыталась что-то ответить, но силы уже покидали ее, и она лишь пробормотала что-то неразборчивое. У нее возникло чувство, что все кончено. В последний раз она представила лицо Роберта, и все погасло.

Глава 2

Увидев лежавшую без сознания Катрин, ее лицо, обрамленное разметавшимися белокурыми волосами, доктор Томас Гибсон был поражен. На какую-то долю секунды ему почудилось, что это его жена. К собственному удивлению, он не смог сдержать чувств. Ее имя слетело с губ, как молитва:

— Луиза…

Мысль о сходстве с женой навевал и аккуратный букет белых роз, поставленный у изголовья кровати. Она так любила именно эти цветы.

Тонкий аромат пробудил воспоминания, вновь воскресив милый облик жены, обычно встречавшей его в оранжерее: розы сделались для нее страстью всей ее жизни и вместе с тем утешением — ведь она не могла иметь детей. Уход за розами требовал от нее бесконечного терпения. Как часто он любовался склоненной над цветами фигуркой, благородным точеным профилем под широкополой соломенной шляпой, льющимися, словно потоки света, белокурыми волосами. Она составляла смысл его жизни, внося в нее успокоение и поэзию…

Однако год назад в один из дней он допустил ошибку. Роковую ошибку…

После семи лет брака — эта цифра для него, как для многих супружеских пар, обозначила перелом — он, выражаясь на жаргоне современной психологии, «попал в полосу кризиса». Его одолевало стремление общаться с новыми людьми, почувствовать себя свободным, как до женитьбы, желание вновь обрести себя. Тем не менее он уверял жену, что у него и в мыслях нет обманывать ее или искать приключений на стороне.

Разговор, который в одночасье изменил ход всей его жизни, состоялся именно в розарии. К удивлению Томаса, она не выдвинула никаких возражений и даже не потребовала объяснений. Она просто отложила в сторону садовую лопатку, которой рыхлила почву, сняла перчатки, а затем спокойно произнесла: «Поеду навещу маму» — и это были ее последние слова.

Испытав облегчение от мнимой простоты этого временного расставания, он не стал ее удерживать.

По дороге к матери она, обычно крайне осторожная, никогда не допускавшая при вождении даже мелких ошибок, не вписалась в поворот, и ее машина рухнула в Гудзон…

С тех пор Томас жил под гнетом страшного чувства вины, не в силах забыть о том, что между их разговором и несчастным случаем, несомненно, существует связь. Короткое выражение — «желание вновь обрести себя», — казавшееся теперь злой насмешкой, преследовало его, пульсировало в сознании как заклятие.

По жестокой иронии его мечта осуществилась: после смерти жены у него и вправду появилась возможность «вновь обрести себя»! В сущности, это стало его единственным занятием… Свыкшись с тем, что стал причиной смерти любимого человека, он погрузился в размышления, буквально упиваясь своим одиночеством.

Прогнав навязчивые мысли, доктор приблизился к Катрин и обнаружил, что, несмотря на сходство, эта новая пациентка гораздо моложе его жены.

Он взял правое запястье Катрин, так как левая рука была забинтована, — пульс прослеживался слабо, едва ощутимо. Помещенная накануне в срочном порядке в клинику Гальярди — городскую больницу Манхэттена, она все еще не пришла в сознание, что особенно беспокоило доктора Гибсона.

На пороге палаты появились родители Катрин. Они встретились этим утром и сразу же бросились в больницу. Обнаружив возле дочери врача, супруги в нерешительности переглянулись — вдруг они помешали осмотру?

Отец Катерины, пятидесятилетний грузный мужчина с совершенно лысой макушкой и опухшим от алкоголя лицом, казался не только измученным, но также униженным и даже шокированным попыткой самоубийства своей дочери. Развё не был он хорошим отцом? Разве она не получила самое лучшее воспитание, какое только может быть? И вот как она его отблагодарила!

Мать Катрин, с ее внушительных размеров фигурой (наследственность, что поделаешь!), с волосами цвета платины не самой высокой пробы, выглядела намного старше своих сорокапятилетних сверстниц. Хотя, взглянув на ее лицо с близкого расстояния со скрупулезностью археолога, по руинам мысленно восстанавливающего облик средневекового замка или пытающегося из осколков воссоздать древнюю вазу, можно было догадаться, что в молодости она напоминала Катрин. Стоит отметить, что, передав дочери по наследству свою красоту, она тут же лишилась ее сама, как будто красоты ей было отпущено в обрез и лишь для этой цели. Именно в этом крылась жизненная драма этой женщины, утрата красоты вылилась в ревность по отношению к дочери, в тысячи нанесенных ей обид и унижений.

Сгорая от нетерпения, мать Катрин хотела было шагнуть вперед, чтобы лично во всем удостовериться, но муж удержал ее за руку.

Доктор Гибсон, сумевший таки нащупать пульс пациентки, заметил их присутствие и, обернувшись, спросил:

— Я могу вам чем-то помочь?

— Мы родители Катрин…

— А! Входите же, входите, прошу вас!

Мадам Шилд бросила на мужа победоносный взгляд и, вздернув подбородок, прошествовала в палату. Катрин показалась ей ужасно бледной.

— Я доктор Гибсон, лечащий врач вашей дочери, — представился психиатр, пожимая руки обоим родителям.

— О… очень приятно, доктор, — пролепетала мадам Шилд. Обаятельный облик и в особенности большие голубые глаза психиатра незамедлительно оказали на нее воздействие.

В свои сорок пять лет доктор Гибсон, благодаря атлетическому телосложению, выглядел едва на тридцать семь — тридцать восемь, о его истинном возрасте свидетельствовали лишь редкие седые волоски в его густой темной шевелюре. Волевое лицо оживлял необыкновенно чувственный взгляд, что, как ни странно, лишь усиливало его обаяние. Он специализировался на случаях нервных депрессий и попытках суицида.

Мадам Шилд невольно поправила волосы разоблачительно кокетливым жестом и нерешительно произнесла:

— Она… Она будет?..

— Она потеряла слишком много крови, — пояснил доктор Гибсон. — Если бы служащий отеля обнаружил ее на десять минут позже, думаю, она была бы уже мертва.

— Но она выкарабкается? — тревожно спросила мать.

— Пациентка до сих пор не пришла в сознание, и в данный момент мне трудно сказать, повлечет ли это за собой какие-то последствия. Как я уже говорил, она потеряла много крови.

В это время на пороге появилась санитарка, темнокожая женщина лет сорока.

— Доктор Гибсон? — едва слышно обратилась она.

Врач повернулся в ее сторону.

— Я занят с родителями мадемуазель Шилд, — отозвался он.

— Это срочно, доктор. Это касается молодой пациентки, которую вы вчера выписали…

«Диана!» — подумал доктор Гибсон, внезапно побледнев. Могло ли произойти что-либо серьезное с этой больной, которая накануне с дерзким выражением счастья на лице объявила, что чувствует себя совершенно уверенно и независимо? Неужели она разыграла перед ним комедию? Или это внезапный рецидив? Ему ничего не оставалось, как только извиниться перед родителями Катрин, оставив их наедине с дочерью.

Едва за доктором закрылась дверь, месье Шилд немедленно разразился тирадой в несвойственной ему манере:

— Я не понимаю… После всего что мы для нее сделали!

— Это правда, — согласилась мать Катрин. — Мы стольким жертвовали, чтобы она ни в чем не нуждалась, и вот как она нас отблагодарила!

Она не смогла удержаться, присоединившись к сетованиям мужа, однако на сердце у нее было тяжело. В конце концов, это ее дочь. Катрин едва не умерла, и, возможно, ей всю жизнь придется мириться с последствиями этого отчаянного поступка.

— Доктор не успел сообщить нам, но вполне вероятно, что она находилась под воздействием наркотиков. Эта ненормальная молодежь… — добавил Шилд. — Наше поколение было совсем другим, в наше время не накачивались всякой дрянью. Мы работали в поте лица, а не мечтали стать кинозвездами.

— Она имела такое же право мечтать, как все. — На этот раз материнский инстинкт мадам Шилд взял верх.

Ей вдруг стало не по себе от подобных разговоров о своей малышке, тем более что та находилась в бессознательном состоянии между жизнью и смертью…

— Мечтать, мечтать — это, конечно, хорошо, но ведь в жизни одними мечтами сыт не будешь, — заметил отец Катрин, пародируя реплику жены…

Он замолчал. Мадам Шилд подошла к дочери, взяла ее за руку, с беспокойством глядя на забинтованное запястье. На узком лбу женщины прорезалась глубокая складка. Ее саму в мрачные периоды супружеской жизни, вряд ли напоминавшей сказку, нередко посещали мысли о самоубийстве. Неужели эта склонность передалась дочери?

— Катрин, не знаю, слышишь ли ты меня… Нам так хочется, чтобы ты жила, чтобы ты боролась, моя дорогая! — произнесла она, к удивлению мужа.

— Не трать времени даром! — перебил ее отец. Жесткий материалист, он отказывался верить во всякий вздор, который несет жена. — Ты прекрасно знаешь, что она тебя не слышит!

— Это еще неизвестно! Неизвестно! — возразила женщина.

В палату вошли два нежданных посетителя. Один из них, тот, что был постарше, худощавый элегантный мужчина лет пятидесяти, тихонько кашлянул, чтобы привлечь к себе внимание родителей Катрин. Это был Жорж Пирсон, старинный друг семьи, точнее, приятель мадам Шилд. Много лет назад он покинул Нью-Йорк и переехал в Ки-Уэст, где мог чувствовать себя вполне комфортно и где ему не грозил остракизм со стороны обывателей.

Его сопровождал женственно-томный приятель лет тридцати, рыжеволосый, с подкрашенными глазами, с букетиком цветов в руках.

— Жорж! — воскликнула мадам Шилд.

— Он самый, — откликнулся мужчина, со сконфуженным видом мявший в руках ежедневную газету. — Мы… Короче, вчера вечером я приехал в Нью-Йорк… мне захотелось навестить тебя, а в утренней газете я прочел, что с Катрин стряслось несчастье.

Мадам Шилд, разумеется, видела напечатанные на газетной полосе сенсационные снимки Катрин в луже крови, с неуклюже подвернутой ногой, будто ее пытали или же она стала жертвой гнусного убийцы.

Жорж пожал руку мадам Шилд. Та спросила его:

— Ты ведь знаком с моим мужем?

— Да. — Жорж покорно склонил голову и с несколько виноватым видом шагнул вперед, протягивая свою вялую ладонь, но господин Шилд наотрез отказался совершить рукопожатие. Жорж смущенно убрал руку.

Мадам Шилд с упреком поглядела на мужа, но не выказала удивления по поводу столь очевидного нарушения этикета, лишь усилившего ощущение неловкости ситуации.

Альфи, так звали спутника Жоржа, которого тот до сих пор не представил, был, похоже, смущен больше всех, он нервно крутил свой букет. Жорж прервал неловкое молчание:

— Ах да, я совсем забыл: позвольте вам представить моего друга Альфи.

После того как Шилд обошелся с Жоржем, Альфи предпочел удовольствоваться несколько натянутой улыбкой и легким поклоном. Напряжение казалось ему невыносимым. Пытаясь придать себе уверенности, он отошел к изголовью кровати, где на тумбочке стояла ваза с белыми розами.

Альфи поставил в нее свой букет, постаравшись не нарушить гармонии. Затем он повернулся к Катрин с выражением немой боли, против всех ожиданий в глазах его блеснули слезы.

Потрясенный неестественной бледностью больной, он отвел взгляд и, обращаясь к Жоржу, дрожащим голосом произнес:

— Я… я подожду тебя снаружи…

Тщетно пытаясь подавить всхлипывания, он стыдливо поспешил покинуть палату.

— Он… Он в прошлом уже трижды покушался на самоубийство, и мне кажется… Одним словом, он очень чувствительный…

Родители Катрин не произнесли в ответ ни слова, не проявили ни капли сочувствия. Ощущение неловкости стало почти осязаемым. Жорж не знал, что еще сказать, его растерянность все усиливалась. Он почти сожалел, что пришел.

— Ну, по крайней мере, она вне опасности? — спросил он, шагнув к постели больной.

— Врач пока не знает, — пояснила мадам Шилд. Катрин все никак не приходит в себя.

Господин Шилд, так и не разверзший уста со времени появления Жоржа, ограничился полным ненависти взглядом.

Молчание становилось все более тяжелым и удручающим.

— Ну ладно, в любом случае не стану вас больше беспокоить, — сказал Жорж.

— Было очень мило с твоей стороны прийти, — произнесла мадам Шилд с улыбкой, в которой явно сквозило: «Убирайся вон, сию же минуту!»

— Тогда я вас оставляю… — промямлил Жорж, разгадав смысл не прозвучавших слов. — Альфи чувствует себя неуютно, а я не люблю, когда он один в таком состоянии.

Он направился к двери. Никто не попытался его удержать.

Глава 3

Выждав несколько секунд, чтобы убедиться, что посетители удалились, отец Катрин, испытывавший отвращение, смешанное с крайним удивлением, воскликнул:

— Ты можешь мне объяснить, что здесь делает это жалкое создание?

Вопрос, а особенно резкость тона, с которой он был задан, застал мадам Шилд врасплох.

— Ну, он друг семьи и пришел навестить нас…

— Лучше признайся, что он нанес визит Катрин с целью унизить меня!

Его жена застыла в недоумении. Какое-то время они смотрели друг другу в глаза, затем он продолжил:

— А я не знал, что этот мерзавец еще и за мужиками любит приударить!

— Не приударить, он всегда любил только мужчин!

Это открытие потрясло отца Катрин ничуть не меньше, чем удар молотком по голове.

— Но я не понимаю, — потрясенно проговорил он.

— Чего ты не понимаешь? Что он гомосексуалист? Признаться, мне тоже это сложно понять! Это тайна доступна только таким, как он. Однако то, что женщину привлекает мужчина, я нахожу не менее загадочным. Сколько раз я спрашивала себя… — продолжила она, голос ее понизился, казалось, она ведет диалог с самой собой.

— О чем ты себя спрашивала? О том, что, возможно, с ним была бы счастливее? И что, возможно, он стал бы лучшим отцом для Катрин?

— Послушай, быть лучшим отцом для Катрин, чем ты, вовсе не составило бы труда. Но не об этом я себя спрашивала. Впрочем, я вообще ни о чем себя не спрашивала! Просто говорю тебе: Жорж голубой, таким уж он уродился, он вообще никогда не спал с женщиной.

— Так, значит, значит… — пробормотал ее муж с ошеломленным, подавленным видом.

Он подошел к кровати Катрин и посмотрел на нее с такой нежностью, какой раньше жена никогда не замечала в его взгляде, у него даже слезы навернулись на глаза. Наконец он произнес:

— Я всегда думал, что отец Катрин — Жорж.

— Жорж? Какой бред!

Пристыженный, растерянный, измученный, Шилд продолжил:

— Помнишь, я уезжал в Чикаго на пару месяцев по делам компании, еще до рождения Катрин, я был… Ну, в общем, я был уверен, что ты спала с Жоржем. Вы всегда были вместе: выпивали, ходили на танцы, в театр на разные спектакли. Признаюсь, что меня не слишком-то тянет к подобным развлечениям, это точно не для меня… А когда я вернулся из Чикаго, ты с ироничной улыбкой объявила о своей беременности.

В ту же секунду женщина осознала весь ужас этого давнего недоразумения. Вот почему ее муж всегда был так груб, суховат и даже жесток по отношению к дочери! Все эти долгие восемнадцать лет он прожил с чудовищной уверенностью в том, что Катрин — это плод супружеской измены.

Побледнев от горестного изумления, мадам Шилд ощутила будоражащее волнение. Она приблизилась к мужу и нежно коснулась его плеча, чего не случалось уже много лет. Он не оттолкнул ее в отличие от прежних ее попыток. Тогда она крепко обняла его, приговаривая:

— Мой бедный, бедный Берт!

В ее интонации сквозила не насмешка, а улыбка радости, улыбка признательности. Он осторожно отстранил ее, чтобы взглянуть прямо в глаза. Только теперь он осознал всю тяжесть своего идиотского заблуждения. Но для его жены важно было выяснить еще одно обстоятельство, которое казалось ей странным, лишенным всякого смысла:

— Почему же ты никогда не говорил о своих сомнениях? И как можно было жить, храня это в себе столько лет?

— Я не знаю. Я боялся услышать от тебя правду. Мне было страшно убедиться, что ты изменила мне с этим мерзким Жоржем, что Катрин не моя дочь. Понимаешь, так у меня оставалась хоть крохотная надежда, иллюзия незапятнанной чести…

— И все же ты вел себя так, как будто у тебя не было сомнений в том, что ты не ее отец!

— Я не хотел испытывать судьбу. Мне необходима была уверенность в том, что если мои сомнения не беспочвенны, то пусть за совершенную тобой ошибку поплатится она.

Мадам Шилд решила оставить эту тему. Какая нелепица! Восемнадцать лет! Долгие восемнадцать лет бедная Катрин вынуждена была терпеть эту бессмысленную ненависть, даже не догадываясь о ее причинах. А что, если она хотела покончить с собой именно из-за недостатка отцовской любви и в эту минуту находится на больничной койке между жизнью и смертью?

Внезапно она заметила, что по лицу мужа текут слезы.

В этот момент женщина ощутила прилив сострадания к мужу, для которого редкие всплески чувственности вот уж сколько лет сводились к порывистым объятиям мимоходом. Близостью он одарял ее лишь в алкогольном опьянении, как будто только спиртное могло стимулировать его желание, или он просто пытался забыть, что эта давно уже не волновавшая его женщина — его супруга.

Он приблизился к Катрин, взял за руку и стал целовать, обливаясь слезами. В свою очередь жена этого молчаливого и, в сущности, чужого, отдалившегося человека впервые за много лет почувствовала, что связь, казавшаяся утраченной навсегда, все же существует. По крайней мере теперь их объединяла дочь.

Она не считала себя идеальной матерью, так как не питала к Катрин неоглядной любви, перенося на дочь вину за свой неудачный брак и потерпевшую крах мечту стать актрисой. Катрин была для нее жестоким отражением себя прежней, напоминавшим о былой красоте, ведь она до сих пор отказывалась смириться с ее утратой. Не отдавая себе отчета, мать нередко вымещала на Катрин горечь воспоминаний, отголоски далекого прошлого. Но она хотя бы относилась к ней по-матерински!

Берт Шилд все еще удерживал руку Катрин, шепча слова, которые еще несколько минут назад привели бы его в смущение, так как они выдавали чувства, которые он до сих пор расценивал как признак слабости, непростительной для мужчины.

— Катрин, — позвал он, поглаживая ее красивые белокурые волосы.

Сотни, тысячи раз ему хотелось сказать, что у нее великолепные волосы, что он считает ее красавицей и гордится ею. Но он сознательно избегал этих слов, даже когда девочка прямо спрашивала его мнение. Ему хотелось сломить, уничтожить ее, и он почти преуспел в этом, перейдя от мыслей к действиям. Теперь пришло время расплаты.

— Моя Катрин, — повторил он.

Слово «моя» в его устах прозвучало удивительно трогательно; жена поняла, почему никогда раньше он не произносил его.

— Моя Катрин, простишь ли ты меня когда-нибудь за все зло, что я тебе причинил?

Он вспоминал каждый случай, когда наказывал ее без всякого повода или за мелкие детские проступки, не имевшие ничего общего с проказами. Сколько раз он отвешивал ей пощечину, как часто испытывал малодушное удовольствие, незаслуженно наказывая ребенка, запрещая лишний раз увидеться с подружками, лишая ее прогулки! Нередко он якобы забывал купить ей подарок ко дню рождения или дарил что-то, будучи уверенным, что ей это не понравится.

Сколько раз в подпитии, угнетаемый сознанием собственной никчемности, он в приступе ярости бил Катрин, разъяренно допытываясь, понимает ли она то, что он пытается объяснить. Она молила: «Папа, папа, перестань, прошу тебя! Папочка, ты делаешь мне больно!» — и, обезумевшая, смотрела на него своими дивными глазами, в которых стояли слезы, не понимая причин этой ненависти.

Тени прошлого бешеным табуном диких лошадей, сметающим все на своем пути, вырвались на волю, заставив отца за считанные минуты пережить ту боль, что Катрин терпела на протяжении стольких лет.

— Прости меня, доченька! Если ты слышишь, я прошу прощения. Прошу простить за все зло, которое причинил тебе!

Казалось, она услышала его. Донесся тихий стон, и девушка едва заметно пошевелилась. Затем она отвернулась от отца, а тот посмотрел на жену с блаженной улыбкой надежды. Можно сказать, произошло чудо: она услышала их мольбы. Дочь вернулась к ним! Наконец, к невероятному удивлению и радости родителей, Катрин открыла глаза.

В первые минуты она ничего не различала, во всяком случае не узнавала родителей, что породило в их сознании зловещий вопрос: видит ли она их? Что, если она ослепла? Сможет ли отец простить себе это, ведь именно он виноват в ее психологической травме, пусть даже косвенно?

— Катрин, — тихонько позвала мать. — Мы твои родители. Мы принесли тебе одежду: белое платьице, которое ты любишь, твои туфли, книги…

Она и в самом деле приготовила для дочери маленький чемоданчик с одеждой, туалетными принадлежностями.

— Мы здесь, — поддержал отец, — посмотри на нас.

Слышала ли она? Девушка повернулась к ним и, увидев отца, который нежно держал ее руку в своей, вдруг резко ее отдернула с криком:

— Не прикасайтесь ко мне, не прикасайтесь!

— Но, Катрин, послушай, — увещевал тот. — Разве ты нас не узнаешь? Это я, твой отец.

— Ты мне не отец! — выкрикнула она. — И никогда им не будешь! Я отказываюсь от тебя навсегда! Ты разрушил мою жизнь. Именно из-за тебя я потеряла любимого. Я тебя ненавижу, ненавижу! И тебя, мама, я тоже ненавижу! Вы сделали все, чтобы Роберт узнал, что я родилась в семейке ничтожеств! Сейчас же уходите отсюда! Выйдите вон из моей комнаты, я больше никогда не хочу вас видеть!

Убитые горем родители решили не настаивать и покинули палату.

Глава 4

После того как прозвучали последние слова прощания, один из служащих похоронного бюро хотел было опустить крышку гроба, но тут мать покойной (полная, внешне довольно заурядная женщина в отличие от ее стройной и видной дочери) забилась в приступе истерики. Она кинулась на шестидесятилетнего служащего — достойного и безупречного работника ритуального зала — и принялась колотить его.

— Уйдите! Я приказываю вам уйти!

Сохраняя хладнокровие, тот почти не дрогнул под градом ударов. За сорок лет работы ему довелось немало повидать, и бурная реакция этой безутешной в своей скорби женщины его нисколько не удивила. Он уступил ей без всяких возражений.

Воспользовавшись молитвенной скамеечкой, женщина поднялась на возвышение и легла возле тела покойной.

Воздух зазвенел от криков:

— Вам придется похоронить меня вместе с дочкой! Я не позволю оставить ее одну! Я ее мать! Это моя единственная дочь, понимаете, о чем я говорю?

Присутствующие прекрасно ее понимали, среди близких родственников были те, кто крайне тяжело переживал случившееся. Некоторые, до сих пор не проронившие ни одной слезы, не в силах вынести столь горестного зрелища, заплакали. Женщины утыкались в плечи своих мужей, друзья семьи отводили взгляд или пытались скрыться в курительной, чтобы прийти в себя.

Одна дама, сын которой покончил с собой в прошлом году, отчаянно крепившаяся до этого момента, не выдержала и разрыдалась. Даже дети, такие беспечные, внезапно помрачнели, застыв неподвижно, как будто осознав всю трагичность происходящего.

Распорядитель траурной церемонии тайком взглянул на часы и нахмурил брови. Через десять минут в церкви должна начаться заупокойная служба, а потом сразу же последует другая. Мать покойной напрасно впадает в крайности. Время уже истекает. Он взглянул на своих коллег, для тех это послужило сигналом надеть головные уборы и перчатки.

Крики стихли. Женщина, казалось, обрела успокоение рядом с дочерью. Она не шевелилась в наивной уверенности, что своей неподвижностью вернет девушку к жизни.

Доктор Гибсон пришел с опозданием и еще не успел выразить свои соболезнования семье покойной. Остановившись в нескольких шагах от гроба, он с сочувствием смотрел на бедную женщину. Еще больше его печалил вид бывшей пациентки, провожаемой в последний путь. Осматривая ее всего лишь несколько дней назад, он констатировал полное выздоровление — это был один из тех редких случаев, когда у него складывалось впечатление, что лечение оказалось весьма успешным, — и выписал девушку из клиники. Увы, либо его диагноз оказался ошибочным, либо просто у нее случился неожиданный рецидив. В порыве отчаяния она повесилась на балконе своей квартиры. Перед тем как свести счеты с жизнью, она отправила письмо своему психиатру. Он обнаружил послание в то же утро, разбирая в клинике почту, пришедшую на его имя.

В данный момент он сжимал это письмо в кармане своей куртки. Доктор прочитал его дважды, и оно его настолько потрясло, что запомнилось почти дословно.

Дорогой доктор, или, может, лучше сказать дорогой Томас. Жизнь удалась, так как мне удалось встретиться с моим спасителем. Но в то же время жизнь не сложилась, потому что мужчина, который меня спас, стал причиной моей смерти. Между нами всегда была тайна, и я открою ее Вам. Да, возможно, Вы и сами догадались по моим улыбкам и взглядам. Я вас люблю. Да, я люблю Вас, но знаю, что наша любовь невозможна. Вы никогда не осмелитесь нарушить клятву, которую дали, став психиатром. Я не упрекаю Вас в абсолютной верности данной присяге, что свидетельствует о благородстве Вашего характера. По злой иронии судьбы, именно таким я полюбила Вас, как не любила раньше никого и никогда. И вот я решила уйти, так как знаю, что не смогу жить без Вас. Я также знаю, что если бы оставалась Вашей пациенткой, то Вы пришли бы в отчаяние, обнаружив, что прекрасное лечение, терпение и доброта не помогают, и поверили бы в свой провал. Но, питая к Вам любовь, я хотела Вашего успеха. Поэтому я играла роль выздоровевшей женщины, которая вновь обрела силы и готова к встрече с превратностями жизни. Однако я сознавала, что не способна на это. Во мне что-то не так, не так с самого рождения. Я не могу объяснить, что именно мешает мне познать составляющие счастья, доступные другим, такие как успех, дружба, удовольствия, работа. Для меня, и я прекрасно сознаю это, не существует никого, кроме Вас. До нашей встречи я не знала, что можно любить, что все может обрести смысл. Я поняла, что мне не хватало Вас, как Архимеду не хватало рычага, чтобы перевернуть Землю. Но я открыла это для себя, лишь переступив порог клиники, я поняла, что больше не смогу существовать без Вас. Внезапно у меня сильно закружилась голова, боль душевной раны затихла, когда я лучше узнала Вас, но теперь рана открылась вновь и позволила проникнуть в меня той пагубной силе, что уже многие годы подтачивает мое существование и толкает на смерть. Надеюсь, Вы простите мне то зло, что я причиняю своим уходом, но я действительно не могу иначе. Говорят, от судьбы не уйдешь. Вчера я купила толстую веревку, очень крепкую, и научилась делать скользящую петлю, даже не прибегая к помощи книг, что еще раз доказывает их бесполезность в решении вопросов как жизни, так и смерти. Сегодня днем, после того как отправлю Вам это письмо, в час, когда дети возвращаются из школы, я выйду на балкон, откуда столько раз глядела на позолоченные закатом облака, затянусь последней сигаретой (я снова начала тайком курить, простите ли Вы мне посмертно это преступление?), привяжу веревку к балюстраде верхнего балкона (что довольно неудобно делать), накину себе на шею петлю, как посмертное украшение, и кинусь в пустоту у всех на глазах! Пусть дети знают, что все, чему их учат в школе, не важно. Если теряешь любовь — теряешь все!

Я Вас люблю.

Диана

Доктору Гибсону редко приходилось испытывать столь острое ощущение собственного провала. Как случилось, что он не разгадал игры своей пациентки? Как мог не отдавать себе отчета в том, что все происходящее с ней не имеет отношения к истинному выздоровлению?

Его мысли вернулись к траурной церемонии. В это время служащий, который несколько минут назад попытался закрыть гроб, подошел к матери покойной, чтобы убедить ту в необходимости продолжения ритуала. Но ее муж, здоровяк, побагровевший от неумеренных возлияний, остановил того, жестом давая понять, что будет лучше, если он возьмет решение этого деликатного вопроса на себя.

Мужчина неуверенно шагнул вперед, но самообладание вдруг изменило ему, и он повернулся к стоявшей рядом свояченице, которая вытирала глаза платком. Утешить или, скорее, убедить, что следует принять неизбежное, лучше получится у женщины.

Скомкав платок, чтобы придать себе сил, та подошла к гробу. Она улыбнулась сестре, взяла ее за руку и тихонько потянула. К собственному удивлению, безутешная мать не стала противиться, она поднялась и покорно спустилась в зал, как будто минуты, проведенные рядом с дочерью, полностью ее успокоили. Это не только облегчило служащим выполнение задачи, но и сняло крайнее напряжение присутствующих.

Женщина упала в объятия мужа, который инстинктивно попытался отстранить ее от постамента во избежание новых болезненных переживаний. Тем временем служащий тут же приступил к закрыванию крышки гроба. Случившееся серьезно затянуло церемонию. Мать повернулась и подняла голову, чтобы направиться к выходу. Доктор Гибсон, понимая, что момент не совсем подходящий, все же подошел к ней, так как у него уже не оставалось времени, чтобы пойти на похороны.

— Я… я был лечащим врачом вашей дочери. Прошу принять мои соболезнования. Это такая ужасная потеря. Не могу выразить словами, до какой степени я потрясен.

Опьяненная горем, женщина не сразу отреагировала. Но едва она поняла, что сказал этот человек и кто он, она впала в неописуемую ярость. Отвергнув протянутую руку, она начала кричать и осыпать его ударами, как несколько минут назад несчастного служащего.

— Убийца! Вы убийца! Вы убили мою дочь!

Глава 5

— Здравствуйте, Эмиль. Роберт дома? — спросила Катрин.

— Нет, мадемуазель, — ответил старый слуга. — Он… — Слуга заколебался. Телефон, по которому он говорил, находился в одном из огромных залов резиденции Эллиотов. А в нескольких метрах от него, в соседней комнате, Роберт без особого энтузиазма болтал со своей будущей женой, которую выбрал для него отец.

Переживаемые горькие чувства обострили интуицию Катрин, она ощутила в тоне слуги нерешительность, показавшуюся ей подозрительной. Эмиль лгал ей, во всяком случае он не говорил ей правды.

— Вы уверены, что его нет?

— Да, мадемуазель.

— Он знает, что я в больнице, что пыталась…

— Да, мадемуазель, как и все, он прочел об этом в газетах.

— Эмиль, мне нужна ваша помощь! Необходимо, чтобы вы ему сказали, я…

— Послушайте, мадемуазель… Я получил некоторые указания. Господин Роберт не станет отвечать на ваши звонки. Будет лучше, если вы не станете больше звонить. Вы же знаете, я передал ему все ваши сообщения, но это бесполезно. Вы только делаете себе хуже. Не думайте о нем больше.

Он казался искренне огорченным, но ситуация была безвыходной.

— Прошу вас, Эмиль, помогите мне, я должна поговорить с ним хотя бы раз. Он дома, ведь так? Вы на это намекаете, Эмиль? Умоляю, даже если он не может поговорить со мной прямо сейчас, передайте ему, по крайней мере, что я звонила. Попросите его перезвонить. Вы можете сделать это для меня? Пожалуйста. Пусть он мне перезвонит. Только один раз. Мне просто необходимо поговорить с ним.

После долгого колебания слуга, явно проникшийся симпатией к Катрин, добавил:

— Вы причиняете себе бессмысленные страдания, мадемуазель.

В это время Катрин закричала в трубку:

— Роберт! Роберт! Ты слышишь меня? Я тебя люблю! Я люблю тебя!

— Я вынужден закончить разговор, мадемуазель. Мне действительно очень жаль. — И слуга положил трубку.

— Роберт! Роберт! — выкрикнула Катрин в порыве отчаяния.

Именно в эту минуту в палате появился доктор Гибсон. Девушка пришла в сознание еще накануне, она находилась в здравом рассудке. Во всяком случае ее мозг, казалось, не был поврежден, хотя она потеряла немало крови.

Краски с удивительной быстротой возвращались на лицо пострадавшей — жизненные силы стремительно прибывали, что представлялось странным для человека, пытавшегося покончить с собой всего несколько дней назад. Капельницу уже убрали, и теперь больная могла свободно двигаться.

Доктор Гибсон вновь был поражен удивительным сходством между Катрин и Луизой, своей покойной женой. Он никак не мог свыкнуться с этим. Глядя на девушку, он повторял себе то, что впервые произнес, когда его юная пациентка еще находилась между жизнью и смертью: тогда он поклялся, что сделает все, что от него зависит, приложит все силы, чтобы помочь Катрин! И не только из-за огромного чувства вины, которую он испытывал оттого, что преждевременно выписал своею недавнюю пациентку, но и в связи с тем, что должен нести ответственность за смерть жены. Казалось, разные личности и связанные с ними обстоятельства причудливо переплелись в его сознании, и, стремясь спасти Катрин, он в каком-то смысле пытался откупиться.

Он приблизился к больной, протянул руку, но та холодно посмотрела на него и никак не отреагировала на его жест. Доктор не стал настаивать. Бедняжка, без сомнения, все еще переживает телефонный разговор. Возможно, ей стыдно за то, что ее застигли врасплох во время явного припадка истерии или по меньшей мере отчаяния.

— Все хорошо, Катрин?

— Да, никогда в жизни мне не было так хорошо, — ответила она с усмешкой. — Мой парень бросил меня, я пыталась покончить жизнь самоубийством, моя карьера нисколько не продвигается, родители меня не понимают, и я совершенно не представляю, что буду делать, когда выйду отсюда! Да, все просто прекрасно!

— Я понимаю, — сказал доктор Гибсон.

Было около часу дня. Служитель Питер Лэнг вошел в палату, чтобы убрать поднос с едой. Молодой санитар с присущей ему застенчивостью поприветствовал доктора кивком головы, потом взял поднос, который Катрин отодвинула на край кровати. Врач как бы невзначай приподнял металлическую крышку и увидел, что девушка так и не притронулась к еде. Он озабоченно произнес:

— Нужно, чтобы ты поела, Катрин. Иначе придется снова поставить тебе капельницу.

— Стоит лишь подумать о пище, как меня начинает тошнить.

— Я понимаю, — ответил психиатр, — но необходимо сделать над собой усилие. Поесть хоть немного.

— Можно уносить? — спросил санитар, указывая на поднос.

— Да, конечно, — ответил врач, вернув крышку на место.

Служитель едва заметно улыбнулся и унес завтрак. Доктор Гибсон придвинул к кровати стул для посетителей.

— Ты готова к нашему первому сеансу?

— А разве у меня есть выбор? — парировала Катрин.

Она не видела смысла в подобном лечении, даже если бы его проводил самый знаменитый психиатр в мире. Разве это вернет ее избранника? Или даст толчок в развитии карьеры, что ей так необходимо? Более того, избавит ли это от злого рока, который с давних пор, с того самого момента как она обрела способность думать и чувствовать, преследует ее? И теперь ей стал известен приговор, вынесенный судьбой ее любви.

Верил ли он сам в успех лечения? Разве ему самому удалось забыть? Конечно, с тех пор, как он овдовел, не прошло еще и года, и потом, он действительно потерял жену; впрочем, если ты любишь, какая, в сущности, разница между смертью и разрывом?

— Да, лет мне не так много. Но на поверку я старуха, потому что когда познаешь некоторые вещи, то старишься на глазах. Есть истины, которые за один час способны состарить человека на десять лет. Теперь я знаю правду, и эта правда жжет меня изнутри. Это нечто, чего мне не следовало знать, но теперь уже слишком поздно. Я не смогу вернуться назад, не смогу забыть и уверена, что любой встреченный мною мужчина станет для меня всего лишь призраком и эта встреча доставит новое страдание, напомнив об утраченной любви.

— Но, может, вы еще помиритесь! Уверен, вы несомненно встретитесь. Впрочем, наверное, вы уже виделись с ним?

— Нет, он даже не соизволил прийти навестить меня, он не явится, даже если придет мой смертный час…

— Скорее всего у него какие-то дела. Он, должно быть, очень занят.

— Он не придет. Он отказывается даже подойти к телефону. Все потому, что я совершила ошибку. Серьезную ошибку.

Гибсон подумал, что он тоже допустил серьезную ошибку и уже год тяжко расплачивается за нее.

— Хочешь рассказать об этом? — спросил он тихо. — Возможно, я смог бы тебе помочь. Иногда со стороны все видится в другом свете.

Некоторое время девушка колебалась.

— Я могу поделиться с вами, но это ничего не изменит. Совершенно ничего. Когда я говорю, что совершила ошибку, я осознаю, насколько она ужасна. Впрочем, я спрашиваю себя, как могла я допустить подобное. Конечно, мне не повезло, меня обманули. Наверное, такова моя судьба. Я приговорена с рождения, над моей головой висит злой рок. Все, кого я люблю, умирают или отдаляются от меня. То, о чем я мечтаю, никогда не сбывается, какие бы усилия я ни прикладывала. Думаю, с этим ничего нельзя поделать. Это наследственное — так было и с моей матерью. Однажды она рассказала мне… Кстати, это был единственный серьезный разговор между нами. Мама призналась, что тоже была обречена, что безумно любила одного мужчину. Но она допустила ошибку, о которой тот узнал, и он бросил ее. А за моего отца она вышла замуж только для того, чтобы попытаться забыть того единственного, любимого. Но я никогда не вступлю в брак, я уверена в этом. Я допустила промах, но не допущу этого во второй раз. Я не стану выходить замуж, чтобы забыть Роберта. Вот почему я хотела умереть — это единственный способ забыть.

Она замолчала и опустила глаза. Доктор некоторое время хранил молчание, а затем сказал:

— Уверяю тебя, Катрин, со временем все удивительным образом стирается из памяти.

— Вы так говорите, потому что никогда не любили по-настоящему! Если бы вы хоть однажды узнали настоящую любовь, вы бы поняли, что дважды любить нельзя, что, отдав свое сердце, мы больше не властны над ним и не можем его вернуть. Нет, доктор, я знаю, жизнь дает лишь один шанс, и я навсегда упустила его, совершив эту ошибку.

Психиатр снова спросил ее, что это за ошибка, которая столь ужасна. Больная пришла в замешательство, но потом все же призналась. Она поведала печальную историю о каком-то порнофильме, в котором снялась против своей воли, и о том, что отец Роберта, будущий сенатор, узнал обо всем.

Теперь доктору Гибсону стало ясно, что шансы Катрин на примирение с женихом действительно ничтожны, если не сказать — равны нулю.

— Понятно, понятно, — немногословно заметил он.

— Я уже вам говорила, доктор, выхода нет.

Врач не успел ничего сказать. Лицо девушки внезапно озарилось радостью. На пороге появился санитар с огромным букетом цветов.

— От Роберта! — не сдержала возгласа Катрин.

Наконец-то он решил дать о себе знать! Он передумал! Он вернется к ней! Романтичный, как всегда, он предупреждает о своем скором визите великолепными цветами! Доктор Гибсон обернулся, при виде цветов по губам его скользнула улыбка. Наверное, возлюбленный Катрин внезапно передумал и решил достойно искупить свою вину. Красивое завершение истории, которая на первый взгляд была обречена на печальный финал.

— Куда их поставить? — спросил служитель.

— Дайте их мне, — распорядилась Катрин.

Питер протянул цветы радостной девушке. Она повернулась к доктору, широко улыбаясь, и тот объявил:

— Все всегда налаживается!

— Похоже, вы правы!

В довершение радужной картины зазвонил телефон. Катрин вздрогнула. Эмиль, добрый слуга, все-таки убедил Роберта, и тот раскаялся! Сияя, девушка сняла трубку:

— Да?

Но через несколько секунд выражение ее лица вдруг переменилось.

— А, это ты! Я же сказала, что не хочу с тобой разговаривать! Я никогда тебя не прощу! Никогда, слышишь? Я ненавижу тебя! — И она с силой бросила трубку, не оставив своему собеседнику времени на ответ.

Доктор Гибсон застыл в недоумении. Что означает этот неожиданный поворот? Катрин произвела на него впечатление юной, крайне чувствительной девушки, к тому же у нее, кажется, переменчивый вспыльчивый нрав.

— Не понимаю, — произнес он как можно мягче, стараясь, чтобы в его интонации не прозвучало ни малейшего упрека. — Кто это был?

— Знаете, кто послал мне эти ужасные цветы? Мой отец! Я никогда не прощу его за то, как он поступил с Робертом! Если бы вы только знали, как он меня опозорил! Будь у Роберта еще какие-то сомнения после просмотра фильма, они все равно тут же улетучились бы при мысли о том, с какой семьей он породнится, женившись на мне.

По правде говоря, она была расстроена вдвойне, так как злилась не только на отца, но и на себя за то, что на мгновение наивно поверила, что цветы прислал Роберт, а теперь позвонил. На самом же деле звонил ее отец, чтобы убедиться, что ей доставили букет. Теперь девушка находила цветы отвратительными. С выражением презрения и разочарования на лице она взяла букет и отбросила его.

В этот самый момент на пороге палаты появился Вик Джексон, директор клиники. Букет угодил ему прямо в лицо.

У этого пятидесятилетнего мужчины был высокий лоб, редкие волосы, внимательный взгляд острых глаз за маленькими очками, к тому же он явно страдал от избыточного веса. Амбициозный, склонный к авторитарным решениям, Вик Джексон был начисто лишен чувства юмора, впрочем, окружающие и не пытались сделать его мишенью своих шуток. Он раздраженно пнул упавший букет, однако, разглядев ту, что бросила эти цветы, сразу успокоился.

Как и большинство мужчин, он был сражен красотой Катрин. Нужно заметить, что он питал слабость к женскому полу. После тридцати лет несчастливого брака с женщиной, которая не пробуждала в нем ни малейшего желания и к тому же так и не родила ему ребенка, он пустился во все тяжкие; поговаривали, что для реализации неудовлетворенных мужских фантазий он даже прибегал к услугам специальных агентств.

Пытаясь сгладить впечатление от дурного жеста, он поднял цветы и произнес с ироничной улыбкой:

— Мне показалось, вы обронили букет, мадемуазель?

— Это мадемуазель Шилд, — представил доктор Гибсон, поднявшись со стула. — Она поступила к нам два дня назад. Сейчас ей гораздо лучше.

— Я это вижу! — едко заметил директор.

Он подошел к Катрин, чтобы рассмотреть ее вблизи, и нашел девушку еще более привлекательной, просто обворожительной. Джексон повернулся к Гибсону:

— Томас, я, собственно, пришел сказать, что мне необходимо переговорить с тобой до собрания дисциплинарного комитета.

Этот человек, выглядевший обычно абсолютно уверенным в себе, похоже, испытывал какие-то колебания, что выдавало едва заметное подергивание нижней губы.

— Непременно, — ответил доктор Гибсон.

Он посмотрел на часы — до собрания оставалось не больше десяти минут, соответственно, времени было в обрез.

Двусмысленно ухмыльнувшись, Джексон сказал психиатру:

— Ну, я оставляю вас, наверняка вам нужно обсудить много важных вещей. Я могу на тебя рассчитывать?

— Разумеется, господин директор.

Напоследок Вик Джексон бросил взгляд в сторону Катрин, за дверью палаты он столкнулся с доктором Кэмпбеллом.

Артур Кэмпбелл, дело которого в первую очередь подлежало рассмотрению на предстоящем заседании, явно нервничал:

— Ты говорил с Томасом?

— Я вызвал его к себе в кабинет.

— Ты все еще не поговорил с ним? — произнес тот встревоженным голосом. — Ведь через десять минут начнется!

Директор успокаивающим жестом положил руку на плечо коллеги:

— Послушай, не надо волноваться. У меня уже есть поддержка Ривза. С голосом Томаса у нас будет большинство, и двум истеричкам, жаждущим твоей крови, придется уйти ни с чём.

Доктор Кэмпбелл, не слишком успокоенный услышанным, нервно засмеялся. Вик Джексон торопливо отделался от него:

— Послушай, встретимся на месте. Я должен идти к себе, если хочу успеть поговорить с Томасом. Но ты не волнуйся, он на нашей стороне. В любом случае он не может мне в этом отказать — я, в конце концов, директор!

Глава 6

На пороге палаты Катрин доктора Гибсона остановила одна пациентка, которая три или четыре месяца в году проходила курс лечения в клинике по поводу обостренной анорексии и шизофрении. Двадцатипятилетняя Эми Робер считала себя гениальной поэтессой и в периоды вдохновения дни и ночи напролет строчила в большой тетради свои недоступные пониманию творения.

С не меньшей интенсивностью она была очарована доктором Гибсоном, его энергией, умом, чувствительностью и благородством характера. Он являлся мужчиной ее мечты, ее идеалом, поэтому она ни разу не возразила против продления пребывания в клинике: так она могла видеться со своим кумиром.

Девушка размахивала большим белым листом, напоминавшим странную рукопись.

— Доктор, я так счастлива, что наконец-то нашла вас! Я вас разыскиваю уже целый час! Вы непременно должны прочитать мою новую поэму. Она и правда гениальна! Знаете, я написала ее на одном дыхании!

— Я прочту ее, Эми, обещаю, но не сейчас. Я в самом деле очень спешу, у меня заседание через несколько минут.

Но пациентка, лицо которой, несмотря на почти скелетическую худобу, сохранило следы былой красоты, настаивала на своем:

— Я оставляю ее вам, доктор. Пусть вы не можете прочитать это сию минуту, возьмите.

Психиатр взял лист, засунул его в карман халата и, извинившись, двинулся дальше.

Внезапно он ощутил усталость. С тех пор как умерла его жена, он чувствовал, как больные вытягивают из него силы. Каждый отнимал немного энтузиазма, душевного спокойствия. И у доктора складывалось впечатление, что ему уже недалеко до полного истощения.

Его жене был присущ дар ежедневно восстанавливать в нем силы, столь необходимые для противостояния атмосфере уныния, царившей в клинике. Она была для него живительным источником, фонтаном, в котором он возрождался. Утратив этот источник, он оказался в свободном полете, его жизненные силы таяли, засасываемые пугающей пропастью. Неужели он уже оказался на грани депрессии, душевного опустошения? Возможно, все, что ему нужно, — это просто отдых, ему следует поехать в отпуск… Следуя в свой кабинет, он вдруг обратил внимание на висевший на стенде плакат с великолепными пейзажами пляжей на южных островах, — вероятно, именно в этом он и нуждался. Уехать. Все забыть, чтобы начать сначала.

Несмотря на советы близких, после смерти Луизы он не захотел никуда уезжать, хотя располагал достаточными средствами, да и руководство клиники охотно предоставило бы ему два или три месяца отдыха. Но он вцепился в работу, как в спасательный круг, зачастую проводя в больнице по восемнадцать часов кряду.

В кабинете его встретила секретарь:

— Господин Джексон позвонил дважды за десять минут. Он непременно хочет увидеться с вами перед заседанием.

— Я знаю, — ответил Томас.

— Я нашла досье, доктор. Оно на вашем столе.

— Очень мило, Грейс, благодарю.

Его элегантной помощнице было пятьдесят лет, десять из которых она работала на доктора и была абсолютно предана ему.

— Что-нибудь еще?

— Нет, Грейс, спасибо. Хотя постойте: презентация нового лекарства состоится ровно в четыре?

— Да, в амфитеатре.

— Спасибо.

В кабинете доктора Гибсона все было подобрано со вкусом: мебель, ковры, изящные безделушки. Он склонился над огромным букетом цветов, которые секретарь регулярно ставила в вазу, и вдохнул аромат белых роз.

Потом он взял маленькие позолоченные ножницы, постоянно лежавшие на столе, срезал один цветок и вдел его в петлицу. Сев за стол, он распаковал рубашку, приготовленную Грейс.

Дело, и без того деликатное, становилось еще более щепетильным, так как касалось его коллеги, почти друга; проблема заключалась в том, что у доктора Кэмпбелла была связь с пациенткой. Томасу Гибсону, возглавлявшему комитет по дисциплине, предстояло принять сложное и мучительное решение, если его коллега не сможет рассеять все до единого сомнения в том, что несет ответственность за вменяемую ему в вину ошибку.

Гибсон нахмурил брови. Документы досье произвели на него удручающее впечатление. Врач посмотрел на часы. До заседания оставались считанные минуты, а ему в любом случае нужно было еще зайти к директору клиники.

Он отложил распакованную рубашку и бросил взгляд на черно-белый портрет жены, фото, уже много лет стоявшее на его столе, снова напомнило о ее волнующем сходстве с Катрин. Та вполне могла бы сойти за дочь Луизы.

Его охватила тоска. Сможет ли он когда-нибудь забыть ее? А впрочем, хотел ли он этого на самом деле? Вдруг это окажется предательством?

Звонок телефона заставил его подпрыгнуть на месте.

— Доктор, директор только что звонил снова, — встревоженно проговорила секретарь. — Кажется, он теряет терпение…

— Да, хорошо, Грейс, я иду.

Он сменил рубашку и быстрым шагом направился в кабинет Вика Джексона.

Глава 7

В то время когда секретарь директора пригласила доктора Гибсона в кабинет, Вик Джексон как раз снял трубку телефона, поэтому жестом предложил посетителю сесть. Томас занял место напротив большого стеклянного стола, сиявшего чистотой, став невольным свидетелем телефонного разговор начальника.

— Ваше Преосвященство, — сказал директор, — я не понимаю, я… однако ваше имя фигурирует в списке. Подождите…

Он протянул руку к металлической этажерке, где лежало штук двадцать приглашений, отпечатанных на хлопчатой бумаге с вытисненными золотыми буквами. Он слегка небрежно потянул список из-под стопки приглашений на прием, который он давал сегодня вечером, и они упали к ногам доктора Гибсона.

Директор не придал этому значения — это были лишние экземпляры, — поэтому лишь скривил губы, как бы адресуя коллеге извинение за свою неловкость. Он быстро пробежал глазами список, пестревший множеством помарок, добавлений и исправлений, сделанных от руки.

Доктор Гибсон наклонился и собрал приглашения, намереваясь сложить их в обычный пакет. Однако он не смог удержаться, чтобы не бросить на текст беглый взгляд.

Встреча друзей —

выпускников 1953 года

Бруклинской высшей школы

состоится

5 июля, в четверг, в 21 час

у доктора Вика Дж. Джексона,

2354, Старое морское шоссе, Восточный Хэмптон.

Просьба откликнуться не позже 30 июня.

«Пятнадцатое июля, но это же сегодня», — подумал доктор Гибсон, кладя пакет с приглашениями на стол директора. То, что сам он не был приглашен, его не удивило — ведь он не учился в Бруклинской высшей школе.

Продолжая говорить по телефону, Джексон поблагодарил его кивком. Наконец он нашел в списке имя своего собеседника, который на самом деле был вовсе не представителем духовенства или высокопоставленным лицом, а являлся советником по особым поручениям мэра Нью-Йорка, чем, собственно, и заслужил прозвище, полностью отражавшее его чрезвычайное влияние на мэра. К тому же, будучи одноклассниками, директор клиники и советник встречались довольно регулярно, чем объяснялась некоторая фамильярность тона.

— Ну конечно, Ваше Преосвященство… ваше имя значится в списке. Сам не понимаю, что могло случиться. Вы ведь по-прежнему живете возле Центрального парка? Да, это именно тот адрес, по которому я… В любом случае приношу тысячу извинений. В конце концов, самое главное, что вы вовремя проинформированы о нашем небольшом торжестве. Кстати говоря, я надеюсь, что вы свободны? Нет? Но вы ведь сможете освободиться? Да! Вот так-то лучше! А то мне на минуту показалось… Потому что я приготовил для вас самые разнообразные сюрпризы. Да, к счастью, вы заговорили о нашей национальной литературной критике. В противном случае я был бы крайне опечален, тем более что я чувствую свою ответственность. Не сможет ли Лулу тоже прийти? Решено! Меньшего я от вас и не ожидал! Я этому очень рад! Послушайте, Ваше Преосвященство, мне бы очень хотелось поговорить с вами подольше, — продолжал он, засовывая список обратно под приглашения, — но я не один в кабинете, и потом, у меня через пять минут начнется заседание комитета… Тогда увидимся вечером. И попросите Лулу надеть свое самое красивое платье. Как давно ее не было с нами — все так соскучились по ней. Наденет свое красное сатиновое платье? Ну это уж слишком, Ваше Преосвященство! Мне не терпится ее увидеть. Ну что ж, я прощаюсь до вечера.

Он повесил трубку и на минуту застыл с мечтательной улыбкой на лице в предвкушении вечеринки. Затем он вернулся к действительности и какое-то время смотрел на Томаса, решая, как начать деликатный разговор, для которого он его вызвал. Томас подметил блеск в глазах директора, чего не было еще несколько минут назад в палате Катрин.

— Извини меня, — произнес Вик Джексон, — сегодня вечером у меня состоится встреча выпускников, а всеми уважаемый Губерт Росс не получил приглашение.

— Губерт Росс, правая рука мэра?

— Да, он такой обидчивый, даже чересчур! Но мы ведь здесь не для того, чтобы это обсуждать?

— Конечно нет, да и времени мало.

— Скажи, Томас, ты уже принял решение насчет Артура?

Он редко называл Гибсона по имени, несмотря на годы совместной работы. Врагами они не были, и между ними не возникало серьезных разногласий, но можно было бы предположить, что между столь противоположными личностями неизбежно назреет конфликт. Рано или поздно.

— Еще нет, — ответил Томас.

— То есть как нет?

— В принципе, я никогда не принимаю решение до слушания. Я стараюсь учесть мнения всех сторон, прежде чем высказаться самому.

— Послушай. Я не против того, что у тебя есть принципы, но дело слишком деликатное. Ты прекрасно знаешь, что Артур всегда был уважаемым психиатром, ответственным работником. И потом, ты должен помнить, что может пострадать репутация клиники. Я говорил с мужем этой пациентки, к счастью, он готов все уладить полюбовно. Мы избежим скандала и спасем честь выдающегося врача, который допустил незначительную ошибку в разрешении ситуации при веских смягчающих обстоятельствах.

— Посмотрим, что он нам скажет, — коротко ответил доктор Гибсон.

Директор понял, что тот не готов проявить гибкость, на которую можно было рассчитывать в данном случае. Он продемонстрировал явное раздражение, повысив тон:

— Слушай, Томас, нам нужен твой голос, только твой. Две наши коллеги-женщины, если не сказать — две коллеги-идиотки, будут голосовать против Артура, потому что он мужчина, а они женщины. Голос Ривза у нас уже есть, и не хватает только твоего. Ты со мной или против меня, Томас? Я должен знать!

— Я не только психиатр и коллега, но еще и глава комитета по дисциплине, а посему у меня есть некоторые обязанности, — ответил Гибсон. Он посмотрел на часы и встал со стула. — Уже нужно идти. Пора начинать.

Директор больше не пытался его убедить. Доктор Гибсон был действительно упрямым человеком. Но голосовать против ему не выгодно, подумал Джексон, в противном случае он наживет себе таких врагов, что трудно себе представить.

Глава 8

— Дорогие коллеги, я не стану отрицать, что имел сексуальные отношения с мадам Итон!

Доктор Кэмпбелл, сорокалетний мужчина с черными, уложенными с помощью геля волосами, выдававшими его итальянское происхождение, нервно прикурил сигару.

Предстать перед комитетом по дисциплине всегда было задачей не из легких, и в данном случае обвинения, выдвинутые против, психиатра, могли если не подорвать его карьеру, то по меньшей мере повлечь за собой месяцы, а то и целый год испытательного срока. Что же касается его профессиональной карьеры, то для ее восстановления понадобятся годы, если это вообще окажется возможным.

Комитет по дисциплине собирался всегда в одном и том же помещении — освещенном единственным окном, невзрачном зале, стены которого были увешаны фотографиями директоров, когда-то возглавлявших клинику Гальярди.

Четыре члена комитета с доктором Гибсоном во главе внимательно слушали лихорадочные оправдания обвиняемого врача. Кроме Вика Джексона в состав комитета входил доктор Генри Ривз, довольно нерешительный человек, прячущийся за маленькими позолоченными круглыми очками, у него был вид скорее ученого-исследователя, чем практикующего врача, коим он являлся. В комитет также были включены две женщины. Первая, доктор Джулия Купер, незамужняя симпатичная брюнетка тридцати лет, обращала на себя внимание как насмешливым надменным взглядом огромных голубых глаз, так и блестящими научными статьями, регулярно публикуемыми в самых популярных медицинских журналах страны. Вторая, пятидесятилетняя Жанет Вильсон, служила настоящим примером для подражания для большинства молодых женщин-врачей, поступавших на работу в клинику. Умная, наделенная удивительной работоспособностью, она пользовалась любовью пациентов и уважением со стороны всех коллег без исключения, что, собственно, и повлекло за собой ее членство в комитете по дисциплине в качестве лучшего гаранта правомерности принимаемых решений.

Доктор Кэмпбелл нервно затушил сигару и продолжил речь в свою защиту:

— Я мог бы все отрицать по причине отсутствия свидетелей, а это означает только ее слово против моего. Но я хочу открыть перед вами все карты и играть по-честному. Смею заметить, что у меня есть смягчающие обстоятельства. Во-первых, мадам Итон еще месяц назад была выписана из клиники.

Доктор Жанет Вильсон поправила очки с бифокальными линзами и склонилась над блокнотом, что-то записывая.

Ее волосы уже посеребрила седина, но это лишь придавало ей некий шарм, несмотря на то что она была совершенно чужда тщеславия и кокетства.

— К тому же, — продолжал доктор Кэмпбелл, — когда она дозвонилась до меня в тот вечер — я в это время был за рулем, — то пригрозила, что покончит с собой, если я немедленно не приеду к ней.

— Если я правильно понял, — вставил директор, — она почти не оставила вам выбора. Отказав ей, вы рисковали понести ответственность за возможное самоубийство.

— Именно, — сказал доктор Кэмпбелл, явно довольный вопросом, который укрепил его позицию. — Но я хотел было сообщить ей номер телефона моего коллеги, доктора Ривза.

— С какой целью? — спросила доктор Джулия Купер.

Всем своим тоном она показывала, что находит решение коллеги довольно странным. У Жанет Вильсон была такая же реакция; она широко открыла глаза в ожидании ответа. Вооружившись ручкой, она, без сомнения, приготовилась зафиксировать решающий аргумент.

С некоторым замешательством в голосе доктор Кэмпбелл объяснил:

— Потому что, откровенно говоря, у нас с ней были некоторые трения во время ее пребывания в клинике. Она была, так сказать, слишком навязчивой. И присутствующий здесь доктор Ривз может подтвердить мои слова.

— Это правда. Я могу это подтвердить, — поспешил вставить доктор Ривз. — Мадам Итон была буквально помешана на нашем коллеге, но он всегда действовал с большим профессионализмом.

— В таком случае почему же она не захотела поговорить с доктором Ривзом? — спросила доктор Вильсон.

— Она ответила, что не хочет разговаривать с этим уродцем…

Доктор Кэмпбелл непроизвольно отпустил это словечко. Именно так выразилась его пациентка, но ему все же следовало подобрать другую формулировку. Он повернулся к коллеге и виновато пожал плечами, как будто говоря: «Извини, но я лишь передаю слова моей пациентки».

Директор клиники не удержался от смеха, о чем тут же пожалел, принимая серьезный вид. Доктор Гибсон в свою очередь едва заметно улыбнулся, но сумел вовремя подавить в себе взрыв смеха: доктор Ривз ведь и правда не был похож на завзятого сердцееда — в его облике не было совершенно ничего общего с похитителем женских сердец!

— Я… — начал доктор Кэмпбелл. — Когда я понял, что она не станет звонить моему коллеге, то испугался за ее состояние и поехал к ней в отель, так как не хотел, чтобы на моей совести была попытка суицида.

— К ней в отель? — спросила доктор Вильсон. — Вы что, не отдавали себе отчета в том, что делали? Вы были уверены, что это не ловушка?

— Но послушайте, новая пациентка Томаса тоже пыталась покончить с собой в номере отеля. А если бы она до попытки самоубийства лечилась у него и позвонила ему из гостиничного номера, полагаю, он не колеблясь поехал бы туда, не так ли, Томас?

— В самом деле, я думаю, что поступил бы так же, — согласился доктор Гибсон.

— Спасибо, — произнес доктор Кэмпбелл, чувствуя, что одержал маленькую победу. — Итак, я продолжаю. Однако я хотел бы заметить, что до этого был в баре, где пропустил несколько стаканчиков.

— Вы пили? — переспросила доктор Вильсон.

— Да, мадам, я выпил! У меня выдался тяжелый день в клинике, и я позволил себе выпить виски, что, согласно новому постановлению, разрешено, если только за прошлую ночь правительство не внесло изменений и мы не возвращаемся к славным временам запрета на алкоголь.

— Вы выпили и сели за руль! — продолжала настаивать доктор Вильсон, которая была не намерена давать ему ни малейшей поблажки.

Прочие члены комитета считали, что она заходит слишком далеко, но ни у кого не было желания возразить или остановить ее. Она имела право — даже была обязана — задавать все вопросы, относящиеся, по ее мнению, к делу.

— Да, я выпил, и что? Вы психиатр или полицейская ищейка? — парировал Кэмпбелл. Он с показным раздражением затушил вторую сигару, не сделав и пяти затяжек. — Теперь позвольте мне закончить. В общем, я приехал в отель и хотел попросить ее спуститься в бар, чтобы не оставаться с ней наедине. Но она ничего не стала слушать и настояла на том, чтобы я поднялся. Когда я подошел к номеру, дверь оказалась открыта, мадам Итон крикнула, чтобы я вошел. Она лежала на кровати и выглядела очень плохо. Во всяком случае, была слишком возбуждена. Она попросила проверить ее пульс, так как боялась, что случится сердечный приступ. Когда я взял ее за руку, она откинула одеяло, и я обнаружил, что она совершенно голая. Она повалила меня на себя… И… в общем, я выпил в тот вечер, поэтому случилось то, что и должно было случиться. В конце концов, я всего лишь мужчина.

Повисла пауза. Джексон поспешил вмешаться:

— В свете вышесказанного ситуация мне кажется ясной; я полагаю, что трудно в чем-либо обвинять нашего коллегу. Не хочу, чтобы у вас сложилось впечатление, будто я пытаюсь повлиять на решение комитета, но очевидно, что все было продумано ею заранее. Эта женщина подстроила ему западню. И потом, все происходило за пределами клиники.

— Однако она все еще являлась его пациенткой, а психиатр остается психиатром, даже если он не в клинике, — возразила доктор Вильсон. — Кроме того, поскольку она позвала вас в качестве психиатра, так как на тот момент находилась в депрессивном состоянии, ответственность лежала на вас.

В зале снова повисла тишина, и директор клиники воспользовался этим, чтобы взять слово:

— Итак, я думаю, что все уже сказано. Приступим к голосованию. Но прежде мне хотелось бы напомнить членам комитета о возможных последствиях обвинительного приговора нашему коллеге. Речь идет не только о том, что он рискует получить испытательный срок шесть месяцев, а может, и дольше — как решит Совет врачей, но к тому же будет нанесен ущерб безупречной репутации клиники. Здесь у меня копия договора с господином Итоном о полюбовном решении проблемы, он проявил понимание ситуации и решил не выдвигать обвинений ни против клиники, ни против нашего коллеги. Я думаю, что это самое разумное решение. Доктор Кэмпбелл получил хороший урок и проявил завидную искренность, признав свою вину, чего мог и не делать. Надеюсь, вы учтете данное обстоятельство при голосовании.

Выдержав паузу, он в первую очередь повернулся к доктору Ривзу, который, казалось, придерживался первоначального решения, так как заговорщически наклонил голову, затем к доктору Гибсону, который остался невозмутимым. Судя по всему, он размышлял. В его распоряжении было несколько секунд, так как положение главы комитета давало ему право голосовать последним, только в спорном случае кто-то еще мог сделать это после него, чтобы разрешить спорную ситуацию.

— Пусть те, кто считает, что доктор Кэмпбелл должен понести наказание, поднимут руку, — медленно произнес он.

Как и следовало ожидать, доктор Вильсон тут же сделала это. Доктор Кэмпбелл посмотрел на нее с едва скрываемым презрением. Он был готов к тому, что она проголосует против него. Но когда вслед за ней подняла руку и молодая Джулия Купер, он удивился. Как?! И она тоже? Он тут же вспомнил, что в прошлом году между ними было завязался роман, однако, решив не заходить слишком далеко, он положил конец их отношениям. В то время у него уже было две любовницы, к тому же брак его был вполне благополучным, и ему не хотелось еще больше осложнять себе жизнь, если это вообще было возможно. Неужели ее решение было продиктовано местью?

— Что ж, — сказал директор, выждав несколько секунд, — у нас равное количество голосов за и против. — Он повернулся к доктору Гибсону. Ему придется вынести вердикт. — Вы голосуете против или поддерживаете обвинение?

С минуту доктор Гибсон колебался, обводя взглядом своих коллег, и наконец объявил:

— За. Я за наказание. Допущена профессиональная ошибка. Необходимо, чтобы Совет врачей был об этом проинформирован. Я прослежу за тем, чтобы дисциплинарный отчет отразил все смягчающие обстоятельства. Члены комитета будут приглашены для подписания отчета, затем копию отправят в Совет. Дамы и господа, заседание окончено.

Гибсон незамедлительно встал и уже хотел покинуть зал, как доктор Кэмпбелл преградил ему путь:

— Я думал, ты мне друг.

— Я друг, но также глава комитета по дисциплине. Отчет будет вполне объективным.

— Они сразу же набросятся на меня и свяжут по рукам и ногам. Это же настоящее гестапо! Что с тобой? Ведь это я, я был с тобой, когда в прошлом году умерла твоя жена! Я пытался помочь тебе! Почему ты так поступил?

— Мне жаль, Артур, мне действительно очень жаль.

В порыве гнева доктор Кэмпбелл выхватил белую розу из петлицы пиджака Томаса и бросил на пол.

— Ты мне за это заплатишь! — пригрозил он. Затем бросил уязвленный взгляд на директора клиники. Все-таки Джексон заверял его, что дело в шляпе и Томас на их стороне! Директор опустил голову, униженный этим профессиональным провалом. Его авторитет был поставлен под сомнение.

Наконец доктор Кэмпбелл покинул зал в сопровождении коллеги Ривза.

Доктор Вильсон подошла к Гибсону, чтобы пожать ему руку:

— Благодарю вас. Честно говоря, я вами горжусь! Я не думала, что вы поддержите нас. Нужно послать подробный отчет всем членам корпорации. Слишком много злоупотреблений. Если мы не проявим абсолютную жесткость, то утратим доверие людей.

— Если только мы не утратим его еще раньше, доктор Вильсон, вытаскивая на свет все грязное белье, — вмешался Вик Джексон, который подобрал все ее записи, похоже довольно язвительные.

Радостно улыбающаяся Джулия Купер тоже подошла, чтобы пожать руку доктору Гибсону.

— Смелое решение, — сказала она.

— Благодарю.

— Увидимся в амфитеатре?

— Да, — ответил доктор Гибсон.

Молодая женщина покинула зал. Доктор Гибсон остался наедине с директором, чье нарочитое спокойствие настораживало. Тот в свою очередь встал и обратился к нему холодным и ровным тоном:

— Ты допустил ошибку, Томас.

— Я сделал то, что велела моя совесть.

— В любом случае ты меня разочаровал, Томас! Ты меня очень разочаровал. Я полагал, что ты на моей стороне, теперь вижу, что это не так. Мне следует запомнить это на будущее.

Не сказав больше ни слова, он покинул зал. Томас Гибсон остался в одиночестве. Возможно, это было самое трудное решение в его жизни. Доктор Кэмпбелл действительно был для него больше чем коллега, он был другом. К тому же сказанное им о том, что ему довелось оказать Томасу поддержку в трагический для того момент, было истинной правдой.

Почему жизнь поставила его перед таким мучительным и жестоким выбором? — мысленно воскликнул психиатр.

Тут он заметил на полу белую розу, брошенную разгневанным Кэмпбеллом. Подобрав цветок, доктор вдохнул его аромат, будто пытаясь с его помощью вернуться в прошлое, и аккуратно вдел розу обратно в петлицу.

Глава 9

— Ну как, доктор?

Эми Робер вытаращила глаза, очевидно в предвкушении хвалебного комментария. Она перехватила доктора Гибсона как раз в тот момент, когда он намеревался войти в амфитеатр, где обычно проводились крупные мероприятия.

— «Как» что? — спросил он.

С самого утра он был настолько занят, что даже не сообразил, на что намекает его пациентка.

— Моя поэма? Вы прочли ее?

— Ах да, — сказал он, постучав себя по лбу, — ваша поэма… Она у меня здесь. — И Гибсон коснулся кармана своего халата.

— У меня не было ни минуты свободной, но завтра я непременно ее прочту.

— Только завтра? — протянула Эми Робер; ее огорчение было явно наигранным, что выглядело просто смешно.

— Послушайте, Эми, у меня и в самом деле мало времени. Проявите же хоть немного терпения. Так вышло вовсе не потому, что я не хочу ее читать. Даю вам слово. Завтра непременно.

— Ну хорошо, я подожду.

Она развернулась и с печальной улыбкой непонятой поэтессы отошла от психиатра как раз в тот момент, когда к амфитеатру подошла доктор Купер.

Они с Гибсоном вошли в большой полукруглый зал, вмещавший около ста человек. Зал предназначался для проведения врачебных конференций и презентации новых лекарственных препаратов, одна из которых должна была состояться в этот полдень. Человек двадцать, в основном врачи и санитары, уже заняли места в первых рядах.

У левого прохода Джулия Купер заметила директора клиники, который вел серьезный разговор с доктором Кэмпбеллом. Она подтолкнула Томаса локтем, указывая на Джексона.

— Наш выдающийся администратор не слишком-то обрадовался решению комитета, — сказала она.

— Это правда. Но для меня на самом деле тяжелее всего было вынести обвинение Артуру. Он так помог мне после смерти Луизы… Я все время спрашиваю себя: может, мне следовало уйти из этого чертового комитета?

— Нет, конечно. Нам нужны такие люди, как ты.

— Очень мило с твоей стороны сказать мне это, — поблагодарил доктор Гибсон, сжав руку Джулии в знак глубокой признательности.

Несмотря на свою великолепную репутацию, Гибсон чувствовал, что в клинике у него не так уж много союзников. Доктор Джулия Купер, возможно, была одним из них.

И он посмотрел на нее более внимательно. Она не отвела взгляд. Из недоверия? Или потому, что хотела установить между ними иные отношения, отличные от тех поверхностно-дружеских, установившихся с момента знакомства? Девушка наклонила голову, покосилась на пальцы Томаса, задержавшиеся на ее запястье, и едва заметно улыбнулась. Доктор Гибсон поспешил убрать руку.

— Интересно, о чем они могут разговаривать, — сказал Томас, поглядывая в сторону директора и Артура Кэмпбелла.

— Не знаю, — ответила Джулия, — но тебе явно следует остерегаться.

— В самом деле?

— То, что мне известно о Джексоне, выглядит не слишком благоприятно. И у меня такое впечатление, что это лишь верхушка айсберга.

В этот момент Джексон, резко прекратив разговор, обернулся к Джулии и Томасу, хотя те находились слишком далеко, чтобы что-либо расслышать. Директор клиники расплылся при этом в улыбке, от которой по спине Томаса пробежали мурашки.

Артур Кэмпбелл, которого директор, видимо, проинформировал о присутствии Томаса и Джулии, тоже обернулся, но лицо его осталось непроницаемым.

— Ого! — сквозь зубы процедила Джулия. — Да эти двое просто очаровашки.

Разговор прервал лектор, который обратился к аудитории.

Это был тридцатилетний спортивного телосложения мужчина с рано поседевшими волосами, что внушало врачам — публике в основной своей массе консервативной — определенное доверие. Пол Стюарт поначалу намеревался стать врачом, но из-за неудовлетворительных оценок ему пришлось покинуть медицинский факультет и перейти к изучению биологии. На посту представителя большой фармацевтической компании «Wellcorp» новоиспеченный дипломированный специалист оказался на месте. Утешением за несостоявшуюся врачебную карьеру стала зарплата, удвоенная комиссионными, полагавшимися ему как специалисту общего профиля.

— Дорогой директор, — произнес он, посмотрев на Вика Джексона, который важно кивнул, — дорогие медики, уважаемые представители обслуживающего персонала, я чрезвычайно рад оказаться сейчас перед вами. Сегодня я хочу представить вам медикамент, который через несколько лет, несомненно, приобретет такую же значимость, как и пенициллин в первые годы после его изобретения Флемингом. Я хочу рассказать о мнемониуме, препарате, свойства которого настолько удивительны, что ему безусловно предстоит изменить представления о возможностях современной медицины. Однако, говорят, лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать. И перед тем как начать повествование о чудодейственных свойствах мнемониума, я бы хотел показать вам фильм, снятый в наших лабораториях во время испытаний препарата на обезьянах. На протяжении просмотра я буду делать комментарии, а затем отвечу на ваши вопросы.

Повернувшись к технику, он дал знак начинать. Тут же свет ламп был приглушен, и на экране в глубине сцены появилось изображение. Это была просторная, совершенно белая комната, по всей видимости экспериментальный зал. На заднем плане можно было различить две двери или, скорее, отверстия с перегородками, откуда и должны появиться подопытные животные.

В центре комнаты стояла большая красная миска, наполненная пищей. А рядом с ней лежала огромная безобидная пластиковая бейсбольная бита красного цвета, наподобие тех игрушечных, с которыми забавляются дети.

— Сейчас вы увидите, как войдут два шимпанзе, Гленн и Гарри. Надеюсь, никто из присутствующих здесь не носит таких имен…

— Да, как раз есть один! — выкрикнул кто-то из врачей. — Здесь, рядом со мной!

Его коллега, которого действительно звали Гленн, изобразил подобие улыбки, когда по залу прокатился смешок. Тишина восстановилась, как только отворилась первая перегородка и появилась молодая обезьяна.

— Вот и Гленн, — объявил лектор. — Как и его напарник, Гленн был лишен пищи на протяжении двух дней. Поэтому он должен немедленно направиться к миске.

Именно так и поступил шимпанзе, он не теряя времени принялся поглощать еду.

— Как правило, оголодавшие животные отказываются делиться пищей с сородичами, за исключением своего потомства. Доказательство этому мы получим через несколько секунд.

Через другое отверстие в зал проник новый шимпанзе, в два раза больше первого. Заметив миску и другую обезьяну, он подлетел и грубо оттолкнул своего сородича, ставшего для него соперником. Однако Гленн, без сомнения чувствуя за собой приоритет пришедшего первым, вовсе не собирался уступать. Он попытался оказать сопротивление, но шимпанзе Гарри, более сильный, без труда оттолкнул его и снова принялся за еду. Гленн, казалось, не собирался отступать и снова приблизился к миске, что, по всей видимости, вызвало сильное раздражение сородича, тот обратил внимание на огромную бейсбольную биту, схватил ее и начал колотить молодого шимпанзе.

— Ах, мой бедный Гленн, ну и достанется же тебе! — пошутил кто-то из врачей.

По залу прокатился смех.

После минутного колебания Гленн понял, что ему не только не удастся выйти победителем, но он рискует получить серьезную рану, если продолжит сопротивление. Его раненая челюсть сильно кровоточила. Молодой шимпанзе ретировался в угол комнаты, откуда с жадностью наблюдал за тем, как Гарри доедает пищу.

— Во втором эпизоде, который я вам сейчас представлю, — пояснил Пол Стюарт, явно довольный произведенным эффектом первого сюжета, — вы увидите двух других шимпанзе, также разной весовой категории. Вначале мы сняли их в ходе точно такого же эксперимента, как тот, что вы только что видели. Реакция этих обезьян была аналогичной. Большая ударила маленькую, чтобы не допустить ее к еде. Мы снова заставили их голодать, и вот что получилось.

Два упомянутых шимпанзе вошли в комнату в той же последовательности, что и Гленн и Гарри. Будучи первым, шимпанзе поменьше поспешил к миске с едой, завидев приближение своего более крупного сородича, сразу уступил место, очевидно памятуя о том, как тот обошелся с ним накануне.

— Маленький шимпанзе вспомнил грубое обращение и гордо удалился… Ну а теперь последняя часть нашего фильма, где мы снова встретимся с нашими симпатичными героями первого отрывка, Гленном и Гарри.

И правда, появился Гленн с перевязанной челюстью, заметил миску с пищей и поспешил к ней. В этот момент выпустили Гарри, который вознамерился вытеснить молодого шимпанзе, но Гленн, который, казалось, совершенно забыл о том, что случилось накануне, сцепился с ним. Крупный шимпанзе, раздраженный тем, что соперник не внял вчерашнему уроку, снова схватил бейсбольную биту и начал бить несчастного Гленна, который попятился и в конце концов, томясь от голода, уселся в углу, во второй раз наблюдая, как его противник поедает пищу.

— Я всегда подозревал, что те, кого нарекли Гленном, менее сообразительны, нежели остальные! — отпустил шутку какой-то врач.

— Они быстро схватывают, но для этого их нужно стукнуть по голове! — блеснул чувством юмора другой.

Врач по имени Гленн, жертва саркастических изречений, смеялся от всей души.

Когда веселье в зале поутихло и фильм закончился, лектор включил свет и пояснил:

— Дело не в том, что бедняга Гленн соображает медленнее, чем вторая обезьяна, которая на следующий день не осмелилась бросить вызов сопернику. А все потому, что после побоев мы ввели Гленну дозу мнемониума. Поэтому он забыл о вчерашнем инциденте и, соответственно, не был травмирован морально, что позволило ему бесстрашно приблизиться к миске.

Судя по комментариям, реакция зала была крайне положительной, впрочем, лектор на меньшее и не рассчитывал.

— Очевидно, что мнемониум не преследует цели сделать людей, ставших жертвой травматических случаев, беззаботными и снова подтолкнуть их к повторению опасной ситуации. Нет, препарат был разработан с тем, чтобы помочь миллионам людей, которые каждый год подвергаются насилию, становятся жертвами несчастных случаев, ограблений, агрессии, а в результате всю свою жизнь пытаются справиться с последствиями случившегося.

— Интересно, — заметил Томас, наклонившись к Джулии.

— И в самом деле интересно!

Лектор включил портативный компьютер, соединенный с видеопроектором, и на экране появилась диаграмма.

— Безусловно, наши знания в области памяти еще очень поверхностны, — объяснил он. — Однако мы знаем, что память состоит из ячеек и что каждая ячейка содержит так называемый «автоматический выключатель». — С помощью лазерного луча он показал на диаграмме ячейку, рядом с которой располагалось схематическое изображение «выключателя». — Не имея абсолютной уверенности, мы предполагаем, что зачастую информация хранится в ячейках вместе с добавкой-стимулятором — адреналином, очень активным в стрессовых ситуациях. Когда «выключатель» заблокирован, крайне трудно переместить информацию, которая по прошествии нескольких часов переходит из кратковременной памяти в долговременную. — Он указал на первую ячейку, «выключатель» которой не был заблокирован, и на второй, выведенный из работы. — Чем же на самом деле действие мнемониума отличается от других лекарств? Если после нанесенной травмы достаточно быстро ввести пациенту препарат, он проникает в ячейки памяти и, даже если «выключатель» заблокирован, стирает хранящуюся там информацию, тем самым стирая воспоминание о неприятном происшествии. Именно это и произошло с нашим другом, юным шимпанзе Гленном. После полученной трепки он легкомысленно сопротивлялся более сильному и крупному сопернику, в то время как вторая обезьяна, которая ничего не забыла, решила незамедлительно уступить место, дабы снова не вызвать его ярость. Спешу заметить, что модель памяти, с которой в настоящее время работают ученые всего мира, далека от идеала. И все же я хочу сказать, что мы проводим тестирование мнемониума уже на протяжении пяти лет, и этот препарат на самом деле работает. Добавлю, что мнемониум действует в течение двенадцати часов и затем полностью выводится из организма благодаря работе печени. Также нами не было обнаружено ни одного побочного эффекта.

— За исключением добровольного подставления челюсти во второй день эксперимента, — бросила Джулия, которая до сего момента сдерживала свое язвительное чувство юмора.

— За исключением ранения челюсти во второй раз, вы правы, — подхватил лектор, когда в зале восстановилось спокойствие. — Но если серьезно, то важно другое, причина, по которой мы здесь все собрались, — это облегчение страданий наших пациентов. Впрочем, именно по этой причине мы продолжаем выписывать аспирин, не зная в точности, как именно он им помогает. Но вернемся к проблеме памяти. Возьмем к примеру случай изнасилования. По понятным причинам жертва находится в травматическом состоянии. Эта трагедия омрачит если не всю, то по меньшей мере несколько лет ее жизни. Конечно, вам случалось лечить женщин, попавших в подобную ситуацию. Вообще — я говорю в очень обобщенном смысле — насилие не имеет слишком серьезных и грубых физических последствий. То, что действительно опасно и жестоко, увы! — это психические нарушения, вызываемые насилием. Многие женщины после подобных травм в течение нескольких лет не способны на полноценные сексуальные отношения со своими партнерами. В некоторых случаях их отвращение к мужчинам становится постоянным. Всем понятно, что я не касаюсь случаев инцеста, которые гораздо болезненнее и поэтому жертвы более сильно травмированы. Важно понять, что при своевременном введении мнемониум стирает воспоминания о полученной травме и позволяет пострадавшему избежать долгих лет страданий. И в это время за дело принимаетесь вы, врачи-психиатры, ваша работа в общем заключается в том, чтобы убедить пострадавшую принять случившееся как есть и научить жить с этим. Ведь ей удалось, несмотря на всю грязь и унижение подобного опыта, избавиться от этого. Пусть она не считает всех мужчин подряд насильниками.

Зал слушал с удвоенным интересом. Доносились комментарии и обрывки разговоров. Лицо Вика Джексона, на котором с самого начала презентации застыло хмурое выражение, внезапно просветлело.

Он тут же склонился к Артуру Кэмпбеллу и, приставив к его уху руку рупором, прошептал тому нечто, что тут же его развеселило. Они продолжали разговаривать вполголоса, потом замолкли и одновременно поглядели в сторону Томаса; погруженный в речь лектора, тот не замечал их.

Пол Стюарт в свою очередь выдержал паузу, чтобы дать время для сопутствующих комментариев, а затем продолжил:

— В основе всякого травматизма лежит память. Есть ячейки, которые сохранили информацию о нем. Нет памяти — нет травматизма. Поэтому препарат, проникая в ячейки благодаря «выключателю» и стирая содержащуюся в них информацию, тем самым освобождает пациента, который, так сказать, перемещается в отрезок времени, предшествующий несчастью, которое могло нанести пожизненную травму.

— Другими словами, — спросила Джулия шутливым тоном, — вы хотите сказать, если я обману своего друга и он об этом узнает, мне останется просто подмешать ему в утренний кофе изрядную дозу мнемониума и все будет в порядке?

— Готов стать подопытной свинкой, если вы захотите попробовать! — сказал молодой врач-холостяк.

— Я тоже! — подхватили его предложение двое других.

— Да, я знал, что ты популярна, но чтобы до такой степени! — подколол Джулию Томас. — Я-то думал, что у меня есть шанс завоевать твою благосклонность, но теперь понимаю, что конкурентов у меня хоть отбавляй…

Шутил ли он или был серьезен? Джулия Купер не смогла бы ответить. Она оглядела его с ног до головы, а затем парировала:

— Кто не рискует, тот не пьет шампанского.

— Вообще-то, это не входит в первоочередную задачу мнемониума, — заметил лектор в ответ на шутливый, но уместный вопрос Джулии. — Действительно, вы можете использовать его и в таком случае. Совершенно ясно, что хранящийся в памяти образ с фотографии или из фильма не может быть уничтожен лекарством, каким бы сильным оно ни было. Необходимо, чтобы вы лично контролировали процесс.

И снова в зале раздался смех; в момент относительного затишья Томас спросил:

— Каковы гарантии, что этот новый препарат не заставит пациента забыть и все остальное: свою личность, возраст и даже язык?

— Великолепный вопрос, — заметил Пол Стюарт. — Кроме того, это один из самых важных вопросов и для наших ученых, они постоянно уделяют ему внимание. Сегодня мы почти наверняка знаем, что центры краткосрочной памяти и долгосрочной различны. Это видно на примере пациентов, страдающих болезнью Альцгеймера или волчьей болезнью. Человек забывает о том, что делал несколько секунд назад, хотя в то же время его долгосрочная память остается активной, даже полноценной, и, например, его детские воспоминания все еще яркие. Состав мнемониума не позволяет ему проникнуть в ячейки памяти, «выключатель» которых уже долгое время находится в действии, и не может попасть в ячейки долгосрочной памяти, которые получили информацию из ячеек краткосрочной. Поэтому пациент защищен. В любом случае дозы этого медикамента незначительны, и это одна из причин, по которой мнемониум не появится в свободной продаже в аптеках, а будет продаваться лишь по строгим предписаниям врача.

— Но есть и этическая сторона вопроса, — возразила доктор Жанет Вильсон.

— Это так, — поддержал ее доктор Клоз. Семидесятилетний врач с благородными сединами на голове являлся деканом клиники.

— Этическая сторона? — переспросил лектор.

— Да, травматизм составляет неотъемлемую часть печального опыта пациента, — пояснила доктор Вильсон.

— Это в самом деле так, — сказал старый доктор Клоз. — Не будь горя, никогда не было бы Бетховена, Чаплина. Страдание раскрыло их гениальность.

— Я с вами согласен, доктор Клоз и доктор…

Пол Стюарт уже не помнил имени доктора Вильсон, много лет проработавшей в клинике.

— Доктор Вильсон.

— Спасибо, доктор Вильсон. Скажем так, я не верю, что наша практика могла бы быть основана на исключениях. Что касается Чаплина или Бетховена, то помимо им подобных существует множество обычных людей, которые хотят всего лишь облегчить свои душевные страдания, которые никогда не напишут симфонии и не создадут «Джоконду». Напротив, их боль может отравить их жизнь и жизнь их близких.

Завязалась оживленная дискуссия. Что, если память пациента, даже краткосрочная, присуща ему изначально? И разве все, что с ним происходит, не является ли частью его самого? Есть ли у кого бы то ни было право лишить человека этого? А что, если этот препарат является чем-то вроде частичной химической лоботомии, которая стирает индивидуальность, несмотря на внутренний разлад? Впрочем, всякая терапия ведет к забытью или по меньшей мере помогает смириться с происшедшим. И если, чтобы свыкнуться с этим, перевернуть страницу, потребуется пять-десять лет, не омрачатся ли эти годы бесполезными страданиями?

И все же участники дискуссии пришли к некоторому консенсусу: бесспорно, перед ними новый многообещающий препарат. В конце конференции представитель компании пригласил всех участников презентации взять образцы: двадцать доз мнемониума с аннотацией, подробно описывающей состав и результаты проведенных исследований данного препарата.

При выходе из амфитеатра Джулия и Томас взяли по образцу и инструкции, врученные им миловидной представительницей компании. Томас посмотрел на часы. Пять вечера.

— У тебя сегодня есть еще дела?

Он заколебался:

— Нет, я…

— Тогда, может, выпьем по стаканчику?

Глава 10

Они вновь встретились в паркинге клиники. На ней был костюм красного цвета. Впервые он видел ее не в халате, и она ему очень понравилась. «Неудивительно, что она пользуется успехом у мужчин», — подумал Томас. Очень сексуальная, наделенная природным магнетизмом, Джулия не обладала пышной грудью, но ее стройные длинные ноги в нейлоновых чулках вызывали головокружение у мужчин. Обычно они были полускрыты халатом, и Томас никогда не обращал на них особого внимания. Теперь же они показались ему волнующими. Конечно, ему нередко доводилось лицезреть красивые ноги, но, возможно, впервые после смерти его жены подобное зрелище вселило в него какое-то желание.

В то же время у него возникло чувство вины, как будто это влечение к коллеге было предательством с его стороны. Может быть, еще слишком рано! Уважение, которое он должен блюсти к памяти покойной, плохо сочеталось с этим чувственным волнением.

И потом, по правде говоря, это было чем-то большим, чем уважение: все его существо, особенно та часть, что все еще безраздельно принадлежала жене, чьим верным вассалом он оставался до сих пор, сопротивлялась этому преждевременному легкомыслию.

Но ему было так одиноко! А встреча с пациенткой, пытавшейся покончить с жизнью, до такой степени разбередила его душевную рану, что ему оказалось непросто отвергнуть неожиданное утешение, которое ему сулил этот простой вечер с коллегой.

Джулия остановилась напротив него, широкая улыбка открывала чуть неровные, но белоснежные зубы, с резцами, которые несколько выступали из-под ее верхней губы. «Недостаток, который только добавляет ей шарма», — подумал Томас.

— Я знаю один симпатичный бар неподалеку от меня, это «Гавана» на Лонг-Айленде, что, если направиться туда? — спросил он.

— Поедем на одной машине или на двух?

Вопрос банальный, это бесспорно, но он вселил смятение в сознание Томаса. Лишнее подтверждение того, что после семи лет брака и года вдовства он уже с трудом вспоминал, как вести себя с женщинами. Если предложить взять одну машину, она, возможно, подумает, что после стаканчика в баре он хочет затащить ее к себе. Решит, что он слишком настойчив, слишком скор, но в любом случае самонадеян, и будет уязвлена.

С другой стороны, если предложить, чтобы каждый отправился на своей машине, она может подумать, что он нисколько не заинтересован в продолжении вечера, — и ее женская гордость будет задета, она сочтет, что интересует его только как симпатичная коллега, как друг… А может, именно этого она и хотела: просто по-дружески выпить…

Конечно, она нередко притягивала к себе пристальные взгляды сослуживцев и сама сегодня бросила им вызов на презентации. Но как узнать о ее подлинных желаниях? Вечный вопрос… Возможно, сна сама не знает ответа, как часто бывает вначале…

— Возьмем две машины. — Томас наконец преодолел колебания.

Она не стала возражать, ни капли не смутившись или не подав вида.

— Согласна, — сказала она. — У тебя…

Она хотела сказать — черный «порше», так как прекрасно знала, какая у него машина, какого цвета и все остальное, — к тому же это была ее любимая модель. Но она не закончила фразу, чтобы не выдать своего интереса к нему.

— Черный «порше», — сказал Томас.

— Хорошо, я поеду за тобой.

Двадцать минут спустя они сидели в баре «Гавана», в одном из самых старых заведений Лонг-Айленда, где традиционно встречались проживающие здесь иностранцы. Нельзя было сказать, что Томас походил на завсегдатая этого места: с тех пор как он женился, он редко куда выходил; став вдовцом, он посещал подобные заведения два-три раза в месяц; обслуживающий персонал узнавал его, так как Гибсон давал более чем щедрые чаевые, словно искупая вину за выпитый стаканчик. Впрочем, он не слишком-то гордился этой своей недавней привычкой, ведь он всегда придерживался строгой дисциплины, отказываясь от всего, что вредило здоровью и трезвости ума: кофе, сигареты, алкоголь, снотворное…

Но душевная боль и одиночество вынуждали его отступить от правил.

— Твое здоровье, — произнес Томас, поднеся стакан скотча к ее бокалу.

— И твое.

Они одновременно сделали глоток, и Джулия сказала:

— Я знаю, что случилось с твоей пациенткой, и я… Я хотела тебе сказать, что мне действительно очень жаль…

— Мне в самом деле непонятно, что могло произойти. Она выглядела вполне здоровой…

— Знаешь, никто не застрахован от ошибок, поэтому не принимай близко к сердцу. Нужно верить в судьбу, к тому же если пациент и правда хочет умереть, тут ничего не поделаешь.

— Я знаю, но именно в этом и заключается наша работа! Много раз я спрашивал себя о пользе того, что мы делаем. А может быть, мы нужны именно для того, чтобы буквально удерживать их за руку или накачивать лекарствами, пока им не станет лучше?

— И все же ты добился блестящих результатов.

— Когда лечение длится два или три года, я задаюсь вопросом: что же это — удавшееся лечение или просто время, которое сделало свою работу?

— Думаю, что, если бы все начали задавать себе этот вопрос, уровень безработицы вырос на девяносто процентов! Остались бы только политики, которые никогда не уйдут в отставку сами: ведь только они могут выполнять бесполезную работу и без лишних вопросов обналичивать свои чеки…

— …И адвокаты! — поспешил добавить Томас, и оба одновременно рассмеялись.

Уже давно он не смеялся от всей души. Он решительно находил Джулию очень симпатичной. Только посмотрите, какой прелестный ротик! А эта пухленькая верхняя губка, как она привлекательна!

Она перекинула ногу на ногу — что-то вроде мимолетного балетного представления, бесконечно волнительного. Он неожиданно захотел обнять ее. Не обязательно для того, чтобы заняться с ней любовью, хотя если подумать, то он, конечно, не упустил бы такую возможность. Прежде всего он стремился вновь ощутить тепло женского тела, которого ему так сильно недоставало весь этот год.

Томас знал, что когда-нибудь ему придется сделать над собой усилие и перевернуть страницу, так как невозможно всю жизнь оставаться холостяком. Слишком важное место в его жизни занимали женщины и любовь. По правде говоря, он смог бы довольствоваться крайне ограниченной социальной жизнью — до такой степени хорошо себя чувствовал в узком кругу одиночества вдвоем, И если у него и было несколько друзей-мужчин, то он крайне редко виделся с ними, предпочитая общество жены.

Но ему казалось, что теперь еще слишком рано размыкать раковину своего одиночества, Хотя, может, самое время?

Джулия и Томас в какой-то момент перестали смеяться. Бармен снова наполнил их стаканы, не спрашивая разрешения, но они и не возражали — быть может, не замечали ничего вокруг? — так как смотрели друг другу в глаза совсем по-новому.

Томас сделал большой глоток и одним разом опустошил свой стакан. Поняла ли Джулия, что тем самым он бросил ей вызов? И она тоже выпила все до дна, не отводя взгляда.

— Я хотел тебе сказать… Мне не хотелось бы, чтобы ты подумала, что я пригласил тебя выпить сюда…

— Это я тебя пригласила, Томас.

— Да, все так, но это я выбрал место, и так как бар находится рядом с моим домом, я хотел бы, чтобы ты знала, что никакой задней мысли я не держу…

— Томас, я пойду к тебе только при одном условии: мы займемся любовью.

Глава 11

Переступая порог дома, он внезапно почувствовал, что совершил ошибку. Ему не следовало приглашать ее к себе. Он поторопил события и теперь рискует утратить дружеское отношение ценимой им коллеги, поскольку вместо того, чтобы подружиться с ней, пытается сделать ее своей любовницей.

Входя в дом Томаса, Джулия тоже испытывала неловкость. Она знала, что он живет в роскошной резиденции, и все же была потрясена красотой района, каменным домом, выстроенным в классицистских традициях, с крышей, покрытой шифером. Впрочем, холл и гостиная были достойны великолепия фасада.

Тем не менее ее охватило смутное сомнение. Что она делает здесь, с едва знакомым мужчиной? Затем она его спровоцировала? Не утратит ли она уважение к себе? Что, если он решит, будто она склонна к легкомысленным интрижкам? Конечно, так рассуждали в стародавние времена. Но может быть, они правда из другой эпохи? На самом деле мужчины всегда предпочитают сами делать первый шаг и поэтому зачастую плохо думают о женщинах, которые отваживаются их опередить.

Возможно, всему виной алкоголь? Или раздражение, страхи и даже, в какой-то мере, скрытое унижение. Вот уже шесть месяцев в жизни Джулии Купер, мечтательной, полной радости жизни, никого не было, в то время как ей бесчисленное количество раз представлялась возможность пуститься в любовные приключения.

Однако необходимо признать, что Томас ей нравился. И что, вероятно, все на самом деле происходило слишком быстро, что еще не настало время… Но наступит ли когда-нибудь этот идеальный момент? Если теперь между ними что-то произойдет, если их отношения станут серьезными, они потом лишь посмеются над началом своих отношений и запомнят лишь, что, не теряя даром времени, буквально кинулись друг другу в объятия.

Ей пришло в голову, что это было бы лучшим выходом из создавшегося положения. Следует растопить лед, чтобы избавиться от неловкости, которая возникла между ними, как только они вошли в дом, чтобы ничего больше не смогло им помешать, даже присущие первому разу беспокойство и тревога, ведь никогда не знаешь, понравишься ли ему и произойдет ли некое таинственное слияние обнаженных тел и душ.

Она сняла туфли на острых каблучках, делавших ее прекрасные ноги в буквальном смысле убийственными, и, повернувшись к Томасу, снедаемая скорее беспокойством, нежели истинным желанием, прильнула губами к его губам.

Он не оттолкнул ее. Он воспринял поступок Джулии — по крайней мере ему так показалось — с неким облегчением, В каком-то смысле она проявила интуитивную мудрость, любезно взяв инициативу в свои руки, без сомнения почувствовав его смущение и неловкость. За этим первым поцелуем тут же последовали смелые ласки, так как их тела оказались во власти взаимного притяжения. И все же Томас неожиданно отстранил Джулию:

— Может… Не хочешь выпить? Я чувствую себя таким виноватым.

Это чувство вернулось к нему, пронзив откуда-то из глубины. Будучи достаточно понятливой, Джулия не возражала. Она села на диван и позволила ему приготовить бокалы. Молодая женщина восхищалась роскошью гостиной, в то же время ее сводило с ума вездесущее присутствие той, которую она уже начинала считать своей соперницей. Стены, мебель, каминный колпак — повсюду были портреты жены Томаса.

Было очевидным то, что он еще не скоро сумеет забыть ее. Этот дом представлял собой настоящий музей одной женщины. Нужно было признать, что Луиза, несомненно, была очень красива. Она кого-то напоминала Джулии. Но кого? Внезапно ее озарило: Клаудию Шиффер, знаменитую топ-модель. Она должна была признать, что данное обстоятельство повышало планку, которую необходимо было преодолеть для завоевания сердца Томаса.

Но зато нельзя забывать, что эта соперница (боже! как она ненавидела это слово!) уже в другом мире, а отсутствие влечет за собой поражение. В любом случае она найдет в себе силы доказать ему это.

Томас принес водку, поставил диск Уитни Хьюстон и тут же вспомнил, что это любимая певица его жены. Но теперь уже было слишком поздно: если он сменит диск, то, возможно, ему придется как-то объяснить свой поступок, что станет причиной нового замешательства. Сегодня он уже и так совершил достаточно ошибок. Он чувствовал себя не в своей тарелке.

Несмотря на это, Томас вынужден был признать, что, если даже время было неподходящим, он ощущал радость, что Джулия сейчас здесь, с ним, в доме, куда практически целый год никто не заглядывал и который казался таким большим, пустым и бессмысленно роскошным. В воздухе чувствовались напряженность и возбуждение, которые уже долгое время были чужды этому жилищу.

— Спасибо, — сказала Джулия, принимая бокал, протянутый ей Томасом.

Он сел на диван рядом с ней, терзаясь сомнением, не слишком ли близко. Улыбаясь, она сделала глоток, затем посмотрела на Томаса и расхохоталась.

— Почему ты смеешься?

— Ты просто себя не видишь! — сказала она. — Я перепачкала тебя губной помадой.

— М-да, — сказал он, собираясь встать.

— Да нет же. Не уходи. — И она коснулась его кончиком пальца. — Это придает тебе очарования.

Последовала несколько натянутая пауза, хотя их первый поцелуй, казалось, рассеял смущение. Но, возможно, ощущение неловкости коренилось намного глубже.

— Я понимаю, что ты чувствуешь, — сказала Джулия.

— Потому что ты тоже перепачкалась помадой? — Шутка Томаса придала Джулии уверенности.

Несмотря на то что он все еще был опутан нитями прошлого и тени призраков давили на его плечи, он все же рассмеялся. Разве это не начало?

Джулия смеялась. Губная помада, надо же…

— Я тоже уже почувствовала себя виноватой в том, что оказалась наедине с незнакомым человеком… Через это все проходят.

— Мне хуже: я убил свою жену.

— Ты ее… — повторила она растерянно.

— Не в прямом смысле, разумеется. Просто в тот день, когда с ней произошел несчастный случай, часом раньше между нами состоялся разговор. Глупый разговор. Я…

Он долго колебался. Наконец она прервала тишину:

— Ты вовсе не обязан мне это рассказывать, если не хочешь. Я все пойму.

Она опустила бокал на великолепный кофейный столик со столешницей граненого стекла, мраморная ножка которого была сделана в форме сидящего задумчивого льва. Томас проследил взглядом за ее жестом и внутренне усмехнулся, заметив на бокале следы губной помады. Это стало для него чем-то вроде утешения, тайной радости.

Не было ли это знаком того, что наступил долгожданный момент, когда он наконец окажется в плену удовольствия, волшебного очарования незнакомки, которая внесет в его жизнь новый смысл и заставит забыть прошлое.

Он отвел взгляд от бокала, так как Джулия, смущенная его пристальным разглядыванием, снова взяла его. Хотел ли он, чтобы она выпила все до дна? Если да, то она это сделает. Она хотела избежать малейшего риска, чтобы не отпугнуть его. Она заметила про себя, что алкоголь все-таки придает ему уверенности, да и ей тоже.

Безусловно, она проявила храбрость, решившись пойти в гости к малознакомому мужчине и застав его врасплох поцелуем, едва они переступили порог. Но сейчас к ней с запозданием возвращалась застенчивость. Казалось, молодая женщина осознала безрассудность своего поступка, значение своих жестов… К тому же она не имела ни малейшего понятия о намерениях, а тем более о чувствах Томаса.

Возможно, ему просто хотелось хорошо провести время. Какой мужчина, пусть даже женатый, смог бы сказать «нет»? Верный мужчина, способный пренебречь знаками внимания хорошенькой женщины, — это нечто из разряда летающих тарелок: все о них говорят, но при этом никогда и ничего вразумительного. Во всяком случае, ей не доводилось встречать таких! Несмотря на молодость, она давно поняла, что нужно спрашивать себя не о том, обманет ли тебя мужчина, но о том, когда он намеревается это сделать.

В этом и заключалась проблема! В отношениях с мужчинами все просто, когда речь идет об одной ночи, но остаться вместе на всю жизнь — это куда сложнее! Исключение явно составляли те, кого она называла «воскресные мужья», сравнивая их с кондукторами, работающими в выходной. Такими в ее представлении были мужчины-домоседы, нежные и верные по причине своей невостребованности (ни одна другая женщина не захотела заполучить такого, ни одна, кроме тех, что скучают с ними по воскресеньям). Собственно, почему воскресенья всегда такие скучные, даже если обязательное посещение воскресной мессы — пережиток прошлого — кануло в лету? Тайна, покрытая мраком.

— Нет, я хочу об этом поговорить, — сказал Томас. — На самом деле ты первый человек, с кем я затронул эту тему.

Это признание ей польстило. Оно придало ей уверенности в своей значимости, возможно преувеличенной.

— В день, когда погибла Луиза, мы были в саду. Моя жена питала подлинную страсть к розам…

Джулия заметила белую розу в его петлице и по горестному выражению лица поняла, насколько в нем живы переживания по поводу смерти любимой, о которой он вспоминал с благоговением. Ее шансы были ничтожны. Правда, ей самой приходилось заниматься любовью с партнером, в то время как все мысли были заняты бывшим возлюбленным. И это вовсе не мешало ей получать удовольствие, а потом, и это правда, бросить его по прошествии трех месяцев: способности утолить боль у мужчины, любовь к которому не особенно сильна, увы, крайне ограниченны.

Не была ли и ей уготована такая же участь? Возможно, она станет той, которая заставит Томаса забыть о предшественнице, о женщине из прошлого, и затем уступит свое место другой, по-настоящему любимой?

Она представила его борющимся с искушением, как будто ей самой много раз приходилось противостоять соблазнам и уступать. Что, если он вынесет из всего этого что-то хорошее для них обоих? Может, любовь. Как же все это тонко устроено! Необходимо столько редких, неправдоподобных составляющих, чтобы как раз по волшебству свершилось некое таинство! И именно это в конечном итоге нельзя превозмочь.

Томас продолжил свое признание, его глаза увлажнились.

— Тогда я совершил промах. Мы тогда переживали достаточно сложный период.

— Это нормально, когда супружеская пара по прошествии нескольких лет совместной жизни…

— Нормально или нет, но я ошибся. Я сказал, что хочу некоторое время поразмыслить, что у меня сейчас такой период… До чего же глупый оборот — «такой период»…

— У тебя кто-то был?

— Она спросила о том же, — ответил Томас.

Решительно, все женщины мыслят в одинаковом направлении! Всем на ум приходит одно и то же или почти то же самое.

— Нет, у меня никого не было. Не знаю, возможно, я готовился к разрыву. А моя жена, она так тонко чувствовала, она разгадывала все мои мысли. Луиза повела себя как обычно, она встала и просто сказала, что должна навестить свою мать. Несколько минут спустя ее автомобиль не вписался в поворот, она погибла.

Последовало тяжелое молчание, которое прервала Джулия:

— Но почему ты чувствуешь за собой вину? Это был несчастный случай, простая авария. Это ужасно, даже трагично, но все же это не твоя вина.

— Нет, я знаю, что убил 66, В любом случае я подтолкнул ее к самоубийству. Она никогда не ездила на большой скорости, никогда не пила, да и я тоже, — добавил он, посмотрев на свой бокал, он наполнил его до краев словно в знак жалости и отвращения к самому себе и тому разложению, в котором он погряз, что не шло ни в какое сравнение с тем спартанским образом жизни, который Томас когда-то себе навязывал.

— Но дорожная авария — это случайность.

— Ты сама психиатр. Ты должна была читать «Психопатологию повседневной жизни» Фрейда.

— Да, но это было перед сдачей экзамена, сейчас я уже ничего не помню.

На ее собеседника шутка не произвела впечатления, он нехотя улыбнулся. Осушив бокал одним глотком, он поставил его на столик.

— И все же я уверен, что стал причиной ее смерти. Ничто и никто не убедит меня в обратном. Она поняла, что ее предали. Я был для нее всем. Она безумно меня любила. Она почувствовала, что теряет меня, и не смогла этого пережить. Она не захотела искать компромиссов, что в большинстве своем приводит к распаду супружеских пар. Луиза верила только в страстную любовь. И тогда она решила уйти, чтобы не осквернять семь лет безупречного супружеского счастья. Много раз я говорил себе, что она была права, что правы и мои пациенты, что, познав однажды счастье и потеряв его, не нужно упрямиться. Надо элегантно уйти.

Джулия не знала, что сказать. Мужчина, сидевший напротив, был все еще безумно влюблен в свою покойную жену, а призвание великомученицы ее совершенно не привлекало.

Ей захотелось немедленно уйти. Молодая женщина чувствовала себя глупо. Она посмотрела на Томаса с легкой досадой, которую он наверняка принял за сочувствие. Чтобы набраться смелости и встать, она до капли осушила свой бокал и поставила его на стол. Возможно, он положил конец недопониманию между ними. Теперь ему достаточно пожелать ей хорошего вечера, проводить до двери и пожать руку.

Но он ничего подобного не сделал. К своему собственному удивлению, Томас наклонился к Джулии и страстно обнял ее. Она не сопротивлялась, позволив себя раздеть. Он был восхищен красотой ее тела. Он даже не мог себе представить, что грудь может быть настолько миниатюрной, но такой прелестной; ее розовые соски затвердели от желания. Впрочем, он не обратил никакого внимания на подростковую крошечность ее груди, так как открыл для себя великолепную точеную фигуру, что привело его в волнение. Плоский животик и бедра, такие аккуратные и подтянутые, властно направляли его к восхитительно выступающему бугорку, где, как маленькое солнышко, сиял медальон, свисавший с талии на тонкой золотой цепочке.

На самом деле Томас не думал об этом. Он, конечно же, был увлечен телом женщины, пьянел, вдыхая аромат духов, которыми она себя надушила (в предчувствии чего-то подобного или случайно, немного запястья и — редкостная храбрость для нее — живот, что она, как правило, совершала лишь накануне любовного свидания). Именно в этом заключается мистерия случайных встреч, когда по наитию совершаешь все необходимые приготовления, оказывающиеся совершенно ненужными, если предусмотрены заранее.

Они лежали на диване, и Томас, опьяненный губами Джулии, не мечтал ни о чем, кроме как проникнуть через врата других губ, более загадочных и глубоких, следуя дорогой, изысканно указываемой капельками духов, и где ему, возможно, наконец-то удастся распрощаться с прошлым.

Он медленно спускался от губ Джулии к ее шее, задержался на плечах, не обошел ласками грудь, соски которой рдели нарастающей страстью, помедлил, касаясь живота, как будто растягивая сладостную муку, а также убеждаясь в том, что не слишком торопится, так как некоторые женщины предпочитают дождаться прилива «второй волны», перед тем как открыть губам своего любовника врата храма.

Но Джулия не возражала. Напротив, она томно дышала, отдаваясь все смелее. Ее руки, блуждавшие в пространстве, ухватили голову Томаса; не в силах дождаться, когда он достигнет своей цели, она подтолкнула его к низу своего живота. Этого было достаточно, чтобы придать ему смелости. Он скрылся между ее бедер, затерявшись в треугольнике волос, и тут же, между створок раковины, обнаружил розовую жемчужину наслаждений.

Он испытал живительное облегчение, как если бы это тайное женское место, его влажность и легкая горечь позволили ему обрести себя самого, наконец вновь стать мужчиной. Мужчиной, который всегда был направляем женой, и в глубине души со времени вдовства он отдавал себе в этом отчет. Жена была для него всем, началом и концом всего сущего. Все прочее, в соответствии с поэтической строкой, было не более чем литература.

Престиж занимаемой им должности, связанные с ней привилегии, его дом, красивые машины, деньги — все это утратило для него всякое значение. Он возродился к жизни в этой женщине, утонув в ней, сжав руками ее ягодицы, как утопающий хватается за спасительный плот; он делал все, чтобы Джулия не ускользнула от него, чтобы сильнее проникнуть в нее. Женщина, в нарастающей волне сладострастия, извивалась в спазматическом танце неведомой дотоле красоты, взмывая к потолку и падая, неистово и безотчетно царапая спину Томаса.

Музыка этих стенаний, криков вперемешку с нервными всхлипами дала понять Томасу, что настал миг по-настоящему войти и потеряться в Джулии, и он оторвался от темного бугорка, быстро поднялся к ее губам и, не придавая значения горечи на своих, слился с ней в жгучем поцелуе, на который она ответила.

Любовники слились в проникновенном поцелуе, он был таким страстным и неистовым, что можно было подумать, что они хотят поглотить друг друга, сразить один другого.

Джулия, обхватив Томаса ногами, прижала его к себе, молчаливо умоляя войти в нее, довести до исступления.

Но, к крайнему удивлению Томаса, его член оставался совершенно пассивным, словно наслаждение тела его не затронуло и все происходящее не имело к нему никакого отношения. Обеспокоенный этим, Гибсон, незаметно проверив рукой его состояние, констатировал жалкую вялость.

Впервые доводилось терпеть с женщиной «фиаско», если использовать выражение Стендаля. За все семь лет брака, несмотря на некоторый спад чисто плотской страсти, он никогда не знал подобного унижения!

Его охватило жуткая тревога, и он остановился.

Джулия, с разгоряченным от желания лицом, сначала не поняла, в чем дело. Она склонилась и обнаружила то, чего интуитивно опасалась: она не произвела на Томаса желаемого воздействия.

У нее началась паника, несмотря на то что она понимала, что это абсурдно, что первый раз редко бывает лучшим и что дебют часто чреват провалом. Уязвленная до глубины души, она решила, что с ее стороны было глупо предпринимать первые шаги. Нужно было, чтобы он сам пришел к ней — так, по крайней мере, не было бы нужды в доказательстве того, что она нравится ему. Тогда как теперь полное отсутствие у него мужской энергии свидетельствовало о том, что она далека от того, чтобы покорить этого мужчину.

Она его оттолкнула, села и странно стыдливым движением прикрыла грудь.

— Я в самом деле тебе не нравлюсь? Это потому что у меня совсем нет груди, — заметила она.

— Нет же, какая глупость! Ты прекрасна, дело не в тебе!

— Ты думаешь о ней.

Он медлил, потом признался:

— Да, у меня чувство, что я ее обманываю.

Тогда она сказала с бессознательной жестокостью:

— Тебе следовало хранить ей верность при жизни!

Он не возражал, но эти слова ему показались настолько болезненно верными, что к глазам подступили слезы.

Они оба замолчали. Конечно, Джулия все понимала. Но в то же время ей было больно. Она чувствовала себя униженной, ей было не по себе в этом шикарном доме. Место было занято и еще долго будет недоступным.

У нее не было желания шаг за шагом завоевывать эту крепость, взять которую властно, возможно, только время. Ей не хотелось бороться с невидимым противником, воспоминания о котором сглаживали его недостатки и превозносили достоинства, как, впрочем, и бывает в таких случаях.

Она собрала одежду и начала в спешке одеваться.

— Думаю, мне лучше уйти.

— Нет, — возразил Томас. — Останься, ты не можешь уйти вот так!

— Я предпочитаю уйти, — сухо ответила она.

Все в ней твердило, что ей следует как можно быстрее оказаться где-нибудь подальше отсюда.

Словно для его успокоения, она добавила:

— В любом случае встретимся завтра в клинике.

Он тоже начал одеваться, тут же ощутив неловкость от своей неприкрытой наготы в ее присутствии, в то время как их первое свидание было так позорно провалено.

— Я провожу тебя до машины.

— Нет, нет, не стоит.

Уже одевшись, она не обнаружила своих туфель, но потом вспомнила, что сняла их в прихожей. Томас, который успел нацепить только плавки и рубашку, проводил ее до двери. Она хотела было пожать ему руку, как незнакомцу, но подумала, что это глупо, однако обнимать его она не захотела, поэтому просто сказала:

— Доброго вечера. Береги себя.

Глава 12

Закрыв за Джулией дверь, Томас почувствовал нечто вроде паники, помутнения рассудка. Он тут же пожалел о том, что отпустил ее. Ему следовало настоять и удержать Джулию во что бы то ни стало! Это прекрасная женщина, веселая, умная, и, кроме того, она тоже занимается медициной. Все это помогло ему решиться провести с ней ночь, почувствовать ее обнаженное тело рядом со своим, пусть даже не занимаясь любовью.

Пустота дома показалась ему еще более нестерпимой, чем обычно. Но чувство тревоги, охватившее его, затмило все. В физическом плане он потерпел провал! И это случилось с ним впервые. Неужели его постигло мужское бессилие? В конце концов, он не первый сорокапятилетний мужчина, столкнувшийся с подобной проблемой. У него были пациенты с подобными расстройствами, некоторые из них так и не смогли излечиться до конца и годами мирились с этим унизительным недостатком.

Часто мужчины поначалу сталкиваются с единичным провалом, одним-единственным, но их вера в себя угасает, и они уже не в силах противостоять. Возможно, это было связано с их склонностью к алкоголизму или с неумением преодолеть унижение? И все же такая перспектива сводила Томаса с ума.

Он в третий раз налил себе водки и тут же опустошил бокал. Необходимо успокоиться! Его опасения просто абсурдны! У него не было эрекции, это правда, но ведь это еще не конец света.

Но что, если все повторится в следующий раз, сможет ли он пережить такое? Господи, а вдруг он постоянно будет думать об этом? Вдруг страх возможного провала станет его навязчивой идеей? В таком случае он попадет в некое подобие порочного круга (в этом выражении сквозила какая-то издевка, учитывая данные обстоятельства). Он принял двойную или тройную дозу спиртного, включая выпитое в «Гаване». Томас окончательно опьянел.

В эту минуту ему в голову пришла нелепая мысль. А как насчет того препарата, мнемониума, достоинства которого расхваливали сегодня днем в клинике? Почему бы не попробовать? В конечном счете он лежит у него в портфеле с инструкцией по применению, выданной фармацевтической компанией.

Он пошел за портфелем, достал оттуда упаковку мнемониума. Таблетки, наполовину голубые, наполовину желтые, ничем не отличались от любых других.

Возможно, это и есть идеальный момент для испытания лекарства, которое как раз предписано для скорого, насколько возможно, приема после травматического инцидента? Если препарат действует, он избавится от воспоминания о своем, жалком провале. И конечно же, он вряд ли вспомнит о том, что спал с Джулией. Наверное, это спровоцирует неловкую ситуацию, хотя, с другой стороны, он может прямо сейчас написать записку о том, что произошло. Но нет, это неправильно, ведь он хочет обо всем забыть.

Если Джулия заведет разговор на эту тему, а она, вполне вероятно, так и сделает, он просто скажет, что тестировал новый медикамент и что ни о чем не помнит. Ей ничего не останется, как понять, что это позволяет избежать болезненного для него воспоминания о пережитом фиаско, — возможно, она будет не против повторить попытку…

Таким образом, хорошенько поразмыслив, он пришел к выводу, что подобный эксперимент может быть вдвойне выгоден: он решит не только личную, крайне деликатную проблему, но и сам проверит действие многообещающего препарата.

Так чего же он ждет?

Томас понимал, что сочетание алкоголя и лекарств никогда ни к чему хорошему не приводит. Он прочел инструкцию по дозировке. Одна таблетка. Покончив с последними сомнениями, он решил принять одну. Затем, для того чтобы иметь полную уверенность в достижении желаемого результата, он проглотил вторую. Закрывая упаковку, он задался вопросом, не было ли это ошибкой. Но было уже поздно.

Ему захотелось вдохнуть свежего воздуха. Был дивный июльский вечер, на небе светились звезды. Который сейчас час? Половина десятого. Интересно, через какое время подействует мнемониум. Через десять, а может, тридцать минут? Или больше? Как это проявится?

Любопытно все выяснить. Все, что касалось человеческого разума, завораживало Томаса; в свое время именно это, вкупе с желанием облегчить душевные страдания людей современного мира, определило его решение стать психиатром. Он никогда не жалел о сделанном выборе, разве что в последние месяцы, когда, затягиваемый атмосферой уныния и терзаемый пациентами с их бесконечными претензиями, он начал во всем сомневаться.

Одевшись, он вышел из дома в обширный сад, уход за которым после смерти жены доверил садовнику. Он сел на скамейку рядом с белыми розами, закрыл на мгновение глаза и вдохнул тонкий и насыщенный аромат цветов.

Сколько времени прошло? Некое подобие умиротворения постепенно проникало в его сознание. Возможно, это из-за морского бриза — море находилось в километре от дома, — или это уже сказывается действие препарата? Он не смог бы ответить, да и не хотел. Он все еще думал о Джулии, вспоминал ее поцелуи и рождение их страсти. И уже не вспоминал о случившейся неприятности. Он отчетливо видел себя обнаженным, лежащим с ней, удрученным своим невыносимым бессилием, но не ассоциировал себя с тем, что произошло. Из участника он превратился в стороннего наблюдателя. Ясность ума начинала тускнеть: он даже представить себе не мог, что его пассивность связана с действием препарата, который он принял.

На его губах появилась улыбка.

Он различил неясный женский голос. Сначала он подумал, что вернулась Джулия. Он обрадовался, сам не зная почему, но не стал открывать глаза. Голос, который звучал уже ближе, произнес:

— Ты больше не срываешь для меня розы…

Этот голос он узнал бы из тысяч: голос его жены, он был уверен в этом. Он открыл глаза и увидел Луизу — так как это была она, в глубине сада, облаченная в широкое белое одеяние, как ангел. Она повторила:

— Ты больше не срываешь для меня розы…

Тогда его охватило безумие. Он рванулся к ближайшему розовому кусту и, так как у него под рукой не было секатора, принялся хватать и дергать цветы, не понимая, что ломает крепкие стебли.

Он наскоро составил небольшой букет из семи или восьми цветков и поспешил к жене. Но она исчезла. Осмотревшись по сторонам, он не обнаружил ее и быстрыми шагами направился вглубь сада, границу которого обозначал запах сосняка.

Но и там ее не было. Растерянно оглядываясь по сторонам, Томас обратил внимание на вход в гараж и увидел, что кто-то сидит во второй машине, старом «мерседесе» с откидным верхом голубого цвета, которым пользовались только в особых случаях.

Он кинулся туда, но едва открыл дверь и сел в автомобиль, как жена снова исчезла. Задыхаясь от бега, он, несмотря на путаницу в голове, вдруг понял, что это галлюцинации, несомненно вызванные приемом мнемониума. В конце концов, его жена была прекрасна, но она мертва!

Горько разочарованный, он бросил букет роз на пассажирское сиденье и только тут заметил, что его руки покраснели от крови. Срывая цветы, он нанес себе множество глубоких порезов.

Однако его это не обеспокоило. Разочарование оттого, что образ жены исчез, заставило его забыть о боли. Он машинально вытер руки о сиденье, где несколько минут назад видел свою жену, его меньше всего волновало, что на нем остались кровавые пятна.

В ту же секунду он заметил перчатки для вождения, лежавшие на панели управления. Не заботясь об их чистоте, он надел перчатки и положил руки на руль.

Сидя в машине, он напряженно думал о Катрин. Как она похожа на его жену! Впрочем, может быть, это была его жена, посредством этой девушки вернувшаяся из мира мертвых, чтобы пристыдить его и напомнить о том, что он должен быть верен ей? Конечно, безумная мысль, но под действием мнемониума и алкоголя он был просто не в состоянии трезво мыслить.

Он испытывал непреодолимое желание увидеть Катрин, поговорить с ней и, может, найти подтверждение абсурдной догадки, которая овладела им.

Необходимо как можно быстрее добраться до клиники.

Глава 13

Милая пара семидесятилетних пенсионеров — Гринберги, ближайшие соседи Томаса, — как раз завершала утреннюю прогулку по пляжу, когда напротив их дома они заметили старый «мерседес» психиатра. То, что автомобиль оказался в столь заброшенном месте, показалось им подозрительным.

Они с опаской приблизились к нему. Дверца была распахнута. Похоже, здесь произошло действительно нечто странное. В нескольких шагах от машины, на песке, валялась бутылка от шампанского. Чайка, сидевшая на ней, улетела прочь при их появлении, и это еще больше взволновало пару. Они огляделись по сторонам. А вдруг это кто-то другой спугнул птицу? Но нет, вокруг никого, кроме них, не было.

Они неуверенно подошли еще на несколько шагов и остановились, застыв от удивления. Пожилые люди обнаружили на сиденье автомобиля очень красивую молодую женщину она была без сознания, возможно мертва. Судя по внешнему виду, она подверглась нападению, так как ее лицо было все в синяках. И вполне вероятно, она получила ножевое ранение, о чем свидетельствовало большое красное пятно, расползшееся на подоле платья.

Не похоже, чтобы эта женщина жила где-то по соседству, однако она отчего-то показалась им знакомой. Они где-то ее видели. В газетах, точно, это та девушка, которая несколько дней назад пыталась покончить с собой, невеста Роберта Эллиота — Катрин Шилд.

— Боже мой! — проговорила госпожа Гринберг, поднеся руку ко рту.

Муж и жена колебались. Не лучше ли тихо удалиться во избежание неприятностей? Их тихая жизнь на пенсии и так осложнена столькими заботами о детях и правнуках!

Тем не менее любопытство или сочувствие, а может, просто тот факт, что машина принадлежала их симпатичному соседу, сыграли свою роль: они подошли почти вплотную. На Катрин не было туфель, левая рука странным образом была закинута за голову. Кроме того, необычным и тревожащим им показались заметно большие для девушки мужские водительские перчатки. Другая деталь, насторожившая их: повязка на ее левом запястье.

Госпожа Гринберг вопрошающе посмотрела на супруга:

— Ты думаешь, она мертва?

— Не знаю, сейчас посмотрю.

Он наклонился к Катрин, внимательно оглядел ее грудную клетку, чтобы проверить, дышит ли она. Но проверка привела его в замешательство. Дело в том, что левая грудь девушки была почти полностью обнажена, так как верх ее платья был порван. По всей видимости, она была избита, а может, и изнасилована.

Сконфуженный Гринберг хотел было поправить платье, чтобы прикрыть выставленную напоказ грудь, но жена остановила его:

— Лучше ничего не трогать.

Он не возражал. Она была абсолютно права. Мужчина склонился к лицу девушки и заметил едва уловимое дыхание.

— Она еще дышит, — сказал он жене, радуясь тому, что ее, возможно, еще удастся спасти.

— Кто же мог так ужасно поступить с ней? — воскликнула та.

Супруг ничего ей не ответил, а сама она не осмелилась высказать невероятное предположение, которое пришло ей в голову. Оба подумали о докторе Томасе Гибсоне. Человек вне всяких подозрений. Уважаемый всеми врач, который никогда не давал повода для недовольства соседей и вызвал всеобщее сочувствие, когда его прелестная жена погибла при трагических обстоятельствах.

Но хорошо ли на самом деле мы знаем своих соседей? И потом, когда мужчина в расцвете лет живет один — это всегда настораживает. Как случилось, что преуспевающий врач с притягательной внешностью ни разу не появлялся в сопровождении дамы? Возможно, это связано с тем, что у него была тайная связь с женщиной, которую он не осмеливается никому представить? Впрочем, ходили слухи, что Томас еще до гибели жены завел себе любовницу. Кто знает, может, эта девушка и есть его пассия. Должно быть, поэтому он предпочитал скрывать ее: она уже давно стала его любовницей, к тому же она слишком молода для мужчины его возраста — лет семнадцать-восемнадцать, самое большее, двадцать. Пустая бутылка от шампанского наводила на мысль не об изнасиловании, а о вечеринке или маленькой оргии, которая приняла дурной оборот.

Увядшие розы у ног пострадавшей еще раз подтверждали догадки о любовном свидании.

Двое достопочтенных пенсионеров невольно, в силу некого молчаливого единения, которое за пятьдесят лет брака стало привычным, представили происшедшую драму.

— Пойдем, — сказала пожилая дама, — надо срочно позвонить в полицию.

Гринберг взял за руку свою жену, та сжала его кисть, и они направились быстрым шагом к своему дому, радуясь в душе тому, что большую часть жизни они прожили в менее жестокие и неспокойные времена, чем этот почти апокалиптический век.

Глава 14

Катрин в состоянии прострации сидела на столе для осмотров в больнице, склонив голову. Около восьми часов утра полицейские и врачи «скорой помощи» со всеми предосторожностями доставили ее сюда.

От нее исходил сильный запах алкоголя и табака, что мгновенно ощущали все, кто к ней приближался. По дороге она пришла в сознание благодаря своевременной помощи врачей, которые, невзирая на годы работы по вызовам, все еще не могли привыкнуть к виду невинных юных жертв подобных жестоких нападений.

Вот уже несколько минут доктор Конвей утешала ее, как могла. Рыжеволосая, несколько грузная женщина тридцати пяти лет в одиночку воспитывала двоих детей.

— Как ты себя чувствуешь? — сочувственно спросила она девушку.

Как она себя чувствует! Катрин промолчала, просто подняла голову. Эта женщина с материнской улыбкой казалась милой.

— Нам скоро сообщат, чем тебя накачали. Мы взяли у тебя кровь на анализ, результаты будут готовы чуть позже. Может, ты помнишь, что принимала или пила?

Катрин снова ничего не ответила. Ее голова была такой тяжелой! Никогда еще она не испытывала такой головной боли, даже после самых бурных вечеринок.

И вообще, что она делает в этой больничной смотровой? Кто напал на нее? Что с ней случилось? Кто порвал ей платье? Кто ее так жестоко избил?

Вдруг она осознала, что ничего не помнит о происшедшем накануне. Это привело ее в отчаяние. Ведь могло случиться все, что угодно! Наверное, именно поэтому доктор Конвей смотрела на нее так обеспокоенно. Да, с ней явно произошло что-то серьезное. Но что? Что? Это на самом деле тревожит, когда ты не знаешь, что произошло, даже не догадываешься. Полный провал памяти!

Она вспоминала, копалась в воспоминаниях, пыталась вернуться к последнему впечатлению. И вот всплыл первый образ. Цветы. Букет цветов, присланный в клинику отцом, букет, который она кинула в лицо директору — как его звали? — крайне неприятный мужчина, вызвавший у нее антипатию с первой же минуты.

Но что же случилось между этим моментом и теми событиями, из-за которых она угодила в эту ужасную ситуацию, оказавшись в больнице, совершенно сбитая с толку, накачанная наркотиками? Если бы не следы побоев, она бы решила, что все это произошло с кем-то другим, а не с ней. Словно она пережила период безумия или полной амнезии.

— Я хочу пить, — наконец проговорила девушка.

Доктор сделала знак вошедшей в комнату санитарке, чтобы та выполнила просьбу Катрин. Доктор Конвей протянула Катрин стаканчик с водой и помогла удержать у губ. Девушка едва улыбнулась в знак благодарности, возвращая пустой бумажный стаканчик. Доктор потрогала ее лоб рукой. Температуры не было, немного выше нормальной, но ничего страшного.

Присланный из полиции фотограф, испанка, лет двадцати пяти лет, явно торопилась.

— Привет, Глория, — сказала доктор Конвей.

Обе хорошо друг друга знали — слишком хорошо, если так можно выразиться, так как виделись четыре-пять раз в неделю: количество зарегистрированных изнасилований в Нью-Йорке приводило в ужас. При этом всем известно, что это лишь малая часть. Многие женщины предпочитали хранить в тайне случившееся и не заявлять о преступлении; причиной такого отношения был стыд или боязнь репрессивных мер со стороны насильника, которым в каждом втором случае был знакомый либо родственник потерпевшей. Поистине целомудренное общество!

Доктор Конвей слегка поправила волосы девушки, глаза которой были все еще расширены от испуга, и сказала:

— Тебе больше нечего бояться, Катрин. Здесь, с нами, ты в безопасности. Больше с тобой ничего не может произойти. — Она выдержала паузу и продолжила: — Это Глория — фотограф полиции Нью-Йорка.

— Это не займет много времени. — Испанка достала маленький аппарат с достаточно яркой вспышкой и сделала снимок Катрин, сидящей на столе для осмотра.

Затем приблизилась к ней и зафиксировала разорванное платье с пятном крови в районе нижней части живота, прожженное, очевидно сигаретой, в нескольких местах.

После каждого отснятого кадра Глория улыбалась, пытаясь подбодрить Катрин. Затем она сняла ее лицо крупным планом. Оно все было покрыто синяками: левая щека припухла, а под глазом был кровоподтек. На нижней губе девушки был порез, поэтому она тоже распухла. Волосы растрепались. Молодая женщина явно подверглась нападению.

Судя по ушибам и ссадинам на руках, она, вероятно, оказывала сопротивление нападавшему, который крепко держал ее во время изнасилования.

Более внимательный осмотр позволил обнаружить ранку на кисти правой руки, Глория попросила Катрин тихонько приподнять руку, чтобы фото вышло более четким. Девушка охотно подчинилась. Рука больше не кровоточила, но на мясистой части ладони, под мизинцем, остался красноватый порез примерно семь-восемь миллиметров. Будучи достаточно глубокой, ранка могла открыться снова при малейшем нажатии.

Затем на левом запястье Катрин фотограф заметила довольно свежий шрам, оставшийся после попытки самоубийства. (Доктор Конвей сняла повязку с руки.) Поскольку его происхождение было Глории неизвестно, она сфотографировала и его. Катрин хотела ей объяснить что-то, но у нее все — слова, намерения — перемешались, мозг соображал плохо. У нее не было сил. В любом случае фотограф сама предложила ей:

— Может, ты хочешь сейчас снять платье…

Катрин вопросительно посмотрела на доктора Конвей, та кивнула головой в знак поддержки. Катрин встала и с помощью доктора сняла платье, под которым ничего не оказалось; девушка отнеслась к этому с неподдельным стеснением, какое испытывают, раздеваясь в присутствии незнакомых людей. Сначала она рефлекторно хотела прикрыть рукой низ живота, но потом поняла, что стыдиться в данных обстоятельствах нелепо, и смущенно улыбнулась, на что женщина-врач тоже ответила улыбкой: стыдливость Катрин была такой естественной!

Фотограф сделала несколько снимков и потом попросила:

— Если ты не против, повернись, мне нужно сделать фотографии со спины.

Конечно, это был обычный осмотр, и обе женщины проводили его профессионально, но, несмотря на это, Катрин испытывала не меньший стыд. В конце концов, это касалось ее женской интимной стороны! Все это напоминало ей о том, что на нее напали, возможно изнасиловали. Тем не менее она без возражений легла на живот. Защелкала вспышка.

— Ну вот и все, — сказала фотограф.

Затем она повернулась к доктору Конвей, пожала ей руку и ушла.

— Ляг, пожалуйста, в кресло, — попросила доктор. — Я сейчас тебя осмотрю.

Врач надела хирургические перчатки, взяла деревянный пинцет и склонилась над промежностью Катрин. Она сразу же заметила присутствие какого-то предмета прямо на поверхности влагалища. Поначалу она сочла, что это обрывок ткани или бумаги. Тогда врач раздвинула шире половые губы, и то, что она увидела, подтвердило ее следующее предположение.

Это был презерватив, который, казалось, не содержал спермы или, во всяком случае, недостаточное количество, чтобы заметить ее невооруженным глазом.

Хотя выводы относились скорее к компетенции полиции, доктор подумала, что наличие презерватива выглядит достаточно странным. Насильники редко ими пользовались, так как обычно торопились, нервничали, находясь в состоянии возбуждения, почти безумия, что вряд ли совместимо с мерами предохранения подобного рода. Такие преступники редко опасались заразиться венерическими заболеваниями. С другой стороны, они сами зачастую были инфицированы.

Хотя, возможно, насильник принадлежал к семье Катрин и боялся быть уличенным, так как был хорошо знаком с жертвой. Это мог быть ее отец, дядя. Или еще кто-то из окружения, из того же квартала, некто, с кем она часто здоровалась и кто в один из дней, обезумев, сбросил с себя маску добропорядочного гражданина…

Доктор подцепила предмет пинцетом, предупредив Катрин о том, что собирается достать кое-что из ее влагалища. Она изъяла презерватив, который был, по всей видимости, больше среднего размера, и положила на металлический поднос. Женщина сделала это быстро и без комментариев, чтобы не тревожить Катрин. Но девушка заметила презерватив.

— О! Что это? Меня изнасиловали? — закричала она.

Бедняжка разрыдалась.

Для доктора Конвей это лишь подтвердило ее догадку о том, что вследствие перенесенного шока девушка все забыла. Если только она не была накачана наркотиками, что покажут анализы.

Катрин продолжала плакать от стыда, от злости и протеста. То ужасное, связанное с провалом памяти, что произошло с ней и в чем она сомневалась с того момента, как очнулась, явно случилось на самом деле! Она была зверски изнасилована! На нее не только напали, избили, что доказывают следы побоев, но и изнасиловали! Какой-то мужчина, которого она знать не знала, совершенно чужой, какой-то маньяк надругался над ней, раздел и зверски взял силой!

Она убрала ноги с подставок, села и, обессиленная, потянувшись к дружескому теплу, склонилась к доктору Конвей, а та, прекрасно понимая причину приостановки осмотра, пыталась утешить ее, стараясь найти нужные слова. Хотя что тут можно сказать? Зло совершено. Раз и навсегда. И ничто не может стереть из памяти девушки это преступление, этот позор. Омерзительное пятно, ужасный и неизгладимый отпечаток навсегда останется тяжким воспоминанием в ее душе.

Катрин плакала. Она чувствовала себя запятнанной навсегда. Даже если она ни о чем не помнила — она знала об этом. Это невозможно забыть, и никогда эта болезненная уверенность не сотрется из ее памяти: ее изнасиловали.

Когда девушка немного успокоилась, доктор Конвей сказала самым нежным тоном:

— Я должна продолжить осмотр. Еще немного, и ты сможешь принять душ и отдохнуть — тебе это необходимо!

Катрин сделала глубокий вдох, но все же снова легла на стол и поместила ноги на подставки. Продолжая осмотр, доктор обнаружила множественные внутренние травмы. Изнасилование было зверским, а член насильника, без сомнения, был больше обычного, о чем свидетельствовал размер кондома. Вызванные отсутствием естественной смазки характерные разрывы говорили о болезненном и безжалостном акте.

Но она так и не обнаружила следов спермы. Без этого необходимого доказательства — особенно при отсутствии свидетелей — насильника будет крайне сложно найти и уличить.

— Теперь надо повернуться на живот, сделай это, я почти закончила.

Катрин беспрекословно выполнила эту новую просьбу. Ей хотелось как можно быстрее избавиться от этой процедуры. Каждый раз, когда ее взгляд падал на презерватив, ее начинало тошнить.

Доктор Конвей обнаружила, что на спине Катрин не было следов от ударов. Однако на левой лопатке остались царапины от ногтей, какие оставляет любовник в порыве страсти. Необходимо было отметить это в отчете.

Затем она обнаружила между ягодиц крошечную струйку свернувшейся крови. Это возмутительное открытие вызвало у врача отвращение. Оставшись неудовлетворенным от насилия обычным путем, мучитель на самом деле пустился во все тяжкие! Если, конечно, этому нет более убедительного объяснения.

— У тебя сейчас месячные, Катрин?

— Месячные? Я…

Ей было неловко. Она не помнила даже этого.

— Нет, не думаю. А почему вы спрашиваете, доктор?

— У тебя… У тебя кровь между ягодиц.

— Кровь? — спросила девушка взволнованно и повернулась к врачу, оперевшись на локоть.

— Да, кровь. Но, возможно, она вытекла из влагалища. Насильник проник в тебя без смазки, поэтому там много внутренних повреждений. Вполне вероятно, что есть разрывы ткани. Я сейчас проверю.

Катрин колебалась, но все же снова легла на живот.

Доктор осторожно раздвинула ей ягодицы. Брови ее нахмурились, когда она обнаружила странное присутствие ворсинки или волоса коричневого цвета, довольно длинного. В частности, она обратила внимание на необычную ранку на внутренней стороне левой ягодицы в трех или четырех сантиметрах от анального отверстия.

— Послушай! — сказала она санитарке. — Постарайся догнать Глорию! Она должна это сфотографировать!

Глава 15

Инспектор Гарри Тамплтон, коренастый пятидесятилетний мужчина с черными глазами, острый взгляд которых заставлял забыть об испещренной следами от незалеченных прыщей коже, ровно в восемь пятнадцать постучал в дверь доктора Гибсона. В кармане у него были два ордера — на обыск и на арест.

Инспектору уже не впервые приходилось иметь дело с психиатром. Именно ему год назад было поручено расследование причин смерти Луизы Гибсон. И в свою очередь он не верил ни минуты в то, что это был несчастный случай, и больше склонялся к версии о том, что это было предумышленное убийство, спланированное мужем, несмотря на безупречную репутацию последнего.

Кроме легендарного чутья, которое заставляло отметать возникающие сомнения, у инспектора были и более веские причины ставить под сомнение невиновность известного психиатра. Конечно, полицейский не знал, есть ли у подозреваемого любовница. К тому же все соседи и друзья Гибсонов в один голос говорили, что это была самая дружная супружеская пара в мире.

Однако за несколько месяцев до смерти жены врач застраховал ее жизнь на семьсот пятьдесят тысяч долларов. Кругленькая сумма даже для человека с хорошим достатком!

Безусловно, это могло быть простым стечением обстоятельств, к тому же Гибсон открыл страховку и на свое имя. Но, возможно, это было продиктовано стремлением избежать ненужных подозрений? Страховая компания, по всей видимости, не пала жертвой подобной меры предосторожности, они дали инспектору Тамплтону зеленый свет для проведения небольшого негласного расследования (к тому же не совсем законного): если бы выяснилось, что имело место убийство, страховая компания получила бы компенсацию за понесенные убытки.

Но в ходе расследования не удалось установить ничего конкретного, разве что инспектор наткнулся на подозрительную улику, хотя само по себе это мало что давало: когда обнаружили тело Луизы Гибсон, на ней были перчатки для вождения, принадлежавшие ее мужу.

Почему она надела его перчатки вместо своих? Они были ей слишком велики, и она не могла спутать их со своими, которые, как выяснилось позже, были аккуратно сложены в бардачке.

В том, что Луиза надела его перчатки, расстроенный Томас усмотрел свидетельство исключительной преданности жены. Но, быть может, это был намеренно оставленный знак, ясно показывавший, что это не несчастный случай и что женщина покончила с собой, не в силах вынести предательства мужа? Допрашивая Гибсона, инспектор настаивал на том, что тот побывал в машине до инцидента и принудил Луизу надеть свои перчатки, Томас в ответ ограничился утверждением, что его жена поступила так просто ради забавы.

Но в таком случае почему именно его перчатки оказались в «альфа-ромео»? Расспросив соседей и сослуживцев Гибсона, инспектор выяснил следующее: Томас, можно сказать, никогда не садился за руль принадлежавшего жене «альфа-ромео», предпочитая приземистый «порше». Также он узнал, что супруги пользовались первой машиной только в тех случаях, когда путешествовали вдвоем, и тогда Томас предпочитал, чтобы машину вела жена. Она же часто поддразнивала его, уверяя, что подобная «обходительность» с его стороны вызвана презрением к ограниченным техническим возможностям «альфа-ромео» по сравнению с его обожаемым «порше». Это озадачило инспектора и заставило усомниться в своих умозаключениях. Возможно, Гибсон оставил свои перчатки в машине жены, так как в них не было необходимости.

И все же никто из соседей не мог припомнить, чтобы накануне происшествия супруги выезжали на очаровательной железной «лошадке» итальянского происхождения.

За недостатком улик расследование так и не было завершено, и инспектор оставил Томаса в покое. Тем не менее его шестое чувство подсказывало, что Гибсон вовсе не столь чист, как это может показаться. Быть может, он интуитивно уловил чувство вины, терзавшее Томаса, подозревая преступление там, где можно было говорить лишь о последствиях несчастного случая.

Теоретически любое расследование должно проводиться независимо от предшествующих дел. Однако, стучась в дверь особняка Гибсонов, инспектор Тамплтон не мог удержаться от довольной улыбки при мысли о неизбежном торжестве справедливости. Преступника всегда ждет расплата за содеянное.

Ему открыла огромная сорокалетняя мексиканка с мужицкими руками и подозрительным взглядом. Это была горничная, — безмерно преданная хозяину, она осталась работать в доме после смерти Луизы.

Приход инспектора полиции удивил ее, к тому же тот явился не один, а с ассистентом, двадцатипятилетним стажером Полом Вильямсом, которого ему навязали взамен постоянного напарника, ушедшего в отпуск в связи с болезнью. Работать на Тамплтона было далеко не просто, это стало причиной ухода двух его лучших помощников.

Эскорт из двух полицейских в форме возбудил любопытство в округе. Очаровательная соседка прервала прогулку со своим пуделем, озадаченная визитом полицейских к доктору Гибсону. Спортсмен, прервав свою пробежку, остановился возле ограды. Постепенно подтягивались все новые зеваки.

— Мы к доктору Гибсону.

— Он спит.

Немногим ранее мексиканка зашла в спальню, где обнаружила доктора, тот заснул на своей кровати прямо в одежде. Обычно она редко заставала его дома по утрам, по крайней мере после смерти жены, так как с тех пор он стал завтракать в ресторане по соседству с клиникой.

Она хотела было закрыть дверь, но ей не дали этого сделать, предъявив полицейский значок.

— Инспектор Гарри Тамплтон из уголовного розыска!

С некоторым сожалением она разрешила им с ассистентом войти. Двое полицейских остались в вестибюле, ожидая дальнейших распоряжений инспектора.

Горничная прошествовала вперед.

— Перед тем как вы пойдете будить хозяина, я хотел бы задать вам несколько вопросов, — сказал инспектор.

Тем временем его ассистент, обозрев интерьер, не удержавшись, присвистнул от восхищения роскошью дома.

— Нам до такого далеко, — завистливо протянул он.

Его патрон никак не откликнулся на данный комментарий. Вильямс заметил на стене большую литографию Шагала, на которой значился номер 39/300. Будучи невеждой в искусстве, он подумал, что это цена произведения, и снова присвистнул от изумления.

— Ого! — возопил он. — Шеф, идите посмотреть: картина за тридцать девять тысяч триста долларов! Ну вот скажите, как люди могут выкладывать такие деньги за безделицу! Тридцать тысяч долларов за детский рисунок, который черт-те на что похож! Моя племянница рисует мне такие же, только бесплатно! Нет, таких людей надо на самом деле сажать… Они и правда не знают что делать со своими деньгами. — Он хохотал от души.

— Хватит, Пол! Мы не в музей пришли, а проводить расследование!

— Хорошо, патрон, но тридцать девять тысяч, это все же… я столько за год не зарабатываю.

— И будешь зарабатывать еще меньше, если не прекратишь свой треп, — сказал инспектор, закатывая глаза к потолку.

К нему приставили настоящего идиота! Тамттлтон повернулся к горничной:

— В котором часу вы пришли сегодня утром?

— Дак в восемь и начала.

— Я не спрашиваю, во сколько вы начали! Я спрашиваю, когда именно вы подошли!

Инспектора было не так-то легко одурачить. Он со своими черными, как угольки, глазами производил впечатление образованного человека. К тому же узкий, мексиканский, разрез его глаз предостерегал, что с ним не стоит играть в игры. Чтобы противостоять этому мачо, нужно быть таким же хитрым и сильным, как неудержимые в ярости и в выпивке мужчины его родины. Горничная опустила веки, уличенная сразу в двух злодеяниях: она опоздала на работу и пыталась обмануть инспектора.

— Я пришла пять минут назад.

— Вы к чему-нибудь прикасались?

— Нет, я всегда первым делом варю кофе. Хосите чашеську?

— С удовольствием выпью! — ответил ассистент, который как раз проходил мимо. — Интересно, каков вкус кофе у богачей?!

— Точно такой же, как и у твоего бедняцкого кофе, — оборвал Тамплтон.

— Да я так просто сказал, патрон.

Инспектор, посмотрев на часы, продолжил:

— Вы каждую пятницу приходите с утра?

— Да. Я здесь всегда ровно в восемь, а сегодня утром дочурка моей дочери, ей всего шесьнадцать лет, а она уже беременна на третьем месяце, ее насяло тошнить, и мне пришлось…

— Да, да, хорошо, — прервал инспектор. — Я не спрашиваю объяснений по поводу опоздания. Скажите лучше, обычно вы застаете хозяина дома, когда приходите?

— Нет, обычно он уходит раньше, он не завтракает дома с тех пор, как его жена…

— С тех пор как его жена — что? — спросил инспектор, который притворился, что не слышал о смерти Луизы Гибсон.

Кто знает, а вдруг он выведает что-то новое по этому делу.

Горничной не понравился взгляд инспектора. Он нехороший, этот мужчина, он нечестен. И к тому же он заставлял ее ощущать неловкость.

— С тех пор, как он вдовец. В прошлом году бедный доктор Гибсон потерял свою жену в автомобильной катастрофе.

— Ах вот оно что! Не могли бы вы теперь пойти разбудить своего хозяина?

— Очень хорошо, очень хорошо, — сказала она неуверенно.

Мексиканка испытывала страшную неловкость: как же разбудить хозяина, если за все время работы на него она никогда этого не делала? Она покинула гостиную.

— Похоже, вчера у доктора было небольшое пиршество с дамой, — заявил ассистент.

Стоя перед кофейным столиком, он указывал на два бокала, бутылку водки «Смирнофф» — все это, а также упаковка мнемониума и инструкция лежало там, где Гибсон оставил это накануне.

Приблизившись, инспектор заметил губную помаду на одном из бокалов и усмехнулся. Теперь-то он у него в руках! Во второй раз доктору Гибсону ускользнуть от него не удастся! Если губная помада на бокале и та, которой пользовалась девушка, ставшая жертвой преступного нападения, идентичны, к тому же если совпадут отпечатки пальцев — этого, возможно, будет достаточно для предъявления обвинения.

В самом деле, как сможет психиатр объяснить присутствие своей пациентки у себя в доме в тот вечер, когда было совершено изнасилование? А тот факт, что он выпивал с ней? И то, что она была обнаружена в его машине, неподалеку от его дома, в запачканных кровью мужских перчатках, в действительности принадлежавших Томасу? В случае если тест на ДНК выявит, что это кровь Томаса, тогда у психиатра будут большие проблемы. Кто, кроме него, мог запачкать перчатки его же кровью и надеть их на Катрин в вечер, когда на нее было совершено нападение? Нет, все это представляло собой целую серию слишком подозрительных совпадений. Напрасно доктор Гибсон или его адвокат будут выдвигать различного рода объяснения, ни один судья и ни один из присяжных им не поверит.

Да, на этот раз он влип! Удивительно, как человек со столь тонким мышлением мог допустить такие грубые ошибки. Хотя чувство вины все же порой возникает даже у самых жестоких преступников, у людей, лишенных чести и совести. Оно гложет их до тех пор, пока они сами, почти добровольно, не компрометируют себя, идя в прямом смысле на убийственный риск.

Осмотрев диван, инспектор сделал первое любопытное открытие: длинный волос, по всей видимости женский.

— Нужно взять на экспертизу, — приказал он своему ассистенту. — У тебя с собой полиэтиленовые пакеты?

Стажер, зазевавшись на роскошные резиденции квартала, забыл все принадлежности в машине.

— Я вернусь через минуту.

— Возьмешь образцы здесь, — сказал инспектор, указывая на маленькое светлое пятно на диванной обивке.

— Сперма? — спросил заглянувший в гостиную полицейский, взволнованный этой находкой.

— Нет, замороженный йогурт!

— Замороженный йогурт?

— Да нет же, идиот, это не йогурт и не сперма, разве что несколько сперматозоидов доктора, если они не такие же ничтожные, как у Бой Джорджа! Это, возможно, женская секреция, если ты понимаешь, что я имею в виду!

— А-а, — ассистент был изумлен наблюдательностью, проявленной патроном. — Женская секреция!

Он ушел за чемоданчиком, поскольку предстояло взять обычные образцы: отпечатки пальцев, образцы волос, ткани, коврового ворса, разные компрометирующие предметы.

Тамплтон наклонил голову и затянулся сигаретой. Стажер был симпатичным малым, но далеко явно не продвинется.

Глава 16

Когда наконец Томас проснулся, то сначала отпрянул назад. Он не сразу узнал трясшую его за плечо мексиканку, ее широкое лицо и вытаращенные от волнения глаза напугали его настолько, что от удивления и оцепенения он вскрикнул.

Женщина вышла. Гибсон постепенно пришел в себя, затем, позвав горничную, извинился, а так как он намеревался спросить ее о причине столь своевольного решения разбудить, она его опередила:

— Полисия!

— Полиция?

— Да, внизу полисия! Они сесясь же хотят вас видить, доктор. Вот посему я вас разбудила. Я изьвиняюся…

— Да нет же, все в порядке, Эстрелла. Я понимаю. Скажите им, что я иду.

Она отправилась в гостиную. Заметив, что спал одетым, доктор нахмурил брови. Это было не в его правилах, так как обычно он спал совершенно обнаженным. Он провел рукой по лицу, голова раскалывалась от боли. Неужели он вчера пил? Ничего такого он не припоминал. На самом деле Томас осознал, что вообще ничего не помнит — ни что он делал, ни где был и с кем — ничего!

Это обеспокоило его: с ним никогда не случалось ничего подобного. От всего этого ему стало не по себе, потом он почувствовал страх. Но медлить было нельзя: полиция ждала его в гостиной! И все же он зашел в ванную, посмотрелся в зеркало и обнаружил, что выглядит ужасно: лицо было бледным, почти восковым. Умываясь холодной водой над одной из двух больших раковин, он обнаружил на руках глубокие царапины.

Откуда они? Как он мог так пораниться? На него напали? Однако повреждения вовсе не походили на те, что получают в драке. Он бы сказал, что так можно пораниться, свалившись с велосипеда, а ладони рук оцарапаны об асфальт.

Он вытер лицо и руки полотенцем, наскоро причесался и направился в гостиную, терзаясь вопросами. Что такого мог он сделать, чтобы спровоцировать приход сил правопорядка? Еще он спрашивал себя, пил ли он накануне. Томас дыхнул себе в кулак: от него несло водочным перегаром! Возможно, это все объясняло. Он слишком много выпил, что в последние месяцы с ним случалось все чаще, и отключился. Ему приходилось слышать от пьющих друзей, что такое бывает. Но с ним самим такое случилось впервые. Отключка. Так оно и есть! Потеря памяти. Обо всем просто забываешь. Тогда, наверное, по дороге он попал в аварию, что объясняет раны на руках.

Войдя в гостиную, Томас был неприятно удивлен, увидев, что ассистент Тамплтона кромсает стоявший там черный кожаный диван огромными ножницами.

Хозяин дома возмутился.

— Эй, вы! Что вы делаете? — закричал он, от негодования потрясая руками в воздухе.

Вильямс продолжал выполнять задание. А вот его патрон с удовольствием вмешался:

— Он делает свою работу, доктор!

Томас обернулся и узнал инспектора Тамплтона, после кончины жены именно он отравлял ему жизнь в течение месяцев. Он, безусловно, жаждет доставить новые неприятности. Может, это все просто дурной сон? Зачем этот инспектор явился в его дом с одним из своих помощников, да еще в сопровождении двух полицейских в форме, которых он только что заметил? К чему подобная делегация? Решительно, можно подумать, что ночью он не иначе как совершил ужасное преступление!

Томас не ответил инспектору, — возможно, он промолчал из-за того, что храбрость оставила его. В этот момент на кофейном столике, рядом с двумя пустыми бокалами, которые ассистент еще не успел положить в пластиковые пакеты, он заметил упаковку мнемониума: вид этого препарата вызвал у него необычную реакцию. Он не мог с уверенностью сказать, видел ли его раньше, однако это что-то ему напоминало. Но что? Он не знал.

Томас подошел к столику и увидел инструкцию по применению препарата, со вчерашнего вечера валявшуюся там развернутой. Крупными буквами там значилось: Медикамент будущего — счастье в одной таблетке. Тем не менее доктор не вспомнил, о чем, собственно, речь, пока не прочитал ниже: Пациент полностью забывает случай, легший в основу травмы.

Интуитивно он связал в единое целое: бокалы на столе, опорожненная бутылка водки, упаковка мнемониума… Должно быть, он принял таблетку и лекарство заблокировало его память. Так вот что произошло! Никакого другого объяснения его отключке не было.

В это время молодой Вильямс продолжал вырезать из кожаной обивки дивана десятимиллиметровый квадрат!

— Кто дал вам на это право? — спросил его психиатр.

И снова Тамплтон пришел на помощь своему ассистенту:

— У меня есть ордер на обыск, этого достаточно, чтобы перевернуть ваш дом вверх дном. — И он предъявил документ, на который Томас даже не взглянул. Выдержав паузу, словно для того, чтобы усилить эффект разыгрывающейся драмы, инспектор с усмешкой добавил, держа в руке вторую бумагу: — Я также располагаю ордером на ваш арест по подозрению в нападении и изнасиловании вашей пациентки Катрин Шилд, которая этим утром была найдена в вашем «мерседесе» на пляже рядом с вашим же домом. Вы имеете право хранить молчание. Все, что вы скажете, может быть использовано против вас.

Новость явно шокировала доктора. Но так как Гибсон был почти уверен, что принял таблетку мнемониума и в результате ничего не помнил, он не возразил ни единым словом, к радостному удивлению инспектора, который, без сомнения, принял эту пассивность за признание вины. Это было слишком хорошо, слишком просто! В конце концов, он может засадить его в тюрьму и тут же добиться полного признания в том, что связано со смертью жены.

— Не хочу усугублять ваше отчаяние, доктор, но у меня такое впечатление, что последующие годы жизни вы проведете в тюрьме.

Томас не поддался на провокацию, он тут же задал вопрос:

— Как она?

— Кто?

— Катрин, конечно!

— Она вне опасности. — Инспектор настолько растерялся, что не сразу понял, о чем его спросил доктор.

Томас явно почувствовал облегчение. Не так важно, что он мог или не мог сделать со своей пациенткой за время долгих часов своей отключки, главное, что он ее не убил!

Во взгляде инспектора появилось новое выражение. Решительно, этот врач знает свое дело! Какое сострадание к пациентам! По меньшей мере он умело играет свою роль. Да, именно так, он делает все, чтобы усыпить бдительность полиции, как было при расследовании смерти его жены. Но на этот раз у него ничего не выйдет: слишком много против него улик.

Инспектор сделал знак полицейским. Дюжий верзила подошел с наручниками.

— Вы собираетесь надеть на меня наручники? — спросил Гибсон, указывая на полицейского.

В это время инспектор обратил внимание, что руки врача покрыты ссадинами и порезами. Он взял его за правую руку, попросил показать левую и спросил:

— Вы поранились, доктор?

— Я… по всей видимости, да, — пробормотал Томас.

— Что значит «по всей видимости»?

— Я не могу вспомнить.

— Вы не помните?

— Нет.

— Мы обнаружили следы крови на сиденье вашей машины рядом с пострадавшей. А на ней были мужские перчатки. Перчатки из черной кожи, «порше». Это вам о чем-нибудь говорит, доктор? К тому же кровь запеклась и на перчатках.

Томасу стало дурно. Кожаные перчатки были той же марки, что и его собственные перчатки для вождения! Что и те, которые были на руках жены во время роковой аварии! Что за странное совпадение! Какой жестокий поворот судьбы!

Инспектор подвел итог:

— Если тест на ДНК покажет, что на сиденье и на перчатках ваша кровь, вам, доктор, понадобится очень хороший адвокат.

Глава 17

К тому времени когда наконец приехал адвокат, Томас уже почти час томился в узкой камере полицейского участка. Свое новое унижение он переживал меньше часа, а первым было то, что пришлось выдержать взгляды соседей, когда его вывели из собственного дома в наручниках, в сопровождении двух полицейских, как обыкновенного преступника — кем он, возможно, и являлся. Как знать?

Он встретил доктора Джеймса Робертсона с явным облегчением. Они знали друг друга уже на протяжении двадцати лет, вместе кутили, учились в одном университете и, даже если они виделись нечасто, им всегда было приятно снова встретиться. За исключением, конечно, встреч при обстоятельствах, подобным нынешним.

Доктор Робертсон сразу же отозвался на зов друга о помощи, улизнув с крайне важного заседания в своей адвокатской конторе.

Очень энергичный, всегда загорелый, с густой, аккуратно подстриженной бородой и веселым взглядом, этот мужчина излучал сияние. И только почти лысая голова выдавала, что ему уже сорок пять.

— Спасибо, что приехал так быстро, — сказал Томас, облегченно вздохнув.

— Пустяки, старина!

Полицейский проводил Томаса и адвоката в маленькую комнату, чью скудную меблировку составляли деревянный стол и два стула без спинки. Ну по крайней мере они могли поговорить без свидетелей. Мужчины сели.

Помолчав минуту, в течение которой они смотрели друг на друга улыбаясь, с явной теплотой, Томас сказал:

— Ты хорошо выглядишь.

— Да я защищаюсь! Я пока еще не встретил женщину, на которой захотел бы жениться. Не тороплюсь. Сначала долго присматриваюсь, изучаю… — ответил Робертсон шутливым тоном.

— Да, так надежнее, так надежнее, — повторился Томас, зная о том, какой успех у женщин имеет его друг, потрепанный недавним разводом, который оказался для него разорительным, хоть он и являлся адвокатом: сапожник всегда без сапог? В его оправдание следовало сказать, что он допустил ошибку — по крайней мере в этом смысле, — женившись на коллеге.

— А ты как, уже не переживаешь так из-за Луизы?

— Да, я думаю о ней теперь не больше ста раз в день.

— Это прогресс, — сказал с нотой симпатии его друг. — Время лечит.

На мгновение оба замолчали.

— Мы можем спокойно поговорить, не опасаясь, что нас потревожат? — спросил Томас своего адвоката. — Есть вероятность, что они подслушивают?

— Нет, тем не менее я никогда не полагаюсь на честность полиции, — объявил адвокат, с этими словами он достал из своего портфеля желтый плеер марки SONY и две маленькие колонки. Он поставил все это на стол между собой и Томасом и нажал на пуск. Тут же зазвучал дьявольский рок в исполнении одного из кумиров их молодости, причем с такой силой, какую нельзя было и предположить, судя по размерам проигрывателя.

— Это должно уладить проблему, — сказал доктор Робертсон, в то время как Джимми Хендрикс чувственным голосом пел: «'Scuse me, while I kiss the sky!»[1]

— Allright! — сказал Томас, в который раз пораженный оригинальностью и изобретательностью своего старого школьного друга.

— Ты помнишь Вудсток? — спросил Томас. — У меня тогда были волосы до самых плеч!

— А у меня вовсе не было волос! — сказал адвокат, коснувшись рукой своей гладкой лысины.

Мужчины разразились смехом. Затем, успокоившись, доктор Робертсон достал блокнот. Время для забав истекло. Ситуация была серьезной. Адвокат достал из внутреннего кармана шикарную позолоченную ручку «Монблан», подаренную богатым клиентом.

— Ну рассказывай, что же произошло на самом деле?

Томас широко раскрыл глаза и сжал губы.

— Я ничего не помню! Я только знаю, что меня обвиняют в изнасиловании одной из моих пациенток. Этим утром ее нашли в моей машине в конце пляжа, прямо перед моим домом. Изнасилованную и избитую…

— О! Какая прелесть… Но что могло произойти? Как так получилось, что ты ничего не помнишь?

— Та же самая проблема, что и с Джимми Хендриксом…

— Нар…

Адвокат не осмеливался полностью озвучить свою мысль. К тому же он был удивлен, так как даже в университете, во времена когда практически все принимали или по крайней мере пробовали наркотики и травку, Томас даже слышать о них не хотел. Он был слишком добропорядочным, слишком дисциплинированным и почти не поддавался модным веяниям.

— Наркотики? Ты? — закончил вопрос адвокат, нервно проводя рукой по лысому черепу, будто по воображаемым волосам.

— Да…

— Я не знал, что ты начал… Это из-за Луизы, ты страдал?

Томас догадался, что неправильно понят.

— Да нет же, я принял экспериментальный препарат, мнемониум. Он… как бы попроще объяснить… он действует на главный центр памяти. Иными словами, это лекарство заставляет тебя забыть о том, что ты пережил в течение предыдущих двенадцати часов и, по всей вероятности, нескольких часов, которые следуют за его приемом. Если дело обстоит именно так, то, возможно, вчера вечером я принял этот препарат. Но я ничего не помню. Ни когда, ни зачем — ничего. Я только заметил вскрытую упаковку у себя дома сегодня утром и сделал вывод, что именно так и было.

Доктор Робертсон нахмурил брови:

— Это глупо, очень глупо! Не представляю, как мы обеспечим тебе алиби, если ты ничего не помнишь!

— Я тоже не представляю, поэтому и позвал тебя.

— В таком случае нужно, чтобы ты ничего не говорил полиции. Ничего и ни при каких компрометирующих обстоятельствах. Я останусь с тобой на предварительный допрос, который не следует откладывать надолго.

— А если они решат, что я хочу что-то скрыть?

— Они могут думать все, что им взбредет в голову! Главное — не скомпрометировать себя. Просто говори, что не помнишь. Впрочем, это самое правдивое признание из того, в чем ты меня уверяешь.

— Я ничего не делал, я уверен! — возразил Томас.

— Ты, может, ничего и не сделал, но на суде будут иметь значение впечатления, образы, которые перевесят твое заявление.

— На суде? Ты думаешь, что дело дойдет до суда?

— Знаешь, мой бедный Томас, необходимо, чтобы ты спустился на землю, в противном случае я начну и вправду думать, что ты наслушался Джимми Хендрикса! Ты в полицейском участке. Тебя арестовали. У них очень серьезные обвинения против тебя. Я могу попытаться добиться твоего условного освобождения на предварительном допросе, но суда тебе в любом случае не избежать.

Явно подавленный, Томас не произнес больше ни слова. То, что Джеймс только что ему объяснил, было, безусловно, логично. Просто он действительно еще не воспринимал ситуацию всерьез. Его мыслительные способности, похоже, все еще были парализованы действием мнемониума. До этого момента он не осознавал всей сложности ситуации. Он почувствовал, как к лицу прилила кровь. На лбу выступили капельки пота.

— Зачем на самом деле ты принял это лекарство?

— Я не помню!

— Конечно! — сказал Джеймс, улыбаясь. — Этот препарат стирает память! И я полагаю, ты также не помнишь, как заставил принять его свою пациентку?

— Нет…

— Я надеюсь, он не обнаружится в крови девушки, иначе…

Он не закончил фразу, предпочитая пока не анализировать эту возможность, иначе сценарий случившегося напрашивается сам собой: врач предписывает пациентке лекарство, стирающее память, и принимает его сам, чтобы домогаться ее… Это наиболее очевидная версия.

Джеймс Робертсон снова заговорил:

— Нельзя, чтобы полиция думала, что ты регулярно принимаешь наркотики или лекарства. Ты не можешь… не знаю, ты не можешь сказать им, что хотел провести тестирование лекарства на себе, перед тем как выписывать его пациентам?

— Крайне редко случается, чтобы врач проводил подобные эксперименты на себе, но мне кажется, что именно это и произошло.

— Вот и хорошо. В любом случае просто скажи, что ты ничего не помнишь, по крайней мере из того, что касается вчерашнего дня и вечера. Посмотрим, как можно избежать суда. Кто знает, может, память к тебе вернется и ты вспомнишь, что провел ночь с парой старинных друзей, которые смогут обеспечить тебе железное алиби!

Глава 18

— Вот, значит, по какому принципу вы собираете журналы, доктор? — с вызовом произнес инспектор, бросая на стол пачку модных журналов, на обложках которых красовалась Клаудия Шиффер.

Его ассистент обнаружил их в спальне Томаса на дне старинного деревянного сундука, что дало повод этой мелкой сошке улыбаться во весь рот от удовольствия. Наконец-то он попал в цель!

Оба полицейских сидели напротив Томаса и его адвоката за прямоугольным столом, на котором стояли телефонный аппарат, пепельница и диктофон, незамедлительно включенный Тамплтоном. В комнате, где они находились, не было окон, в основном здесь инспектор и проводил допросы.

В ожидании ответа Томаса Тамплтон прикурил сигарету и сделал затяжку. На этот раз Томас у него на крючке, он был в этом уверен. Поэтому его не волновало то, что подозреваемый медлит с ответом. Немигающий взгляд придавал и без того жгучим глазам полицейского выражение устрашающей настойчивости.

Сам же Томас чувствовал себя подавленным и расстроенным.

Уверенный в успехе, инспектор бросил на пачку журналов фотографию Катрин в «мерседесе», лежавшей без сознания, в разорванном и запачканном кровью платье, с оголенной грудью. Рядом с девушкой были раскиданы белые розы.

— Быть может, это фото освежит вашу память? — спросил инспектор. — Вы, конечно, узнаете свою машину. А вы не находите, что между вашей пациенткой и моделью с обложек всех этих журналов есть разительное сходство? Не это ли называют наваждением, доктор? Или идеей фикс?

Потрясенный фотографией Катрин в большей степени, чем обескураживающими вопросами, заданными инспектором, Томас молча, с оторопевшим видом уставился на снимок.

— Знайте, доктор, вы можете говорить открыто, — прервал паузу инспектор и повернулся к своему помощнику с довольной улыбкой заговорщика в предвкушении скорой победы. — Добровольное признание смягчит наказание! — с иронией в голосе добавил он.

Томас не отвечал, он пристально смотрел на фотографию своей юной пациентки, в глазах его блестели слезы. Его охватило ужасное сомнение.

Если именно он сотворил все это с девушкой, то ему не нужна защита. Пусть его накажут, посадят в тюрьму. Пусть даже его приговорят к высшей мере наказания. Катрин выглядела жутко. Доктор подумал: «Под воздействием наркотиков или нет, я не мог допустить подобное!» Провал памяти не может до такой степени изменить сущность человека!

Но он был вынужден сознаться себе, что Катрин с самого начала очаровала его, так как безумно напомнила ему жену. Им обеим было присуще сходство с Клаудией Шиффер. Однако неужели он настолько потерял голову, что принял свою пациентку за жену и захотел заняться с ней любовью, по всей видимости, против ее воли?

Адвокат Томаса счел найденные полицией журналы, фото Катрин и необычайное сходство молодой женщины и знаменитой топ-модели плохим, если не сказать удручающим предзнаменованием. Вопреки обычному хладнокровию он уже чувствовал некоторую нервозность. Как, черт возьми, он сможет вытащить своего клиента из этой заварушки? Допрос едва начался, а петля, накинутая на шею Томаса полицией, уже начала затягиваться! Вот перспектива!

— Ну так что, доктор, я получу ответ сегодня или мне придется проводить трехлетнюю терапию, чтобы его добиться? — спросил инспектор, намекая на общеизвестную медлительность психиатров, увеличивающую повременную оплату.

— Мой клиент использует право не отвечать на поставленный вопрос, — вступил адвокат Робертсон.

— Оставь, Джеймс, я все ему объясню.

Гибсон полез в задний карман брюк, что спровоцировало у полицейских спонтанный и смехотворный жест недоверия: опасаясь, что доктор может достать оружие, они рефлекторно ухватились за свое.

Увидев это, Томас пошутил:

— Осторожно, не пораньтесь!

Угодив впросак, полицейские смущенно заулыбались, один из них принялся как ни в чем не бывало тушить сигарету, а второй переложил фотографию Катрин обратно в досье.

Томас в это время достал из заднего кармана бумажник и извлек оттуда черно-белый снимок жены.

— Вам следовало бы помнить о том, что моя жена была очень похожа на Клаудию Шиффер, инспектор. Естественно, Луиза старше… После ее смерти я… у меня был тяжелый период. И я начал покупать журналы, в которых писали о знаменитой красотке. Я понимаю, что это абсурд, но это производило на меня впечатление, будто моя жена все еще жива. Я… Человек не может с легкостью забыть все, как ему этого ни хотелось бы.

Опечаленный, он опустил голову и замолчал. А трое мужчин, озадаченные глубоко личным признанием, сочувственно молчали. Это признание в любви в адрес ушедшей из жизни любимой было настолько возвышенным, а продиктовавшая его почти маниакальная страсть такой волнующей, что слова казались излишними.

Воспользовавшись наступившей паузой, инспектор взял себя в руки и выпрямился. Не стал ли он жертвой обмана? Возможно, Томас, обладая исключительным талантом, разыгрывал комедию, как год назад? Он поклялся себе, что больше этого не допустит.

Инспектор посмотрел на Томаса, впиваясь в него своими черными глазами. Строгий взгляд психиатра говорил о его интеллекте, необычайной воле и вместе с тем чрезвычайной способности лукавить, прятаться под масками. В то же время голубые глаза Гибсона, казалось, излучали чувственность. И несомненно, именно здесь и нужно искать его слабое место. У этого уравновешенного с виду врача наверняка есть своя ахиллесова пята! Нужно непрерывно атаковать, подстраивая ловушки и инсинуации, и в конце концов доктор попадется, совершив какую-нибудь оплошность.

— Где вы были вчера вечером? — спросил инспектор.

— Я не помню.

— Как не помните? И вы полагаете, что я это проглочу? Я думал, что вы придумаете что-нибудь поновее, доктор, вы меня разочаровываете!

— Дело в том, что я принял мнемониум. Кстати, упаковка лежала на кофейном столике в гостиной, вы должны были ее заметить.

— Конечно! — важным тоном сказал ассистент инспектора.

— Тогда вы, несомненно, прочли прилагающуюся к нему инструкцию.

— Зачем нужно было принимать этот препарат? — задал встречный вопрос Тамплтон.

— Это лекарство находится на стадии экспериментов, а нам, врачам, нередко приходится испытывать по доброй воле некоторые препараты перед тем, как выписать их пациентам. Так часто поступают, по крайней мере, с лекарствами, которые влияют на расположение духа.

Томас тайком бросил взгляд на своего адвоката. Примет ли инспектор это объяснение? Юрист повел бровью в знак одобрения, но, само собой разумеется, суеверно скрестил пальцы.

— Если я правильно понял, вы абсолютно ничего не помните! И это означает, что вы вполне могли изнасиловать вашу пациентку! Ведь вы не можете доказать мне обратное!

— Вы можете делать любые предположения. Я знаю, что не насиловал ее.

— Мы взяли у Катрин кровь на анализ. Если в ней обнаружат следы лекарства, тогда прощайте, любезный доктор! Против вас будут слишком тяжкие улики, если не произошло ошибки. Так как этого препарата нет в продаже, значит, вы один могли заставить ее принять лекарство. С другой стороны, если вы сейчас же во всем сознаетесь…

— Мой клиент ни в чем не виновен! — вмешался Робертсон. — Не может быть и речи о том, чтобы он подчинился вашей смехотворной просьбе!

— Положение вашего клиента отнюдь не безоблачно, дорогой мэтр. Ведь уже были прецеденты.

— Прецеденты? — Томас был оскорблен не на шутку, так как на него никогда не было подано ни одной жалобы ни Ассоциацией психиатров, ни со стороны общественности, иначе он не возглавлял бы комитет по дисциплине клиники Гальярди.

Инспектор повернулся к помощнику, который достал из досье два документа. Первым из них было письмо, Томас тут же узнал красивый женский почерк.

— Зачем вам это письмо? — вскричал он, явно раздосадованный.

— Теряем выдержку, доктор? — усмехнулся инспектор.

Доктор Робертсон дотронулся до руки своего клиента, чтобы предотвратить скандал, который мог разразиться. В гневе порой случается наговорить такое…

— Я не понимаю, причем здесь письмо этой пациентки! — возразил Томас.

— Я зачитаю отрывки из письма, которое она вам написала перед самоубийством, и мы попробуем выяснить, не случилось ли с ней то же самое, что и с бедной мадемуазель Шилд. — Повернувшись к доктору Робертсону, он добавил: — Мне бы хотелось, чтобы вы обратили особое внимание на то, что я буду читать, мэтр. Возможно, тогда вы проявите мудрость и дадите другой совет вашему клиенту, который, кажется, имеет несколько необычные отношения со своими пациентками. Вот основные абзацы:

Дорогой доктор, или, может, лучше сказать дорогой Томас. Жизнь удалась, так как мне удалось встретиться с моим спасителем. Но в то же время жизнь не сложилась, потому что мужчина, который меня спас, стал причиной моей смерти. Между нами всегда была тайна…

Инспектор прервал чтение и бросил взгляд на Томаса, чтобы удостовериться в воздействии. Затем он продолжил, явно выбирая отрывки, заставляющие заподозрить вину врача.

Я Вас люблю. Да, я люблю Вас, но знаю что наша любовь невозможна. По злой иронии судьбы, именно таким я полюбила Вас, как не любила раньше никого и никогда. И вот я решила уйти, так как знаю, что не смогу жить без Вас… До нашей встречи я не знала, что можно любить, что все может обрести смысл. Я поняла, что мне не хватало Вас, как Архимеду не хватало рычага, чтобы перевернуть Землю. Но я открыла это для себя, лишь переступив порог клиники, я поняла, что больше не смогу существовать без Вас Внезапно у меня сильно закружилась голова, боль душевной раны затихла, когда я лучше узнала Вас, но теперь рана открылась вновь и позволила проникнуть в меня той пагубной силе, что уже многие годы подтачивает мое существование и толкает на смерть.

— Остановитесь!

Томас не мог больше этого вынести. Это было не только подло, письмо вызывало болезненные воспоминания о Диане, его любимой пациентке, повесившейся на балконе на следующий день после выписки. А ведь в ее лечение он вложил столько сил, и ее так называемое «выздоровление» принесло ему глубокое удовлетворение. Он стремительно вскочил и схватил инспектора за воротник, замахнувшись, чтобы его ударить.

— Вы не имеете права чернить память этой женщины! Вы негодяй! — крикнул он.

Инспектор одновременно был удивлен и обрадован реакцией психиатра. Он правильно все рассчитал. Доктор сломался, он наконец-то выдал себя! Теперь последуют признания… Смакуя заранее свою победу, полицейский даже не пытался защищаться или успокоить доктора.

Но мэтр Робертсон сразу же вмешался:

— Томас, умоляю, успокойся! Ты не отдаешь себе отчета!

Призванный к здравомыслию повелительным голосом своего адвоката и друга, Томас подчинился и немедленно взял себя в руки.

— Я хотел бы переговорить с моим клиентом с глазу на глаз, пожалуйста, — сказал мэтр Робертсон инспектору; тот, поправляя свой галстук, хитро подмигивал своему ассистенту: мол, дело в шляпе!

Но адвокату так и не пришлось поговорить со своим клиентом; дверь комнаты, где проходил допрос, открылась, и вошла секретарь.

— Я объяснила посетительнице, что вы заняты допросом доктора Гибсона, господин инспектор, но она настаивает и говорит, что дело не терпит отлагательств, ей необходимо вас видеть.

Не дав закончить объяснения, элегантная дама, стоявшая позади секретаря, с уверенностью вышла вперед: это была Джулия Купер.

Глава 19

— Чем могу быть полезен? — спросил инспектор женщину-врача.

Томас смотрел на нее с удивлением. Что могло понадобиться его коллеге в полицейском участке? Впрочем, он недолго оставался в неведении, так как очаровательная Джулия, на которой в этот день был элегантный черный костюм, немедленно все объяснила, и ее слова произвели эффект разорвавшейся бомбы.

— Я хочу сделать заявление. Прошлую ночь я провела с доктором Гибсоном. — Она выждала некоторое время, чтобы дать четырем мужчинам прийти в себя, а затем продолжила: — Мы вместе покинули клинику, на двух машинах. Мы выпили по стаканчику в баре «Гавана», который находится рядом с домом доктора Гибсона. И потом провели вместе ночь.

— Пол, проверь «Гавану», — сказал Тамплтон своему ассистенту, который немедленно схватил телефонную трубку, спросил у телефонистки номер бара и позвонил туда.

В это время инспектор расспрашивал Джулию, которая поглядывала на Томаса с застенчивой, чуть виноватой улыбкой. Адвокат Томаса в свою очередь мысленно поздравил себя: во-первых, у клиента появилось железное алиби, а во-вторых, его другу явно сопутствовала удача.

В самом деле, какая потрясающая женщина! А глаза! Есть за что продать душу дьяволу! Не говоря уже о будоражащих воображение ногах в тугих нейлоновых чулках и об аккуратных ступнях в серо-коричневых лодочках из змеиной кожи, цвет которых ненавязчиво перекликался с оттенком ее блузки.

— Какие отношения в действительности связывают вас с доктором Гибсоном? — поинтересовался инспектор.

Его вопрос удивил молодую женщину. Он что, идиот? Она только что объявила ему о том, что провела ночь с Томасом! Хотя, может, он думает, что они просто смотрели на звезды?

— Какие отношения?

— Как долго вы состоите с ним в интимной связи?

Она посмотрела на часы, милые часики от Картье, память об эфемерной связи с богатым, но ветреным мужчиной — неисправимый недостаток, на ее взгляд, который не может компенсировать даже огромное состояние, — и сказала:

— Уже двенадцать часов и… подождите… и пять минут. Да, двенадцать часов пять минут. Я ответила на ваш вопрос?

Томас и его адвокат не смогли удержаться от смеха, равно как и ассистент, за что последний был удостоен желчного, укоризненного взгляда патрона. Нельзя сказать, что тот был сильно обрадован тем, что над ним потешалась эта молодая женщина.

— Хм… шеф, бармен «Гаваны» только что подтвердил, что доктор был там вчера с дамой, — сообщил Вильямс, — хорошенькой, как мадам Купер.

— Благодарю тебя, — сухо ответил инспектор, глубоко разочарованный.

Его стратегия рухнула как карточный домик. Он повернулся к Джулии Купер:

— Мадам, вы отдаете себе отчет в том, что…

— Прошу вас, называйте меня доктор Купер, пожалуйста, господин инспектор.

Она совершенно не питала пристрастия к титулам и званиям, а просто от души потешалась, заставляя полицейского называть ее «доктор». Ей хотелось сбить спесь с инспектора и заставить себя уважать, что к тому же позволило бы ей заодно сбить нервное напряжение. Она, несомненно, нуждалась в этом, так как нагло лгала, рискуя собственной репутацией, чтобы спасти шкуру Томаса.

Инспектор зло улыбнулся и продолжил:

— Так вы отдаете себе отчет, доктор Купер, в том, что ложные показания очень серьезная вещь и, если мы это узнаем, вы будете обвинены в соучастии?

— В соучастии в изнасиловании? Вы это хотите сказать, инспектор?

Решительно, у Джулии было бодрое настроение, несмотря на ранний час! Мэтр Робертсон загадочно улыбался. Черт возьми, какая интересная женщина! Прелестна, к тому же обладает острым умом.

Что же касается Томаса, он взирал на коллегу с улыбкой восхищения. Он знал, что она является блестящим врачом, читал множество ее статей, но только сейчас понял, что она еще и остроумна.

К тому же он был безумно рад узнать, что она стала его любовницей и является ею уже двенадцать часов и пять минут… Прекрасная весть! Но спал ли он с ней на самом деле? Он ничего не помнил. И он не чувствовал той особенной слабости, что обычно бывает после ночи любви. Хотя если учесть, что он опьянел от водки плюс это лекарство, которое его буквально усыпило. Он украдкой оглядывал Джулию с головы до ног. Настоящая богиня. Возможно, он все-таки переспал с ней, покончив наконец с наваждением, которое угнетало его почти год. Безусловно, это грустно, так как он все еще был безумно привязан к жене, но в то же время он, похоже, выбрал на редкость подходящий момент, чтобы завести любовницу.

Инспектор, вновь высмеянный логическими доводами беспощадной с виду молодой женщины-психиатра, взглядом пресек восторженную улыбку помощника; при виде мрачной и угрожающей мины патрона она просто сползла с его лица. Тамплтон заявил:

— Я попрошу вас подписаться под своими словами. У вас будет время над этим подумать. Но я должен вам кое-что сказать: если отпечатки пальцев на бокалах, которые мы обнаружили в гостиной доктора…

— Бокалы из-под водки? Вы говорите о бокалах, из которых пили водку, инспектор?

На его лице проступило выражение досады, он вспомнил, что бутылка, найденная на кофейном столике, действительно была из-под водки «Смирнофф». Он взглянул на стажера, тот молчаливым кивком подтвердил: Джулия говорила правду, по крайней мере она, похоже, и вправду была у доктора накануне.

— Да, из-под водки, — подтвердил инспектор, и Томас с адвокатом обменялись довольными взглядами.

Но инспектор так просто не собирался сдаваться. Возможно, он еще поставит их в тупик. Конечно, она вполне могла выпить стаканчик у коллеги-психиатра — в любом случае экспертиза отпечатков подтвердит или опровергнет ее заявление, но это не обязательно будет означать, что она провела с ним всю ночь.

Однако опровергнуть эти показания будет трудно.

— В данный момент у вас на губах та же помада, что и вчера, мадам, простите, доктор Купер?

Она заколебалась, пытаясь понять, к чему он клонит:

— Да, полагаю, та же.

— Она у вас с собой?

— У вас что, свидание вслепую, инспектор?

— Очень смешно, — ответил тот.

Во всяком случае Томас и его адвокат — они-то находили это забавным!

А Томас даже подумал: если он когда-нибудь влюбится, то хорошо бы, чтобы эта женщина походила на Джулию. Какая выдержка! И как она дурачит бедного инспектора!

Доктор Купер раскрыла свою сумочку и, вытащив оттуда помаду, вручила ее полицейскому.

— Благодарю вас. Но скажите, в котором часу вы ушли от доктора Гибсона?

Она снова слегка призадумалась. На этот очевидный вопрос у нее не было подготовленного ответа. Возможно, это ловушка. Как знать? Во сколько же полиция заявилась к Томасу?

Старая ищейка Тамплтон сразу же почуял ее замешательство. Он впился в нее взглядом. Горничная пришла немногим ранее восьми пятнадцати и ни с кем не разговаривала, кроме хозяина. Если Джулия Купер заявит, что в это время все еще была там, то полиция сможет мигом это выяснить.

— Я… я точно не помню. Во всяком случае, было очень рано. Около половины седьмого утра, наверное.

— В шесть тридцать? — В голосе инспектора сквозили одновременно сомнение и разочарование. — Кто-нибудь видел, как вы выходили из дома, и мог бы тем самым подтвердить время вашего ухода?

— Нет, я… На самом деле я должна признаться, что так как это был первый раз, когда я оказалась в доме Томаса и когда, ну вы понимаете, я немного стеснялась и вовсе не стремилась к тому, чтобы вся улица видела, как я от него выхожу.

— Понимаю, — сказал инспектор, который, несомненно, счел ее чересчур интеллигентной, либо она тщательно подготовилась к допросу, хотя бы потому, что она просто не говорила всей правды.

Во всяком случае, ему не составит труда вытащить из нее признание.

— Послушайте, думаю, что этого будет достаточно. Пол, ты не проводишь мадам… то есть доктора Купер, нужно снять отпечатки пальцев и подписать показания. Я также хотел бы, чтобы ты взял ее волос для образца.

— Не хотите ли взять адрес моего парикмахера? — съехидничала она.

— Двух волосков будет достаточно, Пол. А вам, доктор, я не советую отпускать злобные шпильки, иначе я заставлю вас пройти гинекологический осмотр.

Это была не пустая угроза, инспектор помнил о пятне на диване. Но сейчас в этом не было необходимости. Отпечатки пальцев и анализ губной помады с бокала, а также образцы волос свободно позволят установить личность того, кто провел несколько часов на диване в компании доктора.

— Только если его будете проводить не вы, инспектор.

Она смотрела на Тамплтона, широко улыбаясь, что тот принял за насмешку. Но что он мог сделать? Что ж, когда-нибудь он отплатит ей тем же! Конечно, она предоставила доктору Гибсону великолепное алиби. Но еще есть кровь в машине, результаты гинекологического осмотра пострадавшей, которые, возможно, позволят установить наличие спермы доктора, и потом показания самой жертвы нападения, наверняка обвиняющие Гибсона, — все это просто растопчет его алиби, и тогда инспектор сможет осуществить свою маленькую месть доктору Купер за ложные показания и язвительные издевки в свой адрес, пусть не напрямую, зато достаточно ощутимо. Хорошо смеется тот, кто смеется последним!

Поэтому пока ему ничего не остается, кроме как выполнять свою разыскную деятельность и вести перекрестные допросы доктора Купер до тех пор, пока не раскроется истинное положение дел. Правда, в алиби Томаса было одно слабое место, и это серьезная зацепка. Допустим, она смогла оставить отпечатки на стакане в «Гаване», затем у него дома, но это не значит, что она обязательно провела с ним всю ночь. Возможно, она ушла от него в полночь, что дало ему возможность выплеснуть звериные инстинкты на несчастную Катрин Шилд.

Томас встал, подошел к Джулии и пожал ей руку с явной признательностью. Он повернулся к инспектору:

— Вы еще надолго меня задержите?

— Ты свободен, Томас, — победоносно объявил ему Робертсон.

И адвокат был прав. Инспектор недовольно пробурчал, что это так.

Томас повернулся к Джулии:

— Встретимся на выходе из участка?

— До скорого, — ответила она, заговорщически подмигнув.

Джулия удалилась в сопровождении молодого ассистента, немного опьяневшего от аромата ее духов, который почему-то вдруг напомнил ему о врачебном приеме.

Когда они вышли, инспектор сказал Томасу:

— А вас, доктор, я попрошу не покидать город, предварительно не поставив нас в известность.

— Договорились.

Инспектор выдержал паузу и посмотрел на него с нарастающей злостью.

— Пока что вам везет, — сказал он, — как в прошлом году!

— Что вы хотите этим сказать? — запротестовал Томас, задетый этим намеком, и сделал шаг в сторону инспектора.

— Оставь, — сказал его адвокат, удержав доктора за руку. — Нам здесь больше нечего делать!

— Я знаю, что вы виновны, доктор, — настойчиво произнес инспектор. — И я вас выведу на чистую воду. Это лишь вопрос времени: мне всегда удается добиться признания!

— Да идите вы! — вспылил Томас.

— Пойдем, — уговаривал его адвокат и тянул друга к двери.

Инспектор разочарованно посмотрел в спину Гибсона, но у него еще оставалась надежда. У него есть пара запачканных кровью перчаток, которые были на Катрин в «мерседесе», и кровь на сиденье. Если тест на ДНК окажется положительным, Томасу Гибсону от него не ускользнуть!

Глава 20

Направляясь к выходу из участка по коридору, где туда-сюда сновали офицеры полиции и масса более или менее законопослушных граждан, которым по той или иной причине возвращали свободу, Томас успел перекинуться несколькими словами со своим адвокатом.

— Ну так что, — спросил он, — сколько я тебе должен?

Адвокат улыбнулся и по-дружески похлопал его по плечу:

— Угости меня выпивкой…

— Ты уверен, что хорошо себя чувствуешь? Никакого счета…

— Дай мне закончить! Ты заплатишь за мою выпивку… на Багамах!

— Ах вот как! Это меня успокаивает. А то я испугался…

— Это правда, что посещение психиатров… — Адвокат покрутил пальцем у виска, намекая на умственное недомогание. — Да нет же, я шучу! — добавил он. — Ты проведешь со мной бесплатную консультацию, когда мне больше некуда будет потратить час моей жизни!

Обменявшись шутками, мужчины снова стали серьезными.

— В самом деле, что ты думаешь? — спросил Томас.

— Я не знаю. Ты так же чист, как и твое алиби! Если им не удастся поставить под сомнение показания твоей… доктора Купер, у тебя есть шанс. Но нельзя забывать об этих следах крови в машине и на перчатках, это внушает некоторые опасения. С другой стороны, у тебя будет время подготовиться. Тест на ДНК не такая уж быстрая процедура.

— Примерно сколько?

— В общей сложности не меньше двух недель: анализ довольно кропотливый. И еще остается пострадавшая Катрин. Они будут допрашивать ее по полной программе. Если она обвинит тебя, то ты попадешь в переплет, учитывая все косвенные доказательства, которые у них есть! Как бы там ни было, нужно будет подготовить хитроумную защиту, так как то, что дело дойдет до суда, — это точно.

— Но я невиновен, Джеймс!

Друг внимательно на него посмотрел и сказал:

— Я тебе верю, Томас, но это решать не мне: решение принимает полиция и иногда судья и присяжные. И потом, эта история с препаратом, который ты принял.

— Но Джулия провела со мной ночь!

— Я надеюсь только на то, что она сказала правду и что прошлой ночью ее никто не видел.

Это рассуждение посеяло в сознании Томаса сомнение. Ведь Джулия и правда могла солгать. Но с какой стати ей так себя компрометировать, ведь она сделала заявление? К тому же на бокале обнаружили следы губной помады и, возможно, ее отпечатки…

Мэтр Робертсон взглянул на часы: его ждали в офисе. Но он-таки заметил очаровательную Джулию Купер, спускавшуюся по лестнице навстречу им.

Томас обернулся и тоже ее увидел.

— Ты мне расскажешь… — сказал адвокат, выдавив многозначительную улыбку. Потом развернулся, преодолел оставшиеся ступеньки и подозвал такси.

— Эй! Джеймс! — крикнул Томас в тот момент, когда друг уже собирался сесть в машину.

Адвокат обернулся.

— Спасибо еще раз!

— Нет проблем!

Томас с признательной теплотой во взгляде смотрел, как он плюхнулся в такси. Все-таки приятно, что есть настоящий друг, на которого можно положиться в трудную минуту!

Почувствовав аромат духов Джулии, он обернулся. Она с застывшей улыбкой на губах стояла сзади, нервно сжимая сумочку своими красивыми руками с тонкими и длинными пальцами. Алый лак на ногтях отсвечивал успокаивающими бликами.

— Даже не знаю, что тебе сказать… Ты уже завтракала?

— Вообще-то нет.

— Тогда пойдем поищем что-нибудь подходящее, — предложил он.

Несколько минут спустя они сидели за стойкой какого-то неказистого бара, где массивная пятидесятилетняя официантка, зажав в зубах сигарету, творила чудеса: склонившись к посетителям так, чтобы дым не попадал в глаза, поставила перед ними чашки с кофе, даже не спросив, что они хотят заказать.

— Это просто счастье, что ты появилась, — сказал Томас, — должен тебе признаться, я даже не помню, как мы провели… в общем, что ты была у меня прошлым вечером.

Джулия была удивлена и в то же время обижена. Она уже слышала, как мужчины хвастаются тем, что в отношении женщин придерживаются весьма патриархальной философии, так называемой философии «трех F»: «Find, them, f… them, forget them».[2] И она сознавала также, что вряд ли произвела на него накануне сильное впечатление, если судить по ее не слишком богатому опыту в этой сфере. Но не помнить даже того, что она была у него дома, это уж слишком! Ее удивление усиливало то обстоятельство, что Томас Гибсон всегда производил впечатление джентльмена. Впрочем, ей показалось, что накануне он, пожалуй, переборщил с этой ролью. Она бы предпочла, чтобы он вел себя более… необузданно.

— По правде говоря, я принял мнемониум.

— Что ты принял?

Она не договорила. Молодая женщина удивилась еще больше: теперь все ясно! И это придало ей уверенности. В конце концов, он вовсе не был подонком, как ей на секунду показалось.

На ее лбу прорезалась морщинка. Это значит, что он вообще не помнит, что произошло — или, точнее, чего не произошло — между ними накануне. Как же теперь все объяснить?

— Я узнал об этом, поскольку увидел таблетки с инструкцией по применению на кофейном столике рядом с бокалами, — продолжил Томас. — Следовательно, я принял препарат, что объясняет, почему я совершенно не помню, что происходило прошлой ночью, днем и вообще.

— Понимаю, — ответила изумленная Джулия.

Она с трудом представляла себе возможные последствия. Она рассеянно отхлебнула кофе. Томас последовал было ее примеру, но после сорта, к которому он привык дома, этот кофе на вкус был просто омерзительным. Он бросил взгляд в сторону официантки — которая была и хозяйкой заведения, — но та изобразила такую гримасу, что у него пропало желание спрашивать у нее о чем бы то ни было. На его чашке, сиявшей новизной еще во времена, когда Мэрилин Монро покоряла Америку, золотыми буквами была выведена гордая надпись: «Лучший кофе в мире!»

— Что… — прервал молчание озадаченный Томас. — Как случилось, что мы вдвоем? Это правда, что…

— Да. И нет. В общем, и да и нет.

— И да и нет?

Подошла хозяйка заведения с блокнотиком для записи заказов и встала почти вплотную с парой, которая, погрузившись в обсуждение, не заметила ее присутствия, так как та его никак не обозначила. Потягивая сигарету, хозяйка невольно слушала их разговор, спрашивая себя, когда же они «соизволят раскрыть глаза». В конце концов, она не торопилась. Утренний наплыв посетителей закончился двадцать минут назад, остались только припозднившиеся клиенты и завсегдатаи-пенсионеры, которые проводили утро в ее баре.

Джулия наконец решилась выложить все как есть:

— Это значит, что я пошла к тебе, мы выпили по стаканчику, мы… обнимались, разделись, но…

Она не решалась договорить, покраснев от смущения.

Томас не понимал. Или, может, не хотел понять: несомненно, у него уже возникло предчувствие, что предстоит услышать нечто не совсем приятное.

— Мы разделись?

— Да, и ты даже меня…

— Я тебя?

Она засмеялась, чтобы скрыть смущение: это в самом деле было нелегко объяснить!

— Нет, по правде говоря, ты не смог… ну…

Джулии в голову пришла мысль. Памятуя о том, что лучше один раз увидеть, чем сто раз услышать, существенная экономия времени в данных обстоятельствах, она взяла ложку и на глазах у Томаса медленно опустила ее, пока та не достигла угла в сорок пять градусов.

Томас понял, покраснел, и у него вырвалось крепкое словцо.

— Ну так что будете заказывать? — спросила официантка.

Томас вытаращил глаза, только сейчас заметив, что кто-то встал рядом с ними.

Допив кофе одним глотком, он протянул ей чашку со словами:

— Ничего. Только чашку черного кофе. Очень крепкого, пожалуйста.

— Я думаю, вам следует заказать яйца. — Она приготовилась записать в блокнотик.

Томас подумал, что она, возможно, все слышала, смущенно улыбнулся и ответил:

— Хорошо.

Джулия сдерживалась, чтобы не рассмеяться. Она заказала тосты без масла. Преданная сторонница диеты Скарсдэйла, молодая женщина следила за количеством употребляемого жира и за совместимостью продуктов, что позволяло ей сохранять восхитительно стройную фигуру, не прибегая к голоданию, — она даже могла себе позволить два или три маленьких гастрономических праздника в месяц: нужно все-таки жить в свое удовольствие!

— Ты, должно быть, разочаровалась, — сказал Томас, когда официантка удалилась.

— У меня была, скажем, эмоциональная реакция. Я ушла.

Томас был ошеломлен: значит, его алиби ложное!

— Ты ушла? В котором часу?

— Не знаю, в девять или десять вечера.

— И ты не была со мной всю ночь?

— Прости, но нет.

— Это значит, что…

— …Твое алиби не такое уж железное.

— В первую очередь это значит, что я мог изнасиловать Катрин вчера вечером.

Официантка, доставившая кофе для Томаса, услышала его последние слова и шмякнула на стол чашку. Решительно, крайне странная парочка! Мужчина не мог показать класс своей любовнице, но зато изнасиловал какую-то Катрин! Знает она этих ньюйоркцев! Нужно как можно скорее возвращаться в родной Айдахо!

Немного смутившись, Томас и Джулия поняли, что официантка наверняка услышала сие по меньшей мере неожиданное заявление, и улыбнулись, пытаясь показать, что это шутка.

Официантка, бросив на них недоверчивый взгляд, отошла. Диагноз «странная парочка» она не отменила.

— Но то, что ты сделала, очень серьезно, — сказал Томас. — Ты скомпрометировала себя из-за меня. Для чего?

— Я представила, что… Я не знаю. Но я уверена, что ты не мог совершить такой ужасный поступок.

Томас ничего не ответил. Как бы ему самому хотелось разделить эту уверенность!

Глава 21

Увидев свое отражение в зеркале после осмотра доктора Конвей, Катрин от неожиданности попятилась. Ее обидчик был безжалостен, она действительно получила массу повреждений. Ее лицо было покрыто синяками, а нижняя губа рассечена и припухла, левая щека также повреждена. Девушка дотронулась до нее, и ее лицо исказилось от боли: настолько свежи были нанесенные раны.

Она сняла больничную пижаму, которую ее заставила надеть доктор Конвей, так как ее запачканное кровью и разорванное платье упаковали в большой пластиковый пакет, наклеили этикетку и передали в полицию для проведения экспертизы, так же как и мужские перчатки, которые были на Катрин, когда ее нашли утром в «мерседесе».

Доктор Конвей дала Катрин болеутоляющую мазь, с тем чтобы после душа она смазала анальное отверстие, так как ее сфинктерные мышцы были в разрывах. Из глаз девушки текли слезы — настолько сильной была боль.

Она поставила баночку с мазью на полочку над умывальником. Какое унижение! Ведь она не просто изнасилована, но и подверглась насилию в извращенной форме.

Только бы она не была беременна — это стало бы последней каплей, в любом случае она всегда может сделать аборт. Но вот венерические болезни: возможно, насильник заразил ее чем-нибудь? От этого нельзя застраховаться. Конечно, доктор предписала ей инъекции антибиотиоков, но будет ли этого достаточно?

Решительно, судьба ополчилась против нее! Да, над ней, впрочем как и над ее матерью, навис злой рок. Постоянное невезение — дурное наследство, — вот отчего она страдала!

И Роберт, Роберт, мужчина ее жизни, ее опора, родственная душа… Не отдалит ли его еще больше от нее это новое несчастье, хоть в этом и не было ее вины. И с какой стати захотел бы он возобновить отношения с женщиной, которая снялась в порнофильме, предприняла попытку самоубийства — и вдобавок была изнасилована и унижена? Разве может он жениться на ней теперь? Его достопочтенный отец, желающий занять место в сенате, никогда не позволит войти в их семью женщине с запятнанным прошлым, за которой тянется подобный скандал.

Напрасно Роберт будет защищать ее и протестовать, отец уничтожит его, если тот пойдет против его воли. Что он сейчас делает? Знает ли о том, что с ней произошло? И если да, то какова его реакция? И придет ли он наконец повидаться с ней?

Катрин отчаянно, мучительно думала о нем.

Словно пытаясь отвлечься, хотя бы ненадолго, девушка сознательно направила мысли на своего лечащего врача. Томас Гибсон, так назвал его директор. Она знала, что ее обнаружили в его «мерседесе» на пляже, напротив его же дома. Все это свидетельствовало против него. Но, однако, он казался настолько мягким, честным, по-отцовски заботливым.

Хотя она вспомнила, как внимательно и настойчиво он смотрел на нее при их первой встрече. Тогда она еще не отошла от снотворного, но, несмотря на это, почувствовала, что произвела на него сильное впечатление, будто это колдовской приворот, — впрочем, так на нее реагировали почти все мужчины. Катрин вовсе не кичилась этим, внимание противоположного пола скорее вызывало у нее раздражение, особенно после встречи с Робертом. Возможно, она заинтересовала доктора Гибсона как пациентка: принимая близко к сердцу все, что происходит с его больными, он просто посочувствовал ей потому, что был тронут переживаемой ею драмой, то есть разрывом с женихом и попыткой самоубийства.

Она уныло потупилась, ощущая душевную пустоту. Ей необходимо было вымыться, очиститься от всей этой грязи, ведь какая разница, кто именно очернил ее. Девушка направилась в душ. Казалось, что она могла бы часами оставаться там неподвижной, чувствуя на своем теле теплые, очищающие струйки воды.

Глава 22

Джулия вернулась в клинику. Она любезно предложила Томасу подвезти его до дома, но он отказался. Ему хотелось подумать. Затем он примет душ, чего не смог сделать, когда заявился инспектор, и почувствует себя лучше.

Он остановил такси напротив своего дома и пересек улицу, намереваясь пройти на пляж посмотреть на свою машину. Но желтые пластиковые ленты с надписью: «Полиция Нью-Йорка» огородили вокруг «мерседеса» участок с радиусом сто метров. «Должно быть, так принято в подобных случаях, — подумал Томас. — Нельзя допустить, чтобы затоптали следы на песке. В конце концов, Катрин не могла сама привести машину на пляж, это было бы неправдоподобно, а водитель, выходя из „мерседеса“, несомненно оставил следы».

На месте происшествия дежурили двое полицейских. Тот, что сидел в машине, как раз пересыпал содержимое пепельницы в пластиковый пакет, в то время как другой осматривал ручку дверцы со стороны водителя. Его удивляло, до какой степени бывают рассеянными преступники, пьяные или накачанные наркотиками, они зачастую забывают принять элементарные меры предосторожности и тем самым едва ли не расписываются в своем присутствии.

Томас не осмелился подойти. В любом случае владелец «мерседеса» сможет воспользоваться машиной только через несколько дней, а то и недель. Необходимо дать полиции время завершить свою работу.

Часто обоняние, ощутившее запахи, ароматы, благоухание какого-то места, возбуждает нашу память. На нее оказывает действие и сам вид предмета. Томас сконцентрировался на машине в надежде вызвать воспоминание о том, что же случилось накануне. Каким образом машина оказалась на пляже? Да еще и с лежащей на переднем сиденье Катрин в бессознательном состоянии?

Он склонил голову, рассеянно посмотрел на песок; на его лбу появились напряженные складки. Разочарованный тщетностью своих усилий, он даже не заметил окурка сигары, приставшего к его подошве. Взглянув на море, на раскачивающиеся вдалеке силуэты парусов, Томас решил, что ему просто необходим отдых.

Впрочем, ему следовало взять отпуск сразу после смерти жены. Но вместо этого он для того, чтобы забыться, всецело погрузился в работу, в результате силы его истощились и наступило опустошение, поставившее его на грань депрессии. Правда, следует заметить, что мысль о путешествии в одиночестве страшила его.

Психиатр повернулся и медленно побрел к своему дому. Внезапно он остановился. Ему показалось, что к нему возвращается память. Или вот-вот вернется. Возможно, он что-то увидел… Но что?

В сознании вдруг ясно проявился кадр: окурок сигары. Окурок на песке. Он вернулся назад и заметил окурок, вид которого полностью соответствовал картинке, сложившейся в его голове, что было нормально, так как он, так сказать, глядел на него, не видя: его память сохранила образ, но поскольку он думал о чем-то другом, то не уделил этому внимания. Доктор наклонился и поднял его.

А ведь он знаком кое с кем, кто курит именно такие сигары: Артур Кэмпбелл. Хотя, возможно, марка была другая, ведь есть десятки очень похожих. К тому же это было невероятно: Кэмпбелл не мог быть замешан в этой истории с изнасилованием. Это притянуто за уши…

Опустошенный алкоголем и воздействием мнемониума, малая часть которого все еще оставалась в крови, мозг психиатра был не способен к непрерывной концентрации внимания. Гибсон не стал протягивать дальше нить размышлений, однако все же решил сохранить окурок, сунув его в карман в тот самый момент, когда осматривавший машину снаружи полицейский заметил его присутствие, пристально посмотрел и даже шагнул в его направлении.

Видел ли он, как Томас наклонился и подобрал окурок с песка? Может быть, он счел, что предмет, поднятый им, представляет некоторый интерес для расследования?

Но Томас уже быстро удалялся. Полицейский было поднял руку, чтобы окликнуть незнакомца, но передумал. Это наверняка неважно. В любом случае незнакомец находился вне огражденной полицией зоны и мог сколько угодно собирать все, что попало.

Его коллега вышел из машины — можно было немного передохнуть.

Томас быстрыми шагами направился к себе домой. Оставалось только перейти улицу, но тут он наткнулся на чету Гринбергов, шедших в гости к своим лучшим друзьям, Стейнбергам, жившим в двух шагах, с целью обсудить эту невероятную историю. Они приветствовали доктора со смущением, граничившим с боязнью. Разве его не увезла полиция? Что, если ему удалось бежать и в таком случае он опасен? Хотя не исключено, что его отпустили вследствие недостатка улик. Как знать?

Томас кивнул им в ответ, не останавливаясь.

Первое, на что он обратил внимание в доме, — это диван, хладнокровно изрезанный неприятным типом, помощником инспектора Тамплтона. Гибсон задался вопросом, который при данных обстоятельствах звучал банально: компенсирует ли полиция стоимость мебели в размере приблизительно десяти тысяч долларов, если его невиновность будет доказана.

Но вскоре он начал думать о более серьезных вещах. Неужели он дошел до такой низости, как изнасилование Катрин, на это указывало немало обстоятельств, которые, впрочем, ему самому, особенно после того как он узнал, что они с Джулией не были ночью вместе, начинали казаться все более и более удручающими.

Томас оказался один где-то с девяти или десяти часов вечера. И все это время, вплоть до прихода горничной, он имел возможность совершить преступление, в котором его обвиняют.

Если быть точным, то около двенадцати часов! За двенадцать часов можно столько всего натворить! Он мог взять машину, поехать в клинику на поиски пациентки, сделать так, чтобы она покинула здание, ни у кого не вызвав подозрения, а потом…

Он прошел в ванную комнату, посмотрелся в зеркало и явно остался собой недоволен. В зеркальном отражении перед ним предстал опустошенный морально человек, перебравший накануне и потерпевший унизительное фиаско в объятиях очаровательной молодой женщины, и проспавший всю ночь как сурок. А может быть, это насильник, едва не ставший убийцей?

В его памяти возникла фотография Катрин, показанная инспектором: разорванное платье, распухшее лицо, спутанные волосы и эти странные перчатки не по размеру, по всей видимости принадлежащие ему. После того как он примет душ, необходимо все это проверить. Если он не обнаружит своих перчаток в «порше», тогда обстоятельства в самом деле будут против него.

Томас с некоторым трудом отогнал от себя образ лежащей в машине без чувств Катрин в этих ужасных черных перчатках.

Неужели он мог быть до такой степени жестоким, он, кто всегда выказывал абсолютную пассивность? Каким образом ему удалось заставить подавить создаваемые и укореняемые годами моральные устои, лежавшие в основе всех его поступков, поступков психиатра, человека исключительной порядочности, к тому же возглавлявшего дисциплинарный комитет клиники? Какую жестокую и неведомую доселе часть его существа мобилизовал мнемониум, превратив доктора в совершенно другого, незнакомого человека?

Он вспомнил репортаж о прозаке, недавно транслировавшийся по телевидению. На счет этого нового антидепрессанта приписывали множество случаев насилия: один мужчина избил свою жену, а мать семейства задушила двух своих малышей. В момент совершения преступления оба персонажа находились под воздействием прозака. Препарат, который в момент выпуска в продажу прослыл настоящей панацеей от психических расстройств, в настоящее время был запрещен.

Однако было не похоже, что мнемониум мог давать такие же побочные эффекты, как прозак, по крайней мере его химический состав был другим. Речь идет о двух различных медицинских препаратах, предназначение которых заключается в том, чтобы устранять посттравматические расстройства. Но если прозак мог вызвать акты агрессии, такие как покушение на убийство или суицид, почему мнемониум, который, без сомнения, проходил тестирование не дольше прозака, не может также стать причиной аналогичных отклонений, в частности проявления жестокости?

Перспектива по меньшей мере волнующая! Зачастую выступление в защиту преступников сводится к доказательству их слабоумия, и, конечно, адвокат Томаса также мог бы построить защиту, основываясь на том факте, что обвиняемый в момент совершения преступления находился в невменяемом состоянии и поэтому имеет право на снисхождение суда. Но сможет ли он сам продолжать жить, пребывая в ладу со своей совестью? Жить с мыслью, что он насильник, что исковеркал, и, быть может, навсегда, жизнь молодой женщины Катрин? Узнает ли он это когда-нибудь? И не захочется ли ему в полной мере испытать наказание, предусмотренное обществом для подобных преступников?

Размышления заняли у него немало времени, наконец он отошел от зеркала, включил воду и разделся.

Вдруг у него мелькнула одна догадка. Он дотронулся до члена и обнаружил, что нет ни легкого увеличения в его размерах, ни характерной твердости, которые были еще вчера. К этому добавлялась некоторая дряблость и относительное уменьшение органа, что при иных обстоятельствах являло бы собой довольно странную картину.

Он понюхал пальцы и не почувствовал возникающего после совокупления запаха, который появляется вследствие смешения женской и мужской влаги.

Эта догадка его несколько успокоила. На лице психиатра появилась улыбка облегчения. Он не насиловал Катрин, иначе бы на его мужском достоинстве остались следы соития и соответствующий запах.

Если только…

Новое соображение расстроило его.

Если только, оказавшись с Джулией не на высоте, он, разозленный и униженный двойным провалом, не решил отыграться на Катрин, нещадно избив ее.

Как узнать правду? Его сознание было все еще затуманено из-за вчерашних излишеств, он терялся в догадках.

Он встал под душ, где вода уже нагрелась до желаемой температуры. Какое-то время он пытался не думать ни о чем, сконцентрировавшись на ощущении воды на своем лице и теле. Впервые он признал справедливость тезиса, вычитанного когда-то в древнем шиваистском трактате: ключ к счастью заключается в способности достигнуть умственной неподвижности, умении остановить адский поток мысли.

Выйдя из-под душа, вытершись и одевшись, Томас направился искать свои перчатки. Однако напрасно он перерыл бардачок и заглядывал под сиденья «порше», их нигде не было. Это обстоятельство лишь усилило его подозрения.

Если тесты на ДНК играют решающую роль, то ему будет трудно выпутаться из всего этого. Однако результаты анализов будут известны примерно через две недели. Значит, у него в распоряжении есть время, чтобы найти какое-то объяснение или решение, чтобы предъявленное ему обвинение было лишь формальным. Алиби, предоставленное Джулией, — это лишь временный выход из положения. И потом, инспектор наверняка сможет раскрыть обман. Достаточно найти свидетеля того, как Джулия накануне уходила от него, и алиби рухнет как карточный домик. К тому же он не хотел, чтобы Джулия и дальше компрометировала себя. При следующей встрече он объяснит ей, что эта ложь для него невыносима, и если он действительно изнасиловал Катрин, то предпочитает не уходить от ответственности.

Он сам отдастся в руки правосудия.

Что ж, если хорошо поразмыслить, то, возможно, это справедливое возмездие за то, что он «убил» жену.

Огорченный тем, что перчатки так и не нашлись, Томас сделал несколько шагов в сад.

Едва оглядевшись, он заметил, что один из нежно лелеемых его женой розовых кустов разворочен. Он приблизился к нему. Добрая дюжина стеблей была вырвана, что было по меньшей мере странно. С тех пор как он стал владельцем этого дома, сад никогда еще не подвергался подобному вандализму!

И снова в памяти всплыл образ Катрин. Он припомнил, что на снимке фигурировали цветы. Неважно какие, хотя стоп: это были белые розы, совсем как те, что сорваны в его саду, возможно как раз накануне.

Вспомнив о порезах на руках, психиатр решил повнимательнее приглядеться к ним. Эти царапины вполне могли появиться от шипов разоренного розового куста. Томас склонился над кустом: некоторые стебли, казалось, были испачканы чем-то черным, похожим на запекшуюся кровь. Подобное сходство заставило Томаса поспешить проверить это: он поскреб один стебель и поднес палец ко рту — явно ощущался вкус крови.

Это открытие привело психиатра в ужас. В случае если полиция обнаружила следы крови на белых розах, она немедленно сделает выводы, которые впоследствии подтвердит тест на ДНК, а именно то, что это кровь одного и того же человека. Та же кровь, что и на перчатках.

Его кровь.

И психиатр тут же без труда восстановил сценарий событий. Возможно, под воздействием алкоголя или мнемониума он сорвал цветы, вместо того чтобы срезать их, затем надел на свои кровоточащие руки перчатки, после чего изнасиловал Катрин…

Головоломка принимала осязаемую форму!

В этот момент он пожалел, что бросил цветочные стебли, и полицейские, выйдя в сад, немедленно обнаружат их. Их следовало уничтожить или хотя бы убрать с глаз долой.

Он быстро пошел к домику, где хранились садовые принадлежности, схватил первый попавшийся секатор, вернулся к розовому кусту и принялся лихорадочно срезать все стебли, у которых накануне оборвал верхушки. Покончив с этим занятием, он с облегчением поднял голову.

И тут он заметил своих соседей Гринбергов, с любопытством наблюдавших за ним с улицы. Интересно, какого черта их сосед-психиатр срезал такой странный букет, без единого цветка? Неужели бедняга окончательно потерял рассудок?

Осознав, что в руке он держит охапку растрепанных стеблей, доктор понял причину удивления пожилой четы. Он растерянно улыбнулся, громко пояснив:

— Тля! Это ужасно, настоящая эпидемия! Она поедает все розы. Прямо какие-то монстры! Возможно, это кислотные дожди так действуют!

Соседи ничего не ответили, а просто вернулись к себе с широко раскрытыми, изумленными глазами.

Не преуспев в своих замысловатых объяснениях, Томас задумался: где спрятать стебли или хотя бы куда положить на время? Конечно, было бы лучше вовсе их уничтожить, — например, в кухонной дробильной машине. Но Томас не собирался избегать правосудия, ему просто нужно было выиграть время.

В конце концов, у него в запасе оставалось не больше двух недель свободы. Две недели…

Нельзя терять ни минуты. Спрятав пакет со стеблями под старый брезент в гараже, он сел в машину. Решительно необходимо поговорить с тем единственным человеком, который может сказать, действительно ли он является преступником.

И этим человеком был не кто иной, как сама жертва.

Глава 23

Из машины доктор позвонил Джулии. Возможно, удастся узнать еще что-то, что поможет ему разобраться во вчерашних событиях. Вдруг какая-нибудь деталь поможет ему вспомнить хоть что-то, а потом восстановить и всю картину.

— Джулия! Рад, что застал тебя. Послушай, у меня к тебе несколько вопросов. Найдешь минутку?

— Да, конечно. Подожди секунду. — Она дала своей ассистентке какое-то поручение. — Да, я тебя слушаю.

— Я хочу услышать подробнее о том, что случилось вчера.

— Что случилось вчера? Но я… — пробормотала Джулия, удивленная и смущенная одновременно. — Но ничего не было, мне казалось, что я ясно выразилась.

Угадывая в ее голосе презрительные интонации, Томас уточнил:

— Не вечером, я имею в виду днем в клинике.

— А, понятно. Ну, я могу рассказать лишь о том времени, что была с тобой…

— Да, понятно.

— Так вот: на заседании комитета по дисциплине мы были около… постой, около двух или трех часов, не помню точно, я могу уточнить у секретаря…

— Что произошло на заседании?

— Оно проходило достаточно бурно! Мы обсуждали ситуацию с Артуром.

— Артур?

— Да, Артур Кэмпбелл.

— Артур…

— Ты его помнишь?

— Да, я помню, кто такой Артур, конечно. Но я не помню ничего, что касается заседания.

— Его обвинили в том, что он спал со своей пациенткой…

— Ах да! Теперь припоминаю: мадам Итон!

— Точно: мадам Итон. Он не отрицал, но хотел убедить нас в том, что есть смягчающие обстоятельства. Голосование было довольно скомканным. Очевидно то, что Джексон и Ривз были на его стороне. Но доктор Джанет Вильсон и я проголосовали против.

— А я?

— Ты нас поддержал.

— Вот как.

— Должна заметить, что Джексону это не слишком понравилось. А Артуру тем более. Он говорил о предательстве, хотел ударить тебя, но вместо этого выхватил у тебя розу из петлицы.

При этих словах Томас ясно увидел искаженное злостью лицо коллега, который вырвал у него цветок и бросил на пол.

— Я вспомнил, вспомнил, — задумчиво повторил он.

Все больше и больше увлекаясь разговором, Томас почти не обращал внимания на дорогу. Он перешел на другую полосу, не удосужившись посмотреть в зеркало заднего вида, и услышал гневный сигнал клаксона — протестовал водитель ехавшего сзади автомобиля, которому он бесцеремонно преградил путь. Резким поворотом руля он выровнял «порше» и дал ему дорогу, водитель сделал ему оскорбительный знак, на который доктор не отреагировал.

— Томас? Все в порядке? — спросила Джулия, до которой донесся звук клаксона, и она испугалась, что Томас может попасть в аварию.

— Да, да. Но скажи мне, наконец, ты в курсе, что же произошло после заседания?

— Мы встретились в амфитеатре на презентации мнемониума. Там мы были вместе, и потом, ну, мы отправились в бар «Гавана» выпить по стаканчику. Остальное тебе известно. Я тебе рассказывала.

— Спасибо, Джулия. Надеюсь, увидимся позже. Я еду в клинику. Как там обстановка?

— Погода переменчивая, но с некой постоянной составляющей: все говорят о тебе.

— И что же именно?

— Ну, все удивлены тем, что произошло.

— Они считают, что я виновен?

— Мнения разделились.

— Ясно.

— Здесь полиция: симпатяга инспектор Тамплтон. Он беседует с Катрин. На самом деле она уже совершенно вне опасности.

— Хорошо, это меня успокаивает.

— Но ее и вправду изнасиловали. У нее во влагалище обнаружили презерватив, и, по всей видимости, насильник… — Она не осмелилась продолжить.

— Он что?

— Он извращенец.

— Какая мерзость!

— Это так! И все же есть и хорошее известие — она не беременна.

— Хоть какое-то утешение. Ладно, послушай, я кладу трубку. Увидимся позже. Нет, постой, я хотел сказать насчет сегодняшнего утра… Я действительно благодарен за то, что ты для меня сделала.

Он положил трубку и стал размышлять над новыми деталями. Мог ли он надругаться над Катрин в извращенной форме? Неужели мнемониум в силах на несколько часов превратить добропорядочного человека в настоящего монстра?

Разговор позволил ему вспомнить еще кое-что. Артур Кэмпбелл был зол на него за то, что он голосовал против. Ему вдруг вспомнилось, что Кэмпбелл курит сигары. А что, если их марка совпадает с той, окурок которой доктор нашел на пляже, в ста метрах от «мерседеса»?

Такой поворот озадачил и взволновал Томаса. Артур его коллега, он поддержал его в тяжелый момент. Возможно, у него неважная репутация в отношениях с женщинами, впрочем, самому Томасу тоже много чего приписывали, но в свете всей этой истории с изнасилованием можно предположить, что это простое желание отомстить.

Нет, Артур не способен на такое! Это невозможно!

И все же Томас пообещал себе, что при первом же удобном случае выяснит марку сигар Артура.

Но сначала ему необходимо поговорить с Катрин.

Глава 24

— Не могли бы вы мне рассказать о том, что произошло вчера, мадемуазель Шилд? — попросил инспектор Тамплтон.

Он начал с того, что представился Катрин, сказал, кто он такой, а затем начал задавать вопросы. Инспектор понимал, что девушка еще слишком слаба, о чем, впрочем, его предупредила дирекция клиники, однако по опыту он знал, что чем больше проходит времени, тем больше жертва рискует забыть на первый взгляд незначительные детали, которые могли бы помочь расследованию продвинуться вперед.

— Я не знаю, я не… я ничего не помню.

— Ничего? Совсем ничего?

— Мне бы очень хотелось помочь вам, инспектор, но нет.

Полицейский же сомневался в этом. Ее накачали наркотиками! Этот подлец Гибсон, столь извращенная хитрость заслуживает восхищения: заставить девушку, не отдающую себе отчета, принять тот самый препарат, как же он называется, мнемо… Собственно, это не важно.

Через несколько часов у него будут результаты лабораторных анализов. Тамплтон лично настоял на том, чтобы экспертиза по данному делу была проведена в первую очередь, он, не колеблясь, сулил коллегам-экспертам в качестве небольшого вознаграждения хорошие билеты на бейсбольный матч в том случае, если они поторопятся.

Но Гибсон хитер. Накачать наркотиком, который блокирует память — инспектор прочитал аннотацию к препарату, — чтобы жертва не могла узнать напавшего на нее, указать на него пальцем. Как это удобно, такой препарат — настоящая находка для насильника!

Только в отличие от случая с его женой, происшедшего годом раньше, в распоряжении полиции имеются перчатки, к тому же запачканные кровью!

— Возможно, тебя заставили принять новое лекарство, которое действует на память, — сказал Тамплтон. — И сделали это для того, чтобы ты ничего не помнила. Однако мы попытаемся вспомнить что-нибудь вместе.

Усталая и расстроенная, Катрин, мучившаяся от мертвящей слабости, вместо ответа ограничилась улыбкой.

— Катрин, тебя нашли в «мерседесе» доктора Гибсона, прямо напротив его дома на пляже.

Девушка ничего не ответила, погрузившись в свои мысли.

Она думала о Роберте.

Роберт, ее большая любовь. Где он? Сожалеет ли о том, что бросил ее? Быть может, он передумал? Не готовится ли он к ее возвращению? Возможно, он уже звонил в клинику? Пытался ли он связаться с ней или увидеть? Необходимо выяснить эту деталь как можно скорее — «деталь»… конечно же, это неподходящее слово. Но как он отреагирует на то, что с ней случилось?

В любом случае сейчас речь не об этом. О чем ее спрашивает этот незнакомец со странными угольно-черными глазами, в которых сквозило немного стесняющее ее напряжение?

— Ты помнишь, как садилась в «мерседес»? — снова заговорил инспектор.

— Нет, я…

— Ты раньше бывала у доктора Гибсона?

— У доктора Гибсона?

— Да, твоего лечащего врача.

Казалось, она не только не понимает, куда он клонит, но и не может вспомнить, о ком идет речь. Решительно, мнемониум оказывает намного более сильное действие, чем написано в инструкции.

Тамплтон захватил с собой различные документы, в том числе и фотографию доктора Гибсона, которую показал Катрин.

— А, да! — сразу же откликнулась девушка. — Доктор, который меня лечит.

— Точно, — подтвердил успокоенный инспектор.

По крайней мере она не страдает полным выпадением памяти!

Тамплтон немедленно сделал вывод. Пострадавшую подтолкнули к попытке самоубийства во вторник, сегодня пятница, значит, препарат не «забирается» глубоко в память, если так можно выразиться, он блокирует воспоминания лишь до определенного момента. Хоть это давало надежду.

— Но зачем вы мне это показываете? — спросила Катрин, отталкивая фото.

— Потому что доктор Гибсон — главный подозреваемый.

Было впечатление, что она не поняла. Знает ли девушка выражение «главный подозреваемый»?

— Мы полагаем, что это он мог тебя изнасиловать, Катрин.

— Доктор Гибсон?

— Да. Пока у нас нет достаточных доказательств, но мы думаем, что это может быть он.

— Но… Он казался таким милым, добрым. Я и не знаю, что сказать.

— Были ли прежде с его стороны какие-либо знаки внимания по отношению к тебе?

— Нет.

— Настойчивые взгляды, намеки?

— Нет.

— Он не делал тебе комплиментов? Не пытался прикоснуться к тебе или даже приласкать?

— Нет.

— Понятно. — Инспектор выдержал паузу, затем сменил тему: — Ты помнишь, в котором часу покинула клинику вчера вечером?

— Нет.

В это время в палату вошел санитар Питер, держа поднос с завтраком: соки, несколько видов йогурта и печенье.

Взглянув на него, инспектор сразу решил, что тот слишком женствен, и не удержался от презрительного взгляда. Он всегда недолюбливал гомосексуалистов, он с трудом скрывал ненависть, которую испытывал к ним, если бы это зависело от него, он лишил бы их всех прав. Не может быть и речи о том, чтобы позволить им развращать молодежь и распространять СПИД, все закончится тем, что эта болезнь охватит всю западную цивилизацию. Именно в этом заключается ошибка демократии: извращения уже начали оборачиваться против нее, и они приведут к ее исчезновению!

Питер, уже привыкший различать скрытые знаки негативного отношения к себе со стороны так называемых «нормальных людей», почувствовал ненависть инспектора. Он отвел взгляд в сторону, стараясь сконцентрироваться на Катрин.

— Хотите перекусить, мадемуазель?

— Нет, — ответила она.

— А нужно бы, Катрин, тебе это пойдет на пользу, — сказал инспектор.

Как будто для того, чтобы поддержать ее (на самом же деле он просто любил покушать), Тамплтон взял с подноса печенье, проглотил его одним махом и злобно посмотрел на Питера, вытирая рот пальцами.

— Спасибо, но я и правда не голодна, — пояснила Катрин.

Питер не стал задерживаться в палате и вышел, опустив голову. Инспектор посмотрел ему вслед и, презрительно вздохнув, продолжил:

— Какое твое последнее воспоминание?

— Не знаю. Я немного устала.

— Понимаю, Катрин. После всего, что с тобой произошло, это нормально. Ты можешь отдохнуть. Встретимся в другой раз. Возможно, чуть позже память вернется к тебе. Но я бы хотел, чтобы ты мне пообещала кое-что. Если вспомнится какая-то деталь, сразу же позвони мне. Я оставлю тебе свою визитку.

Полицейский достал из кармана визитную карточку и протянул Катрин, которая, не взглянув на нее даже из вежливости, положила ее на столик у изголовья кровати.

Глава 25

Редко можно было увидеть такую муку на лице Роберта. Сидя перед телевизором, он смотрел специальный репортаж, посвященный изнасилованию Катрин, его транслировали большинство известных каналов. Материал для средств массовой информации был поистине идеальный. В этом гнусном преступлении был замешан не только психиатр с блестящей репутацией, но сама жертва — журналисты быстро размотали клубок — являлась экс-невестой Роберта Эллиота, сына богатого предпринимателя, стремящегося занять место в сенате на ноябрьских выборах. Есть чем держать публику в напряжении!

Но Роберт реагировал не как тупо смакующий новости зритель, а средства массовой информации превратили публику, сидящую у телеэкранов, именно в такого рода созерцателей, поставляя им, словно шприц с наркотиком, ежедневную дозу скандалов и нездоровых разоблачений. Нет, он страдал. Роберт, со своей чувствительной натурой, не мог уже назавтра перестать любить Катрин. Девушку, с которой он пережил столь восхитительные, романтические и грандиозные моменты своей жизни, которая заставила забыть об остальных круживших вокруг него, привлеченных, бесспорно, его обаянием и сексапильностью, но в не меньшей степени богатством и положением семьи.

Он разрывался в извечном конфликте между долгом перед обществом и зовом сердца, и его отец одержал победу, заставив сына отступиться от Катрин. Но смог ли он тем самым погасить страсть в сердце сына?

Роберта терзало ужасное чувство вины. Уже в который раз он мучил себя, выводя логическую цепочку, которая казалась ему непогрешимой: если бы он не порвал с Катрин, она бы не пыталась покончить жизнь самоубийством и, как следствие, не оказалась бы в этой клинике, а значит, не была бы изнасилована этим подонком.

Нерешительно он положил руку на телефонную трубку. Ведь можно просто справиться о ее здоровье, узнать, как дела, выразить сожаление и сказать, что мыслями он с ней, не предлагая помириться или повидаться.

Наконец он поднял трубку, узнал номер клиники, где лежала Катрин, набрал, попросил соединить с ней и несколько секунд спустя, дрожащий от волнения и притихший, он услышал ее голос, такой мягкий, такой красивый. Его интонации мгновенно добрались до потаенных уголков его души, до этого не досягаемых ни для одной женщины.

— Алло? — слабо проговорила Катрин. — Алло? Я слушаю.

Парализованный внезапным приступом стыда, Роберт, опасаясь дать ей напрасную надежду, ничего не сказал. Хотя на самом деле он хотел, чтобы она знала, что он постоянно думает о ней, что она для него несводима к сумме потраченных на нее денег, но вышло так, что сама жизнь — то есть его отец — решила по-другому и что предрассудки имеют такую силу, что даже любовь не может их преодолеть. В его семье есть свои традиции: отказаться от них означало бы одним махом отказаться от себя самого, от своего прошлого, настоящего, а также будущего.

— Алло? — повторила Катрин, явно волнуясь, поскольку у нее возникла догадка, что это звонит ее бывший жених. — Роберт? Это ты? Это ведь ты, Роберт?

С влажными от навернувшихся слез глазами он положил трубку, упрекая себя за трусость. Но мог ли он поступить иначе? Не было ли чистым эгоизмом поддаться желанию поговорить с ней, тем самым дав надежду на примирение, в то время как никакое романтическое продолжение невозможно?

Как раз в тот момент, когда он положил трубку, в комнату вошли его сестры-близнецы.

Едва взглянув на телерепортаж, одна из двойняшек поспешила сказать:

— Ты вовремя от нее избавился, правда, Роберт?

— Какое счастье, что эта потаскушка не вошла в нашу семью! — добавила вторая.

— Заткнитесь! — ответил Роберт тоном, немало удивившим сестер.

— Не принимай все это так близко к сердцу! — сказала первая.

— Ты чересчур раним, братишка! Не наша вина в том, что тебе достался несчастливый билет!

У молодого человека не было времени на ответную реплику. Старый Эмиль уже доложил, что прибыла его невеста. Сестры приняли ее с почестями, достойными королевы, так как видели в ней союзницу, равную себе, к тому же та, куда менее блистательная, чем Катрин, не могла соперничать с ними. Так же как они, новая избранница испытывала презрение к тем, кому не посчастливилось родиться с золотой ложкой во рту.

Зазвонил телефон. Роберт сердцем ощутил, кто звонит. Он решил не испытывать судьбу и, к удивлению своих сестер, задававших ему вопросы, не стал снимать трубку.

— Ответьте, Эмиль, но меня ни для кого нет дома. Мы уже и так опаздываем на пикник. — И он направился поприветствовать подружку.

Он мысленно старался уверить себя, что она не так уж плоха. Довольно хорошенькая, она обладала некоторым магнетизмом, спортивного склада, с красивой осанкой, приобретенной за несколько лет занятий классическим танцем. Ее выражение лица, взгляд были несколько холодны, скованны, лишь иногда смягчаясь улыбкой, открывавшей идеально ровные зубы (что обошлось ей в несколько десятков тысяч долларов) и делавшей ее менее высокомерной. В аккуратно уложенных темных волосах было что-то традиционное и сдержанное, фантазии ей явно недоставало, ведь она не была актрисой, как Катрин, зато имела диплом об окончании экономического факультета с блестящей отметкой magna cum laude.

Заметив смущение Эмиля, Роберт понял, что интуиция его не подвела: звонила Катрин. Он не мог не подумать о том, насколько они были единым целым, до какой степени, даже в разлуке, они одинаково мыслили: их сердца были соединены невидимыми, но ощутимыми нитями. Она поняла, что это звонил он, и тут же перезвонила.

Несмотря на полученные формальные указания и деликатность ситуации — девушка, избранная родителями Роберта на смену Катрин, разговаривала с его сестрами, — слуга прикрыл трубку телефона рукой и, слегка приподняв бровь, вопросительно поглядел на Роберта, будет ли он разговаривать. Тот знаком ответил «нет».

— Мы уходим, Эмиль, приятного дня.

— И вам приятного дня. Надеюсь, пикник удастся на славу.

Следуя за сестрами и «нареченной», Роберт чувствовал, что сердце его разрывается, так как до него донеслись отчаянные возгласы Катрин, со своим обычным неистовством, умоляла Эмиля подозвать Роберта.

Старый слуга с сожалением повесил трубку. Ему бы так хотелось вступиться за девушку перед Робертом или объяснить Катрин, что ее любимый, замкнувшийся в молчании, возможно, все еще любит ее, что жизнь…

Но он просто не мог этого сделать.

Глава 26

На пути в палату Катрин Томас столкнулся с Тамплтоном, который после допроса пострадавшей возвращался несолоно хлебавши.

— Глядите-ка! Наш друг психиатр! — усмехнулся инспектор. — Как я рад вас видеть! Как раз собирался вам звонить.

Томаса все это вовсе не забавляло. Он молча взглянул на Тамплтона, испытывая огромное желание заехать ему кулаком в лицо.

— А вы, доктор, хитрый, очень хитрый. Хотели совершить идеальное преступление: заставили Катрин принять мнемониум и приняли его сами.

Томаса озадачило это сообщение. Значит, Катрин принимала мнемониум! Неужели это он дал ей лекарство? Хотя это мог сделать любой человек, работающий в клинике. К тому же, очевидно, клиника Гальярди не единственное учреждение, где прошла презентация препарата. Однако мнемониум еще не выпустили в продажу.

— Вы уже слышали показания доктора Купер, — парировал Гибсон, — и знаете, что у меня есть алиби, так почему бы вам не оставить меня в покое?

— Потому что я считаю, что ваше алиби — выдумка! Вы просто морочите мне голову, доктор. И что та молодая женщина тоже лжет, покрывая тем самым вас. Но ваш ход не слишком удачен. Мне только что звонили из лаборатории и сообщили, что отпечатки пальцев на бокале действительно принадлежат Джулии Купер, а также найденные на диване волосы. Но нет никаких доказательств, что она провела с вами всю ночь. И потом, хочу предупредить, что сейчас мы проверяем ее алиби. Если хоть кто-то из соседей видел, как она возвращалась к себе домой вчера вечером, все рухнет и вы попадете в нехороший переплет, доктор.

По телу Томаса пробежал холодок. Этот инспектор, похоже, обладал даром всеведения или, по крайней мере, незаурядной дедуктивной логикой.

— Вот как мне представляется ход событий, — продолжил инспектор. — Вы выпили по стаканчику с доктором Купер, затем занимались с ней любовью…

— Затем, — оборвал его Томас, — я, будучи сексуально озабоченным, пошел насиловать одну из моих пациенток, которая совсем недавно пыталась покончить с собой. Блестяще, инспектор, просто великолепно! Вы, случайно, не член Менса?

— Менса?

— Впрочем, забудьте, инспектор, это не важно.

В этот момент Эми, незадачливая поэтесса, заметила Томаса и, по-прежнему с плеером в ушах, подошла к нему. Она убрала наушники и, не обращая внимания на присутствие инспектора, протянула психиатру большой белый лист:

— Доктор, наконец-то я вас нашла! Я думала, что умру с тоски. Сегодня утром вас не было в кабинете, и я ничего не поняла. Я надеялась на встречу. Но, к счастью, с вами ничего не случилось. Я написала вам новые стихи. Прочтите — вот они. А то вы так и не прочли?

— Но у меня не было времени, Эми. Однако я обещаю прочесть. Я только прошу вас потерпеть.

— Но, доктор, поэзия, она ведь не может ждать!

Она вручила ему лист бумаги, испещренный стихотворными строчками, и, не прощаясь, продолжила свой путь.

— Кажется, вы пользуетесь большой популярностью у своих пациентов, доктор Гибсон! Откройте свой секрет.

— Эми Робер очень больна.

— Больна вами, доктор, вы это хотите сказать. Позвольте? — попросил он, протягивая руку к стихам.

Томас заколебался. Конечно, существует такое понятие, как профессиональная тайна, но он не хотел, чтобы инспектор подумал, что он скрывает любовную связь.

— Да, пожалуйста!

Тамплтон прочел стихотворение Эми, если так можно назвать несколько неразборчивых строк, нацарапанных в спешке. Он пробежал текст глазами и, широко улыбаясь, прочел доктору вслух:

— ваше тело, доктор, мое тело, одна симфония, музыка палаты тридцать четыре двадцать два… — Он повторил: — Тридцать четыре — двадцать два! Интересно, не правда ли, доктор? Какой номер палаты этой молодой женщины? Тридцать четыре — двадцать два?

— Послушайте, инспектор, я не могу терять время, опровергая ваши инсинуации. Эта молодая женщина очень больна! С теми же основаниями вы могли бы любому практикующему психиатру предъявить обвинение в том, что у него любовная связь с пациенткой, которая все чувства, не воплощенные в своей реальности, изливает на лечащего врача, полиции Нью-Йорка работы хватило бы на целый день.

— Так вы сознаетесь?

— Я ни в чем не сознаюсь!

— Это ваше право, доктор, ваше право, но, когда начнется суд и у нас будут доказательства вашей вины, вам придется во всем сознаться. А пока позвольте мне сейчас продолжить, как мне представляется то, что произошло: вы выпили с Джулией Купер, занялись любовью, затем позвонила ваша пациентка Катрин, которая непременно хотела вас видеть, угрожая в противном случае покончить с собой. Вы испугались, что с ней произойдет то же, что и с другой вашей больной, Дианой Турман, и поспешили к ней.

Томас негодовал. Конечно, инспектор уже проведал о потрясшем его неожиданном самоубийстве пациентки! Инспектор продолжал:

— Вы встретились с ней неподалеку от клиники или может, даже внутри и усадили ее в машину, чтобы поговорить с ней. Вас заворожило ее необычайное сходство с покойной женой. И в самом деле, доктор, ведь Катрин ее настоящий двойник!

— Не втягивайте мою жену в эту историю! Я вам запрещаю!

— Теряете самообладание, доктор? Я затронул болезненную струну?

Томас с трудом сдерживался. Он не понимал, что его удерживает, не позволяя сбить невыносимую спесь с этого инспектора. Но тот был вооружен, а у Томаса и так хватало проблем.

— Итак, вы предложили Катрин принять мнемониум, и, для того чтобы доказать безвредность этого лекарства, а она в этом сомневалась, вы также приняли дозу. Возможно, вам искренне хотелось все забыть, усыпить чувство вины. Потому что вы уже тогда поняли, что намереваетесь сделать. Доктор, вы знали, что ваша давняя идея фикс вот-вот реализуется и вы сможете в последний раз заняться любовью с убитой вами же женой, точнее, с ее двойником. И я это докажу!

На этот раз Томас не смог сдержаться: резким движением он ударил инспектора в живот, сбив ему дыхание, и с силой толкнул к стене. Он уже собирался отплатить полицейскому за все, но тут вмешались двое коллег.

— Эй, Томас, даже не думай об этом!

— Это же полицейский!

Томас позволил отвести себя в сторону. На какую-то долю секунды он потерял контроль над своими действиями. Проведя рукой по лицу, психиатр заверил коллег, что пришел в себя.

Уязвленный тем, что какой-то гражданский, притом совершенно безоружный, едва не размазал его по стенке, инспектор поднялся и оттолкнул врача, который наклонился к нему, чтобы помочь.

— Я мог бы задержать вас за это, доктор! — процедил сквозь зубы инспектор, поправляя растрепавшиеся волосы. — Но лучше оставайтесь на свободе. Мне доставит больше удовольствия загнать вас в ловушку, как мелкую тварь, коей вы, в сущности, и являетесь. Охота началась, доктор!

— Добро пожаловать! — бросил Томас.

Но инспектор уже развернулся к выходу.

Коллеги, слегка удерживая Томаса за рукав, просили его не усугублять положение.

— Спасибо, что вмешались, — сказал Томас.

Врачи, принимая его благодарность, смотрели на него, как и большинство тех, с кем он повстречался сегодня в клинике, смущенно, с опасливым подозрением. Виновен ли он? На самом ли деле он изнасиловал эту несчастную или стал жертвой ужасных наговоров?

Ведь не зря говорят, что нет дыма без огня.

Глава 27

— Что ты обо всем этом думаешь? — спросил Томас Катрин после того, как поговорил с ней несколько минут.

Катрин, слегка поколебавшись, сказала:

— Я думаю, что это не вы.

Томас вздохнул с облегчением. Он смотрел на нее несколько мгновений и решил, что она очень изменилась, побледнела, что, в общем, было и понятно после всего пережитого.

— Наверняка инспектор говорил тебе об одном препарате, который насильник заставил тебя принять.

— Да, это так.

— Мнемониум — это экспериментальное средство. Его разработали для того, чтобы, например, позволить жертве изнасилования полностью забыть о том, что случилось, во избежание посттравматического стресса, ну или для того, чтобы человек не мучился от болезненных воспоминаний годами, если тебе так понятнее. Этот препарат воздействует на центр кратковременной памяти, его нужно принимать лишь после нанесения травмы. Причем как можно быстрее. В твоем случае он был принят явно намного раньше, потому что ты совсем ничего не помнишь. Но так как препарат еще в стадии эксперимента, то мы не знаем, как именно он воздействует на память, вполне возможно, что некоторые воспоминания о вчерашнем к тебе вернутся. Именно поэтому я хотел бы задать тебе несколько вопросов. Иногда слово или образ могут помочь вспомнить то, что, казалось, прочно забыто. Если у тебя нет ответа — не беда. Если в голову придет какая-нибудь идея, какой бы странной она тебе ни представлялась, не важно, даже если это не имеет отношения к изнасилованию, не медли и говори. Возможно, по ассоциативной цепочке мы сможем добраться до какого-то важного воспоминания.

— Я понимаю, доктор, понимаю.

Они уже хотели приступить, когда в дверь палаты постучали. На пороге стояли родители Катрин с едва заметными улыбками на испуганных лицах. Им было явно неловко в праздничной одежде. Сиреневая шляпка матери Катрин в данных обстоятельствах выглядела немного нелепо, отец был облачен в свой парадный костюм — это нужно было видеть! В руках он держал довольно большую коробку, по всей видимости подарок, судя по золотой бумаге и широкой темной ленте, наверху скрепленной пышным бантом темно-зеленого цвета.

Реакция дочери расстроила их. Вместо того чтобы обнять родителей, Катрин начала кричать:

— Я не хочу вас видеть! Слышите меня, не хочу видеть! Вы больше мне не родители! Я ненавижу вас. Все, что со мной произошло, — все из-за вас!

— Но, Катрин, — мягко перебил ее Томас, пытавшийся успокоить девушку, — родители пришли навестить тебя. И кажется, твой отец принес очень милый подарок.

Родители улыбались, безусловно соглашаясь с мудрыми словами доктора.

Не вняв доводам здравого смысла, Катрин принялась искать вокруг какой-нибудь предмет, чтобы запустить им в головы родителей, и, не найдя ничего лучше, чем телефонный аппарат, который к тому же был для нее источником мучительных терзаний, кинула его.

Аппарат рухнул на пол у самых их ног. Томас, решив разрядить ситуацию, попросил родителей Катрин пройти с ним в коридор.

— Господа, думаю, что вам лучше прийти позже. Скажем, завтра. Ваша дочь перенесла очень серьезное потрясение и не в состоянии говорить с вами сейчас. Впрочем, это нормально, и вам не стоит придавать этому слишком большое значение.

Отец Катрин, который поначалу смотрел на Томаса насупив брови, несомненно, узнал психиатра, за несколько часов благодаря телевидению получившего печальную известность (он видел его мимоходом несколькими днями раньше в клинике). Но, исполненный почтения к авторитету, которым так естественно наделяют каждого последователя Эскулапа, он побоялся совершить промах. Ведь если бы психиатр в самом деле был виновен, то почему он оказался не в тюрьме, а в палате своей жертвы? Что-то здесь не сходилось!

Он посмотрел на жену, которая, похоже, мучилась теми же сомнениями. Это обстоятельство укрепило мужчину в его подозрениях. Томас верно истолковал их реакцию:

— Я не насиловал вашу дочь. Кто-то пытается меня подставить. Но у полиции нет ни одной улики против меня, им пришлось оставить меня в покое.

Отец, по всей видимости, был наполовину убежден данными объяснениями. Его жена успокоенно улыбалась. У этого психиатра было лицо, внушающее доверие, он явно не походил на преступника. И потом, такой видный мужчина — к тому же врач — никогда бы не опустился до того, чтобы взять женщину силой, тем более юную пациентку, в порыве отчаяния пытавшуюся покончить жизнь самоубийством.

Она настоятельно дала понять мужу, что лучше подчиниться и что доктор Гибсон прав.

Муж опустил голову.

— Это для вашей дочери? — спросил Томас, указывая на подарок.

— Да, — поспешил ответить отец.

— Я могу передать его от вашего имени. Возможно, это лучший способ уговорить ее. Если только вы не хотите вручить его завтра лично.

— Нет, нет, пожалуйста, передайте, это хорошая мысль, — заговорил отец.

— Очень хорошая, — подтвердила мать.

Господин Шилд, покончив с колебаниями, отдал коробку Томасу, который заверил их, что дочь вне опасности. Он советовал им прийти через сутки. Наверняка Катрин смягчится и будет настроена более доброжелательно. Перед тем как уйти, они попытались заглянуть в дверь палаты, чтобы увидеть Катрин напоследок. Но та нарочно отвернула голову, чтобы не встречаться с ними взглядом.

Они не настаивали.

С коробкой в руках Томас вернулся в палату.

— Я не хочу! Не хочу, чтобы этот подарок был здесь! Они за восемнадцать лет не подарили ничего, а теперь проснулись! Слишком поздно!

Томас не хотел касаться этой темы, которая, вероятно, будет обсуждаться на терапии немного позже, если человеческая справедливость даст ему шанс.

— Хорошо, я поставлю его здесь. Откроешь, если захочешь. Если нет, скажешь, чтобы тебя от него избавили.

Она не возражала. Томас поставил: коробку в угол, подобрал телефон и без комментариев вернул его на место у изголовья кровати.

— Катрин, я просто хочу задать тебе напоследок вопросы.

— Если хотите, — сказала девушка, поглядывая на подарок в углу с раздражением и любопытством.

Томас собрался с мыслями. Очевидно, Катрин была на грани и не стоило утомлять ее напрасными расспросами.

— Можешь ли ты назвать имя или место, связанное для тебя со вчерашним вечером? Понимаю, что ты устала, но постарайся сделать над собой усилие.

— Ничего, доктор, полная пустота! Мне и в самом деле хотелось бы вам помочь, но я ничего не помню!

Психиатр расспрашивал ее в течение нескольких минут, но видел, что она измучена и лучше дать ей отдохнуть. Уходя, он хотел было закрыть за собой дверь, но больная запротестовала: она предпочитала, чтобы дверь оставили открытой. Он понимал — ей было страшно. Доктор улыбнулся и вышел в коридор. Мимо проходила Эми Робер со своим радиоприемником, при виде любимого доктора она выключила звук.

Эми слушала Симфонические этюды Шумана в блестящей интерпретации молодого дарования Иво Погорелича, единственною мужчины, с которым она осмелилась «изменить» Томасу Гибсону.

— Доктор, у вас нашлось время прочесть мое стихотворение? — спросила она.

Решительно, она не могла думать ни о чем другом!

— Что? Нет, Эми. Еще нет, — ответил он не без раздражения.

Его силы были на исходе, и ему хотелось немногого — послать пациентку с ее бессмертным творением куда подальше.

— Только не тяните, доктор, а то я чувствую, что…

— Обещаю тебе, что прочту ее завтра, годится?

Подобное соглашение обрадовало Эми, которая, прибавив громкость радиоприемника, радостно зашагала прочь.

Томас покачал головой. Для выздоровления Эми нужно приложить огромные усилия. Впрочем, не была ли она счастлива в своем мире, каким бы странным он ни казался?

Психиатр уже направился к кабинету Артура Кэмпбелла, чтобы проверить, не совпадает ли марка сигары, окурок которой он нашел на пляже, с той, что курит его коллега, но услышал, как Катрин позвала из своей палаты:

— Доктор!

Он повернулся. Широко раскрытые глаза Катрин выражали крайнюю тревогу, похоже, у девушки начались галлюцинации. Психиатр осторожно подошел, как будто боясь ее напугать. Рядом с кроватью больной он замер, но, прежде чем успел что-то спросить, она со все тем же бессмысленным взглядом проронила:

— Рояль…

— Рояль?

— Да, — сказала Катрин, в ее глазах по-прежнему сквозил испуг. — Там был рояль. И канделябр.

— Рояль и канделябр? Где?

— Я не знаю. Но все случилось на этом самом рояле.

Томас решил, что просто звук фортепиано, донесшийся из приемника Эми, спровоцировал это невольно всплывшее воспоминание. Зря он обидел пациентку, с сожалением подумал Томас. Так в жизни всегда и бывает: часто нам необходим кто-то более ничтожный, куда более ненормальный, чем мы сами…

Этот небольшой сдвиг приободрил Томаса. Все только начинается! Итак, мнемониум не так эффективен, как утверждают его создатели. Слава Богу, у него есть свои недостатки. Воспоминания возвращаются к Катрин. Если только это не галлюцинации или результат искаженного воображения. Но необходимо попытаться закрепить этот сдвиг.

— Рояль, — задумчиво произнес Томас, все еще стоявший рядом с Катрин. — Постарайся сейчас вспомнить. Где ты видела рояль в последний раз?

— Не знаю, я…

— Может, у твоих родителей?

— Рояль, у моих родителей! — Катрин подняла глаза к потолку, кривясь в саркастической улыбке. — Сразу видно, что вы никогда не были в этом доме! Моему отцу не нужно даже вставать с кресла, чтобы включить телевизор, и вовсе не потому, что у него пульт дистанционного управления… Рояль! — повторила девушка, откровенно смеясь.

В этот момент в палату без стука вошел старый доктор Клоз. Обычно на удивление спокойный, он казался несколько взволнованным или по меньшей мере недовольным.

— Добрый день, Томас, — сказал он серьезным, почти конфиденциальным, тоном.

— Добрый день, доктор Клоз.

— Извините, мадемуазель, я ненадолго украду у вас доктора Гибсона, — объяснил почтенный психиатр.

Томас последовал за ним.

Когда они вышли из палаты, девушка задумчиво посмотрела на коробку, принесенную отцом. Ни один человек в мире не может сдержать любопытства, когда речь идет о подарке. И, несмотря на то что ей довелось пережить, Катрин не стала исключением. Поэтому после недолгого колебания она встала, сходила за коробкой и поставила ее на кровать, уже позабыв о том, какую сцену устроила своему отцу. Девушка распаковывала подарок с нарастающим нетерпением.

То, что она обнаружила, неимоверно поразило ее.

Там была очень красивая старинная кукла. Катрин без труда вспомнила, что, когда ей было двенадцать лет, она накануне Рождества приметила такую в антикварном магазине. Девочка принялась упрашивать отца, и тот пообещал купить эту куклу.

Но вечером в Сочельник, когда раскрывают подарки, она нашла под елкой только дурацкую головоломку с изображением ковбоя!

Бедняжка принялась копить, откладывая каждый цент, и, как только сумма оказалась достаточной, она отправилась в антикварный магазин, но к тому времени куклы уже не было. Та, без сомнения, составила счастье какой-то другой маленькой девочки. Сейчас девушка понимала, что произошло на самом деле. Отец купил эту вожделенную куклу, но из злобы или из вредности так и не подарил ее дочери.

Годами он тайно хранил куклу. И наконец он принес ее, очевидно, чтобы показать, как он жалеет о своей многолетней жестокости. Первым ее побуждением было отвергнуть запоздалый дар. Ее охватило желание схватить куклу, оторвать ей голову и разбить о стену палаты. Но вдруг на ее глазах выступили слезы и — возможно, это был знак того, что отец потихоньку входил в ее жизнь, — Катрин порывисто прижала старую игрушку к сердцу.

Глава 28

Томас без возражений проследовал в коридор за доктором Клозом.

— С этого дня Катрин Шилд буду заниматься я, — объяснил ведущий психиатр, который давно мог уйти на пенсию, но не имел в жизни иной страсти, кроме работы. — Я получил от директора надлежащие инструкции. Вы отстранены от своих обязанностей.

Томас не ожидал такого удара. Как Джексон посмел пойти на такой шаг?

Он не стал доказывать свою невиновность доктору Клозу. Будет лучше, если он уладит это дело напрямую с директором клиники.

— Джексон у себя? — отрывисто спросил он.

— Нет, сегодня его нет. Он мне звонил из дома.

Томас ушел, не попрощавшись со своим давним коллегой. Необходимо увидеть Джексона, и немедленно!

Но сначала надо было кое-что проверить. Он представился ассистентке доктора Кэмпбелла; та сообщила ему, что доктора нет, так как он на неделю уехал отдохнуть с семьей. Она также добавила вполголоса, что решение совета по дисциплине сыграло в этом не последнюю роль.

— Понимаю, — сказал Томас, — понимаю. Но он сказал, что оставил кое-что для меня на своем столе.

— Я могу проверить, — предложила девушка, поднимаясь с места.

Однако в этот момент ее приятельница санитарка зашла за ней, чтобы выпить кофе.

После недолгого колебания ассистентка Кэмпбелла предложила:

— Если вы не возражаете, доктор, то не могли бы вы сами поискать досье? Дверь открыта.

— Договорились!

Девушка вышла, захватив сумочку. В кабинете коллеги Томас в первую очередь проверил пепельницы, но их мыли каждый вечер. Тогда он наугад открыл несколько ящиков стола и наткнулся на желтую металлическую коробку сигар марки «Пантера», на которой красовалось миниатюрное изображение пантеры, сидящей на сигаре и подстерегающей невидимую добычу.

Он открыл пачку и, достав из кармана окурок, сравнил его с целыми сигарами. Сомнений не было: сигара, окурок которой был найден им на пляже, была взята если не из этой коробки, то из любой другой марки «Пантера»!

Глава 29

Подъезжая к роскошному дому Вика Джексона, который находился в полутора километрах от его собственного, Томас заметил возле входа грузовичок стекольщика и поставил свою машину рядом.

Он позвонил. Ответил на звонок не сам директор, а его жена Дженет. Будучи моложе своего мужа, она все еще была хороша собой в свои пятьдесят пять лет, однако из-за склонности к выпивке и явной нервозности она потеряла то ощущение радости жизни и энергию, что прежде так привлекало ее супруга. Огромные голубые глаза, некогда притягивавшие к себе всеобщее внимание, вызывали печаль, которая, возможно, показалась бы идеальной какому-нибудь художнику, чуткому к воздействию времени на красоту, но которая больше не привлекала никого, и меньше всех мужа.

Безупречный макияж и нарядная прическа свидетельствовали о том, что женщина все еще питает надежду вернуть внимание мужа, показав себя во всем: великолепии. Дженет Джексон вышла к Томасу в элегантном домашнем атласном платье розовато-оранжевого цвета, его подол, соприкасаясь с туфлями из шелка, издавал легкий шелест.

— Томас, какой сюрприз! — сказала она.

Появление Гибсона действительно можно было расценить как сюрприз: ведь она думала, что Томас в тюрьме!

Именно так он истолковал ее радостное приветствие.

— Я думала… Я видела по телевизору…

— Меня отпустили, так как у них нет доказательств против меня, — объяснил Томас.

— Уже не в первый раз полиция совершает ошибки.

— Это точно! Скажите, ваш муж дома?

— Да, но сейчас у него важный звонок. Впрочем, долго ждать не придется.

Она впустила Томаса и сообщила мужу о его приходе по внутренней связи.

— Пройдемте в малую гостиную, если вы не против. Там работают стекольщики, а я должна контролировать процесс. Они должны были быть здесь еще в десять часов утра, но все как всегда. Надежных компаний больше не осталось!

— Что, какая-то хулиганская выходка?

— Нет, — ответила женщина, проходя через так называемую большую гостиную в помещение поменьше, своеобразный будуар, отделенный от зала раздвижными дверями. Малая гостиная предназначалась для приватных встреч и концертов.

В большой гостиной Томас ощутил резкий запах сигар, что ему показалось любопытным, учитывая, с какой тщательностью в доме следили за порядком. Конечно, он знал о том, что директор клиники курит, так же как и его жена, но чтобы запах табака въелся в атмосферу комнат — это уж слишком… Хотя, быть может, он более восприимчив к запаху сигар, чем остальные, так как сам бросил курить четыре года назад.

Внезапно мадам Джексон повернулась к Томасу и пояснила:

— Вчера мой муж устраивал небольшой званый вечер в честь старинных школьных друзей.

— Вот оно что, понимаю.

В его памяти смутно, как из тумана, всплыла сцена: он находился в кабинете директора и наклонился, чтобы поднять… поднять что? Внезапно он вспомнил пачку бумажных приглашений, которую директор рассыпал, вытаскивая лежавший под ними список.

Врач не вникал в детали содержания, но теперь он отчетливо вспомнил, что держал приглашения в руках. Но при каких именно обстоятельствах? Дабы не показаться невежливым, Томас отвлекся от своих размышлений и обратился к жене Джексона:

— Хорошо повеселились вчера?

— Не знаю, мы, жены, отмечали свой маленький праздник в другом месте, в отеле «Пьер».

— А! Отель «Пьер»! И как?

Тем временем они перешли в будуар, где двое рабочих вставляли оконное стекло.

— Могу я предложить вам что-нибудь выпить? — спросила мадам Джексон.

Было четыре часа, и Томас решил, что для первой порции еще слишком рано, особенно после такого дня. Поэтому он собирался отклонить предложение, сославшись на ранний час, как вдруг заметил стоявший на рояле стакан хозяйки дома, в котором, похоже, был джин-тоник или коктейль «Маргарита». Следовало подыскать другой предлог для отказа.

— Спасибо, но я только что из-за стола.

Женщина удивленно посмотрела на него. Из-за стола, это в четыре-то часа дня? Какое странное время для обеда! Но она не настаивала. Небрежность рабочих занимала ее куда больше, поэтому, извинившись перед Томасом, она поспешила к стекольщикам, чтобы убедиться, что огромное стекло в окне гостиной правильно установлено.

Томас же подошел к роялю, это был великолепный инструмент «Бёзендорфер», марки, сохранявшей свою популярность, несмотря на конкуренцию с японской фирмой «Ямаха».

В молодости он играл на рояле и даже лелеял мечту стать концертирующим пианистом, но вовремя спохватился, поняв, что это не его призвание и что любой вид искусства требует исключительного таланта. Но полное и окончательное отречение от музыки навсегда оставило чувство горечи, однако, приняв однажды твердое решение, он больше не возвращался к музыкальным занятиям, целиком посвятив себя психиатрии.

Охваченный желанием прикоснуться хотя бы раз в жизни к одному из этих легендарных инструментов, он воспользовался занятостью хозяйки дома, чтобы наиграть в низком регистре основную тему из великолепного «Искусства фуги» Баха. Возможно, ему хотелось, чтобы она прозвучала именно на «Бёзендорфере»? Оказалось, что доктор не утратил пианистических навыков.

Однако порадоваться этому обстоятельству он не успел, так как одновременно с этим сделал еще одно открытие, которое его огорчило: клавиша до второй октавы была запачкана некой красноватой субстанцией. Запекшейся кровью? Не без нервной дрожи он вспомнил, о чем рассказывала Катрин перед появлением доктора Клоза.

Девушка заявила, что была изнасилована на рояле. На рояле, где стоял канделябр. Она, казалось, твердо была в этом убеждена, если только можно верить воспоминаниям, всплывшим после воздействия мнемониума.

Совпадение? На рояле в доме Джексонов находился именно канделябр. Однако никаких свечей там не было, что казалось довольно странным, поскольку во всем остальном дом был отделан и убран с маниакальной тщательностью.

Внезапно лицо Томаса стало серьезным.

Ряд доводов свидетельствовал о том, что Катрин была изнасилована именно в особняке директора клиники Вика Джексона, — это казалось полным бредом!

Психиатр решил, что пережитое нынче, смесь мнемониума и алкоголя, напряжение, вызванное выдвинутым против него обвинением, — возможно, все это, вместе взятое, повлияло на его способность логического суждения сильнее, чем он предполагал. Одним словом, он бредил.

В любом случае прошлым вечером в доме Джексона состоялась вечеринка, причем официальная, так как гостям были посланы приглашения. А хозяин торжества, Вик Джексон, разумеется, не мог совершить изнасилование между приходом двух приглашенных.

Для начала ему как минимум необходимо было отлучиться, чтобы забрать Катрин из клиники, а затем, извинившись перед гостями еще раз, отвезти девушку в бессознательном состоянии на «мерседесе» Томаса к нему же. Когда же в таком случае он успел бы осуществить само злодеяние? Да и как совершить изнасилование в присутствии стольких свидетелей, его старинных школьных друзей?

Нет, все это годилось лишь для фантастики или бульварного романа…

Впрочем, раз мнемониум оказался вовсе не таким всемогущим препаратом и Катрин удалось вспомнить рояль с канделябром, то она обязательно должна отреагировать на личность Джексона при условии, что он и есть насильник, тем более что еще днем между ними пробежала черная кошка.

Идя на поводу у своего любопытства, вопреки сделанным умозаключениям, Томас поскреб клавишу с целью собрать немного красноватой субстанции, В тот момент, когда он собирался рассмотреть свою добычу, раздался голос директора:

— А, Томас! Я рад, что ты зашел.

На нем был халат, словно он только что встал, он был бледен, да и вид у него был какой-то помятый. Томас подумал, что, должно быть, вчерашний прием закончился очень поздно.

Психиатр незаметно отошел от рояля, опасаясь, что директор может догадаться о его подозрениях.

— Ты скрыл от нас, что играешь на фортепиано!

— Я уже давно этого не делаю. Ошибка молодости.

Повисло молчание, директор с едва скрываемым раздражением посмотрел на жену, которая продолжала внимательно наблюдать за работой стекольщиков. Томас прервал неловкую паузу:

— Утром я разговаривал с доктором Клозом.

— Да, я именно об этом хотел тебе сказать. Мне показалось, что, учитывая сложившиеся обстоятельства, будет лучше…

— Не понимаю, почему я попал под подозрение.

— Да никто тебя не подозревает! Это какое-то недоразумение! Я просто подумал, что будет лучше, если Катрин займется кто-то другой, пока все не уляжется. Ты же понимаешь, что ситуация, когда психиатр, обвиненный в изнасиловании своей пациентки, продолжает оставаться ее лечащим врачом, покажется всем довольно странной. Ты не согласен со мной?

— Да, понимаю. А я было подумал, что это увольнение с работы.

— Ну конечно же нет! — сказал Джексон.

Приблизившись к Томасу, он дружески положил ему на плечо руку:

— Я знаю, что ты невиновен! Я просто в этом уверен! Однако необходимо считаться с мнением окружающих.

Томас успокоился: что ж, директор принял мудрое решение.

— Эти полицейские — настоящие болваны! Как они только посмели поставить под сомнение невиновность такого человека, как ты! — внезапно возмутился Джексон. — Кроме того, хочу, чтобы ты знал: я полностью на твоей стороне! Я буду с тобой до конца! И я никому не позволю запятнать ни твою репутацию, ни репутацию клиники. Мы им покажем, где раки зимуют! В любом случае, если я правильно понял, то в последнем выпуске новостей сообщили, что не располагают никакими уликами против тебя. Спекуляция чистой воды! Этот Тамплтон просто болван! Разве не он изводил тебя, когда твоя жена…

За этой фразой последовал жест, как если бы он корил себя за то, что невольно напомнил об этом трагическом событии во время новых трений Томаса с правосудием.

В этот момент жена директора сообщила, что рабочие закончили и хотели бы получить деньги немедленно.

— Здесь не обманывают! — сказал тот, несомненно намекая на недостаток доверия к нему со стороны рабочих.

Извинившись перед Томасом, он пошел расплачиваться со стекольщиками.

Глава 30

Рояль.

Канделябр.

Несчастная девушка, найденная в «мерседесе» прямо перед его домом.

Да, именно там, но также в полутора километрах от особняка Вика Джексона.

Джексона, у которого в этот вечер состоялся прием.

Десятки приглашенных.

Итак, физически Джексон не мог совершить изнасилование.

То же самое с невозможностью отлучиться с вечеринки, с тем чтобы поехать в клинику за Катрин, изнасиловать ее и оставить, полумертвую, в «мерседесе». Все это выглядело неправдоподобно.

Уже сидя в машине, Томас пытался выстроить различные логические комбинации из фактов, которыми располагал, но так и не смог найти хоть какое-то разумное объяснение.

Ему необходимо снова поговорить с Катрин. Возможно, она еще что-то вспомнила. Может, ей удастся восстановить еще какую-то важную деталь, проливающую свет на эту тайну, которая с каждым новым фактом становится все более непроницаемой.

Приехав через несколько минут в клинику, он с облегчением обнаружил, что девушка в палате одна.

— Я думала, что доктор Клоз…

— Да, правильно, именно он займется твоим лечением, а я пришел только для того, чтобы задать тебе несколько вопросов.

— А…

— Катрин, то, о чем я собираюсь тебя спросить, очень важно. Постарайся сосредоточиться: тебе говорит что-нибудь название «Хэмптон»?

— Хэмптон?

— Да, это место, где тебя нашли. Ты не припоминаешь, что вчера вечером ты была в Хэмптоне в роскошном современном доме?

— Нет… не думаю…

— А как ты думаешь, Вик Джексон, директор клиники, он может быть как-то связан с тем, что произошло?

— Директор? Нет, я…

Но внезапно ее лицо озарилось воспоминанием.

— Постойте, теперь я вспоминаю… Одна деталь… Я не уверена, что это важно, но…

Сердце Томаса дало сбой.

— Катрин, важно все! Любая самая малозначительная, с твоей точки зрения, деталь.

— В какой-то момент я слышала раскат грома.

— Раскат грома?

— Да, сильный раскат грома. Я помню и уверена в этом.

Томас постарался скрыть свое разочарование. Летом в Нью-Йорке часто бывают грозы. Но он не помнил, чтобы прошлой ночью было нечто подобное. Хотя после приема мнемониума он мало что помнил. Нужно это проверить. Но на первый взгляд Катрин явно что-то путала.

Около двери раздалось покашливание человека, который таким образом пытался обозначить свое присутствие. Томас обернулся и узнал священника Смита, который входил в палату с заискивающей улыбкой, приоткрывавшей зубы, которые казались слишком маленькими по сравнению с его широким лоснящимся лицом.

Сорокалетний мужчина, нисколько не чуждый мирским удовольствиям, с глазами, загоравшимися любопытством от любого проявления извращенности, вошел в палату.

— Здравствуйте, доктор, — обратился он сначала к Томасу. Затем повернулся к Катрин.

Внезапная бледность девушки, ее широко раскрытые глаза говорили о нарастающей тревоге.

— Здравствуй, Катрин, я преподобный отец Смит, священник клиники. Я просто зашел сказать, что, если я тебе понадоблюсь, можешь позвать меня в любое время. И еще, в воскресенье в десять утра в маленькой часовне состоится месса, к тому же, по желанию больных, я причащаю прямо в палате.

Он вытащил из кармана записную книжку и стал ждать ответа.

— Я не стану причащаться, — небрежно отозвалась девушка.

— Как хочешь. Ты не обязана. Но если передумаешь, сообщи своему лечащему врачу или санитару, который ухаживает за тобой.

Любезно улыбаясь, священник попрощался с Томасом и вышел из палаты, убирая записную книжку обратно.

— Это он! — выкрикнула Катрин, едва тот вышел за дверь. — Я узнала его!

— Что ты хочешь этим сказать? — спросил заинтригованный Томас.

— Это он! Я отчетливо помню его на себе, кровь по всему роялю. Я ударила его канделябром, когда он меня…

Бедняжка не осмелилась произнести слово, от одного упоминания которого ей становилось стыдно. Вид у нее был запуганный.

Томас не знал, что и думать. Обвинение Катрин казалось ему абсолютной бессмыслицей. Конечно, в глазках церковнослужителя горела похоть, его даже подозревали в любовной связи с одной из санитарок, но чтобы он изнасиловал Катрин — это уж слишком! Неужели у Катрин галлюцинации?

— Ты отдаешь себе отчет в том, что говоришь, Катрин? Священник Смит…

Он не знал, что еще добавить. Священник являлся служителем Церкви, но разве это что-то значит сегодня? Журналы изобилуют рассказами о сексуальных эскападах религиозных функционеров. И все же обвинение Катрин выглядело чистым сумасбродством.

— Именно таким я его видела. Единственное различие заключается в том, что у него были длинные светлые волосы.

— Длинные светлые волосы? — переспросил ошеломленный Томас.

Волосы священника не были ни длинными, ни светлыми, в пушке, еще покрывавшем его затылок, невозможно было отыскать пятнышко седины — его голова была гладкой как бильярдный шар.

— Это невозможно, священник почти лысый, ты сама видела. А когда ты говоришь, что у него были длинные волосы, что конкретно ты имеешь в виду?

— Они доходили до плеч.

— Но это и правда невозможно! Подумай сама, Катрин. По крайней мере в течение всех лет, что я его знаю, он был лыс.

Казалось, у нее всплыло еще какое-то воспоминание, более отчетливое и потому куда более неприятное.

— А его сутана была не черной, а красной!

Томас решил, что лучше не настаивать. Это уже напоминало бред при белой горячке. Большая доза препарата, принятого ею вчера, повлияла на нее сильнее, чем можно было представить.

— Ну ладно. Тебе нужно отдохнуть.

— Вы ведь мне не поверили, доктор, не так ли?

Он не осмелился ответить и ограничился лишь улыбкой, повторив:

— Тебе нужно отдохнуть, Катрин. И постарайся немного поесть.

Глава 31

Томас рассказал Джулии новости в порядке их поступления: воспоминания Катрин, касающиеся рояля и канделябра, свой визит к Джексону, где он как раз видел канделябр и рояль, клавиша которого была запачкана кровью, и, наконец, обвинения Катрин, выдвинутые против священника.

Женщина выслушала его с удивлением, ей становилось все труднее скрывать свой скептицизм. Мысленно она задавала себе вопрос о здравомыслии коллеги.

Оба находились в кабинете Джулии. Томас заглянул туда наудачу, покинув палату Катрин. Ему было необходимо выговориться.

И потом, он хотел видеть Джулию.

Расставшись с ней только утром и, возможно неосознанно, уже плененный ее чувством юмора, он уже соскучился по ней, ему недоставало ее присутствия, ее красоты. Кроме того, она была его союзницей, быть может единственной во всей клинике.

— Тебе необходим отпуск, Томас, наверное, ты переутомился.

Ощутив разочарование, он с виноватым видом произнес:

— Чепуха какая-то, правда?

Видя его огорчение, Джулия поспешила добавить:

— Извини, но ты спрашиваешь, что я обо всем этом думаю, и я отвечаю.

На какое-то время оба замолчали.

Тупик.

Тупик в отношениях, которые так быстро и захватывающе развивались, но, видимо, им так и не суждено вылиться во что-то конкретное. Неужели именно из-за этого возникла между ними эта едва заметная напряженность? Их тревожило, что их встреча не сможет перерасти в прочные отношения, а то, что могло произойти между ними накануне, уже никогда не получит логического продолжения.

Впрочем, Томас уже задавал себе вопрос: может, это знак? И его неспособность «потреблять энергию телесного наслаждения», вероятно, была предвестником невозможности их любви: правда, изреченная мужским телом, которое в отличие от женского не может обманывать партнера.

Когда Томас постучал в дверь кабинета Джулии, она как раз читала вечерний выпуск «Нью-Йорк пост», где, конечно, немало места было уделено изнасилованию Катрин. Она поспешила сложить газету, но Томас развернул ее и бегло просмотрел, чтобы придать себе невозмутимый вид. На первой странице среди фотографий, отражающих разгоревшийся скандал, красовалась большая фотография Губерта Росса, правой руки мэра Нью-Йорка, принимающего поздравления патрона по поводу свадьбы своей дочери. Все средства массовой информации взахлеб освещали это событие.

Словно изобретатель, который, истощив последние силы, отказывается от предмета своих изысканий и делает случайное открытие, думая при этом совершенно о другом, Томас вдруг установил неожиданную связь.

— Вот, например! — выкрикнул он, рассматривая снимок с близкого расстояния.

Сходство между Губертом Россом и священником клиники было разительным. Это заставило Томаса вспомнить об услышанном им телефонном разговоре директора с Его Преосвященством и об инциденте с приглашениями!

Решительно, мнемониум стирает память не совсем так, как это было задумано, а лишь временно! Хотя, возможно, его действие распространяется всего на несколько часов воспоминаний прошлого: хотя он ничего не помнил из того, что говорилось на заседании насчет Кэмпбелла — и Джулии пришлось ему все пересказывать, — но теперь в памяти всплывали смутные обрывки встречи с Джексоном в кабинете последнего. Кажется, этот препарат, ныне пребывающий в стадии разработки, еще долго будет оставаться экспериментальным, так как он не сможет внушить доверие ни одному врачу.

— Что такое? — спросила Джулия.

— Это Губерт Росс. Посмотри: можно сказать, что это брат-близнец нашего священника.

— Ну, в общем, да, — согласилась та после недолгого изучения снимка Росса. — Ну и что?

— Так вот, Губерт Росс как раз был на вечеринке, которую устраивал у себя вчера вечером Вик Джексон, плюс рояль, канделябр и засохшая кровь на одной из клавиш. Все вместе это представляет набор довольно неприятных фактов, не правда ли?

По всей видимости, аргументы Томаса убедили Джулию только наполовину. Он делал слишком скоропалительные выводы. Женщина возразила:

— Но, по словам Катрин, у священника были длинные светлые волосы, а оба мужчины почти лысы. И насколько мне известно, это была встреча старых друзей, а не костюмированная вечеринка. А потом, рояль и канделябр составляют классическое сочетание…

«Джулия права. Все это полная ерунда», — подумал Томас.

Совершенно упав духом, он тем не менее упрямо произнес:

— И все же я хочу показать эту фотографию Катрин, пусть даже на снимке нет никаких светлых волос.

— Тебе хотелось бы увидеть его с длинными волосами?

— Что ты имеешь в виду? — удивленно спросил психиатр.

— Это очень просто, ты сам убедишься.

Она включила компьютер, взяла газету, поместила первую страницу на оптический сканер, и на экране тут же появилась цифровое изображение Росса.

— Я использую эту программу при лечении моих пациентов, страдающих заниженной самооценкой, — пояснила Джулия. — Мы вместе смотрим на их новый образ, обсуждаем, нравится ли им… это удивительно.

Джулия нажала несколько клавиш, и, по волшебству информатики, на лысый череп Губерта Росса наложились длинные светлые волосы.

— Интересно! — протянул Томас, усмехнувшись тому, как Его Преосвященство, серый кардинал Нью-Йорка, на глазах превратился в трансвестита.

— Распечатать?

— А ты можешь?

— Ну конечно!

Через несколько секунд цветной принтер вывел на бумагу результат только что проделанных ею модификаций. Она протянула листок Томасу, который озадаченно вздохнул.

Несколько минут спустя слегка напуганная Катрин подтвердила предположение доктора: вне всяких сомнений, это был мужчина, накануне совершивший нападение на нее.

— Ты в этом уверена, Катрин? Я спрашиваю потому, что это очень важный общественный деятель. И если ты уверена, мы выдвинем против него обвинение. В противном случае мы рискуем нажить себе немало врагов. Ты понимаешь, о чем я говорю?

Психиатр знал, что в свои восемнадцать лет она уже не была ребенком, однако, поскольку девушка не обладала большим опытом в юридических делах, он считал необходимым расставить все точки над i.

— Да, я понимаю, — ответила Катрин с серьезным видом. — Я совершенно уверена, что это он.

— Готова ли ты свидетельствовать против него в суде? — поинтересовалась Джулия, пришедшая вместе с Томасом.

— Абсолютно.

— Сейчас я попрошу тебя об одной вещи, Катрин: не говори никому о нашем сегодняшнем разговоре.

— Понимаю и обещаю молчать.

Они ободрили девушку и вернулись в кабинет Джулии.

— Ну и толку-то от того, что она опознала Росса, — сказала Джулия, разглядывая измененный ею снимок, — здесь есть одно несовпадение: у Росса не длинные волосы.

— Но он был на вечеринке у Джексона.

— Возможно, она путает его с женой, которая была с ним, она, кажется, блондинка.

— Жены не были приглашены, это был вечер встречи старинных школьных приятелей.

Повисла тишина, затем Томас снял трубку телефона и набрал номер адвоката Робертсона. Ему повезло: последний все еще был у себя в офисе, несмотря на то что уже провел за работой битых пять часов в пятницу после полудня, что вообще было не слишком характерно для людей, занимающихся адвокатской деятельностью, но являлось отличительным качеством Робертсона. Томас вкратце обрисовал свои предположения и спросил его мнение.

— Тебе нужен свидетель, дружище. И конечно, это должен быть кто-то еще помимо самой жертвы. В делах с обычным изнасилованием, если можно так выразиться, свидетелем нередко выступает сама жертва и, в общем-то, этого оказывается достаточно. Но в данном случае речь идет о публичном политике, об очень влиятельном человеке. Если мы решим выдвинуть официальное; обвинение, то еще на предварительном рассмотрении будет крайне сложно убедить судью начать процесс. И потом, я не уверен, что получится уговорить прокурора взяться за это дело. Есть две разновидности правосудия, и тебе решать, каким путем пойти: следовать правосудию для обычных людей или людей, обладающих властью. В случае с таким человеком, как Росс, никто не захочет впутываться в историю, располагая несколькими, пусть даже чертовски хорошими, доказательствами, этого мало, чтобы идти до конца и выиграть дело. И на мой взгляд, в данный момент у тебя нет этих доказательств, Томас. Извини, что вынужден разочаровать тебя.

— Ты полагаешь, что у нас нет необходимых доказательств? В самом деле? А рояль, например, со следами крови.

— Сказать честно, Томас, в Нью-Йорке наверняка сыщется десять тысяч роялей. Да к тому же девушка опознала Росса лишь в обрамлении длинных светлых волос. Судья рассмеется нам в лицо. Это слишком неправдоподобно. Нет, единственный выход — найти стороннего свидетеля. Человека, который бы присутствовал при изнасиловании и согласился давать показания. Но если именно Росс изнасиловал Катрин, в чем я лично сомневаюсь, то, думаю, он не настолько идиот, чтобы делать это при свидетелях. Он на виду, а это отнюдь не украсит его репутацию. Что ты об этом думаешь?

— Ты прав, — вынужден был признать Томас скрепя сердце.

Ставка была слишком высока, так что вероятность того, что весь этот кошмар растает, словно дымка, была равна нулю. Если бы ему удалось отыскать виновного, то удалось бы рассеять мучительные сомнения, терзавшие его с самого утра. Но до тех пор, пока эта неопределенность не рассеется, он не сможет смотреть на собственное отражение в зеркале.

К тому же, если его расследование не даст никаких результатов, это будет означать конец профессиональной деятельности. Даже при условии что он выиграет процесс, ему уже никогда не позволят вернуться к медицинской практике, иначе как объяснить, каким образом больной человек, настоящий доктор Джекилл, способный в любой момент превратиться в ужасного мистера Хайда, может претендовать на то, чтобы лечить кого бы то ни было?

Совершенно ясно, что преступник без зазрения совести обставил это дело так, что он, Томас, выглядел виновником происшедшего: ведь угнана была именно его машина, и в ней, всего в ста метрах от дома психиатра, обнаружили брошенную жертву.

Но если виновен не он, это означает, что после удовлетворения своих низких инстинктов за счет беззащитной девушки насильник, предприняв попытку подставить совершенно непричастного к делу человека, разгуливает на свободе. И вполне возможно, что этот негодяй уже планирует совершить очередное, не менее гнусное преступление. Уже при одной мысли об этом Томас выходил из себя.

Он не собирался нападать на Вика Джексона, он считал недопустимым, чтобы подозрения падали на невиновного, так как на себе испытал всю тяжесть такого положения, но на данный момент, кроме него, не было никого, кто мог бы стать возможным подозреваемым. Однако пока шаткая гипотеза Гибсона держалась на двух зацепках: Катрин «опознала» Губерта Росса, с той оговоркой, что у того были длинные волосы, и то, что она припомнила канделябр и рояль, а в доме Джексона они были. Вот, собственно, и все.

Томас вынужден был согласиться, что этого ничтожно мало. Но если все же допустить, что Джексон на самом деле виновен, тогда что подтолкнуло его совершить подобное? И почему он в качестве мишени выбрал именно Гибсона, а не кого-нибудь еще? Томас всегда испытывал уважение к директору клиники; даже если между ними и возникали незначительные разногласия, то все же они не могли явиться причиной намерения директора сломать карьеру психиатра и засадить его на несколько лет в тюрьму! Гибсон никогда бы не подумал, что Джексон способен пасть так низко.

В этот момент адвокат прервал размышления Томаса:

— У нас действительно нет ни одного веского довода! Если тебе интересно мое мнение, то я советую тебе оставить эту затею и бросить все силы на отработку стратегии твоей собственной защиты. Тамплтон оставил тебя в покое лишь на время, и я уверен, что он продолжит свое расследование с присущей ему цепкостью питбультерьера. — Он выдержал паузу и добавил: — И потом, есть еще одно соображение: если ты продолжишь свое расследование, полиция, возможно, решит, что ты во что бы то ни стало пытаешься замести следы, желая выйти сухим из воды.

Томас об этом не подумал, хоть это и напрашивалось само собой.

— А если я все-таки продолжу попытки? — Он все же попытался настоять на своем.

— Тогда у тебя единственный выход — найти свидетеля.

Когда, поблагодарив Робертсона, Томас положил трубку, у него был довольно расстроенный вид, и Джулия сразу это заметила.

— Что он сказал?

— Что у нас нет ни одной весомой улики.

— И что ты будешь делать?

— Не знаю почему, но мне кажется, что Катрин сказала правду. Я верю в нее…

Джулия ничего не ответила. Она разделяла мнение адвоката, но не хотела сообщать об этом Томасу, чтобы не расстраивать его.

Гибсон в свою очередь с озабоченным видом продолжал гнуть свою линию:

— Я должен что-нибудь найти! Должен же быть способ до чего-нибудь докопаться, не знаю, какая-нибудь упущенная деталь, которая поможет решить эту головоломку.

Джулия подошла к нему и с нежностью положила руку на плечо.

— У тебя был слишком тяжелый день, — сочувственно произнесла она. — Ты не хочешь выпить?

Немного помедлив, Томас сказал:

— Извини, но у меня еще есть кое-какие дела. Я позвоню тебе домой позже, и мы решим, что делать дальше.

У него в голове мелькнула какая-то мысль.

— Что ж, годится, — сказала она.

Он уже был на пороге, когда Джулия окликнула его:

— Томас! — Слегка скривив губы, она протянула ему листок: — Мой номер телефона. Возможно, он пригодится, если ты и правда хочешь, чтобы сегодня вечером мы вместе выпили по стаканчику.

— Да, я и не сообразил, — сказал он, немного смутившись.

— Пропущенное действие, — усмехнулась она.

— О! А не ты ли мне говорила, что читала Фрейда прямо перед экзаменом и уже все забыла?

— Я это сказала?

Томас живо подошел к ней, взял листок и сделал то, чем пренебрег ранее, поскольку был поглощен другим: он крепко обнял ее и проникновенно поцеловал в губы.

Глава 32

Как в прямом, так и в переносном смысле в клинике Гальярди придерживались политики открытых дверей, и Томас был счастлив констатировать, что дверь кабинета директора не была исключением из этого негласного правила. Так как уже было пять часов вечера и, кроме того, накануне уикенда его секретарь уже покинула рабочее место, то поэтому Гибсону не составило труда найти то, что искал: список приглашенных на тот самый директорский прием.

Он лежал на столе под несколькими так и не отправленными приглашениями. Захватив его вместе с пригласительной карточкой, Томас направился в свой кабинет, чтобы там, вдали от посторонних глаз, рассмотреть их повнимательнее.

Его адвокат выразился предельно ясно. Нужен свидетель.

Только свидетель. Один-единственный.

Если изнасилование действительно связано с приемом в доме директора, то, как бы неправдоподобно это ни звучало, свидетель и вправду мог отыскаться, и его имя должно было фигурировать в списке, который он сейчас так просто заполучил.

Сначала Гибсон внимательно изучил приглашение и заметил ремарку, напечатанную мелкими буквами внизу: «Без сопровождения».

Он вспомнил, что сказала ему Дженет Джексон: жены не были приглашены, так как для них была устроена отдельная вечеринка в отеле «Пьер».

В списке насчитывалось сорок приглашенных, среди которых он знал многих: бизнесмены, чиновники с перспективой повышения по службе, директора крупных компаний и тому подобное.

Разумеется, туда было внесено и имя Губерта Росса, что при необходимости послужит подтверждением, что он действительно там присутствовал.

Прямо под списком приглашенных Томас заметил надпись карандашом, начертанную рукой директора: слово «Агентство», сопровождаемое маленьким сердечком, а под ним четыре цифры «969–6».

Это заинтересовало психиатра. Если бы это был почерк секретаря директора, то подобная деталь не привлекла бы его внимания. Он бы решил, что это один из тех рисунков, которые калякают не задумываясь во время разговора по телефону.

Но Вик Джексон, занятой человек, конечно, не стал бы тратить время на дурацкие рисунки, это должно быть связано с чем-то важным. Но что именно может означать это слово и изображение сердечка?

Психиатр решил, что на самом деле в подобных случаях объяснение зачастую оказывается самым простым и очевидным.

Возможно, слово «Агентство» с нарисованным рядом сердцем означает просто «Службу знакомств»?

Разумеется! Почему бы и нет? И это выглядело бы еще более правдоподобно, если бы приглашенные попросили представить себя холостяками.

Агентство могло быть также и службой эскорта, каких немало в Нью-Йорке.

Но как оно называется?

А эти цифры? Может быть, это начало телефонного номера? Без сомнения, так оно и есть, но как узнать три недостающие цифры?

Даже не будучи специалистом, способным вычислить степень вероятности, Томас сознавал, что возможностей перестановки этих трех цифр несметное множество. Времени на их определение, и еще меньше на то, чтобы поставить их в правильном порядке, не было.

Остается заглянуть в журнал.

В более спокойные времена он иногда развлекался тем, что за чашкой утреннего кофе читал сюрреалистическую рекламу различных услуг, предоставляемых такого рода агентствами, к помощи которых он, естественно, никогда не прибегал.

Итак, оставалось только просмотреть рубрики «Служба знакомств» или «Эскорт» и попробовать найти заведение, телефонный номер которого начинался бы известными ему цифрами.

Захватив список с собой, он вышел из клиники, нырнул в свой «порше» и, доехав до ближайшего газетного киоска, купил выпуск «Нью-Йорк пост», чтобы просмотреть раздел, посвященный службам знакомств. Их было немало, и все же, дважды проглядев объявления этого раздела, Томас не достиг никаких результатов.

Слишком просто! В конце концов, не все же службы знакомств печатали свои объявления в «Нью-Йорк пост», и не каждый день. Так что же делать?

Он задумался. Необходимо было отыскать другой ключ к решению! Если эти цифры составляли начало телефонного номера, то Вик Джексон наверняка нашел простой способ запомнить три остальные. Иначе он записал бы их следом.

Томас снова посмотрел на номер: 969–6.

Сцепление второй и третьей цифр явно содержало намек на секс. А так как четвертой была шестерка, то это означало, что номер мог быть следующим: 969–69–69. Несколько грубовато, зато легко запомнить тем клиентам, которые прибегали к услугам подобных агентств.

Он тут же набрал этот номер на своем сотовом телефоне, однако автоответчик сообщил ему, что служб с таким номером нет.

Обескураженный, Гибсон принял решение спокойно вернуться к себе домой, отдохнуть и не думать больше обо всем этом до завтрашнего дня. А еще лучше позвонить Джулии, как обещал. Когда он снова взял в руки трубку, ему в голову неожиданно пришла идея. Как бы поступил он сам, если бы в спешке записывал номер телефона и последние цифры были такими же? Он написал бы только начало, если бы продолжение состояло из повторов! Возможно, Джексон тоже прибег к подобному мнемотехническому приему, к тому же в этом случае ни его секретарь, ни кто-либо другой не могли воспользоваться этим по меньшей мере компрометирующим номером.

В таком случае телефон агентства может быть таким: 969–6666.

6666! Очень легко запомнить!

Терять было нечего. Если он ошибется еще раз, то спокойно направится домой и отдохнет несколько часов. Он набрал номер телефона.

К его радостному удивлению, утрированно чувственный женский голос, с несколько неестественной манерой говорить, ответил:

— Агентство «Heart», здравствуйте. С вами говорит Шерри. Могу ли я чем-либо помочь?

Агентство «Heart»! Как же он не догадался: «heart» в английском означает «сердце», и Джексон осмотрительно представил название агентства изображением сердечка.

— Алло? Алло?

Несмотря на свой оптимизм, Томас и не надеялся на подобную удачу и поэтому, застигнутый врасплох, лишь промямлил:

— Да, я звоню, чтобы узнать, какого вида услуги вы предоставляете.

— Это зависит от того, чего вы хотите, мой маленький шалунишка!

— Я… Возможно ли попасть к вам в офис?

— Ну конечно же!

Глава 33

Агентство «Heart», располагавшееся в собственном доме на задворках квартала красных фонарей, выглядело вполне типично для этих мест. Впрочем, Томас должен был признать, что интерьер был сделан со вкусом, чего он не ожидал. Все было безукоризненно просто, до блеска чисто, а хромированные и стеклянные элементы, обильно представленные в декоре помещения, отменно начищены.

На заднем плане, на огромном стилизованном сердце розового цвета, красовалось название агентства, написанное золотыми буквами. Справа от конторки тянулся коридор, куда выходили три или четыре двери, на первой из них была табличка: «Кабинет директора».

Томасу впервые довелось очутиться в заведении подобного толка, и, хотя это произошло лишь по необходимости, он не мог избавиться от некоторого чувства неловкости.

Психиатр подошел к конторке, за которой восседала администратор с крайне занятым видом. Однако телефон вовсе не раскалывался от звонков.

Погруженная в свои записи, она не заметила его появления, а он не осмелился ее потревожить. Так он простоял несколько секунд. Вдруг до него донесся сильный мускусный запах духов — почти вплотную к нему приблизилась довольно вульгарная блондинка в черных кожаных сапогах на каблуке и глубоко декольтированном платье, по всей видимости труженица агентства.

Она, похоже, заинтересовалась Томасом, очевидно приняв его за очередного клиента, и улыбнулась ему с немым призывом. Затем блондинка обратилась к администратору:

— Шейла, мой конверт у тебя?

На что та ответила нетерпеливым жестом, который означал: «Ты не видишь, что я занята?»

Блондинка лет тридцати, с чеканным профилем, достойным резца скульптора, не стала настаивать, она прикурила сигарету и, намеренно выпустив дым прямо в лицо Томасу, сказала:

— Вы ищете спутницу?

Смущенный этим недоразумением, доктор подавил желание чихнуть и пробормотал:

— Я здесь не за тем, о чем вы подумали.

— Конечно, мой зайчонок. Никто не приходит сюда за тем, о чем думают. Но ты можешь мне довериться. — Она вдруг понизила голос: — Знаешь, тебе совершенно необязательно действовать через агентство: я могла бы сделать хорошую скидку.

— Шэрон, оставь клиента в покое, пожалуйста, — сказала администратор, только что положившая трубку телефона.

— Эй! Я имею право по крайней мере поболтать с клиентами, пока ты меня тут мурыжишь! Отдай мне мой чек, и я уйду! — И, повернувшись к Томасу, она добавила: — Я ведь сделала тебе честное предложение, а, мой сладкий?

Томас вынул из кармана список приглашенных, но из-за того, что нервничал, выронил его из рук. Он порывисто наклонился, чтобы поднять листок, в этот момент проститутка без малейшего стеснения восхитилась его задом. Она восхищенно, по-мужски, присвистнула и даже позволила себе комментарий:

— Хорошенькая задница!

Томас разогнулся, весь красный как маков цвет. Решив выполнить свою задачу как можно быстрее, он приблизился к столу.

— Так, значит, чек? — опередила его расторопная Шэрон.

Администратор вытащила из ящика конверт. Молодая женщина схватила его и поспешила открыть.

— Кинг-Конг не оплатил мне эту неделю? — проворчала она, нахмурив брови и зло ткнув сигарету в пепельницу на столе.

«Кинг-Конг» — это было прозвище патрона, которое никогда не следовало произносить в его присутствии, дабы не навлечь на себя карающие громы и молнии.

— Я тебе уже сто раз повторяла: платят всегда на неделю позже, — крайне раздраженно бросила администратор, бесспорно хорошенькая шатенка, но недостаточно эффектная, сексуальная или вульгарная, чтобы исполнять какие-то функции кроме диспетчерских. Решительно, эти крошки были наделены птичьими мозгами!

Блондинка смяла конверт, с покорным видом запихнула его к себе в сумочку леопардовой расцветки и спросила:

— Сегодня вечером для меня есть что-нибудь?

— Нет, но завтра в город прибывает делегация японцев. Я, возможно, позову тебя…

— О, восточные мужчины — это когда угодно! У них, по крайней мере, хорошие манеры, и к тому же с их инструментиками нет риска что-нибудь повредить. — Девица повернулась к Томасу и снова ему улыбнулась: — Если вы передумаете, Шейла даст вам мой номер телефона. Уверена, что у нас получится неплохой ансамбль.

— Благодарю вас.

Она повернулась на своих острых каблучках и ушла, откровенно виляя бедрами.

— Итак, что я могу для вас сделать? — спросила администратор Томаса. — Это для вас лично или вы организуете конгресс, корпоративную вечеринку или мальчишник? У нас, знаете ли, есть варианты на любой случай. Наши девушки профессионалки, э… за исключением Шэрон, — добавила она как бы между прочим. — И будьте уверены, все абсолютно конфиденциально.

— На самом деле, — начал Томас, — один из моих друзей устраивал небольшой прием и обратился в одно из подобных агентств. Я подумал, возможно это ваша контора, так как он сказал, что остался крайне доволен.

— Если это ваш друг, то почему вы не спросите его самого?

Она оказалась той еще штучкой!

— Я… Он сейчас уехал за границу. Возможно, вы его знаете. Его зовут Вик Джексон. Он врач.

— Врач, ну конечно! Его мамаша должна им гордиться!

Она над ним просто издевается!

— Имя Вик Джексон вам о чем-нибудь говорит?

— Все строго конфиденциально, — ответила администратор. — Если вы хотите воспользоваться нашими услугами, то уверена, что вы оцените наше стремление к конфиденциальности. Это важно для вас, так же как для всех остальных наших клиентов.

Она вырвала из блокнота лист, похожий на бланк заказа, вооружилась ручкой «Монблан» и, улыбаясь, спросила:

— Итак, по какому случаю? Сколько девушек вам нужно?

Томас, достав из кармана купюру в сто долларов, положил ее на стол.

— Если это взятка, то вы ошиблись адресом, вам лучше обратиться на Сорок вторую стрит. И если вы решили таким образом подкупить меня, то здесь не распродажа.

— А…

Он достал из бумажника вторую стодолларовую купюру и мимоходом заметил, что у него остается лишь двадцать долларов наличными — повысить ставку он не сможет. Женщина отодвинула обе бумажки:

— Вы зря теряете время.

Томас уже хотел было предпринять третью попытку, но неожиданно вошла девушка, похожая на испанку, яркая, с горящими глазами и темными вьющимися волосами. Оттенок алой помады на губах перекликался с красного цвета перчатками.

Она поставила на стол огромную сумку и, не замечая присутствия Томаса, лаконично проговорила:

— Мой чек!

Ее голос был хриплым, как у завзятого курильщика или человека, который страдает от недуга горла.

— Минуту, — возразила администратор, — одну минуту. Ты не видишь, что я разговариваю по делу?

Девица привычным хозяйским движением перевесилась через стол, чтобы достать до ящика. Она завладела своим конвертом и открыла, едва не порвав его на части. Похоже, обнаруженная там сумма не привела ее в восторг.

— Он удержал половину!

Администратор извинилась перед Томасом, затем обратилась к вновь пришедшей:

— Я как раз хотела с тобой поговорить. Джерри попросил тебе сказать… — Она бросила взгляд в сторону Томаса, засомневалась, но все же продолжила: — Клиенты заплатили не полностью, так как им показалось, что ты не захотела сделать все по высшему классу.

— Это не было предусмотрено, и потом, в любом случае… — Она оглянулась на Томаса, немного поколебалась, но в порыве гнева ее понесло: — В любом случае я говорила им сто раз: я не использую ни кожаных наручников, ни каучука, ни цепей, ни собак! О'кей? Я не хочу оказаться в морге или больнице!

— Это ты будешь обсуждать с Джерри.

— Он здесь?

— Он не хочет, чтобы его беспокоили.

— А я побеспокою!

Она быстрым шагом направилась к двери директора, намереваясь войти без стука, но дверь оказалась запертой. Тогда женщина принялась с горячностью барабанить по ней.

Через несколько секунд дверь открылась; мужчина в рубашке с закатанными рукавами выглядел недовольным: это был Джерри Монро, он же Кинг-Конг, он же патрон. Несложно было догадаться, откуда взялось такое нелестное прозвище. Очень крупный, приземистый, с густыми бровями, большими круглыми карими глазами, длинными массивными и очень волосатыми руками, он выглядел как человекообразная обезьяна, что никоим образом не сочеталось с массивными безвкусными перстнями на пальцах. Он смерил взглядом ту, что осмелилась его потревожить, и процедил сквозь зубы:

— Какие-то проблемы, Мариола?

— Да! Ты заплатил мне меньше, чем следовало.

— Сейчас у меня нет времени для дискуссий. У меня важная встреча, — с угрозой в голосе произнес он. — Приходи завтра, мой маленький зайчик, и мы все уладим, о'кей?

— Я не твой маленький зайчик! Я хочу свои деньжата, и точка! И если я не получу их завтра, то весь этот бордель взлетит на воздух!

Не дожидаясь его ответа, она развернулась и вышла. Томас быстро сориентировался. Похоже, что ни от администратора, ни от патрона, человека, по всей видимости, несговорчивого, ему ничего не добиться. Надо попытать счастья с девушкой по вызову. Кто знает, возможно, ей кое-что известно, и поскольку она не испытывает нежных чувств ни по отношению к агентству, ни к патрону, то им в отместку наверняка все расскажет. Увидев, что он уходит, даже не попрощавшись, администратор сочла, что он передумал или, будучи натурой чувствительной, напугался скандала, свидетелем которого он случайно стал. Она подумала, что, может быть, стоило попытаться его удержать.

Но зазвонил телефон. Она вздохнула и сняла трубку.

Глава 34

Девица из агентства быстро шагала по улице. Томас поравнялся с ней и на ходу, вынужденный почти бежать рядом с ней, что представляло некоторое неудобство, произнес:

— Я могу поговорить с вами всего секунду?

Девушка пребывала в таком раздражении, что даже не узнала его.

— Нет, не можете, — прямо ответила она. И ускорила шаг.

Он сделал то же самое, догнал ее и деликатно положил руку на плечо.

— Но я должен с вами поговорить, — сказал психиатр.

— Все мужчины должны со мной поговорить, — ответила она, резко высвобождаясь. — Вы мне скажете, что это как удар молнии, что вы мечтали о встрече со мной всю жизнь и что мы были знакомы в прошлой жизни, что вы были богатым султаном, а я великой королевой или еще какую-нибудь чушь в этом духе!

Однако она все же остановилась и теперь, когда ее гнев на Кинг-Конга поутих, она узнала в Томасе типа, торчавшего в агентстве.

— Это очень важно, поверьте! — настойчиво сказал он, искренне глядя ей в глаза. Она засомневалась. И Томас почувствовал, что у него появился шанс. — Не согласитесь ли вы выпить со мной чашку кофе, я отниму у вас пару минут?

— Мои клиенты платят мне за то, что я пью с ними кофе.

Он протянул ей сто долларов.

Она молча взяла деньги и пошла вперед. Томас следовал за ней до первого попавшегося ресторана, где они сели за столик и сделали заказ.

— Проблемы с женой? — спросила девица с некоторым сарказмом в голосе. — Вам необходимо с кем-нибудь поговорить об этом? Возможно, трудности с потенцией?

Любопытно, что она точно определила его проблемы. Но он был здесь вовсе не за тем, чтобы говорить об этом.

— Нет, кое-что поважнее.

— Вы, случайно, не полицейский? — Она вдруг с подозрением посмотрела на него.

— Нет, нет, уверяю вас!

Не произнося ни слова, она смерила его оценивающим взглядом. Где же она видела это лицо? Затем девушка решила, что у него во всяком случае честный вид.

— Один из моих друзей, директор клиники…

— Врач?

— Да, врач.

— А вы тоже врач? — спросила она с нарастающим интересом.

— Да, я врач. Точнее, психиатр.

— Психиатр! Ах вот оно что, теперь я вас узнала! Я видела вас по телевизору: это вы.

Внезапно выражение страха появилось на ее лице.

— Я уверяю вас, что невиновен! Полиция меня отпустила. Они задержали меня по ошибке!

— Да, я вижу…

Казалось, она немного успокоилась.

— Молодая женщина, которую вы видели по телевизору, — моя пациентка, и вы, конечно же, слышали, что ее изнасиловали. У меня есть основания полагать, что девушки из вашего агентства присутствовали там, где все произошло.

Томас достал из кармана лист и показал ей нацарапанное Джексоном слово «агентство», изображение сердечка и номер телефона.

Мариола с серьезным видом покачала головой. Этот разговор мог ей дорого стоить, и она попыталась немедленно положить ему конец. Конечно, Томас очарователен и дал ей сто долларов, но это не могло оправдать необдуманный риск.

— Я ищу какого-нибудь очевидца случившегося. Полагаю, что все произошло в Хэмптоне, в доме доктора Вика Джексона. — Он помедлил и, глядя на нее в упор, спросил: — Вы были там?

— Нет, — ответила она, выдержав его взгляд.

Ей совершенно не нравился оборот, который принимал их разговор. Это попахивало настоящим полицейским допросом, а по понятным причинам она не имела ни малейшего желания связываться с органами правопорядка.

— Мариола, вы позволите так вас называть? Мариола, это очень важно. Девушке, которую изнасиловали там, всего восемнадцать лет! И то, что с ней сделали, — это ужасно.

— Я знаю, — отозвалась она, — я видела по телевизору.

— Если пустить все на самотек, виновные останутся на свободе и примутся за старое. Понимаете? Необходимо, чтобы вы мне помогли. Пожалуйста, вы же женщина, так проявите сочувствие! Или вы на самом деле хотите, чтобы эти подонки разгуливали на свободе?

Мариола долго взвешивала все за и против и наконец произнесла:

— Я уже сказала, что меня там не было, и то, что вы говорите, ничего не изменит. В любом случае моя жизнь и без того не сахар.

Это прозвучало почти как признание. Возможно, она не присутствовала на вечеринке, но было ясно, что ей что-то известно.

Жрица любви замолчала, сделала большой глоток кофе и встала:

— Ваше время, доктор, истекло. Извините, но у меня много других…

Она, несомненно, хотела сказать «других клиентов», но сдержалась, наверное, чтобы не шокировать собеседника или потому, что не слишком гордилась своим занятием. Томас тоже поднялся. Было ясно, что это его единственный шанс.

— Прошу вас последний раз! Вы единственный человек, который может пролить свет на то, что произошло!

Она взяла свою сумку и молча пошла прочь. Гибсон, у которого не было времени дожидаться сдачи, кинул на стол за неимением мелочи двадцатидолларовую купюру. Приятно удивленная официантка даже не пыталась его догнать. Девушка уже успела остановить такси. Она открыла дверцу, но, поколебавшись, обернулась и увидела Томаса, наблюдавшего за ней с растерянным видом. Девушка посмотрела ему прямо в глаза. Казалось, она все еще оценивает его.

— Говорите же, куда вам, — нетерпеливо сказал водитель такси. — Вы садитесь или нет?

— Поедем ко мне, — наконец предложила она Томасу. — Кажется, я знаю человека, который сможет тебе помочь.

Глава 35

По дороге к квартире Мариолы, в лифте, другой жилец этого дома, худенький, небольшого роста пятидесятилетний мужчина, который поднимался снизу с корзиной белья, посмотрел на них и широко улыбнулся Томасу. Мужчины, посещавшие квартиру молодой женщины, менялись так часто, что не оставалось ни малейшего сомнения насчет рода ее занятий.

Томас хотел было что-то возразить и объяснить, мол, это не то, о чем тот подумал… Но ограничился едва заметной улыбкой в ответ и скромно опустил голову.

Его мысли вернулись к Катрин, к тому, что ей довелось пережить накануне, и к потрясениям, перевернувшим в связи с этим его собственную жизнь. Невероятно, что все уместилось в одни сутки, да и те еще не закончились!

Навстречу Томасу и Мариоле показалась ее соседка, это была рыжеволосая, с внушительными формами, тридцатилетняя девица в спортивном костюме и забранными в неаккуратный пучок волосами.

Она повернулась к Мариоле и спросила, явно принимая Томаса за клиента:

— Хочешь, чтобы я освободила гостиную?

— Нет, этот господин пришел повидать тебя.

Рыжая полногрудая красотка, носившая «артистический псевдоним» Наташа, с трудом скрыла радостное удивление; вообще-то, ее компаньонка всегда обращалась с ней корректно, но Наташа что-то не припоминала, чтобы та подкидывала ей «крупную рыбешку». Может, это потому, что со вчерашнего дня Мариола взяла отпуск и у нее не было времени или желания брать напоследок работенку? Приведенный ею тип, однако, был хорош собой!

— Извините меня, — обратилась Мариола к Томасу, — но завтра я уезжаю, а чемоданы до сих пор не собраны.

— Генри звонил три раза, — сообщила ей Наташа.

— Не могла раньше сказать?

Наташа хотела что-то ответить, но не успела открыть рта, как ее приятельница уже скрылась в своей комнате: Генри был ее любовником, и она сходила по нему с ума.

Аппетитная, с молочно-белой кожей, сильными бедрами и красивой грудью, Наташа некоторое время молча рассматривала невесть откуда подвернувшегося клиента.

Ее глаза загорелись, выдавая возбуждение: пожалуй, она даже согласилась бы переспать с ним даже даром. А если к тому же удастся соединить приятное с полезным… К тому же ей не придется платить комиссионные этому мерзавцу Кинг-Конгу, так как она принимает клиента у себя дома. Как и все девушки, она ненавидела патрона и терпела только потому, что тот постоянно давал работу.

— Я не при параде, — сказала она, — но если вы хотите…

— Нет, нет, это не обязательно. Вы хорошо выглядите.

Наташа понимающе улыбнулась и начала расстегивать застежку молнии, приоткрывая бюстгальтер на розовых бретельках.

— О! — сказала она. — Если я правильно поняла, вы предпочитаете девушек спортивного типа!

Зардевшись, Томас возразил:

— Нет, я здесь не для того, чтобы не для того, о чем вы подумали.

— Что тебе нравится, мой петушок? — спросила она, приближаясь. — Не будь таким застенчивым! — И она провела рукой по его волосам.

— Можно присесть? — спросил он.

— Ну конечно! Все, что пожелаешь, мой цыпленочек. У нас куча времени. Но сначала… Мариола сказала тебе о моем гонораре?

Томас нашел этот исполненный достоинства термин довольно забавным в устах шлюхи и улыбнулся. Он сел на диван, обтянутый белой кожей. Девушка устроилась рядом.

— Я пришел сюда, чтобы поговорить с вами об очень важном деле, — сказал психиатр. — Вы, несомненно, видели по телевизору сюжет об изнасиловании Катрин Шилд?

Молодая женщина нахмурилась и поддакнула.

— Ну так вот, я ее врач, а ваша подруга Мариола сказала мне, что вчера вы были на приеме в доме доктора Вика Джексона в Хэмптоне. Дело в том, что эта девушка лишь частично помнит, что с ней произошло.

Наташа ничего не ответила, но выражение ее лица стало серьезным.

— Я с ней не знакома, — сказала она после долгого колебания. — Она из другого агентства.

Томас был озадачен. Катрин работала в агентстве? Вовсе не секрет, что дебютирующие актрисы порой идут на это, чтобы заработать на жизнь. Но Катрин?

— Я не уверен, что вы правильно…

— Прием у Джексона — это был большой заказ. Кинг-Конг… то есть мой патрон в тот вечер не располагал таким количеством свободных девушек, поэтому ему пришлось позвонить в другое агентство. Джексону бы не понравилось, если бы он обнаружил, что девушек не хватает.

Похоже, она тут же пожалела, что проговорилась. Она и так сказала уже слишком много. Девушка прикурила сигарету, взяв пачку с кофейного столика.

— Хотите? — предложила она.

— Нет, спасибо.

Она плеснула себе виски.

— Полагаю, что вы к тому же и не пьете?

— Нет, не пью.

— Решительно, в вас нет ни единого недостатка! Вы отвергаете девочек. Табак. Алкоголь. Где вы жили последние двадцать лет?

— В Нью-Йорке.

— Удивительно, — с сарказмом бросила она, затянувшись сигаретой. — Но скажите, чего вы хотите на самом деле?

— Моя пациентка была изнасилована, и я хочу найти виновных, вот и все.

— Вы из полиции?

— Нет.

— Покажите ваш значок.

— Я же говорю, что не из полиции. Скажите, вы знаете Джексона?

Девушка по вызову, не отвечая на его вопрос, продолжала:

— У вас есть что-нибудь, доказывающее, что вы врач?

Покопавшись в своем бумажнике, Томас наконец нашел удостоверение личности с записью, удостоверяющей его профессию. Успокоенная, она продолжила:

— Да, я его знаю, Джексона. Он мой клиент. Обычно звонит мне, когда у него, как он это называет, «неотложка».

— Понятно, — сказал Томас.

Не владея этим условным кодом, он ни секунды не сомневался насчет того, о какого рода «неотложных делах» идет речь. Значит, под видом порядочного человека дорогой директор вел двойную жизнь!

— Не позднее как вчера вечером он попросил меня об одном одолжении.

— О каком?

— Он попросил меня отыскать Жасмин в баре «Гавана».

— Жасмин? Вы хотите сказать, Катрин?

— Да, в общем, вашу пациентку. Но я же не знала этого. Я… Он сказал, что это молоденькая девушка и что она работает на агентство в Вашингтоне, а в Нью-Йорке проездом. Так как у нее не было машины, то он сказал, что с моей стороны будет любезно, перед тем как поехать к нему, подъехать к десяти часам туда и забрать ее.

Томас не верил своим ушам. Версии Катрин и этой девушки сходились лишь в одном: изнасилование в любом случае было совершено в доме Джексона, как он и подозревал! Но нужно было уточнить детали.

— Вы видели, что случилось с Катрин в этот вечер?

— Собралось много народу, я была очень занята… это немного меня смущает. Мы выпили, потанцевали, а потом, ну, принесли кокаин — килограммы кокаина. У тех, кто принимает бюджет и все такое, — у них мешки денег, ничего общего с людьми обычными, не знаю, понимаете ли вы меня…

— Постарайтесь, это очень важно, ведь у нас нег другого свидетеля.

Девушка нервно затянулась сигаретой. Теперь она жалела о том, что рассказала. Она позволила себя разговорить, возможно, потому, что Томас показался ей симпатичным, мужчина с такими большими чувственными глазами.

— На данный момент я… — Она замолчала в нерешительности. — Вечеринка проходила в большой гостиной. Не знаю, были ли вы у Джексона…

— Да.

— Хорошо, так вот в какой-то момент я проходила мимо второй гостиной, которая намного меньше первой, и услышала какой-то шум, крики… Раздвижная дверь не была плотно закрыта, и я заглянула…

— И что вы увидели?

То, что она видела, кажется, было зрелищем не из приятных, в любом случае рассказывать не хотелось.

— Освещение было сильно приглушено, поэтому я не смогла хорошо рассмотреть, но вокруг рояля стояло много мужчин. В этой комнате есть рояль, — решила уточнить она.

— Я знаю, — сказал Томас, которого передернуло при мысли, что все становится на свои места.

— Впрочем, как я теперь припоминаю, там были только мужчины, а также молодая женщина, толстая блондинка в красном платье. Я еще подумала: она-то что там делает, потому что, как правило, девушки скорее худенькие. Как бы там ни было, я никогда с ней не работала.

Томас не мог поверить: Катрин тоже говорила ему о блондинке в красном платье, которая якобы ее изнасиловала. Но, возможно, Катрин была настолько подавлена случившимся, что испытывала к себе презрение. В конце концов, кое-что пока не сходилось, но деталей становилось все больше. По крайней мере, теперь стало ясно, что Катрин изнасиловали во время пресловутого приема.

Но кто именно?

Он пока не мог ответить на этот вопрос, но обстоятельства складывались не в пользу Джексона. Уже то, что он каким-то образом завлек к себе домой на эту «оргию» пациентку, было явным нарушением профессиональной этики. Одно было ясно: он сделал это отнюдь не из отеческих побуждений.

Теперь стало понятно, почему, по трогательному признанию супруги Джексона, жены приглашенных собирались отдельно.

— А Катрин, где была она?

— Сначала я ее не видела, но в какой-то момент та полная женщина, которая ее закрывала, отошла и… Она была на рояле. И еще там…

— Кто там был?

— Мужчина низкого роста, который забрался на рояльный табурет и.

— И что?

— Ну, в общем, похоже было, что он получает удовольствие.

— И вы ничего не сделали?

— Я не знаю, понимаете ли вы, за что нам платят, приглашая на такого рода вечеринки, но там была куча народа, кто целовался в гостиной, кто в комнатах…

— Я понимаю. А Катрин, что же она? Ведь она, должно быть, кричала, сопротивлялась, разве нет?

— Но есть клиенты, которые просят нас об этом! Это их возбуждает, и потом, откуда мне было знать, что она не из агентства?

— Да, я понимаю…

Она потушила сигарету. Было заметно, что она нервничает.

— Вы помните еще что-нибудь?

— Нет, — сказала она, — извините. Поймите, что… как сказать, для нас это совершенно очевидно. Знаешь, на что идешь: поглаживаешь стариков, делаешь вид, что получаешь удовольствие, а на самом деле думаешь о том, что завтра надо купить что-то поесть или о недавно виденном фильме. Поэтому пьешь, и память… — Она прикурила новую сигарету, затем предложила одну Томасу, но вспомнила: — Ах да, вы же не курите.

— Вы больше ничего не припоминаете?

— К сожалению, нет! Хотя вот что, одна деталь показалась мне довольно забавной: в гостиной, рядом с роялем, стоял мужчина, весь в черном, в большой шляпе, причем в руке он держал клетку.

— Клетку?

— Позолоченную. А в другой руке у него был фужер для шампанского, но он держал его за край… как если бы хотел его перевернуть.

— Как странно… А вы рассмотрели, что было в клетке?

— Я думаю, птица. Но я не видела, он стоял слишком далеко, и потом, один клиент… попросил меня пойти с ним в комнату.

Томас, пораженный тем, что узнал, был в то же время доволен: против всех ожиданий он нашел свидетеля.

— Необходимо, чтобы вы мне помогли. Вы необходимы в качестве свидетеля.

— Давать показания? Перед судьей?

— Да.

Она разразилась смехом. Ее немало забавляла эта святая простота. Не курит, не пьет, да еще думает, что проститутка станет сотрудничать с полицией и пойдет в суд, — невероятно!

— Хочу напомнить, если вы забыли, я — девочка по вызову! Я зарабатываю на жизнь нелегальным путем, занимаясь любовью, в конце концов, не будет преувеличением сказать, что я сплю с мужчинами за деньги. Право, не знаю, понимаете ли вы, что это значит: это значит, что я не желаю иметь с полицией никаких дел — ни прямо, ни заочно! Если я дам показания, меня спросят, что я-то делала на этом маленьком омерзительном праздничке, и мне придется выложить всю правду. Воображаю выражение лица патрона.

— С полицией мы договоримся. Совершено очень серьезное преступление, намного серьезнее, чем занятия проституцией.

— Возможно, только проституцией-то занимаюсь я, к тому же это мой хлеб! Не скажу, что это призвание, но я, право, не вижу, где еще могла бы огребать по тысяче в неделю уже седьмой год подряд! У вас есть какие-то соображения?

— Если это вопрос денег, то его можно уладить.

— Может, я и продаюсь, да не по дешевке!

— Сколько?

— Послушайте, мне не нравится то, к чему вы меня подталкиваете… но не знаю, за двадцать тысяч долларов я готова рискнуть.

Двадцать тысяч долларов — ощутимая сумма! Но Томас не был беден, и потом, что значили деньги в сравнении с судьбой его пациентки, его собственной свободой и репутацией, которые так сильно пострадали из-за всей этой истории?

Томас не стал тянуть с ответом:

— Согласен.

Он достал чековую книжку, ручку и приготовился выписать чек, но Наташа его остановила:

— Никаких чеков! И потом… — Она вдруг заколебалась: — Все же я думаю, что идея так себе, слишком рискованна! Если я хоть раз попаду в лапы полиции, они больше меня не оставят в покое.

— Необходимо, чтобы вы предстали перед судом, — сказал Томас. — Просто необходимо. Катрин изнасилована. Такая же женщина, как вы. Виновные должны понести наказание. Неужто вы хотите, чтобы мужчины считали, что могут безнаказанно измываться над женщинами? Нет, без вас нам не обойтись.

Это прозвучало убедительно.

Девушка не отрываясь смотрела на него. Нужно было принять важное решение. Ее била нервная дрожь.

— О'кей, — она порывисто кивнула, — я это сделаю. Но деньги я все же возьму, ведь расходов не оберешься.

Выйдя из дома, где обитали девушки, Томас вспомнил, что надо забрать машину, оставленную возле агентства. Едва добравшись до нее, он сразу взялся за телефон, чтобы позвонить Джулии. Дозвониться удалось только со второго раза, так как в ожидании звонка Джулия задремала.

Глава 36

Еще с утра в субботу Томас назначил Джулии свидание в небольшом ресторанчике в Сохо. И, уже сидя за столиком, он возбужденно рассказывал ей о своих вчерашних открытиях.

— Джексон? — изумилась Джулия. — Вик Джексон, директор клиники, замешан в истории с изнасилованием? В это на самом деле трудно поверить!

— Думаю, что мы очень плохо знаем нашего директора. Девица сказала, что он был одним из ее постоянных клиентов и частенько звонил ей ввиду «неотложки». Не знаю, что конкретно она под этим подразумевала, но догадываюсь, что проституток он вызывал не для обсуждения колебаний биржевого курса.

— А ты уверен, что она тебя не надувает?

— Абсолютно. Именно она первой заговорила о Джексоне. И потом, я не знаю, можно ли выдумать такое, как, впрочем, и то, зачем ей выдумывать подобные вещи.

Они помолчали, затем Томас продолжил:

— Остается установить, кто тот другой мужчина, участвовавший в изнасиловании, низенький, забравшийся на рояльный табурет. И еще есть загадочная блондинка в красном. Катрин утверждает, что это был Губерт Росс, но что-то здесь не сходится. Она, должно быть, ошиблась.

Томас мысленно вернулся к разговору, случайно услышанному им в кабинете директора. Игривым тоном Джексон сказал: «А Лулу, сможет ли она прийти? Ну конечно! Меньшего я от вас и не ожидал!» — и немного позже: «Она наденет свое красное сатиновое платье? Да, но это действительно уже слишком, Ваше Преосвященство!» Кроме крайне удивившего его мягкого тона Джексона Томаса смущало еще кое-что.

— Пока я был в кабинете, — сказал Томас, — Джексон беседовал с Россом о некой Лулу, которая должна была присутствовать на приеме — и непременно в платье из красного сатина. Уж не знаю, почему он так заострял внимание на платье этой женщины, но это точно та особа, которую видела Наташа и о которой упоминала Катрин. И я не сомневаюсь, что ее зовут Лулу. — После паузы психиатр продолжил: — Однако, как явствует из слов жены Джексона, супруги не были приглашены на прием.

— И теперь понятно почему! — заметила Джулия с ироничной улыбкой.

— Там были только девушки из агентств, но тогда каким образом туда могла затесаться толстая блондинка? Возможно, это «независимая» проститутка?

— Но девушки по вызову чаще всего худенькие.

— Верно. К тому же правда странно, что одна из проституток участвует в изнасиловании?

— Если только, — воскликнула Джулия, — если только Лулу и Губерт Росс не одно и то же лицо!

— Что-то я не понимаю.

— Но смотри, это же бросается в глаза! Росс изменяет своей жене, но ведь это довольно заметная в обществе личность, поэтому он присутствует на приеме инкогнито!

— Так, значит, Катрин говорила правду! Она была изнасилована Губертом Россом, у которого были длинные светлые волосы!

Решительно, Джулия оказала ему неоценимую помощь в распутывании этого клубка!

— Тогда все проясняется. Катрин изнасиловали по крайней мере двое. Росс в своем красном платье…

— …И коротышка, взобравшийся на рояльный табурет! И вполне вероятно, там был кто-то третий, так как проститутка говорила о троих: толстая женщина — то есть Росс, коротышка и третий участник — тип в большой черной шляпе.

— Тот, с клеткой?

— Да.

Какое-то время они молча размышляли. У обоих складывалось впечатление, что теперь перед ними вся картина в самых мельчайших подробностях, кропотливо воссозданных с помощью информации, которую дали Катрин и девица из агентства. Лица коллег помрачнели. Последствия выстраивавшейся дедуктивной цепочки грозили быть серьезными, так как к изнасилованию Катрин были причастны по меньшей мере два высокопоставленных чиновника: директор клиники и Губерт Росс, помощник мэра Нью-Йорка, известный как Его Преосвященство.

В это время официантка подошла к их столику и заметила, что они не притронулись к еде.

— Проблемы?

— Что? — спросил Томас, которого она вывела из состояния напряженной сосредоточенности. — А, нет, никаких проблем, — добавил он, наконец сообразив, о чем та говорит.

— Мы, в общем-то, не голодны, — подхватила Джулия, приходя Томасу на помощь.

— Тогда, может, подлить вам горячего кофе?

У обоих оставалось еще минимум по полчашки, но они с готовностью пододвинули каждый свою к кофейнику.

— Нужно узнать, — сказала Джулия сразу, как только официантка отошла, — кто они такие: этот низенький мужчина и тот, что в шляпе. Но как?

— Ну, — задумчиво протянул Гибсон, — можно попробовать сделать это методом исключения из списка приглашенных.

— Хорошо бы еще иметь такой список!

— Вот именно, и я позволил себе…

Тут, к большому удивлению Джулии, Томас театральным жестом вытащил из кармана пресловутый список. Они вместе его просмотрели.

— Невероятно, — сказала Джулия спустя несколько секунд, — да здесь почти все знакомые личности.

— Это означает, что нам будет несложно раздобыть их фотографии.

Оставшуюся часть дня Томас и Джулия рылись в городской библиотеке Нью-Йорка в поисках журналов, газет и годовых отчетов. В понедельник они намеревались приняться за базы данных фотоагентств, а к среде надеялись собрать достаточное количество снимков приглашенных, чтобы показать их Катрин.

Последняя потихоньку восстанавливала силы, тревожившая врачей бледность, не сходившая с ее лица со времени поступления в клинику, уже прошла. На щеках девушки даже заиграл легкий румянец, а глаза снова заблестели.

— Это он! — вскрикнула Катрин, просмотрев десятки фотографий из различных журналов.

На снимке был Гордон Степлтон, банкир, хорошо известный в нью-йоркском деловом мире, они с Джексоном были ровесниками, так как вместе сидели на школьной скамье. На фото, взятом из банковского годового отчета, он позировал в своем кабинете, слегка наклонив голову, с несколько натянутой улыбкой. Он задумчиво опирался подбородком на правую руку, выставив напоказ перстень с выгравированным на нем старинным гербом, что должно было внушить клиентам и акционерам банка мысль о верности священной традиции.

— Ты уверена? — спросил Томас.

— Да, я узнаю его перстень. Этот человек забрался на рояльный табурет. Я помню, как укусила его за руку, именно за ту, на которой огромный перстень, вот сюда, и он начал истекать кровью, словно недорезанная свинья…

Джулия и Томас обменялись понимающими взглядами. Теперь личность третьего участника событий была установлена, поскольку двумя первыми являлись Губерт Росс и Вик Джексон, который, возможно, и не причинял Катрин физического вреда, но был, так сказать, организатором всего происшедшего.

Оставалось лишь выяснить личность еще одного человека: мужчины, державшего клетку и загадочный бокал, чье лицо скрывалось в тени черной шляпы. Они уже продемонстрировали Катрин все собранные ими фотографии и отчаялись, что та сможет его опознать. Но когда ей показали последнюю, девушка воскликнула:

— Он! Он тоже там был!

Речь шла о Джозефе Харви, литературном критике из «Нью-Йорк сан».

Катрин не составило труда узнать эту канцелярскую крысу с лицом диабетика, расплывшимся от злоупотребления алкоголем. Это оказалось несложно как раз благодаря черному головному убору — характерной примете, заимствованной у позднего Орсона Уэллса, превращавшей критика в живую насмешку в глазах множества писателей, которых он клеймил без зазрения совести.

— Он тоже тебя… — спросила Джулия, не решаясь закончить фразу.

— Не знаю. Я не помню. Но я уверена, что он был там. Я боролась с ним и сорвала с него эту дурацкую черную шляпу.

Томас, выдержав паузу, заявил:

— Все, что ты только что нам сказала, придется повторить перед судьей. Катрин, ты чувствуешь в себе силы для этого?

— Да! — ответила она, энергично кивая в знак согласия. — Я все расскажу! Этих мерзавцев бросят в тюрьму, и они не скоро смогут приняться за старое.

— Знаешь, Катрин, — продолжила Джулия, — они будут задавать тебе самые разные неприятные и даже омерзительные вопросы. Я знаю об этом, так как много раз присутствовала на процессах по поводу изнасилования.

— Не беспокойтесь за меня, я отвечу на все вопросы. Я их не боюсь!

Глава 37

Прежде чем предъявить официальное обвинение, Томас хотел проконсультироваться с Джеймсом Робертсоном, который с самого начала этой невероятной истории активно помогал ему. В тот же день они с Джулией поехали к нему, чтобы ознакомить с новыми фактами и спросить совета.

Заболевший гриппом адвокат отлеживался дома, но все же поднялся с кровати. Он принял их в халате, с горящим от высокой температуры лбом.

Адвокат изрядно удивился, услышав имена четверых мужчин, против которых Томас хотел выдвинуть обвинение. Приготовленный заранее грог показался ему недостаточно крепким; чтобы переварить услышанное, Робертсон влил в чашу еще пару унций рома.

— С вашего позволения.

— Конечно, — сказал Томас, в то время как Джулия кивнула в знак молчаливого согласия.

Юрист, одним махом перечеркнув половину изложенной версии, подлил еще грога, улыбаясь Джулии, которую находил очень хорошенькой (неужто Гибсон решил положить конец своему затянувшемуся вдовству?), и заявил:

— Вам придется выступить против очень сильного противника! И я правда не знаю, Томас, стоит ли идти дальше.

— Но ты сказал, что мне нужен свидетель, и он теперь есть!

— Свидетель так свидетель, Томас! Когда твоя проститутка придет в зал суда, чего будут стоить ее слова против слов богатых и респектабельных мужчин, столпов общества? Как ты думаешь, кому поверит судья — ей или им, тем, кто в конечном счете платит ему жалованье? — Адвокат выдержал паузу, чтобы дать им время усвоить аргумент, и затем продолжил: — И потом, ты на самом деле можешь себе представить, что он осмелится выступить против Губерта Росса, ближайшего сподвижника мэра Нью-Йорка? Он прежде всего подумает об этом. Судья захочет избежать неприятностей, и вам точно будет отказано в иске. — Он вдруг изобразил подобие улыбки, словно представил уморительную неправдоподобную сцену: — Если только…

— Если только что? — спросил Томас, в глазах которого загорелся огонек надежды.

— Если только вам не попадется судья-коммунист, который захочет любой ценой добиться торжества правосудия. Но за двадцать лет карьеры я никогда такого не встречал. Они водятся разве что в Италии. Но даже там вы не найдете ни одного, потому что все они ходят в подчинении у воров, которые работают на правительство, точнее, наоборот. Поэтому ты понимаешь, мой бедный друг, почему я боюсь оказаться в тупике?

— Однако проститутка видела, как насиловали Катрин, — возразил психиатр.

— Она видела только спину некого мужчины в черной шляпе (и то издалека — ты чувствуешь нюанс?), а потом толстую блондинку. И ты хочешь заявить, что этой блондинкой был Губерт Росс? Скажи, ты действительно считаешь, что это произведет впечатление на присяжных или судью?

— Я не знаю… — проговорил Томас, совершенно сбитый с толку.

Очевидно, что он не был готов к подобным возражениям. Взглянув на Джулию, Гибсон понял, что ее энтузиазм тоже приувял.

Адвокат допил остатки грога и скорбно поджал губы, словно был опечален тем, что пришлось обескуражить Томаса. Но ведь именно их старая дружба подразумевала, что нужно высказываться без обиняков.

— Тактика защиты будет безжалостной. Ты говоришь, что проститутка сама призналась, что выпила в тот вечер. Да еще и кокаин? Разве не так?

— В общем, так.

— Значит, когда она скажет, что видела толстую блондинку, а Катрин заявит, что эта толстая блондинка является не кем иным, как Губертом Россом, люди в зале будут просто задыхаться от смеха.

— Да, но, когда они увидят снимки несчастной девушки в кровоподтеках и отметинах от ударов, они перестанут смеяться, — возразила Джулия. — И, узрев, как со слезами на глазах девушка указывает пальцем на своих мучителей, они не станут смеяться. Они ей поверят.

Адвокату вовсе не хотелось, чтобы его слова, сказанные из лучших побуждений, внесли раздор в давнюю дружбу с Гибсоном. И ему также не хотелось обижать прелестную спутницу своего друга.

Он кашлянул и сказал:

— Заметьте, я могу ошибаться! Никто не может вам помешать попытать удачу, и, возможно, вы выиграете дело. Очень сложно предугадать подобные вещи. В любом случае от меня вам не будет большой пользы. Сначала вам придется убедить прокурора принять ваш иск, затем сделать так, чтобы судья, который будет слушать вас на предварительном заседании, решил, что вы вправе выдвинуть обвинение и что дело можно передать в суд. Главное, чтобы он сам не боялся быть втянутым в это. Истеблишмент — это настоящий живой организм, и, как у прочих живых организмов, его основная задача — обеспечить собственное выживание и избавиться от всего, что ему угрожает. Ваша клиентка кажется мне славной девушкой, но в суде это ничего не значит! — Видя разочарованные мины собеседников, адвокат решил пояснить свою мысль: — Поймите меня правильно: я ничего не имею против нее, я только пытаюсь вам объяснить, что предрассудки как бы это сказать… естественные предрассудки судьи или присяжных перевесят чашу правосудия в пользу обвиняемых в ущерб юной, никому не известной актрисе… Ни вы, ни я не сможем избавить общество от предубеждений за одну ночь.

— Я понимаю, — сказал Томас.

На какое-то время в комнате воцарилось молчание, затем Джулия обратилась к адвокату, чьи жесты и деланная улыбка свидетельствовали о том, что он не имеет ничего против их ухода. Даже в сочетании с ромом грог не помог снизить температуру, Робертсона знобило, и больше всего на свете он хотел закончить эту импровизированную консультацию и вернуться в приятное тепло постели.

— Есть один вопрос, который я все время задаю себе, — сказала Джулия. — Возможно, вы сможете мне ответить. Ясно, что Джексон виновен в том, что Катрин в тот вечер оказалась в его доме. Но остальные трое… — Казалось, она подбирала слова. — Начиная с того момента, когда они сами думали, что имеют дело с проституткой, которая разыгрывает комедию с изнасилованием… можно ли… можно ли тем не менее обвинить их в изнасиловании?

Томас посмотрел на свою коллегу глазами, полными восхищения, но должен был признать, что адвокат очень раздосадован необходимостью очередного пояснения.

— Это крайне щепетильный вопрос! — заявил он. — В случае если вам удается выиграть судебный процесс, все однозначно зависит от стратегии защиты, которую выбирают адвокаты. — Какое-то время он размышлял. — Бесспорно, обвиняемые вполне могут признать, что переспали с Катрин, но сошлются на то, что не знали о том, что девушка не проститутка. Обвинение в изнасиловании снимут, и они наверняка отделаются очень мягким приговором, возможно даже будут оправданы.

Томас и Джулия, ошеломленные услышанным, переглянулись.

— Но не думаю, что они прибегнут к подобной линии защиты, — продолжил адвокат, — ведь это очень известные люди. Понятно, что куда менее серьезно, чем изнасиловать девушку, просто переспать с проституткой, однако для них, даже в этом случае, последствия могут быть ужасными. Росс и банкир Степлтон мигом лишатся своих постов. Что касается литературного критика, не знаю… В любом случае их адвокаты объединятся, нельзя ожидать, что они станут защищаться каждый по отдельности. Впрочем, вполне вероятно, что они прибегнут к пятидесятой поправке.

— Той, что позволяет обвиняемому свидетельствовать в свою защиту? — уточнил Томас.

— Да. Но, может, для вас это и к лучшему, так как если они будут исходить из того, что невиновны в том, что произошло с Катрин, вступила ли она с ними в отношения по доброй воле или была принуждена силой, то в случае провала им нет пути назад. — Робертсон тяжело вздохнул. — Получается, что ваши шансы на успех ничтожно малы! Я не говорю, что надежды нет, ни один адвокат не может сказать этого наперед, тем более в таком деле, как это. Но на вашем месте я бы был крайне осторожен. Потому что, если вы потерпите неудачу, цена, которую вам придется заплатить, будет немалой. А самое главное — вам обоим придется искать новое место работы. Не думаю, что Джексон оценит по достоинству тот широко освещенный средствами массовой информации низкопробный цирк, в который вы собираетесь втянуть его дружков-одноклассников и его самого!

— Согласен. Однако… — Томас взглянул на Джулию, чтобы заручиться ее поддержкой, и та утвердительно кивнула. — Однако я считаю, что мы все же пойдем до конца.

— Вот как! Тогда мне не остается ничего другого как пожелать вам удачи!

Глава 38

Напряжение в зале судебных заседаний дошло до предела, когда судья Элис Грин, пятидесятилетняя, решительного вида женщина, сняв очки, объявила о том, что доводы обвиняющей стороны считает достаточными для начала процесса по рассматриваемому делу.

Четверо обвиняемых одновременно повернулись к своему адвокату, доктору Шмидту, на их лицах было написано крайнее удивление: разве не он убедил их в том, что мотивы для продолжения дела, по всей видимости, беспочвенны и что их оппонентов разнесут в пух и прах за несколько минут? Почтенный адвокат и сам пребывал в крайнем замешательстве. За тридцать пять лет практики умудренный опытом шестидесятидвухлетний юрист редко бывал настолько удивлен вердиктом судьи.

Следует отметить, что в прошлом он нередко сталкивался с судьей Грин в качестве противника. В его глазах она была лишь старой девой, ненавидящей мужчин. Он подозревал, что она является тайной сторонницей лесбийского культа, что могло объяснить ее безжалостность к обвиняемым при рассмотрении дел об изнасиловании.

Узнав, что на предварительное слушание дела его четверых клиентов назначена именно она, адвокат сразу сказал себе, что это сущее невезение. Однако он до последней минуты был уверен, что сумеет повернуть ход событий в пользу своих клиентов. Ведь они были не только добропорядочными гражданами с безупречной репутацией, у которых, естественно, не было никаких связей с криминальным миром, но и, так сказать, столпами общества. К тому же обвинения против них были выдвинуты какой-то псевдоактрисой, неуравновешенной особой, пытавшейся покончить с жизнью, а в качестве единственного свидетеля выдвинутого ею обвинения выступала проститутка, — таким образом, исход дела был очевиден!

Вик Джексон, сидевший справа от адвоката, придвинулся к нему с ошеломленным видом:

— Но это какая-то бессмыслица, Шмидт! Вы не можете позволить ей сделать это!

Впервые с момента их встречи несколько недель назад он не обратился к нему с привычным «доктор», что прозвучало почти оскорбительно. Внутренне он злился на себя за то, что воспользовался услугами этого якобы блестящего адвоката.

Шмидт попытался было его успокоить и урезонить: на данном этапе решение судьи является окончательным. И у его четверых подопечных и у него самого не было другого выбора, как только предстать перед судом в день, когда будет назначен процесс. Машина правосудия приведена в действие и, ничто не могло ее остановить.

— Мы столкнулись с истерией, я ничего не могу здесь поделать! — сказал он, закрывая свою папку.

Потрясенные не меньше, чем Джексон, трое соответчиков представили, в какой кошмар они угодили. Белый как полотно литературный критик Джозеф Харви нервно крутил в руках свою шляпу. Обычно многословный, он не мог выразить свое изумление тем, какой оборот приняло дело. Конечно, он не мог предугадать исход процесса, однако по меньшей мере был уверен в одном: коллеги-литераторы, ненавидевшие его, возможно, за полученное по наследству состояние либо разозленные его невыносимой претенциозностью (он строил из себя гения, хотя за всю свою жизнь не опубликовал ничего, кроме крошечного, правда тем не менее нашумевшего, эссе о Марселе Прусте), не упустят возможности раздуть эту историю и воспользуются ею, чтобы извалять бедолагу в грязи, припомнив ему его увлечение крысами.

Во всяком случае, от его привычной спеси не осталось и следа. Правосудие, словно смерть или неизлечимая болезнь, предоставляет возможность каждому, особенно тем, кто до этого не был потрепан невзгодами жизни, почтительно склониться перед судьбой.

Он искал ободрения у банкира Степлтона, сидевшего справа от него, последний, привыкнув к сдержанности банковских заседаний в изолированных от внешнего мира залах, в первый раз в своей жизни испытывал публичное унижение. Он теребил повязку на руке, как будто неосознанно пытался снять ее или сделать так, чтобы она исчезла, словно по волшебству.

Однако Томас и молодой прокурор заметили его перевязанную руку. Катрин говорила, что укусила банкира именно за руку и даже ударила его канделябром: Томас дорого бы дал за то, чтобы иметь возможность, заглянув под бинты, разрешить мучительный вопрос о том, есть ли там следы укуса.

Скорее всего банкира нервировал интерес, проявляемый Томасом и многими присутствующими в зале суда, поскольку Катрин, ловко подведенная прокурором к этому моменту, рассказывая об изнасиловании, пояснила, каким образом ей удалось ранить одного из издевавшихся над ней мужчин — человека, описание внешности которого совпадало с тщедушным обликом низкорослого лысеющего банкира.

Финансист во время этого рассказа проявлял завидное хладнокровие: не выказывая никаких эмоций, он спокойно держал перевязанную руку на столе у всех на виду. Но в атмосфере ожидания, воцарившейся в зале перед оглашением решения судьи, его вдруг охватила необычайная нервозность, словно вдруг до него дошло, что эта деталь может выдать его. Впрочем, он не сумел взять себя в руки, так как мысль о том, что придется объяснить жене присутствие девочек по вызову на приеме у Джексона, взбудоражила его.

Супруга банкира, находившаяся в зале, сверлила его подозрительным взглядом, ее зрачки сузились от злости и нетерпения. Банкир, увидевший ее разъяренное лицо, понял, что ему предстоит пережить настоящую бурю, ему необходимо подыскать оправдание, в которое она в худшем случае не поверит. Может быть, следует сказать, что он понятия не имел о том, что ждало его на этом вечере бывших выпускников, что он вернулся оттуда совершенно невинным. А при мысли о неминуемой огласке и административном совете он вздрогнул: финансисты всего мира боятся гласности, особенно той, что попахивает скандалом.

Что же до четвертого обвиняемого, то в глубине души он метал громы и молнии. С самого начала Губерт Росс не испытывал доверия к Шмидту: он предпочел бы прибегнуть к услугам своего собственного адвоката, который в прошлом уже неоднократно вытаскивал их с его знаменитым шефом из весьма щекотливых ситуаций. Теперь Росс горько сожалел о том, что не подчинился первоначальному импульсу, подсказывавшему, что следует замять это дело в самом зародыше, сунув деньги этой юной стерве: за деньги можно купить все, тем более что речь идет о какой-то безвестной нищей актриске. За пятьдесят тысяч долларов, что составляло ровно половину от суммы, которую они заплатили лишь за то, чтобы в адвокатской конторе открыли досье по их делу, эта психованная девица отказалась бы от своего дурацкого обвинения. А теперь ему придется столкнуться с представителями средств массовой информации, и, возможно, босс потребует его добровольного ухода в отставку (достаточно будет предложить его вниманию соответствующие бумаги, и бедняге ничего не останется, как их подписать). Впрочем, мэр может оставить все в подвешенном состоянии, пока не закончится вся эта неправдоподобная история.

Он сгорал от желания выкрикнуть все это адвокату в лицо, но удовольствовался тем, что изобразил на челе благородное и молчаливое негодование.

За соседним столом, где сидели Катрин, Томас, Джулия, Наташа, та самая девушка из агентства «Heart», и молодой прокурор Пол Кубрик, были заметны проявления самых различных чувств. На лицах цвели улыбки облегчения, слышались тихие смешки. Несмотря на явную нервозность, Катрин впервые за долгое время выглядела почти счастливой. По крайней мере, она заставила выслушать себя, и, возможно, если все пойдет хорошо, ей удастся добиться правосудия.

Однако, вопреки одержанной маленькой победе, безмерная печаль, жившая в глубине ее души, не исчезла, и причиной тому был не только непреходящий стыд за все мучения, выпавшие на ее долю. Несколько раз за время заседания она вглядывалась в зал в надежде увидеть единственного человека, который действительно что-то для нее значил: Роберта, своего Роберта. Девушка страстно желала, чтобы, учитывая чрезвычайные обстоятельства, он пришел в суд, пришел ее поддержать, и кто знает…

Но нет, он не пришел и не позвонил. Не было даже письма. «В толпе порой вам не хватает лишь одного», — сказал однажды Ламартин. И, даже несмотря на душевную теплоту окружавших ее людей, Катрин в этот момент чувствовала себя бесконечно одинокой.

Она отдала бы все на свете за один только знак от Роберта.

Девушка посмотрела на родителей, сидевших в первом ряду. С самого начала ей казалось, что они сомневаются в ее версии случившегося и подозревают в побеге из клиники, думают, что она, вознамерившись повеселиться, бросилась навстречу неприятностям и сама вляпалась в эту историю.

Но через несколько секунд все изменилось. Судья объявила, что обвинения, выдвинутые Катрин, являются достаточно вескими для того, чтобы начать судебный процесс. В один миг судья Элис Грин реабилитировала Катрин в глазах родителей. Возможно, их девочка говорила правду, возможно, это не выдумка, как это бывало в детстве, когда она фантазировала во избежание наказания или чтобы заслужить похвалу.

Томас с Джулией обменялись заговорщическими взглядами, и психиатр по-отечески положил руку на плечо Катрин. Он был счастлив одержать эту маленькую победу, хотя, конечно, риск был велик: теперь Джексон знал наверняка, кто является главной фигурой в этом деле, и если Катрин проиграет, то психиатр автоматически лишится работы.

Джулия тоже отдавала себе отчет, что ввязалась в игру с высокими ставками. Но она не боялась засветиться, присоединившись к расследованию. Она могла бы послушаться Томаса, который советовал ей не высовываться, но у нее были свои убеждения, и она была готова сражаться за них. И потом, Джулия хотела дать Томасу Гибсону возможность использовать все шансы, чтобы снять с себя обвинение. Если в процессе судебного разбирательства выяснится, что четверо подозреваемых, оказавшихся на скамье подсудимых, действительно виновны, то Томас будет полностью оправдан. И быть может, тогда между ними что-то произойдет, если, конечно, им удастся перевернуть страницу и забыть прошлое.

Что же до Наташи, настоящее имя которой было Нэнси Фарадей, то она закурила сигарету, она не то забыла, не то презрела запрет на курение в зале: ей было из-за чего переживать. Принимая во внимание специфику ее рода занятий, требующего профессиональной конфиденциальности, дача показаний в суде была для нее сопряжена с немалым риском. Проститутка рисковала в большей степени, чем Томас или Джулия. В суде непременно затронут вопрос об агентстве, которое послало ее на пресловутый прием 15 июля. К тому же она наперед знала, что, придя домой, обнаружит на автоответчике сообщение об увольнении, оставленное разъяренным патроном. Про восемь сотен долларов, которые он ей должен, следует забыть, по всей вероятности, она может поставить крест на этих деньгах. Этот кретин Кинг-Конг ухватится за возможность не платить их!

К тому же мир тесен, и другие агентства не будут настолько любезны, чтобы принять на работу девушку, осмелившуюся предать гласности профессиональные секреты, сохранение которых доставляет столько хлопот всем этим маленьким доходным заведениям, где в принципе никогда не нарушают закон.

Несмотря на род занятий, она была чувствительной особой и в конце концов согласилась дать показания, не вдаваясь в губительные для нее подробности. Катрин была симпатична ей, ее до слез потрясли фотографии, свидетельствовавшие об изнасиловании, молодая женщина слишком хорошо знала, через что той пришлось пройти!

Томас уже заплатил Наташе двадцать тысяч долларов. Эта сумма даст ей возможность сделать передышку… Или хотя бы, если не будет возможности найти новую работу, переехать. В любом случае ей, как и многим потерпевшим неудачу в Нью-Йорке, надоел Big Apple. По-настоящему здесь ее ничто не держало. Можно будет податься на юг, во Флориду или Калифорнию, в один из тех штатов, где процветает коммерция, основанная на женском шарме.

А в ожидании процесса ей было чем заняться. Вик Джексон, в прошлом ее постоянный клиент, который всегда платил ей аккуратно все до цента, во время дачи показаний смотрел на нее как на предательницу, что, впрочем, было недалеко от истины. Она увидела мстительный огонек, загоревшийся в его глазах, и от явной недвусмысленности этого немого послания по ее спине пробежал холодок. Этот извращенец вполне может быть опасен.

«В конце концов, что сделано, то сделано», — сказала она себе не без фатализма. Отступать было слишком поздно, и она не жалела о своем решении: в глубине души оно придавало ей веру в себя, которую так легко утратить, будучи представительницей древнейшей профессии. В этот момент один из охранников подошел к Наташе с просьбой затушить сигарету. Погруженная в свои раздумья, девушка аж подпрыгнула на месте.

Тем временем в другом конце зала развернулась аналогичная сцена: один из самых сдержанных и заинтересованных свидетелей происходящего забылся настолько, что раскурил сигару марки «Пантера», и охранник был вынужден обратиться к нему с предупреждением: злосчастный курильщик, а это был не кто иной, как Артур Кэмпбелл, вложил сигару в руки полицейскому и буквально через несколько секунд после объявления неожиданного решения судьи Грин (с первого же взгляда он отнес ее к разряду сексуально неудовлетворенных) спешно покинул зал.

Со своей стороны, молодой прокурор Пол Кубрик проявлял сдержанную радость. Перед тем как взяться за это дело, он долго колебался, настолько ничтожны были шансы на победу. Конечно, потерпевшая была хороша собой, но нельзя было забывать о совершенной ею попытке самоубийства, а также о наркотическом опьянении. Ее душевная неустойчивость могла произвести на судью невыгодное впечатление.

Да и потом, профессия актрисы сама по себе не внушала доверия, тогда как должности обвиняемых, за исключением литературного критика принадлежавших к истеблишменту — банкир, высокопоставленный чиновник, директор психиатрической клиники, — внушали суду глубокое почтение.

Конечно, они сделали первый шаг, убедив судью Грин, что собранный материал достаточно весом для процесса, но это еще не значит, что успех не обернется для Катрин и психиатра шумным провалом. К тому же судья Грин, за которой уже закрепилась слава бескомпромиссной сторонницы обиженных в подобного рода делах, к сожалению, не будет председательствовать на самом процессе, а потому им предстоит безусловно нелегкая задача — склонить на свою сторону нового судью и присяжных.

Воздерживаясь от преждевременного торжества, прокурор тем самым выказывал поразительную зрелость для человека его возраста — Кубрику было тридцать два, но он выглядел моложе лет на семь или восемь, что часто сбивало с толку его оппонентов, те принимали его за юнца, не слишком сведущего в процессуальных тонкостях и уловках матерых адвокатов.

И все же он был счастлив, что согласился взяться за это дело, так как игра стоила свеч.

В случае победы он мог мгновенно стать знаменитостью, а его артистичная внешность бесспорно является дополнительным козырем в мире юриспруденции, где все есть имидж и имидж есть все. Процесс, который начнется через два месяца, вне всяких сомнений, прикует к себе внимание средств массовой информации.

Ну а провал, который окажется первым в его юридической практике, почти безоблачной до этого случая, надолго затормозит его яркое восхождение по карьерной лестнице, породившее вокруг него немало завистников.

Прокурор принял участие в коротком совещании с судьей и адвокатом обвиняемых. В виду незапятнанной репутации последних, они были отпущены под залог в двести пятьдесят тысяч долларов с каждого.

Поскольку ее часть работы была выполнена, судья Грин, стукнув молотком в знак окончания заседания, удалилась. Все присутствующие поднялись с мест, и зал суда наполнился театральным шумом. Друзья обвиняемых окружили их, чтобы ободрить и громко выразить свою поддержку, тогда как родители Катрин направились к ней с поздравлениями.

Но Вик Джексон, наплевав на мнение адвоката, направился прямо к Томасу для выяснения отношений, что, как известно, обожают репортеры, а завтрашние газеты не преминут смаковать во всех деталях.

— Предатель! Идиот! Ты думаешь выкрутиться, свалив вину на нас! Но все знают, что это ты, Томас Гибсон, изнасиловал бедную девочку! Ты пытаешься манипулировать правосудием, чтобы избежать тюрьмы! Она вскружила тебе голову, да? Потому что похожа на твою покойную жену! Только тело у нее более упругое, чем было у твоей жены, не так ли? Она тебя волновала больше, эта девочка!

Журналисты лихорадочно записывали все эти смешные и в то же время взрывоопасные обвинения.

Томас хотел было разобраться с Джексоном. К счастью, тут вмешался Пол Кубрик, но напирающая толпа оттеснила прокурора, и только двое полицейских удержали оппонентов от драки.

Шмидту пришлось пустить в ход все ресурсы, чтобы защитить своего клиента. Он заставил его замолчать, хотя журналисты засыпали того вопросами. Впрочем, то же самое он посоветовал и остальным трем своим подопечным, провожая их к выходу, где стоял один из лимузинов, принадлежавших его конторе.

Томасу пришлось оставить в покое Джексона, не ответив на оскорбления. Он посмотрел на Джулию, которая все поняла, прикинув, какой эффект произвели бы выкрики директора на нее саму. И она лучезарно улыбнулась. Обвинения явно взбешенного Джексона, казалось, нисколько ее не задели.

На ступеньках здания суда психиатр, естественно, столкнулся с Тамплтоном, который присутствовал на предварительном слушании и был разочарован решением судьи Грин, так как она обязала полицию приостановить расследование до тех пор, пока суд не вынесет свой вердикт. Если обвиняемые будут признаны виновными, ему не останется иного выхода, как закрыть дело. И только в том случае если они окажутся невиновными, следователь сможет вновь инкриминировать Томасу изнасилование девушки. Ошеломительное и, по мнению инспектора, изощренное обвинение, выдвинутое Томасом, нисколько не повлияло на точку зрения Тамплтона: он считал его сфабрикованным от начала до конца и продолжал видеть в психиатре единственного виновного. Следователь на свой лад восхищался хладнокровием врача, его смелостью и богатым воображением: нападение — лучший способ защиты, не так ли? Заставив усомниться в порядочности четырех мужчин, Томас отвел подозрения от себя и выиграл время. Возможно, ему и удастся выкрутиться, предположил Тамплтон.

Обвиняемые, окруженные небольшой толпой любопытных и манифестантов, провозглашавших, что суд мужчин всегда направлен против женщин и что ответственность за сексуальное насилие должна быть возложена на порнографию, с трудом пробивались к ожидавшему их лимузину. Молодой прокурор предельно кратко отвечал на вопросы журналистов, вокруг них с Катрин сверкали вспышки фотоаппаратов. В толпе Томас нос к носу столкнулся с Тамплтоном, не упустившим случай высказаться:

— Тебе так просто не отделаться, Гибсон! Тебе удалось лишь выгадать время, но правда восторжествует! Тем более что именно мне будет поручено вести расследование по делу четверых подозреваемых, которых тебе удалось затащить в суд! А уж я-то знаю, кто именно совершил это преступление!

— Вам виднее, инспектор!

— Да, тем более что уже есть результаты анализа на ДНК. Кровь на розах и на перчатках — твоя! Ты выиграл первый раунд, но все еще впереди. Ты еще увидишь, что я тебе приготовлю, дружище.

Глава 39

В адвокатской конторе «Шмидт, Кент и Брентвуд» редко можно было наблюдать подобную суматоху. Как только Шмидт вернулся из суда со скверной новостью, что процесса все же не удастся избежать, трое компаньонов, работавших в фирме со дня основания, собрались в конференц-зале. Впрочем, поворот дела поверг в изумление и других адвокатов, мгновенно разузнавших об этой неправдоподобной истории с групповым изнасилованием.

Компаньоны расположились за огромным столом орехового дерева. В зале также присутствовал молодой адвокат Джим Беркли, выпускник Гарварда, по окончании университета принятый в качестве стажера.

Грузный шестидесятилетний мужчина — шесть футов и два дюйма роста, весом около ста килограммов, — Шмидт некогда был чемпионом по боксу, и все свое упорство бойца он перенес на ринг юриспруденции, что способствовало его быстрому профессиональному восхождению и ярким успехам. Прирожденный кулачный боец, он не принимал поражений, — по правде говоря, поражения лишь разжигали в нем огонь. И потом, он не столько любил выигрывать процессы, сколько уничтожать своих противников. Поэтому сравнительно недавно к нему приклеилось прозвище «Терминатор», которое не осмеливались произносить в его присутствии, однако это вовсе не означало, что оно ему обязательно не понравилось бы.

— И надо же было мне нарваться на стерву-лесбиянку и молокососа Кубрика, который считает, что изобрел колесо, выиграв три или четыре дела! Необходимо реагировать незамедлительно. Процесс должен начаться через два месяца. Я хочу, чтобы примерно за месяц мы построили абсолютно непробиваемую защиту. Мы им еще покажем, где раки зимуют!

— Почему бы не предложить Кубрику заключить сделку? — предложил Джек Кент.

Сорокасемилетний юрист специализировался в разрешении дел мирным путем. Элегантный, атлетического телосложения, Кент вполне мог бы сделать карьеру актера.

Но мирное соглашение как способ разрешения дела не было приоритетным направлением для Шмидта, ярого сторонника конфронтации не на жизнь, а на смерть. Он предпочитал открытую схватку не только по причине взрывного темперамента, но и по материальным соображениям, так как полюбовное разрешение вопроса, каким бы выгодным ни было оно для клиента, приносило гораздо меньший доход, чем длительная тяжба. Опыт подсказывал ему, что даже самые интеллигентные клиенты считают потраченные адвокатом часы со скрупулезностью бакалейщика и отказываются платить, скажем, сто тысяч долларов за умело проведенные переговоры, в результате которых дело было улажено за несколько дней, даже если такой исход сэкономил клиенту сумму, в три раза большую, чем пришлось бы заплатить за ведение процесса. Славившийся своей прагматичностью, Шмидт отказался терпеть материальный ущерб из-за глупости клиентов.

— О какого рода сделке идет речь? — спросил он.

— Наши клиенты приняли Катрин за проститутку. Они не могут быть обвинены в изнасиловании, если ей заплатили за то, что она по здравом размышлении отправилась на прием, куда была приглашена для оказания некоторых услуг сексуального характера.

— Действительно, это вариант, — вставил тоненьким голосом адвокат Джордж Брентвуд, тучный мужчина пятидесяти двух лет, прозванный «мозговым центром». Он обладал энциклопедическими познаниями в юриспруденции, особенно в делах, подобных нынешнему. — Я не знаю ни одного судебного процесса по делу об изнасиловании, выигранного проституткой, — уточнил он.

— Шлюха навряд ли сможет доказать, что была убита клиентом. — Ирония Шмидта была призвана разрядить крайне напряженную атмосферу.

Когда нервный смех затих, Шмидт продолжил, и на этот раз более серьезным тоном:

— Плохо то, что, принимая во внимание свое общественное положение, наши клиенты желают избежать даже возможности упоминания о своем присутствии на приеме, куда были приглашены проститутки.

— А в доме Джексона действительно были проститутки? — спросил Беркли, молодой человек с пышной рыжей шевелюрой и молочно-белым лицом, испещренным веснушками.

Так как его только что ввели в курс дела, то знал он лишь то, что лежало на поверхности.

— Да! — признался Шмидт. — Джексон позволил себе воспользоваться услугами эскорт-агентства, а именно агентства «Heart». Это отражено в досье. Глупо, но это так! И данное обстоятельство следует учитывать. Джексон, конечно же, отрицает, что Катрин Шилд присутствовала на приеме. Но это уже наша забота.

— Хорошо, а если противник попытается представить суду всех остальных проституток, находившихся там, которые, возможно, были свидетельницами изнасилования? — На лбу Джека Кента обозначилась резкая складка, выдававшая озабоченность.

Если для доказательства факта изнасилования достаточно одного свидетеля, то трое или четверо еще лучше. В этом случае обвинения прокурора обретут вес, если можно так сказать, что неминуемо приведет к победе.

Молчаливый и угрюмый, Шмидт размышлял: придется потратить большие средства, чтобы отговорить остальных проституток давать показания в ходе процесса. На его губах появилась злая улыбка, похоже, он нашел радикальное решение проблемы, но не стал говорить об этом вслух, предпочитая конфиденциальность.

Дискуссия продолжилась.

— Нет, что нам нужно, так это добиться полного оправдания наших клиентов! Нельзя заключать сделку с Кубриком. Нужно идти в суд, но сделать так, что наши подопечные не будут давать показания. Я сошлюсь на пятидесятую поправку.

— Это на самом деле более разумно, — согласился Кент.

— Согласен, — поддержал Брентвуд. — Наши клиенты — уважаемые люди. Ты объяснишь, что они не хотят опускаться до самозащиты, что их репутация и занимаемые должности говорят сами за себя.

— Превосходно, это превосходно, — сказал Шмидт, быстро зафиксировав это предложение в блокноте.

— Но их преимущество состоит в том, что они располагают свидетелем.

— На данном этапе! — прервал Шмидт.

— …Это проститутка, — продолжил Брентвуд, делая вид, будто не расслышал странного комментария Шмидта. — Она, возможно, выпила или находилась под действием наркотиков, кокаина или еще чего-нибудь. И потом, вряд ли ее интеллектуальный коэффициент зашкаливает.

— Думаю, не составит труда запутать ее на перекрестном допросе, — сказал Кент. — Она будет нервничать и противоречить самой себе.

— Возможно, у нее уже были столкновения с полицией. Нужно покопаться в ее прошлом и выявить все, что может ее дискредитировать.

— Ты можешь этим заняться? — спросил Шмидт, обращаясь к Джиму Беркли.

Последний наскоро сделал для себя пометку.

— Нужно будет постараться доказать, — сказал Шмидт, размышляя вслух, — что Катрин Шилд сбежала из клиники и направилась в бар «Гавана». Проститутка сказала, что встретила ее гам и что они какое-то время провели вместе, выпивали, танцевали, возможно, принимали наркотики… на этом можно сыграть.

— В любом случае окажется полезным, — предположил Брентвуд, — дать понять присяжным, что на самом деле эту актрису изнасиловал Гибсон. Я говорил со следователем, который ведет это дело, он уверен, что виновен психиатр, а наших клиентов он привлек к суду, только чтобы снять с себя подозрения. В конце концов, девушку нашли в его машине, а присяжные, безусловно, читали газеты или видели репортажи по телевизору.

— В самом деле, — сказал Кент, — если нам удастся вызвать у них обоснованные сомнения, им придется оправдать наших клиентов.

Все просияли: стратегия защиты уже понемногу вырисовывалась, обсуждение шло в правильном русле. Кроме того, в следующий раз им могло повезти, поскольку редко сталкиваешься с таким строгим представителем судебной власти, как судья Грин.

— Боюсь, как бы фотографии не произвели на присяжных слишком сильное впечатление, — заметил свежеиспеченный выпускник Гарварда.

Снимки, сделанные полицией после изнасилования, были разложены перед адвокатами. Вид и вправду был удручающим.

— На присяжных подобного рода снимки в самом деле действуют, — подтвердил Брентвуд. — Нужно попытаться не заострять на них внимание. В противном случае заседатели никогда не поверят, что Катрин была изнасилована только одним мужчиной.

— Каковы наши шансы по ходу процесса? — спросил Шмидт Кента, знатока процессуальной стратегии, которая часто позволяет выиграть дело, порой несмотря на всю безнадежность случая при начальном рассмотрении.

— Честно говоря, на данный момент ничего не могу сказать. Все зависит от судьи. Но одно знаю наверняка: прокурору достаточно использовать несколько фотографий и… — Он снова взглянул на снимки. — У меня такое впечатление, что этого хватит, чтобы повлиять на присяжных.

— Тогда нельзя полагаться на случай, — перебил Шмидт.

Несмотря на то что кондиционеры исправно работали, он начал сильно потеть. Слишком много проблемных пунктов, которые могут в любой момент изменить мнение присяжных.

— Как только мы узнаем состав присяжных заседателей, — добавил он, — я хочу, чтобы каждую кандидатуру тщательно проработали. Джим, ты возьмешься за эту часть подготовки. Я могу на тебя положиться?

— Да, шеф, — ответил новобранец, который внезапно почувствовал, как его охватывает некоторая нервозность. — Я сделаю детальный анализ: психологический портрет, предрассудки и особенности воспитания.

— Плевать я хотел на их психологический портрет! — прервал Шмидт, выведенный из себя его наивностью. — Все, что нужно, — это грязь! Дерьмо! Самое вонючее дерьмо, которое только сможешь найти! Я хочу держать их за яйца, чтобы они были на нашей стороне! Я желаю, чтобы они поняли, что если не сделают этого, то окажутся в самой худшей ситуации в их жизни! И я хочу, чтобы мы могли повлиять по меньшей мере на двоих из двенадцати. Изучи дела всех двенадцати присяжных, а затем выбери двух наиболее подходящих. Отчет предоставишь Джеку. Ясно?

— Да, господин Шмидт.

— А ты, Брентвуд, займешься всеми похожими случаями групповых изнасилований. Можешь брать всех, кто только понадобится, для сбора материалов. У наших клиентов есть деньги, соответственно им нужна хорошо выполненная работа, согласен?

— Прекрасно, — ответил Брентвуд.

— Джек, мне бы хотелось, чтобы ты занялся этой маленькой шлюшкой Катрин Шилд. Разузнай все, что можно: учеба, друзья, родители. Расспроси мужчин или женщин, с которыми она спала, — добавил он, не сдержавшись от смеха над своей собственной шуткой. — Она не просто так пыталась покончить с собой! Она психически неуравновешенная мелкая интриганка! Нужно подорвать доверие к ней.

— Усек, — сказал Джек, любивший подобного рода задания. К тому же кроме небольшой армии стажеров он пользовался услугами информаторов из полиции и городского отребья.

— Хорошо, начнем с этого! — сказал Шмидт. — Все за работу! По возможности сосредоточьтесь на этом задании, оставив в стороне все прочие дела, понятно?

— Да.

Все, за исключением Шмидта, встали, а он остался за столом, разглядывая снимки с озабоченным видом, понимая, что победа ох как далека.

— Кент, я хотел бы с тобой переговорить.

Стажер и Брентвуд покинули зал, и Джек Кент закрыл за ними дверь.

Шмидт напустил на себя тот серьезный вид, который принимал в чрезвычайных обстоятельствах, заставлявших его прибегнуть к особенным методам ведения дел. Кенту он всегда доверял наиболее деликатные поручения.

— Одна из наших проблем — это психиатр.

— Джексон?

— Нет, Томас Гибсон. Именно он стоит за всей этой историей. Его нужно убедить оставить все это, если ты понимаешь, о чем я говорю.

— Понимаю, — сказал Кент. — Я займусь этим. Привлеку специалиста.

— Я не хочу знать, что ты собираешься делать. Я только хочу, чтобы Гибсон призадумался. Причем не на шутку.

— Доверьтесь мне: если нужно, чтобы задумался, будет думать!

Он собрался уходить, но Шмидт снова окликнул его:

— Еще одно: проститутка. Нельзя, чтобы она появилась на процессе. Ни под каким предлогом.

— Зеленый свет?

— Зеленый свет.

— Код девятьсот одиннадцать?

— Да. Устрой все так, чтобы и остальным расхотелось давать показания. Всем без исключения. Понял?

— Конечно, — ответил Джек, злобно улыбаясь. — А затраты?

— Сколько тебе нужно?

— На оплату специалиста.

— Ты хоть уверен в этом типе?

— Как в собственной матери.

— Послушай, заплати столько, сколько потребуется. Клиенты богаты, они не поскупятся на гонорар.

— Ясно.

— И если Гибсон окажется недостаточно понятливым, перейдем ко второй части плана. Займемся Катрин Шилд. Но для этого дождись моих инструкций. Чтобы спасти свою голову, Гибсон воспользовался нечестными средствами, значит, придется вышибать клин клином.

Глава 40

Стоя возле красивого настенного зеркала, привезенного из Марокко, Бобби Саймон изучал недавно имплантированные волосы. Шрамы еще были заметны, что его немного смущало, хотя он не был столь видной общественной фигурой. Но этот недостаток временный, как заверил его специалист, зато он убережется от куда более серьезной проблемы, а именно от полного облысения, грозившего ему через каких-то пять или шесть лет.

Когда позвонили в дверь, его левая бровь приподнялась: он никого не ждал. Попугай, спокойно сидевший до этого момента в своей позолоченной клетке, тотчас выкрикнул одну из своих любимых фраз:

— Ты покойник! Ты покойник!

— Успокойся, Рональд, успокойся!

Но птица, казалось, приняла это за одобрение — во всяком случае попугай не внял своему хозяину и озвучил еще одну четкую реплику своего крайне ограниченного репертуара:

— Привет, безмозглая задница!

В дверь снова позвонили, и с такой силой, что Саймон не стал успокаивать своего попугая, он сунул револьвер в кобуру под левой подмышкой и накинул черный пиджак: по примеру множества людей его поколения, он слепо приносил себя в жертву культу черного цвета, жертва, впрочем, полезная, в частности, для выполнения обязательств по нередким ночным контрактам. Пройдя мимо постоянно включенного компьютера, чье успокаивающее воздействие разнообразило жизнь холостяка, маньяка электронных игр, он открыл двери.

На пороге стоял маленький, хилый, заметно нервничающий человек. Он держал два конверта: один большой, коричневого цвета, и плотно набитый, другой белый, обычного для деловых писем формата. Любопытно, что последний был запечатан красной восковой печатью, как официальный документ.

Саймон, настоящий гигант, ростом метр девяносто, с плечами футболиста, усмехнулся, озадаченный видом этих документов. Неужели это опять один из тех жалких судебных исполнителей?

Замкнутый, не слишком разговорчивый, он ненавидел все, что исходило от официальных инстанций (за исключением денег, конечно, которых он зарабатывал уйму, что подтверждало далеко не нищенское убранство его квартиры, но настоящей его резиденцией была шикарная вилла на Багамах). Хозяин квартиры заставил визитера стушеваться, не произнеся ни слова, одной своей безупречной и устрашающей статью.

— Господин Синатра? — неуверенно спросил тщедушный курьер.

Наемный убийца, а именно таково было основное занятие Саймона, тут же понял, о чем идет речь. Синатра было кодовым именем, которое контора «Шмидт, Кент и Брентвуд» использовала при общении с ним. Он кивнул.

— Для вас послание. Вы должны прочесть это письмо в моем присутствии, — пояснил курьер, протягивая ему меньший из конвертов. — Если вы согласитесь, я вручу вам второй.

Все так же безмолвно Саймон вырвал из дрожащих рук посланца конверт, курьер уже начал задаваться вопросом, не лишен ли его собеседник дара речи.

Но именно этот момент Саймон выбрал для того, чтобы перепугать его, заговорив грохочущим голосом:

— Вы что, накачались наркотиками?

— Возможно, — ответил курьер, виновато улыбаясь.

Нужна была особая проницательность, чтобы понять его дорогостоящий порок, любовь, с которой он предавался всякого рода улетам, пользуясь самыми подозрительными средствами.

— Ты покойник! — некстати выкрикнул попугай, взволнованный присутствием визитера.

— Рональд, — откликнулся Саймон, — скажи нашему другу «Добрый день».

— Привет, безмозглая задница!

Смущенный, курьер любезно улыбнулся:

— Милая птичка.

— Ты находишь? — спросил его Саймон угрожающим голосом.

— Привет, безмозглая задница! — повторила птица.

Визитер угодливо улыбнулся, не осмеливаясь ответить попугаю из страха обидеть хозяина.

Саймон отвернулся, чтобы избежать любопытного взгляда курьера, сломал печать и вскрыл конверт. Первое, что он обнаружил, и это ему понравилось, — пачка купюр по тысяче долларов. Навскидку можно было предположить, что здесь около двадцати штук.

В письме кратко пояснялось, что на следующей неделе ему предлагается выполнить задания по двум контрактам в Нью-Йорке и что вторую часть суммы он получит после завершения дел; если это его интересует, то он должен взять у курьера большой конверт, где находятся подробные инструкции.

В конверт также была вложена черная сатиновая лента. Саймон взял ее и, согласно установленной в подобных обстоятельствах процедуре, разорвал пополам и отдал курьеру, который в противном случае не получил бы оплату. Так объяснил последнему загадочный человек в черной шляпе и темных очках, поручивший ему эту деликатную миссию. На самом деле это был адвокат Кент, осуществлявший по поручению фирмы сотрудничество со «спецконтингентом» благодаря контактам, установленным за долгие годы практики в сфере криминального права.

Зажав черную ленту в руке, курьер вручил Саймону большой конверт и удалился под малоприятные восклицания попугая:

— Ты покойник! Ты покойник!

Едва за нежданным посетителем закрылась дверь, Саймон первым делом положил большой конверт на стол рядом с компьютером и принялся пересчитывать купюры достоинством в тысячу долларов. Их оказалось двадцать три, если быть точным.

Обычно заказчики оперировали круглыми цифрами, так что отклонение от правил показалось ему странным. Но он для себя решил, что объяснение, вероятно, находится в другом конверте. И он поспешил вскрыть его.

Первое, что он увидел, была фотография Наташи — это был снимок крупным планом, сделанный профессиональным фотографом еще во времена, когда проститутка питала надежды стать великой актрисой, мечта, развеявшаяся за пять-шесть лет промахов и невезения.

Будучи большим любителем женщин, Саймон нашел, что девушка хороша и несколько вульгарна, что, впрочем, ему нравилось; в любом случае специфика его рода деятельности уже долгое время вынуждала пользоваться благосклонностью женщин, которые, как и он сам, зарабатывали на жизнь более или менее незаконным путем.

В нижней части снимка была приклеена полоска бумаги с надписью «Наташа, проститутка», сделанной черным фломастером, что подтверждало первое впечатление, сложившееся по презрительной мине и чересчур яркому макияжу молодой женщины.

К этому прилагалась дискета и еще две фотографии: Томаса и Катрин, идентифицированные тем же способом, что и снимок Наташи.

На листе бумаге, единственном в конверте, были напечатаны три имени и адреса Наташи, Томаса, а под именем Катрин значился адрес клиники.

В конце излагались инструкции: «Для выполнения задания вставьте дискету в дисковод и введите пароль».

Он поспешил вставить дискету и напечатал: «Синатра». На экране тут же появился текст:

«Выполнить в следующем порядке.

1. Заставить Наташу молчать. Вчера.

2. Запугать Гибсона. Пока никаких путешествий на небеса.

Но необходимо отбить у него желание затевать судебный процесс по „делу четырех“. До 15.09.

Гонорар: еще 20 ООО долларов по исполнении работы. В случае необходимости последуют дополнительные инструкции.

Делай все как обычно, Фрэнк!

Твой друг»

Письмо содержало еще два постскриптума:

«PS. Важно: немедленно запомнить эти инструкции.

PPS. Дополнительные 3000 долларов — на новый компьютер».

Саймон нахмурил брови. Что имелось в виду во втором постскриптуме? Его отвлек новый выкрик попугая:

— Эй! Ты покойник!

Вдруг сообразив, в чем дело, он поспешил вытащить дискету. Слишком поздно. Инструкции на экране уже начали расплываться в загадочном танце. Появились маленькие снеговики, похожие на драконов из видеоигр, те намеревались проглотить одно за другим каждое слово послания. Затем экран деформировался, и машина издала странный шум, через несколько секунд компьютер начал трястись и дымиться. Экран потух, компьютер издал последний вздох и прекратил функционировать.

На самом деле он был навсегда выведен из строя. Дискета, доставленная курьером, содержала смертельный вирус необычной мощности, который антивирусная программа не смогла распознать и поэтому не остановила.

Саймон разочарованно ругнулся.

— Привет, безмозглая задница!

На этот раз его птица выбрала неудачный момент, в гневе киллер бросил в него то, что держал в руке, а именно зараженную дискету.

Глава 41

На следующий день после предварительного слушания дела, в ходе долгого обсуждения между Джулией, Томасом и Полом Кубриком, всем стало ясно, что необходимо тщательно подготовить Наташу к процессу. Она являлась их единственным свидетелем, и, возможно, девушке было известно куда больше, чем она рассказала.

Так как у Джулии накопилось немало работы в клинике, она не смогла сопровождать Томаса и Пола Кубрика к Наташе.

В соответствии с договоренностью они прибыли в дом, где жила Наташа, и остановились, дожидаясь прибытия лифта. Наконец двери открылись, из лифта вышел внушительного роста мужчина в бейсболке и свитере с эмблемой «Kings. Los Angeles», в глаза бросались дымчатые очки и перчатки из черной кожи. Мужчина наклонился, не без труда взвалил на себя огромную сумку с хоккейным снаряжением и быстро вышел из подъезда.

Томас и Поль Кубрик вошли в кабину.

— Игрок команды «Kings», — сказал Пол. — Ты его узнал?

— Нет. Я больше футбол люблю. Но странно, что он живет здесь, учитывая, сколько они зарабатывают.

— Возможно, он ночевал у подружки.

В десять часов утра это выглядело правдоподобно.

Спутники обменялись понимающими улыбками. Лифт медленно поднимался. Томас рассеянно посмотрел на пол и заметил совсем рядом со своим ботинком лужицу красной жидкости.

— Посмотри, — сказал он Полу с озабоченным видом. — Похоже на кровь, тебе не кажется?

При виде пятна прокурор не слишком обдуманно предположил:

— Наверное, этот тип ранен.

Замечание было абсурдным, Пол тут же это понял.

Лифт остановился, двое мужчин, предчувствуя худшее, быстрыми шагами направились к квартире проститутки. Они позвонили дважды, но ответа не последовало, что их насторожило.

— Мы ведь разговаривали с ней меньше получаса назад, — сказал Пол.

Тогда Томас повернул ручку двери, чтобы убедиться, что она закрыта на замок. Но дверь поддалась, что усилило закравшееся в их сознание страшное предчувствие.

Войдя, они позвали Наташу, затем осмотрели квартиру, но безрезультатно. Ее не было ни в гостиной, ни в спальне. Из кухни тянуло дымком. Врач и прокурор бросились туда.

На кухне, в кастрюльке с кипящей водой, варилось яйцо. Томас выключил плиту.

Но Наташи нигде не было. Вне всяких сомнений, произошло нечто, заставившее девушку спешно покинуть квартиру, забыв о включенной плите.

— Посмотри, — сказал Томас.

По полу перед раковиной растеклась красная лужа. Томас присел и проверил: это была кровь.

— Лифт! — вскрикнул он.

Пол подумал о том же самом: маленькое пятно крови!

Томас подбежал к окну гостиной и заметил внизу типа в кепке, который проворно закрыл багажник черного «шевроле», прыгнул в машину, завел ее и со скрипом шин скрылся за углом улицы.

Двое мужчин были потрясены.

— Наташа! Они ее убили!

— У нас больше нет свидетеля. Мы пропали!

— Но они не имеют права! Мы так это не оставим! Мы позвоним в полицию, будет проведено расследование!

— Но что мы скажем полиции?

— Что защита совершила преступление, что они убрали нашего свидетеля.

— Ну да, а как мы это докажем?

Томас в замешательстве замолчал. В самом деле, как можно доказать причастность противников к убийству, которого не совершали ни обвиняемые, ни, безусловно, их адвокаты? Остается одно: найти убийцу и установить, что тот был нанят не кем иным, как этими людьми. Томаса внезапно осенило:

— Есть другие проститутки! Пойдем в агентство, поговорим с ними.

— Поверь мне, — прервал его прокурор, — после того как девицы узнают о том, что произошло, больше никто не захочет давать показания!

Пятнадцатью минутами позже в квартиру Наташи прибыл инспектор Тамплтон. При виде Томаса он отпустил саркастический комментарий:

— Теперь у тебя возникнут сложности с доказательством невиновности!

Томас готов был взорваться. Но пока он подыскивал ответ в том же резком духе, Пол, которому подобные провокации были не в новинку, опередил его:

— Браво, инспектор! Совершено убийство, и это все, что вы можете сказать по этому поводу?!

— Трупа нет, и я не хочу делать поспешные выводы.

Однако Тамплтон не сомневался, что мужчины правы. Все говорило об этом: пятно крови в лифте, еще одно на линолеуме в кухне, оставленная открытой дверь квартиры, яйцо, которое варилось на плите…

И тут инспектору пришла в голову идея: Томас, несомненно, причастен к этому убийству! Но, поразмыслив над этим несколько секунд, он с глубоким сожалением вынужден был признать, что его предположение абсурдно.

Вот если бы у Томаса разыгралась фантазия и он заключил бы пари, что, убрав единственного свидетеля, он сможет инкриминировать убийство четверым обвиняемым и тем самым оправдаться, окончательно сняв с себя подозрения и, напротив, выставив замешанных в этом деле людьми без совести и чести. Но для этого нужно быть совершенно безумным и пойти на огромный риск. А прежде всего нужно было быть убийцей.

Правда, Тамплтон был убежден, что Томас убил свою жену, а после совершения первого преступления второе дается куда легче. Но на этот раз психиатр был не один. К тому же прокурор оказался ушлым малым. И его участие в подобного рода делах совершенно исключалось. Поэтому выдвигать предположение о том, что Томас мог совершить второе непредумышленное убийство, было явно преждевременно.

Впрочем, если тесты покажут, что кровь в лифте и та, что в кухне, принадлежит одному и тому же человеку, если сам факт убийства проститутки подтвердится, то это вовсе не означает, что она была убита тем мужчиной в хоккейном свитере, с которым Томас и прокурор столкнулись у лифта. Вполне возможно, что, когда неизвестный вошел в лифт, кровь уже была.

Томас и прокурор отвечали в кухне на вопросы инспектора, когда из гостиной донесся женский крик.

Неужели это вернулась Наташа и, обнаружив чье-то присутствие у себя в квартире, испуганно вскрикнула?

Томас почувствовал огромное облегчение. Молодая женщина, с которой он встречался уже трижды, была ему симпатична.

Раздался новый крик.

Женщина держалась за кухонную дверь. Это была вовсе не Наташа, а Мариола, которая, с чемоданом в руках, вернулась из своей поездки и обнаружила распахнутую дверь квартиры и трех незнакомцев, беседующих о чем-то на кухне.

Девушка сразу узнала Томаса, ее вопрос прозвучал довольно враждебно:

— Вы что здесь делаете?

— У нас есть основания полагать, что с вашей соседкой произошло нечто нехорошее, — объяснил Томас.

— Наташа?.. — произнесла Мариола, явно обеспокоенная.

— У вас есть от нее новости? — спросил инспектор.

— Нет, я… — пролепетала молодая женщина. — Вы из полиции? — решила она уточнить.

С самого начала она подозревала, что Томас представляет органы власти. Ей стоило прислушаться к внутреннему голосу, она так и знала, что от этого типа будут одни неприятности!

— Инспектор Тамплтон, отдел убийств полиции Нью-Йорка, — представился полицейский. — У нас действительно есть основания полагать, что с вашей соседкой что-то неладно. Когда вы видели ее в последний раз?

— Меня не было три дня, но вчера я с ней говорила по телефону.

— Вы с ней говорили? — переспросил инспектор.

— Да, мы с ней общаемся каждый день уже на протяжении трех лет. Это… как сказать… ну, такой уговор между нами, мы словно сестры и, где бы мы ни находились, созваниваемся раз в день…

Лицо ее помрачнело. Они с подругой были тесно связаны, она остро чувствовала все, что происходило с Наташей, даже не обменявшись ни единым словом.

— Она мертва, — вдруг печально проговорила Мариола, выронив из рук чемодан — Я это чувствую.

— А как же Катрин! — воскликнул Томас. — Необходимо защитить ее во что бы то ни стало! Возможно, эти типы попытаются убить и ее!

— Я сейчас же пошлю кого-нибудь в клинику, — сказал Тамплтон, вытаскивая мобильный телефон. Он вышел в гостиную, чтобы отдать распоряжение.

Томас был ему благодарен, ведь инспектор, пусть даже неявно, признал, что жизнь Катрин в опасности, а значит, и то, что заказчики убийства Наташи могли быть причастны к этому делу.

Мариола, осевшая на диван, обхватила голову руками.

Последовавшие за этим дни подтвердили интуитивную догадку Мариолы. Ее подруга так и не объявилась.

Глава 42

На следующее утро «порше» Томаса отказался заводиться, что показалось врачу довольно странным, так как машина побывала на профилактике всего несколько недель назад. Но немецкая механика, это он знал по опыту, часто бывает капризной, а ее репутация несколько преувеличена, но, несмотря на это, он не променял бы свой болид ни на какую другую машину.

Поломка — вещь нерадостная, но в это утро она была уж совсем некстати, так как он опаздывал в клинику. Врач позвонил работнику гаража, который был так любезен, что согласился подвести его до набережной, откуда на пароме он мог добраться до Манхэттена.

Паром в этот час был перегружен, но Томас все же отыскал свободное место. Он смотрел на воду, на здания на том берегу, пользуясь этим моментом спокойствия, чтобы подумать о своей жизни и обо всем, что случилось с ним за последнее время.

Крики ребенка отвлекли его от умиротворенного созерцания пейзажа.

Справа от него молодая симпатичная женщина склонилась над коляской, одной из тех старинных колясок с большими колесами, что недавно вновь вошли в моду. Томас незамедлительно встал, чтобы уступить женщине свое место. Сначала та отказалась, но он настоял, и дама, поблагодарив, все же села. Одной рукой она легонько качала коляску из стороны в сторону, чтобы успокоить своего малыша.

Томас улыбнулся ребенку, это была хорошенькая девочка, которой едва ли исполнилось десять месяцев.

Возможно, именно этого больше всего и не хватало в его жизни: простой радости растить детей. Отцовство, без сомнения, придало бы смысл его существованию. Да, настоящая жизнь состоит, в общем-то, из самых обыкновенных вещей, перегруженный заботами, поглощенный своей работой, он уже перестал их ценить.

Томас погладил ножки малышки, та расплылась в улыбке, а затем так звучно рыгнула, что ее мама сконфузилась. Женщина поспешила извиниться.

— Ну что вы, здесь нет ничего такого, — возразил Томас, — она такая милая!

Однако мгновение спустя он счел ее менее очаровательной: он отважился тихонько потрепать ее за щечку, а кроха тем временем срыгнула на белоснежную манжету его рубашки зеленое пюре из авокадо.

Гибсон с растерянной улыбкой отдернул руку и, пока мамаша путалась в извинениях, вытащил из кармана платок и попытался ликвидировать ущерб.

Вскоре паром причалил к берегу. Томас помог женщине справиться с коляской и пожелал удачного дня.

Так как он опаздывал, то быстрыми шагами направился к лестнице, которая поднималась от причала вверх, на уровень улицы, там можно было сесть в одно из многочисленных такси, поджидавших пассажиров парома.

У лестницы он заметил Гарри, пятидесятилетнего бездомного (тот жил под открытым небом уже больше пятнадцати лет и с годами стал настоящей местной достопримечательностью). Томас, раз десять в год совершавший поездки на пароме, питал к нему симпатию.

Остановившись поприветствовать Гарри, Гибсон не обратил внимания на стоявшего на верху лестницы человека. Тип в серой спецодежде и форменной каскетке того же цвета, поглядев на него, сверился с часами: психиатр прибыл вовремя!

Мрачный Бобби Саймон, заметно выделявшийся из общей массы, подогнал грузовик прямо к лестнице. Положив руку на рычаг, он ждал лишь удобного момента, чтобы поднять кузов и вывалить оттуда прямо на ступеньки огромные булыжники, нисколько не заботясь о сошедших с парома пассажирах, спешивших выйти на улицы города.

Кое-кто из них решил, что грузовик поставлен здесь совершенно неуместно. В конце концов, это же лестница, а не разгрузочный причал. Но никто даже не подумал попросить объяснений или поставить в известность полицейского. Ведь люди торопились и у них были дела поважнее. Да и потом, это же Нью-Йорк, город, где каждый день возникают разного рода странности, где правило номер один гласит: не лезь в чужие дела.

— Как жизнь? — спросил Томас, которому, несмотря на опоздание, хотелось перекинуться словечком с Гарри.

— Понемногу! На бирже вчера было неспокойно, люди нервничают.

— Возьми, может, пригодится, — сказал Томас, кладя пятидолларовую купюру в его грязную руку с восково-желтой кожей.

— Спасибо, док, — сказал попрошайка с улыбкой.

Томас повернулся и улыбнулся молодой женщине, которая не без труда пыталась поднять коляску по лестнице. Вскоре он огорченно констатировал, что никто не предложил ей помочь.

— Я прочитал, что писали о вас в газетах, док. Бред какой-то!

Томас удивился. Даже Гарри был в курсе дел!

Поморщившись, Томас ответил:

— Благодарю тебя, Гарри. Мне необходима любая поддержка. Ну а ты-то как, все в порядке?

— Нет, — ответил тот. — Вчера ночью был просто кошмар. Мне снилась моя жена. Она хотела, чтобы мы опять были вместе, вдвоем.

— Я не знал, что вы разошлись.

— Она мертва уже два года.

— Извини, — сказал Томас. — Я не знал. Но в любом случае не обращай много внимания на сны. Они ничего не значат.

— Фрейд так не считал!

— Знаешь, между нами, хочешь — верь в учение Фрейд, а хочешь — не верь, — сказал Томас, подивившись эрудиции попрошайки.

Но в Нью-Йорке любой, даже вполне порядочный, человек мог превратиться в один прекрасный день в бродягу, а Фрейд, со своей знаменитой сигарой, уже давно стал частью массовой культуры.

Не слишком озабоченный поддержанием академических дебатов на тему интерпретации вещих снов по Фрейду, Томас попрощался с Гарри и поспешил нагнать женщину, которая все так же пыталась в одиночку справиться со своей коляской, а прерывистый плач ее малышки лишь усложнял эту задачу. Неловкая мамаша с трудом доволокла коляску до середины лестницы.

Женщина начала отказываться от помощи, но так как Гибсон настаивал, а перед его обаянием было невозможно устоять, она наконец согласилась. Он подхватил коляску, которую она тащила позади себя по ступенькам. Гордо следуя за ним, на случай если он не удержит коляску, женщина улыбалась нечаянному помощнику, радуясь этой неожиданной любезности, но вдруг на ее лице появилось выражение глубокого оцепенения. Затем она издала дикий крик, указывая пальцем куда-то вверх.

Томас повернулся и увидел огромный каменный шар, катившийся в их направлении, к счастью, он пролетел, не задев ни его самого, ни молодую женщину.

На верхней площадке он заметил мужчину, который управлял самосвалом. Ему показалось, что он узнал человека из лифта, несмотря на маскировочное одеяние и затемненные очки.

— Эй, вы там! — крикнул он. — Нельзя ли поосторожнее?

Мужчина не ответил. Про первый булыжник, который рабочий вручную подкатил к борту грузовика, еще можно было подумать, что тот упал случайно. Но тут он привел в движение рычаг, сбросив на лестницу все содержимое кузова.

Нельзя было медлить ни секунды.

Ребенок, его мать и сам Гибсон могли попасть под этот каменный обвал и быть смертельно раненными. Булыжники заполонили почти всю лестницу, и уклониться от них, метнувшись вбок, было практически невозможно. Рефлекторным молниеносным движением Томас толкнул женщину на коляску и, не обращая внимания на ее испуганные крики, ринулся вниз по лестнице, перескакивая через несколько ступенек.

Преодолев дюжину ступенек, он обернулся. Каменная лавина неслась на него, набирая скорость. Ему оставалось преодолеть еще десять ступеней до конца лестницы, где можно было оттолкнуть коляску в сторону.

Еще десять ступеней — и все трое будут спасены.

Он вновь обернулся. Первые булыжники были от него всего в нескольких шагах.

Пять ступеней до конца лестницы…

Неожиданно колеса застопорились.

Томас крикнул женщине:

— Возьмите ребенка на руки и крепко прижмите к себе!

Та беспрекословно подчинилась. Тогда Томас обхватил обеих, надеясь, что падение на перила с этой высоты не окажется ни фатальным, ни опасным. Он на долю секунды остановился, собрался с силами и прыгнул в пустоту.

Через секунду булыжники обрушились на коляску.

Томас попытался смягчить падение, приземлившись на локоть, чтобы защитить женщину с ребенком.

— Вы не ранены? — поспешил он спросить у матери.

— Нет, — ответила та.

Женщина плакала, но не от боли, а скорее от страха; она проверила, не пострадала ли ее малышка. Удивительно, но девчушка улыбалась, что несколько успокоило мать, которая внезапно принялась истерически смеяться.

Томас оглянулся на лестницу, по которой скатывались последние булыжники, потом заметил коляску, унесенную первыми камнями и качающуюся на водах Гудзона.

Он вскочил и побежал в надежде перехватить водителя грузовика.

Его ждало жуткое открытие. Бедняге Гарри повезло меньше, чем им. Наверное, он не среагировал на катящиеся камни. Гарри лежал у подножия лестницы, затылок его был расплющен. Томас склонился над ним. Тот не дышал.

Разгневанный, Томас преодолел несколько ступеней и крикнул мужчине, глядевшему сверху на последствия:

— Эй, вы просто больны!

Но тот прыгнул в грузовик и скрылся на нем, оставив за собой черное облако дыма.

И тут в сознании Томаса мелькнул вопрос: был ли это на самом деле несчастный случай, или же его хотели запугать, а может, устранить физически, как бедную Наташу?

А его машина, которая не завелась этим утром? Не было ли это ловким способом заставить его воспользоваться паромом, чтобы устроить ему западню? Похоже, нападавший располагал исчерпывающей информацией о его передвижениях!

По спине Томаса пробежал холодок. Неужели адвокаты Джексона и прочих подозреваемых были способны совершить подобное?

Он вернулся к телу бродяги. Странно, Гарри, похоже, не ошибся, и виденный им сон, породивший дурное предчувствие, был на самом деле вещим: он и вправду ушел к своей жене!

Томас вытащил из петлицы вставленную утром белую розу и положил на лацкан поношенного пальто своего несчастного приятеля.

— Прощай, Гарри…

Глава 43

Когда Томас пришел в клинику, его секретарь с озабоченным видом вручила ему пачку листов, пришедших по факсу:

— Это очень странно, мы получили их сегодня утром.

Он прочел первое послание. Очень краткое:

«Эй, безмозглая задница! Только идиоты не меняют решений! Забудь о процессе. В противном случае ты покойник!»

Внизу была подпись: «Друг».

Второе послание было идентично первому, в остальных тридцати листах содержался тот же текст, слово в слово.

Секретарь молча смотрела на него, ожидая реакции.

— Есть люди, которым действительно нечем заняться! — невозмутимо сказал Томас.

Но провести ее было не так просто. Она спросила:

— Что вы намерены делать?

— Ничего, — ответил он.

Однако, оказавшись у себя в кабинете, Гибсон немедленно известил Пола Кубрика обо всем, что случилось. Прокурор попросил его переслать ему злополучное письмо.

— Одного экземпляра будет достаточно, — уточнил Кубрик. — Ты не хочешь рассказать об этом Тамплтону?

— Я предпочитаю выждать. Они хотят меня запугать, но у них ничего не выйдет!

— Думаю, что наши милые друзья занервничали, сильно занервничали, — сказал Кубрик. — Кажется, они готовы на все, лишь бы не идти в суд. Мне только что звонил Шмидт. Он предлагает Катрин сто тысяч долларов, если та откажется от обвинения.

— Сто тысяч долларов? Но ведь это равносильно признанию, что их клиенты виновны!

— Необязательно. Это обычная практика в такого рода делах. Клиенты Шмидта довольно известные люди, естественно, что они хотят избежать огласки. И потом, даже расход в сто тысяч долларов для них просто подарок. Ведь судебный процесс обойдется им куда дороже, и они это знают. Как, впрочем, и сам Шмидт. В любом случае я, как профессионал, намерен сказать Катрин о предложении, поступившем от Шмидта. Поскольку ты уже на месте, я бы попросил тебя этим заняться.

— Конечно.

— Очень важно, чтобы она поняла, во что ввяжется, если примет эти деньги. Это будет означать, что она окончательно отказывается от привлечения к ответственности четверых обвиняемых. И что никогда ни под каким предлогом не сможет вернуться к этому делу. Позвони, когда она даст определенный ответ, о'кей?

— О'кей.

Томас сразу направился к Катрин и как можно более деликатно изложил ей положение дел.

Как он и предполагал, реакция не заставила себя ждать.

— Моя честь не продается! Я хочу, чтобы эти люди оказались в тюрьме! Не понимаю, как вы вообще можете мне предлагать подобные вещи!

— Пол должен сообщать тебе обо всех поступающих предложениях. Таков закон, прокурор лишь выполняет свою работу.

Катрин успокоилась: значит, Томас не хотел нанести ей оскорбление, поставить под сомнение всплывшие у нее воспоминания или намекнуть, что, возможно, она вовсе не была изнасилована.

— Тебе сообщили о том, что случилось с Наташей?

Катрин грустно кивнула.

— Она была нашим единственным свидетелем, — с горечью заметил Томас.

— Это убийцы! Они не имели права так поступать с бедной девушкой! Но я и так знаю, что меня изнасиловали! И я скажу об этом, я буду об этом кричать! Судья мне поверит.

— Судья будет не тот, что вел предварительное слушание.

— Но они ведь зафиксировали показания проститутки! Они слышали это в суде на следующий день!

— Пол не уверен, что эти показания будут иметь силу на процессе. Адвокаты противной стороны сделают все возможное, чтобы их не расценивали как доказательство.

— Но они не имеют права, это нечестно!

— Я тоже так думаю. Но закон — сложная штука. И потом, Наташа была проституткой; если она не появится в суде, они скажут, что на предварительном слушании мы принудили ее давать показания, и могут выиграть процесс.

— Это возмутительно!

— Знаю, но Пол объяснил мне, что это вполне вероятная стратегия. Он сказал, что от них можно ждать чего угодно. А я уверен, что он знает, что говорит. В конце концов, может, и не так плохо, если ты согласишься на выдвинутое ими предложение. Сумма немалая! Я знаю, что никакие деньги не дадут тебе возможности забыть о том, что произошло, но ведь и судебный приговор не в силах обеспечить это.

— Я не хочу слышать об их грязных деньгах! Пусть эти жирные свиньи будут наказаны и посажены в тюрьму!

— Хорошо, — сказал Томас, — я понимаю.

Сам он предпочитал, чтобы процесс состоялся, так как любое иное решение дела не сможет обелить его репутацию и Тамплтону ничто не помешает снова начать расследование. Но психиатр, как мог, постарался убедить Катрин принять предложение. Но если продолжать настаивать, то он рискует усилить ее раздражение.

Он собирался уходить, когда девушка спросила:

— Почему у моей двери стоит полицейский?

— Он здесь для твоей безопасности, Катрин. С тех пор как с Наташей приключилось несчастье, мы предпочитаем не рисковать…

— Он следует за мной повсюду, как собачонка. Это, в конце концов, раздражает.

— Я знаю, но придется мириться с этим до конца процесса. К сожалению, у нас есть все основания полагать, что эти люди очень опасны. И мы не знаем, что еще у них заготовлено.

Глава 44

То, на что «они способны», Томас снова испытал на себе. Напряженность событий последних дней сблизила их с Джулией, и когда, столкнувшись с ней в коридоре клиники, Томас предложил поехать к нему, она приняла приглашение, просто кивнув, но взгляд ее был волнующе настойчивым.

Состояние нервозности или возбуждения сделало их необычно молчаливыми. В любом случае о чем было говорить? Оба, казалось, прекрасно знали, чего хотят.

Лишь в какой-то момент, из элементарной вежливости, Томас все же спросил Джулию:

— Хочешь выпить?

— Нет, спасибо.

— Кофе?

— Нет, Томас.

Так как по логике вещей двойное отрицание является эквивалентом утверждения, двойной отказ Джулии привел Томаса к заключению, что не только не стоит терять время на напрасные преамбулы, но более того если он это сделает, то испортит все очарование волшебной минуты; поэтому он просто предложил:

— А если мы перейдем в комнату?

Джулия взяла его за руку, и он последовал за ней в спальню, где они быстро, словно куда-то торопясь, разделись.

К своему радостному удивлению, Томас сразу же обнаружил, что к нему вернулся прежний пыл и он готов к бою. Однако ему хотелось вначале доставить удовольствие партнерше, а потом уж себе, иначе он, без сомнения, не медля ни секунды, с наслаждением растворился бы в Джулии. Но он решил не торопить события, продлив ласки.

Однако всего через несколько минут он почувствовал, что Джулия витает где-то далеко и ее начальный порыв угас. Он забеспокоился. Возможно, он что-то сделал не так? Неужели их взаимное притяжение вдруг внезапно исчезло?

«Что ж, это не так уж и невозможно! — подумал Томас. — Механизм сближения двух существ так хрупок, так непредсказуем, а лед желания настолько ломок, особенно вначале!»

Он остановился, смущенный своим пылом: поскольку она не участвовала в этом действе, то ситуация вдруг показалась ему смешной.

— Ты ничего не чувствуешь? — спросила Джулия.

Что она имела в виду? Он никогда не испытывал подобных ощущений. Заметила ли она его состояние? Томас вытаращил глаза, улыбнулся, поглядев на свой член, направленный в сторону партнерши.

Она поняла свою оговорку и улыбнулась, по достоинству оценив его превосходную готовность, однако тут же с озабоченным видом уточнила:

— Какой-то странный запах. Ты не чувствуешь?

Одурманенный ароматом Джулии, ее абсолютной наготой, Томас ничего не ощущал, но все же попытался переключить внимание.

— И правда, — согласился он.

— Пахнет кровью или землей.

Джулия пристально посмотрела на покрывало, которое в порыве страсти они не удосужились снять, ей показалось, что под ним происходит какое-то шевеление. Ошеломленная, она вскочила с кровати:

— Под покрывалом что-то есть!

Томас тоже ощутил это. Он выпрыгнул из кровати и одним движением откинул покрывало.

Джулия с испуганным криком прижалась к нему.

На жемчужно-сером сатиновом постельном белье кишели огромные земляные черви, расползаясь во все стороны. Освобожденные от покрова, они целыми кучами падали на пол, продолжая двигаться наугад, как в безмолвной зыбкой сцене из фильма ужасов.

Томас не проронил ни слова, но в выражении его лица смешались страх, отвращение и протест. Сначала безжалостное убийство проститутки, затем булыжники, которые едва не задавили его насмерть и убили Гарри, и, наконец, эта мерзкая сцена, воскрешающая наиболее скабрезную разновидность сюрреализма.

Как далеко готовы зайти эти монстры, чтобы сломить его решимость?

Не в силах сдержать отвращения, Джулия ринулась в ванную комнату. Тотчас оттуда донесся ее истошный крик. Томас поспешил к ней. Джулия разрыдалась, прижавшись к его груди в поисках спасения.

На полу в большой луже крови плавала поросячья голова, наряженная в смешной рыжий парик, напоминающий волосы Наташи, — можно было подумать, что это ее скальп и маньяк хотел таким невероятным способом запечатлеть свое преступление.

В качестве завершающего штриха этого утонченного извращения ненормальный шутник поставил маленький диктофон, откуда доносилась знаменитая песенка Бинга Кросби: «Я мечтаю о белоснежном Рождестве».

У Джулии началась икота, переросшая, как заметил Томас, в настоящий приступ истерии. Он решил избавить ее от этой ужасной мизансцены, которая и у него тоже вызывала отвращение, и захотел было вернуться в спальню. Но он забыл о расползшихся повсюду червях. Томас спешно отступил, резко захлопнув дверь.

Но и в гостиной Джулия никак не могла успокоиться. Томас пытался успокоить ее:

— Все закончилось. Ничего страшного. Они просто хотят меня запугать. Но мы не станем играть в их дурацкие игры.

Джулия не реагировала на его увещевания, и Томас, не ожидавший от коллеги такого взрыва эмоций, не мог найти объяснения ее крикам; в клинике им довелось пережить немало тяжелых моментов, которые требовали хладнокровия.

— Что такое, Джулия? Я не понимаю.

Подавив рыдания, она пояснила:

— Моя сестра… У нее был сердечный приступ. Именно я нашла ее мертвой в ванной комнате. Падая, она ударилась головой, кровь была повсюду…

— Я понимаю, понимаю, я не знал… Я очень сожалею.

Он налил ей двойную порцию водки, быстро собрал их одежду, предварительно как следует встряхнув, наскоро собрал чемодан и спешно вышел из комнаты, еще раз убедившись, что плотно закрыл за собой дверь.

В гостиной он присоединился к Джулии, которая к тому времени немного успокоилась, протянул ей одежду.

— Я перееду в отель, — пояснил он.

— А почему не ко мне? — спросила она, с трудом сдерживая всхлипывания.

Томас колебался, но Джулия была так напугана. И потом, несмотря на весь этот ужас, он чувствовал, что они близки как никогда раньше. И он согласился.

Джулия предложила ему поселиться в комнате для гостей. Нужно сказать, что то обстоятельство, что он решил временно перебраться к ней, вовсе не предполагало возобновления любовных игр, тем более что сцена в ванной комнате воскресила у нее боль старой душевной раны.

Томасу пришлось покориться: все же какое-то время они будут жить под одной крышей если не как влюбленная пара, то по крайней мере как близкие друзья.

Глава 45

В конце сентября ослабление полицейского надзора за Катрин позволило ей, как и было запланировано, присутствовать на процессе.

Доктор Шмидт и Пол Кубрик произнесли вступительные речи. Молодой прокурор для начала передал присяжным (шесть женщин и такое же количество мужчин разного возраста и национальностей, среди них два негра, один вьетнамец и два испанца) и судье фотографии, на которых были запечатлены последствия злодеяния.

Несмотря на все усилия, Шмидту не удалось помешать прокурору использовать снимки в качестве доказательства. Кроме того, слушание возглавил судья Эрни Бернс, пятидесятилетний чернокожий юрист; адвокату уже дважды доводилось сталкиваться с ним в суде, и эти два процесса он проиграл.

Шмидт ненавидел его, как ненавидел всех негров; ни один чернокожий адвокат никогда не работал на юридическую фирму «Шмидт, Кент и Брентвуд», и он не мог смириться с тем, что люди с таким цветом кожи допущены к судопроизводству, усматривая в этом неоспоримое доказательство упадка американского общества.

Если один раз увидеть лучше, чем сто раз услышать, то тридцать трагических фотографий с многочисленными шокирующими приметами жестокого обращения стоили сотни рассказов. Они действительно произвели на присяжных сильное впечатление.

Заседатели внимательно рассматривали снимки, неторопливо обмениваясь ими. Получив очередную фотографию, они растроганно смотрели на хрупкую юную Катрин, сидевшую рядом с прокурором, а затем негодующе — на обвиняемых, одетых в темные костюмы с иголочки. Даже литературный критик, в чьих нарядах обычно господствовала артистическая небрежность, подчинился распоряжению адвоката, надев костюм-тройку и галстук.

Полу Кубрику явно удалось укрепить позиции обвинения. Шмидт был весьма огорчен. Несмотря на всю внешнюю респектабельность, об уважении к тем, кто находился на скамье подсудимых, уже не могло быть и речи. С точки зрения присяжных, у его клиентов был вид насильников — изысканных, хорошо обеспеченных, но все же насильников. В конечном счете их станут судить не по безупречной чистоте рубашек или великолепным костюмам, а по тому впечатлению, которое сложится у присяжных в связи с их причастностью к изнасилованию Катрин Шилд, совершенному 15 июля.

Шмидт утешал себя мыслью о том, что заготовил для противника несколько сюрпризов. Бесспорно, ему еще удастся выпустить пар. И потом, процесс только открылся. В глубине души он сознавал, что и сам предпочел бы, чтобы члены суда присяжных увидели снимки с самого начала, поскольку далее последует его защитительная речь, а затем подготовленные свидетели. Едва ли слабые мозги заседателей смогут устоять!

К тому же у прокурора не имелось ни малейшего шанса выиграть дело. Конечно, фотографии подтверждали, что было совершено изнасилование. Но ни одна из них не являла собой доказательство, что это преступление совершено его клиентами. Лишившись главного свидетеля, прокурор должен будет как-то выкручиваться. Шмидт был особенно горд этим ответным ударом: решение проблемы нежелательного свидетеля потребовало больших затрат.

Тем временем Пол Кубрик представил суду улику номер два: в пластиковом, герметично закрытом и пронумерованном конверте содержался презерватив, обнаруженный в ходе гинекологического осмотра. Присяжные могли его рассмотреть вблизи.

Улика номер три — белое платье Катрин, с подолом, запачканным кровью, — произвела наиболее сильное впечатление.

В своей вступительной речи адвокат обвиняемых Шмидт объяснил, что 15 июля Катрин Шилд просто предложила свои услуги, как делают многие девушки ее возраста, в клубе «Гавана», что, к несчастью для нее, приняло дурной оборот, однако это не имеет ничего общего с частным приемом, состоявшимся в тот самый вечер в резиденции доктора Джексона в Хэмптоне.

Так или иначе, присяжные были озадачены: каким образом развлечение могло обернуться так скверно? Здесь было что-то не так! И все же они не могли удержаться от презрительных взглядов в сторону подсудимых.

Основные доказательства обвинения были предъявлены, что означало начало собственно судебного разбирательства. Прокурор вызвал первого свидетеля — доктора Конвей.

Уже не в первый раз тридцатипятилетней женщине приходилось давать показания по делу об изнасиловании, но странно, в ее поведении сквозила необычная нервозность. Однако прокурор хорошо ее подготовил к перекрестному допросу, по крайней мере он сделал все, чтобы та поверила в себя. В пиджаке цвета морской волны она выглядела весьма достойно, почти строго.

Когда она дала присягу, Пол Кубрик, элегантный, в черном костюме, делавшем его старше и солиднее (как и было задумано), с улыбкой подошел к ней, держа в руках какие-то документы.

— Доктор Конвей, сколько времени вы занимаетесь медицинской практикой?

— Я являюсь судебно-медицинским экспертом уже двенадцать лет.

— Вы, я полагаю, работаете на полицию Нью-Йорка?

— Да, мой кабинет находится в Главном городском госпитале, где я проходила интернатуру, в мои обязанности, по поручению полиции Нью-Йорка, входит проведение специального осмотра лиц, пострадавших от изнасилования или супружеского насилия.

— Сколько жертв изнасилований вы были вызваны осмотреть в качестве судебно-медицинского эксперта?

— Протестую, ваша честь! — завопил Шмидт. — Факт изнасилования еще не установлен. Формулировка моего коллеги создает в сознании присяжных уверенность в том, что изнасилование было совершено на самом деле, в то время как вся моя защита имеет целью доказать обратное.

Судья подумал долю секунды и объявил:

— Если я правильно понял вашего коллегу, то он хочет установить степень опытности свидетеля в делах об изнасиловании. Протест отклоняется. Вы можете продолжать, доктор.

— Спасибо, ваша честь, — сказал Пол Кубрик, едва заметно приподняв уголки губ в улыбке, благодаря чему на его щеках обозначились обворожительные ямочки.

Шмидт недобро усмехнулся. Этот кретин Бернс явно на стороне женщин, точнее, обесчещенных женщин, но он сделает все возможное и покажет ему, где раки зимуют.

— Итак, доктор Конвей, сколько жертв изнасилований вы были вызваны осмотреть?

— Я не могу дать вам точного ответа.

— Можете ли вы утверждать, что осмотрели сотню потерпевших?

— Нет, то есть возможно, но это только с начала года.

— А! Понимаю, — сказал Кубрик с улыбкой облегчения.

— Позволю себе напомнить, что Нью-Йорк очень жестокий город, — пояснила доктор Конвей. — Каждую неделю заявляют по меньшей мере о пяти сотнях изнасилований, однако настоящая цифра наверняка втрое больше, так как многие женщины не осмеливаются…

— Протестую! — прервал Шмидт. — Свидетель не ограничился простым ответом на вопрос.

— Протест принят, — согласился судья. — Господин прокурор, контролируйте вашего свидетеля.

— Значит, доктор, вам пришлось осмотреть сотню жертв изнасилований с начала года. Так как вы практикуете уже двенадцать лет, то, очевидно, столкнулись с тысячами подобных случаев за это время. Верен ли этот подсчет, как по-вашему?

— К сожалению, да.

— Теперь, доктор, полагаясь на вашу более чем десятилетнюю практику на этом посту в Центральном госпитале и на службе полиции Нью-Йорка, можете ли вы сказать, была ли Катрин Шилд изнасилована?

— Да, — доктор Конвей произнесла это без тени сомнения. — Была.

Катрин печально посмотрела на Томаса, сидевшего справа от нее, затем на Джулию. В ходе судебного разбирательства ее история принимала иную окраску — можно сказать, становилась официально документированной. Все оказалось не так, как ей представлялось вначале. Конечно, ей хотелось, чтобы правосудие свершилось. Но теперь, на публике, она просто сгорала от стыда за то, что приходится обнародовать все эти подробности.

Столько людей смотрело на нее, разглядывало, как какую-то диковинку, словно зверя в клетке: судья, адвокат, присяжные заседатели, свидетели, публика в зале, журналисты, ее родители… В самом деле, не хватало только Роберта, и сейчас она задавала себе вопрос: не рада ли она его отсутствию?

Прокурор сделал небольшую паузу, чтобы убедиться, что заседатели восприняли эту важнейшую информацию: мнение эксперта о том, что Катрин Шилд, вне всяких сомнений, подверглась насилию.

— Доктор Конвей, значит, вы сказали, что нет и тени сомнения: мадемуазель Шилд была изнасилована?

— Протестую, — бросил доктор Шмидт, вскочив. — Этот вопрос уже был однажды задан, и на него был дан ответ.

— Протест принят.

Шмидт, довольный, сел на место. Этот чертов судья Бернс все же уважал правила ведения процесса! В любом случае Шмидт не замедлит подать жалобу и попытается добиться замены, если судья перейдет границы дозволенного. Но вот за этим хлыщом прокурором нужен глаз да глаз.

Пол все так же улыбался. На этот раз Шмидт был прав, выдвинув протест, однако присяжные все равно усвоили информацию, пусть даже из его вопроса, дело сделано, а только это и важно. К тому же эта реакция Шмидта, его жалкая манера цепляться к словам только навредит ему на процессе в глазах присяжных.

— Доктор Конвей, — продолжил прокурор, — здесь у меня копия отчета, который вы составили после осмотра Катрин Шилд утром шестнадцатого июля этого года. Он подписан вами двадцать второго июля.

— Я подписала его, когда утром получила отчет из лаборатории, — заметила свидетельница.

Кубрик передал ей копию отчета, оставив две другие у себя.

— Вы узнаете этот отчет? — спросил он.

Доктор Конвей взглянула на первую страницу, затем быстро его пролистала до последней страницы, где стояла ее подпись. Она утвердительно кивнула и сказала:

— Это мой отчет.

Пол Кубрик дал копию судье, потом повернулся к Шмидту, но тот кивком дал понять, что у него уже есть отчет судмедэксперта.

— Доктор Конвей, в отчете вы пишете, цитирую:

На лице жертвы наблюдаются множественные ушибы. Внешняя сторона левой губы рассечена, но порез скорее всего нанесен не ножом или иным оружием, а простым ударом, например, тыльной стороной руки. По всей видимости, рана на губе возникла по причине насильственного контакта зубов и губы.

Он остановился и спросил:

— Это написали вы?

— Да, — ответила доктор Конвей.

— Вы также написали:

На внутренней части вагины пациентки, так же как и на малых половых губах, имеются следы раздражения, что позволяет предположить, что имеет место факт полового контакта, возможно связанный с некоторым насилием, но в любом случае без подготовки. Вы можете объяснить суду, что заставило вас сделать подобное заключение?

— Да, это явление, которое часто наблюдается в случаях изнасилования. При нормальном сексуальном акте, в ходе подготовки, женские половые органы становятся очень сосудистыми.

— Можете ли вы объяснить суду, что значит «сосудистыми»?

— Мозг посылает сигнал гениталиям, которые готовятся к половому контакту наполняясь кровью и увеличиваясь в размере. Так же, по крайней мере обычно, когда железы функционируют нормально, выделяется смазка. Такое увеличение органов и выделение смазки способствует более гармоничному половому акту, и в этом случае констатируют меньше внутренних разрывов малых половых губ или внутренней части вагины, хотя обычно эти разрывы очень незначительны, в некотором смысле половой контакт, даже согласованный, — это некая агрессия в том плане, что происходит проникновение чужого органа.

— Я понимаю, доктор, но в данном случае как бы вы охарактеризовали разрывы малых половых губ и внутренней части вагины?

— Я расцениваю их как очень серьезные.

— Похожи ли они на те, что имеют место в случае изнасилования, или на разрывы при нормальных сексуальных отношениях?

— В большей степени они напоминают те, что бывают при изнасиловании, потому что в подобных случаях возникает вагинизм.

— Вагинизм? Не хотите ли вы объяснить суду, что это значит?

— Да, это естественный механизм защиты при изнасиловании: мышцы вагины жертвы противятся насилию, что делает проникновение более затруднительным и провоцирует разрывы, так как трение между пенисом в состоянии эрекции и внутренней частью вагины становится значительно более интенсивным.

— Спасибо, доктор.

Кубрик выдержал паузу и продолжил:

— В вашем отчете, в конце шестой страницы, вы пишете:

На ягодицах жертвы множественные ушибы, а мышцы сфинктера повреждены, что вызвало небольшое кровотечение, следы свернувшейся крови обнаружены между ягодицами у анального отверстия. Это повреждение, с большой долей вероятности, явилось результатом содомии.

Катрин, сидевшая с опушенной головой, никогда в жизни не испытывала подобного стыда. Вроде бы объяснили одним словом, а кажется, словно тысячью, что над ней жестоко надругались! Перед всеми!

Ее глаза стали влажными от слез, и она еще ниже наклонила голову. Девушка спрашивала себя, хватит ли у нее сил выдержать этот процесс, неужели заседание началось всего час назад?!

Томас дал ей свой носовой платок — сцена была трогательной, что особенно не понравилось Шмидту, он подозревал противную сторону в заранее спланированном фарсе. Этот Кубрик — циник, он не остановится ни перед чем, лишь бы произвести впечатление на присяжных! А те в свою очередь показали, насколько они чувствительны к подобного рода вещам: женщины в особенности — качали головами, сочувствовали Катрин и, казалось, уже воспринимали обвиняемых как настоящих монстров.

Закончив читать отчет, Пол Кубрик задал вопрос доктору Конвей:

— Учитывая ваш опыт, вы, как человек, многократно видевший женщин, ставших жертвой изнасилования, которых вы осматривали и расспрашивали, скажите, повреждение сфинктерных мышц и кровотечение, которые вы обнаружили у жертвы, на ваш взгляд, очень болезненны?

— Конечно, анус является крайне инервированным участком человеческого тела.

— Не объясните ли суду, что вы имеете в виду, употребляя термин «инервированный»?

— Говоря простым языком, это значит, что на этом участке находится много нервных окончаний, — это, позволю себе пояснить, одна из причин, по которой геморрой является столь болезненным заболеванием.

В зале раздались смешки. Теперь все поняли, что имела в виду доктор Конвей. Раздраженный судья призвал присутствующих к порядку ударом молотка.

Когда спокойствие было восстановлено, Пол Кубрик продолжил:

— Доктор Конвей, я попросил бы вас, насколько это возможно, уточнить свой ответ. Повреждения, описанные в вашем отчете слабо, средне или крайне болезненны?

— Безусловно, порог болевой чувствительности варьируется от одного человека к другому, но я сказала бы, что в действительности эти повреждения крайне болезненны.

— Доктор Конвей, на ваш взгляд, возможно ли, чтобы мадемуазель Шилд по собственной воле согласилась вынести подобную боль при сексуальном контакте?

— Заявляю протест, ваша честь!

— Я хотел бы услышать ответ, — прервал судья, не позволяя Шмидту пояснить причину протеста.

Доктор Конвей украдкой бросила взгляд в сторону Шмидта, словно опасаясь ему перечить.

— Мне сложно судить с позиции потерпевшей, но это мне не кажется правдоподобным, — гордо ответила она.

— Я хочу быть уверенным, что присяжные заседатели поняли ваш ответ. Поправьте меня, если я ошибусь, но вы только что сказали, что вам кажется неправдоподобным, что мадемуазель Шилд согласилась вынести такую боль при половом контакте по доброй воле?

— Именно, — подтвердила свидетельница.

— Я благодарю вас за ценное сотрудничество, доктор Конвей.

Пол Кубрик вернулся на место и только тогда заметил, что Катрин крайне подавлена. Бесспорно, в этом была его вина: он действовал чересчур прямолинейно! Но по-другому он начать не мог. Было необходимо, чтобы присяжные приняли во внимание все факты. Допрос доктора Конвей, как бы он ни был тяжел для жертвы, усугубил положение обвиняемых и подорвал версию Шмидта, изложенную в ходе представления доказательств.

— Доктор Шмидт, — сказал судья, который закончил делать заметки способом, представлявшим собой смесь изобретенной им самим, но довольно эффективной стенографии и различных сокращений, — хотите ли вы задать контрвопросы доктору Конвей?

— Да, ваша честь, — ответил Шмидт, взглянув напоследок в свои записи. Машинально поправив узел своего галстука от Армани, адвокат встал и обратился к медэксперту: — Доктор Конвей, вы рассмотрели презерватив, извлеченный из вагины мадемуазель Шилд?

— Да, я бегло его осмотрела, перед тем как отправить на экспертизу в лабораторию, как делаю это каждый раз, когда есть подозрение, что имело место изнасилование или преступный акт.

— Будьте добры, просто отвечайте на вопросы, которые я вам задаю.

— Да, доктор.

— Хорошо. Вы осмотрели улику и написали об этом в своем отчете.

— Да, на самом деле я упомянула только результаты лабораторных анализов.

— Понятно. Эти анализы были сделаны, как я полагаю, очень компетентным лаборантом, Джоном Дюпре, — впрочем, его имя фигурирует в отчете.

— Это так.

— Ваша честь, если присяжные захотят, мы можем вызвать лаборанта, делавшего анализ презерватива, для дачи показаний, но мой коллега согласен с тем, что написано в отчете доктора Конвей.

Судья повернулся к прокурору, который кивнул головой в знак подтверждения. Тогда судья просто сделал для себя пометку в отчете.

Шмидт, собравшись с мыслями, спросил:

— Доктор Конвей, когда вы вынимали презерватив из вагины, заметили ли вы в нем наличие спермы?

— Нет.

— Ваши предварительные наблюдения совпадают с последующим отчетом из лаборатории, который вы приобщили к своему?

— Да.

— Если суд позволит, я зачитаю отрывок из отчета:

Презерватив из дела Шилд, размер XXL, куплен в торговой сети. Он не был ни порван, ни продырявлен, не содержит следов спермы или семенной жидкости. Презерватив запачкан кровью, принадлежащей жертве, как показали анализы. Мы не обнаружили следов ничьей крови, кроме крови самой жертвы. — Он закрыл отчет и продолжил свой допрос свидетельницы: — Доктор, в случаях изнасилования обязательно ли наличие спермы?

— Не всегда.

— Я спрашиваю не обо всех случаях, а о большинстве.

— В большинстве случаев следы спермы присутствуют, — подтвердила доктор Конвей.

Несмотря на свой опыт, женщина, казалось, все больше и больше приходила в смущение от этого допроса.

— Следы спермы, не так ли? Однако в отчете вы не упоминаете ни о каких следах спермы. Ни в презервативе, ни в вагине, ни в анусе, ни во рту, ни в какой другой части тела мадемуазель Шилд.

— Точно так.

— Доктор Конвей, часты ли в вашей практике случаи, когда насильник использовал презерватив?

— Сложно сказать, насильник не обязательно оставляет свой презерватив после использования.

— Понимаю. Сформулирую свой вопрос иначе. Если следы спермы обнаруживаются у самой потерпевшей, то можно ли предположить, что насильник не использовал презерватив?

— Протестую, ваша честь! Мой коллега просит свидетеля размышлять.

— Да, но я позволю ему продолжить. Вопрос в этом случае уместен, — вставил судья Бернс.

— Я повторю свой вопрос, доктор. Если следы спермы обнаруживаются у самой потерпевшей, можно ли предположить, что насильник не использовал презерватив?

— Да. Или же кондом соскальзывает, либо рвется, что чаще случается при изнасиловании, чем при нормальном половом акте, так как жертва, по причине только что мною описанного явления — вагинизма, — сокращает мускулы своей вагины, которая выделила недостаточное количество смазки.

— Вы слишком развернуто отвечаете на вопрос, предполагающий короткий ответ, но я вас понял, — сказал адвокат Шмидт с приятной улыбкой.

В действительности он был крайне раздражен манерой доктора Конвей давать показания. На мгновение он замолчал, чтобы быть уверенным, что на этот раз правильно задаст вопрос и получит простой ответ.

— Доктор, ответьте только на один вопрос как можно более кратко. Мне бы не хотелось, чтобы долгие объяснения, пусть даже точные, внесли неясность в сознание наших уважаемых присяжных. — После паузы. — На протяжении вашей длительной практики часто ли вы сталкивались с тем, что насильник использовал средства предохранения при нападении на жертву?

— Нет.

— Какой процент, по-вашему, составляют подобные случаи?

— Я не знаю, очень низкий. Один из ста, возможно, меньше.

— А скажите, доктор Конвей, вам уже доводилось сталкиваться со случаями изнасилования больше чем одним насильником?

— Да.

— А со случаями группового изнасилования, когда все насильники пользовались презервативами?

— Нет.

— Понятно. Теперь, доктор Конвей, я бы хотел вернуться к вашему отчету. Вы пишете о повреждениях мышц сфинктера, но ни словом не намекнули на необходимость хирургического вмешательства или наложения швов. Вы об этом забыли?

— Нет.

— Нуждалась ли мадемуазель Шилд в операции, или ей необходимо было наложить швы?

— Я просто прописала ей болеутоляющую мазь и сидячие ванны три раза в день.

— Я понял. Теперь, доктор, скажите мне, в течение своей медицинской практики вы осматривали только жертв изнасилования или супружеского насилия?

— Нет.

— Приходилось ли вам осматривать пациенток, которые не были изнасилованы своими партнерами, однако претерпели повреждения ануса, похожие на те, что вы наблюдали у мадемуазель Шилд?

— Да, — ответила она, немного понизив голос.

— Я не расслышал вас, доктор.

— Да, — повторила она на этот раз более громко. — Такое случалось.

— Не разумно ли в таком случае утверждать, что эти женщины, как и мадемуазель Шилд, могли получить подобные повреждения вследствие добровольных половых отношений?

— Это было бы крайне болезненно.

— Я не спрашиваю, болезненно это или нет, доктор! Как вам наверняка известно, существуют пары садомазохистов, которые по доброй воле практикуют причиняющие боль любовные отношения и иногда наносят себе раны более серьезные, чем те, что описаны в вашем отчете.

— Протестую, ваша честь.

— Принято. — Судья повернулся к присяжным и пояснил: — Господа присяжные, попрошу вас не принимать во внимание то, что только что сказал доктор Шмидт. И даже попрошу полностью стереть это из памяти. — Он посмотрел на Шмита строгим взглядом и добавил: — Я бы хотел немного большей дисциплины. Все поняли, чего вы пытались добиться. Я не потерплю подобных выходок. Я понятно выразился?

— Да, ваша честь.

Шмидт повторил вопрос, заданный свидетельнице:

— Доктор Конвей, ответьте просто — да или нет. Разумно ли утверждать, что эти женщины, как и мадемуазель Шилд, могли претерпеть подобные повреждения вследствие добровольных половых отношений, даже если это крайне болезненно?

— Да, — ответила та.

— Благодарю вас, доктор. У меня больше нет вопросов, — удовлетворенно заключил Шмидт.

Глава 46

Адвокат обвиняемых вызвал нового свидетеля: это был доктор Гоулд, сорокалетний обладатель роскошной белокурой шевелюры.

Быть свидетелем ему довелось впервые, но можно сказать, что все это его скорее забавляло, судя по тому, что вся серьезность сложившейся ситуации никоим образом не отразилась в его веселых глазах.

— Доктор Гоулд, вы работаете на фармацевтическую компанию «Уэллкорп», если не ошибаюсь?

— Да. Уже десять лет.

— И вы возглавляете отдел, который трудился над разработкой медикамента под названием мнемониум, не так ли?

— В точности так. Будучи медиком и химиком, я возглавляю отдел, который последние пять лет посвятил разработке этого препарата.

— Доктор, учитывая то, что данный препарат неизвестен широкой публике, не могли бы вы, в интересах суда и присяжных заседателей, дать нам его краткое описание, начиная с его терапевтического назначения?

— Хорошо, мнемониум — это новый продукт, но можно сказать, что он несколько похож на один известный препарат, а именно прозак. Конечно, они различны во многих аспектах. Мнемониум был создан, чтобы контролировать посттравматические стрессы…

— Можете ли вы объяснить суду, что вы понимаете под выражением «посттравматический стресс», доктор?

— К примеру, предположим, что вечером на улице на женщину напал какой-то мерзавец, ударил ее и вырвал сумочку. Существует большая доля вероятности, что эта женщина окажется под сильным впечатлением от происшедшего и у нее разовьется страх перед вечерними выходами из дома. Этот страх может превратиться в некое подобие фобии и длиться годами, даже всю жизнь. Вот характерный пример посттравматического стресса. Я сейчас говорю об ограблении, а ведь бывают случаи, сопряженные с более тяжелыми травмами.

— Например, разрыв любовных отношений, развод?

— Да.

— Но как именно действие мнемониума позволяет контролировать посттравматический стресс?

— Мне не хотелось бы влезать в научные дебри и медицинскую эзотерику, но упрощенно скажем, что мнемониум должен воздействовать на краткосрочную память, не затрагивая, конечно, сам фундамент личности. В примере, который я только что привел, если бы в течение нескольких часов после кражи сумочки мы ввели этой женщине дозу мнемониума, она бы полностью забыла о том, что произошло, — правда, это никоим образом не помогло бы ей найти ни сумочку, ни кошелек.

По залу прокатились смешки, немедленно пресеченные судьей, который сам чуть было не поддался общему веселью. Как только тишина была восстановлена, доктор Гоулд продолжил:

— Но по крайней мере эта женщина не будет подвержена травме и сможет вновь вести нормальный образ жизни. Мы, естественно, подскажем ее близким, что следует порекомендовать ей избегать той улицы, где было совершено нападение, а также заявить о том, что у нее украли кредитные карточки.

Послышались новые смешки.

Шмидт улыбнулся, весьма довольный речью доктора. Молодой прокурор наблюдал за этим спектаклем, размышляя о том, как провести контрдопрос доктора Гоулда. Он знал с самого начала, что защита будет ссылаться на его слова, выстраивать стратегию, опираясь именно на свидетельство фармацевта.

В самом деле, разве возможно, чтобы женщина, находящаяся под воздействием мнемониума, сохранила даже слабые воспоминания о том, что пережила, если препарат был создан именно для того, чтобы попросту парализовать кратковременную память? Вполне вероятно, что одного этого положения окажется достаточно, чтобы породить у присяжных обоснованные сомнения.

Если хотя бы он мог воспользоваться показаниями Наташи, данными во время предварительного слушания, все могло бы пойти совсем иначе! Но Шмидт вдобавок ко всему проявил дьявольскую ловкость. Окончательно подрывая доверие к показаниям бедной проститутки, он методично перерыл ее прошлое и обнаружил два ареста, один из которых, наиболее тяжкий, касался подделки подписи. Он также установил, что она регулярно употребляла кокаин и одно время принадлежала к обществу анонимных алкоголиков. Судье Бернсу не оставалось другого выхода, как заявить: свидетельство проститутки, столь существенное для процесса, должно быть отклонено.

— Итак, если я правильно понял, доктор, мнемониум заставляет пациента все забыть?

— Все — слишком сильно сказано! Препарат позволяет смягчить навязчивые воспоминания о болезненном случае. И тогда пострадавший может продолжать обычную жизнь.

— Возвращаясь к приведенному вами примеру, вспомнит ли женщина о том, что была ограблена?

— Конечно, мы не можем отвечать за все случаи: могут быть исключения.

— А вообще, доктор?

— А вообще женщина наверняка никогда не вспомнит об этом происшествии.

— На какой период перед кражей сумочки распространится ее забытье?

— Я не уверен, что понял ваш вопрос, доктор.

— Ну, скажем, забудет ли она то, что происходило с ней за час до ограбления, например когда она ужинала с семьей?

— Трудно сказать! Мы проводили эксперименты в лаборатории, и результаты в каждом конкретном случае различались.

— Понимаю, доктор, но я хочу, чтобы вы просто ответили на поставленный мною вопрос. Бывали ли случаи, когда, приняв мнемониум, пациент забывал все, что с ним происходило за час до травматического случая?

— Да.

— А за два часа?

Доктор Гоулд на мгновение задумался:

— Ну да…

— А за шесть часов, предшествующих несчастному случаю?

— Да, я думаю, такое случалось.

— Вам кажется или вы уверены? Не торопитесь, подумайте, это очень важно!

— Да, такое случалось.

— А за двенадцать часов до принятия мнемониума?

— Да.

— Если я правильно понял, то, возвращаясь к случаю ограбления женщины, вполне возможно, что если это случилось, скажем, в восемь часов вечера, то она не вспомнит ничего из того, что происходило в течение дня, тем более если она проснулась в восемь часов утра?

— Протестую, ваша честь! — прервал Кубрик. — Я позволил своему коллеге нести чепуху в течение нескольких минут, но теперь он действительно заходит слишком далеко: он просит свидетеля думать!

— Протест отклонен, — ответил судья. — Вы приняли экспертизу доктора Гоулда, и теперь он как свидетель имеет право выражать свое мнение.

Доктор Гоулд ответил:

— На самом деле ее воспоминания могут быть крайне размытыми, если не полностью отсутствовать. Я хотел бы добавить, что сфера памяти очень плохо изучена современной медициной. У памяти свои капризы, и ее законы остаются загадкой. Что касается мнемониума, то этот препарат в настоящий момент находится в стадии эксперимента. За пять лет мы провели тесты на сотнях людей, но нам известны далеко не все его возможности и особенности воздействия на центр памяти. И потом, в каждом случае реакция может быть различной.

— Согласен, доктор, но я вас уже просил ограничиться ответами на мои вопросы, — сказал Шмидт с улыбкой. — Скажите мне теперь, как бы вы описали умственное состояние подопечного в течение двадцати четырех часов, которые следуют за принятием мнемониума?

— Что именно вы хотите знать, доктор?

— Можно ли утверждать, что человек находится в своем нормальном состоянии?

— Нормальном — нет! Мнемониум очень сильное лекарство.

— Которое ухудшает память?

— Да.

— Психологи установили, что разум базируется на памяти.

— Протестую, ваша честь!

— Протест принят.

— Я сформулирую вопрос иначе. Может ли человек, находящийся под воздействием мнемониума, быть в состоянии аффекта?

— Да.

Адвокат защиты извинился перед свидетелем и прошел к своему столу, где стажер Джим Беркли протянул ему копию отчета судмедэкспертизы. Открыв нужную страницу, Шмидт сказал:

— Доктор, на странице три отчета судебно-медицинского эксперта, который обследовал Катрин Шилд, написано, что лабораторные тесты установили, что к моменту осмотра в крови жертвы была одна целая две десятых процента содержания алкоголя.

— Протестую. Мой коллега не задает вопрос.

— Он сейчас последует, — вставил Шмидт так быстро, что судья даже не успел вмешаться. — Доктор Гоулд, на ваш взгляд, какой эффект дает смешивание мнемониума и довольно большого количества алкоголя и каково было содержание алкоголя в крови потерпевшей несколькими часами ранее?

— Заявляю протест, ваша честь, доктор Шмидт не имеет права комментировать процент содержания алкоголя в крови мадемуазель Шилд и тем более делать беспочвенные предположения о содержании алкоголя в крови за несколько часов до анализов.

С юридической точки зрения протест был обоснован, но по здравом рассуждении было ясно, что процент алкоголя в крови по прошествии времени снижается.

Публика это знала.

Это знали и присяжные.

Знал об этом и судья.

Однако удовлетворил протест прокурора, который, казалось, этому не обрадовался: худшее уже произошло.

Шмидт загнал гвоздь с поразительной твердостью. Все теперь поняли, что Катрин находилась не только под воздействием мнемониума, который влияет на память, но, кроме того, она приняла изрядную дозу алкоголя: процент 1,2 в пробе на уровень опьянения был и правда очень высоким, и можно было запросто предположить, что ночью он, возможно, достигал показателя 1,6 или даже 1,7, а это уже было серьезно.

Шмидт осторожно переформулировал:

— Доктор Гоулд, на ваш взгляд, каков будет эффект, если смешать мнемониум и одну целую и две десятых процента алкоголя в крови?

— Существуют определенные противопоказания против применения алкоголя в сочетании с любыми антидепрессантами или антибиотиками.

— Пожалуйста, ответьте на мой вопрос, доктор.

— Крайне негативный эффект.

— Вы уже проводили тесты с принявшими мнемониум людьми с содержанием одна целая две десятых процента алкоголя в крови?

— Нет.

— А с людьми, принявшими меньшее количество алкоголя в сочетании с мнемониумом?

— Да.

— Почему вы предпочли проводить тесты с меньшим показателем содержания алкоголя, чем у Катрин Шилд?

— Из осторожности.

— Что вы имеете в виду? Можете ли пояснить ваш ответ?

— Мы боимся, что у подопечных могут возникнуть агрессивные реакции или даже опасное состояние black-out.[3]

— Black-out? Что это значит, доктор Гоулд?

— Black-out — это довольно распространенное последствие чрезмерного употребления алкоголя. В подобном состоянии человек не помнит ничего из того, что сделал.

— Но ведь именно этого и добивается мнемониум?

— Да, однако смешение мнемониума и алкоголя может повлиять на память так, что проконтролировать это будет сложно. Это уже представляет собой некоторую опасность. Проведенные нами тесты заставляют склоняться к выводу о том, что алкоголь может играть роль катализатора и увеличивать в десять раз силу мнемониума.

— В заключение, доктор, как бы вы могли охарактеризовать, насколько точно, надежно и объективно человек, испытывающий препарат, способен вызвать в памяти события, которые он пережил в течение нескольких часов до и после принятия мнемониума, находясь к тому же под действием алкоголя?

— Я бы охарактеризовал возможность такого воспоминания как слабую.

— Благодарю вас, доктор.

Судья Бернс сделал многочисленные заметки во время дачи показаний доктором Гоулдом. Это усилило подавленное состояние прокурора, размышлявшего, как же обернуть в свою пользу, по всей видимости, неминуемый негативный эффект свидетельства доктора Гоулда, который, впрочем, ответил на вопросы наичестнейшим образом.

Он снова почувствовал, что вторгся в весьма сложную и тонкую сферу. На мгновение Пол Кубрик усомнился в своем умозаключении. Обычно он брался лишь за те случаи, когда был уверен в победе, даже если все обстояло не так просто. Возможно, он поддался обаянию Катрин или Джулии, к которой был весьма расположен. Прокурор сознавал, что испытывает к ней сильное влечение. Впрочем, у него был принцип никогда не смешивать работу и чувства. Впервые он уклонился от этого правила и вот как расплачивается за это! Конечно, еще не все потеряно. Но за несколько минут отношение присяжных к четверым обвиняемым значительно изменилось. Глядя на них, они, похоже, уже вовсе не были уверены, что имеют дело с насильниками. Впрочем, теперь они в основном смотрели на Катрин. Она изрядно выпила, наглоталась антидепрессантов… Уж не наркоманка ли она, как многие молодые люди ее возраста?

Кубрик бросил взгляд на Томаса и Джулию. Те тоже понимали, что произошло, и несколько сникли. В ходе подготовки к процессу прокурор, конечно же, предвидел, что защита вызовет доктора Гоулда, но он не представлял, до какой степени Шмидт в своей умело построенной, с использованием всевозможных юридических уловок, защите сумеет вытянуть из него разрушительные детали.

Пол собрался с духом, и когда судья, сделав последние пометки в блокноте, спросил, есть ли у него вопросы к свидетелю, он кивнул, встал и медленно, чтобы собраться с мыслями, направился к барьеру.

— Доктор Гоулд, сначала я хотел бы поблагодарить вас за терпение, с которым вы ответили на вопросы моего коллеги. Но я тоже хотел бы задать вам несколько вопросов о мнемониуме. Я кое-что разузнал об этом препарате в ПНЛ — уточню, чтобы суд и присяжные поняли: ПНЛ — это Пища и Назначение Лекарств, организация, которая кроме всего прочего занимается выдачей сертификатов медикаментам, а насколько мне известно, мнемониум не прошел еще апробацию. Я не ошибаюсь, доктор?

— Нет, это верно. Мы располагаем временным разрешением на тестирование препарата в клинике, но в действительности мы все еще ждем аттестата, который позволит нам пустить препарат в продажу.

— Возможно ли, я спрашиваю именно возможно ли, что ПНЛ откажет вам в аттестате?

— Это маловероятно.

— Я не спрашиваю, вероятно ли это, доктор. Я спрашиваю, возможно ли.

— Протестую, ваша честь! Доктор Гоулд не специалист по присуждению аттестатов и не сотрудник ПНЛ. Мой коллега просит его говорить о том, в чем он не разбирается.

— Протест принят.

Было очевидно, что прокурор явно озадачен подобным резким отказом. Это не позволило ему задать серию вопросов, которую он подготовил для доктора Гоулда с целью дискредитировать мнемониум. Однако он снова овладел собой.

— Доктор Гоулд, прежде чем препарат получит аттестат ПНЛ, правильно ли считать его экспериментальным?

— Это скорее вопрос семантики, но я считаю, что да.

— И в равной степени можно говорить, что, как только препарат получит аттестат, он перестает быть экспериментальным?

— По закону — да. Но случается, что ПНЛ забирает аттестаты у аналогичных медикаментов, если со временем обнаруживается, что они имеют опасные побочные эффекты.

— Я благодарю вас доктор, за уточнение. Значит, можно сказать, что мнемониум остается, по определению, экспериментальным продуктом?

— Да.

— И не будет неточным или преувеличенным утверждение о том, что раз мнемониум — это экспериментальный продукт, то нельзя предсказать все последствия его воздействия на пациента?

— Все — нет.

— Ни на короткое время, ни на длительное?

— Нет. Никогда нельзя предвидеть все последствия. У каждого пациента свои особенности.

— Если я правильно понимаю то, что вы говорите, доктор, так как все пациенты различны, резонно думать, что воздействие мнемониума на различных пациентов не является абсолютно идентичным.

— Да, это вполне резонное заключение.

— Доктор Гоулд, недавно информация об ошеломляющих случаях реакции на прозак появилась в прессе, это также освещалось телевидением. Одна женщина подожгла собственный дом, убив своих двоих детей и оставив их в пламени. Мужчина перерезал горло жене.

— Протест, ваша честь!

— Доктор, сформулируйте, пожалуйста, ваш вопрос иначе.

— Доктор Гоулд, принимая во внимание то, что медикамент, уже несколько лет назад апробированный ПНЛ, может давать совершенно непредвиденные эффекты, отличающиеся от тех, которые проявились во время его разработки и тестирования, возможно ли, что такой препарат, как мнемониум, который пока не получил аттестата ПНЛ и который попробовали лишь несколько сотен людей, а не тысячи, — возможно ли, что этот препарат при употреблении может давать побочные эффекты, отличающиеся от тех, которые были выявлены в ходе клинических исследований?

— Тесты, которые мы проводили до сих пор, очень убедительны и наталкивают на одни и те же выводы.

— Доктор, ответьте на мой вопрос, прошу вас. Возможно ли, что у некоторых пациентов мнемониум может вызвать эффекты, отличающиеся от тех, что вы наблюдали во время экспериментальных исследований?

— Да, это возможно, — признал доктор Гоулд.

— Теперь скажите, доктор: могут ли отклонения быть столь же серьезными, как и в случае с прозаком?

— Наши исследования позволяют считать, что нет побочных и известных на данный момент действий, которые могли бы быть опасными или непредсказуемыми, нет.

— То же самое должны были показать и исследования прозака, когда ПНЛ вручила ему аттестат?

— Заявляю протест, ваша честь! — поспешно сказал Шмидт.

— Протест принят. Господин прокурор, — предупредил судья, — вы затеяли маленькую опасную игру.

— Прошу прощения, ваша честь.

Пол Кубрик, вдвойне раздраженный и из-за обвинения судьи, и из-за того, что он, сбитый репликой противника, потерял нить рассуждений, все же собрался с духом и изменил формулировку:

— Доктор, влияние мнемониума на одного пациента может сильно отличаться от того воздействия, что препарат производит на многих других?

— Некоторым образом, да.

— Мысля в том же русле, возможно ли предположение, я говорю — просто возможно ли, что по причинам, которые могут быть обнаружены позже, мнемониум при особенных обстоятельствах способен произвести меньший эффект на одного человека, чем на другого?

— Такое предположение возможно.

— И если продолжить это умозаключение, возможно ли, чтобы воздействие мнемониума на этого пациента оказалось не столь сильным?

— Да, возможно.

— Может ли быть так, что он вообще не окажет никакого эффекта?

— Нет. В любом случае это было бы крайне удивительно.

— Это стало бы исключением, если я правильно вас понял.

— Да, — раздраженно подтвердил доктор Гоулд, у которого возникло ощущение, что он сам себя потихоньку загоняет в угол.

Невероятно: две цепочки вопросов и ответов, с виду простых и разумных, могли привести к совершенно противоположным выводам. Шмидт был крайне разозлен. Этот мелкий пакостник Кубрик разрушал все, что он так терпеливо строил!

— Однако, доктор, исключения могут иметь место.

— Это правда.

— В силу того что исключения имеют место, возможно ли, доктор, что мнемониум мог не оказать на пациента никакого действия?

— Да, если рассуждать в этом немного странном и не слишком научном ключе. Но мы оперируем статистическими данными.

— Я только прошу вас ответить да или нет, доктор.

— Да, это возможно.

— Доктор, если следовать вашему выводу, исправьте меня в случае ошибки: предположим, мы имеем дело со случаем, когда мнемониум произвел недостаточный эффект или не произвел его вовсе, разумно ли думать, что память пациента будет тогда слабо затронута медикаментом или не затронута вовсе?

— Послушайте, мнемониум — это препарат, предназначенный для воздействия на память, — сказал доктор Гоулд с раздражением, которое ему было все труднее сдержать, так как у него складывалось впечатление, впрочем вполне оправданное, что прокурор играет с ним как кошка с мышкой, запросто заставляя его противоречить самому себе.

— Я понимаю, что это долгий и скучный допрос, доктор, но, пожалуйста, просто отвечайте на мои вопросы — да или нет. Возможно ли, в свете всего изложенного, что память пациента может быть слабо поражена мнемониумом или не поражена вовсе?

— Да.

— Вследствие этого законно ли полагать, что если память пациента не поражена препаратом, он способен отлично помнить то, что произошло с ним до принятия мнемониума, в то время как препарат еще в крови и после того, как его воздействие закончилось, если конечно, возможно говорить об эффекте, которого не было.

— Да, — ответил доктор с крайним раздражением, так как он начал подозревать, что прокурору удалось выставить его ничтожеством.

— Итак, — сказал прокурор, — законно предположить, что мадемуазель Шилд, даже будучи под воздействием мнемониума, может вспомнить все, что с ней могло произойти в течение вечера пятнадцатого июля?

— Да.

— Благодарю вас, доктор. Вопросов больше нет.

Он вернулся на место и позволил себе удовлетворенно улыбнуться Томасу, который ему подмигнул. Решительно, этот молодой юрист достоин своей репутации!

Катрин едва заметно улыбнулась, почувствовав некоторое облегчение. Ей теперь казалось, что у них все же есть шансы на победу, тогда как первые ответы доктора Гоулда оставили у нее чувство горечи.

Кубрик заметил, что Джулия смотрит на него с восхищением, и, конечно, это ему польстило.

Он укрепил позиции обвинения и отдавал себе в этом отчет. В любом случае ему удалось значительно смягчить первое впечатление от показаний доктора Гоулда, который сошел со сцены куда с большей радостью, чем несколько минут назад. Его первое выступление в суде свелось в лучшем случае к половинчатому успеху, к тому же фармацевт был отнюдь не в восторге от упорства, с которым прокурор его допрашивал.

Что же касается четверых обвиняемых, то они вроде бы и глазом не моргнули, однако их охватило едва заметное беспокойство.

Глава 47

Катрин вновь почувствовала неловкость, когда на скамье свидетелей появился некто Джозеф Брум, в твидовом пиджаке, с белым шелковым платком на шее. Внушительный живот и длинные сальные волосы придавали ему неухоженный вид, но ему на это было глубоко наплевать, он был уверен, что выглядит достойно своего статуса артиста. Этот вечно испытывавший чувство неудовлетворенности режиссер, когда ему стукнуло пятьдесят, переориентировался на порнографическое кино, а чтобы оправдать свой род деятельности перед друзьями, он всегда говорил о том, что лелеет мечту снять американский Фильм десятилетия с большой буквы.

Шмидт приступил к допросу без всяких преамбул:

— Господин Брум, можете ли вы мне сказать, чем зарабатываете себе на жизнь?

— Я режиссер, — ответил тот несколько напыщенно. — Я снимаю фильмы для взрослых.

— Ваша честь, — сказал Пол Кубрик, вставая с места, — прошу предоставить мне возможность переговорить с вами и моим коллегой.

Кивнув, тот дал понять, что согласен.

— Я хотел бы попросить, чтобы этот свидетель был исключен, — заявил прокурор, когда они вместе со Шмидтом зашли в кабинет судьи. — Он не имеет ни малейшего отношения к рассматриваемому нами делу. Его не было в доме Джексона, он не является ни очевидцем преступления, ни экспертом, он не работает в клинике. Я действительно не понимаю, что он здесь делает, необходимо немедленно попросить его покинуть здание суда.

— Господин Шмидт, вам есть что сказать?

— Данный свидетель, вне всякого сомнения, позволит мне установить тип поведения мадемуазель Шилд. Как я уже говорил в своей вступительной речи, моя позиция сводится к тому, что мадемуазель Шилд вообще не подвергалась насилию, ей просто хочется дать некий импульс своей артистической карьере, которая в целом не задалась. И не исключено, что она, возможно, пытается подзаработать, обвинив четверых мужчин с безупречной репутацией, — точно так же как в прошлом году она шантажировала вызванного мной свидетеля.

— Я позволю вам продолжить, Шмидт, но предупреждаю: я слежу за вами. При малейшем неверном шаге я вас остановлю!

Это предупреждение судьи Шмидт пропустил мимо ушей. Он получит то, что ему нужно: показания, разрушающие линию обвинения.

— Хорошо, ваша честь, — сказал он.

Ехидно улыбнувшись Кубрику, он вернулся к барьеру.

— Господин Брум, когда вы говорите, что снимаете фильмы для взрослых, то что конкретно вы имеете в виду?

— Ну, всего понемногу: фильмы о лесбиянках, оргии, картины с легким садомазохистским налетом. Я ясно выражаюсь?

— Да, я полагаю, что наши многоуважаемые присяжные поняли, о чем идет речь.

Лицо Катрин стало пунцовым, она опустила голову. Вот когда эта грязная история вылезла наружу! Из-за этого чертова фильма она лишилась жениха, а теперь это, возможно, станет причиной их поражения в суде. Сколько же можно расплачиваться за ошибку, совершенную в юности?!

— Господин Брум, узнаете ли вы среди тех, кто находится в этом зале, мадемуазель Шилд?

— Да.

— Можете ли указать на нее?

Подчиняясь этому ловкому приему (который, впрочем, ему казался ребяческим, он не мог знать, что таким образом адвокат защиты пытается выставить Катрин виновной), Джозеф Брум направил указательный палец в сторону потерпевшей. Затем он автоматическим движением достал из кармана коробочку с таблетками и проглотил две штуки, в соответствии с выработанной годами привычкой, так как он принимал их ежедневно в огромном количестве, чтобы устранить неприятный запах изо рта.

— Скажите, когда вы впервые встретились с мадемуазель Шилд?

— В прошлом году, в начале января.

— Расскажите поподробнее о месте и об обстоятельствах вашей встречи.

— В начале каждого месяца мы даем объявления о наборе актеров и актрис, а в первую пятницу каждого месяца проводим просмотр. На таком просмотре и была мадемуазель Шилд.

Катрин украдкой оглянулась на родителей. До сих пор ей удавалось скрывать от них этот свой проступок. Теперь они об этом узнали. Ее мать, казалось, была бледнее обычного. А отец нахмурил брови. Что они думают о своей дочери, ведь они и без того считали ее бесстыдной только из-за того, что она мечтала стать актрисой?

— Господин Брум, вы воспользовались услугами мадемуазель Шилд для съемки порнофильма?

— Да, у меня был заказ на фильм о лесбиянках — мягкое порно, и я предложил ей маленькую роль, на что девушка согласилась.

— Это неправда! — вскрикнула Катрин. — Мы должны были сниматься в рекламе новой ванны-джакузи, но этот боров подсыпал в шампанское, которое по сюжету мы должны были пить, наркотик.

— Мэтр Кубрик, я прошу вас контролировать поведение вашей клиентки! — сказал судья, стукнув молотком.

Расстроенный новым неприятным поворотом событий, прокурор повернулся к Катрин и строго попросил обратить внимание на предупреждение судьи.

— Но он лжет, это обман! — снова возразила Катрин, на этот раз потише, обращаясь к Джулии.

Та проявила больше сочувствия, чем Пол Кубрик. Она с материнской мягкостью дотронулась до руки девушки и спокойно, тихим голосом объяснила:

— Я знаю, но необходимо соблюдать установленные правила и ждать своей очереди для того, чтобы высказаться.

Катрин, желавшая что-то добавить, осеклась, так как поняла, что это бесполезно, Джулия права. К счастью, когда наконец придет ее очередь, она сможет рассказать о том, что же произошло на самом деле.

Казалось, Вик Джексон, в отличие от прочих обвиняемых, оценил стратегию адвоката и незаметно улыбнулся. Суд узнает, какая дрянь скрывается за добродетельной внешностью этой малютки.

— Господа присяжные, прошу вас не принимать во внимание реплику мадемуазель Шилд.

Присяжные поняли, некоторые из них кивнули в знак согласия. Однако негодование Катрин казалось искренним. Но как знать наверняка? В любом случае нужно следовать предписаниям судьи.

— Господин Брум, я располагаю копией фильма, о котором вы говорите. — Шмидт продемонстрировал видеокассету, на обложке которой красовалась фотография Катрин Шилд и еще одной актрисы в ванне с бокалами шампанского. — Это об этом фильме вы говорите?

Адвокат подошел и показал кассету режиссеру, который тут же ее узнал:

— Да, именно о нем.

Адвокат Шмидт отнес кассету судье и спросил, может ли это рассматриваться как доказательство.

Судья пристально посмотрел на снимок и узнал Катрин, грудь которой была едва покрыта воздушной пеной.

Прокурор сразу же подошел к столу судьи.

— Ваша честь, — сказал Шмидт, — я прошу, чтобы присяжные посмотрели это видео.

— Протестую, ваша честь! Этот фильм окажет негативное влияние на решение присяжных. Доктор Шмидт получил разрешение допросить господина Брума, только чтобы установить схему поведения девушки. Я считаю, что жюри необязательно смотреть эту видеокассету.

— Присяжные не увидят этот фильм, — прервал его судья.

Шмидт сделал недовольную гримасу. Но нельзя же выиграть по всем статьям. Хорошо уже то, что судья позволил его свидетелю появиться в зале суда, что, без сомнения, сыграет свою роль!

— Трибунал сохранит эту кассету, — пояснил судья. — Но защита не должна никоим образом ее использовать, так что присяжные не будут иметь визуального представления ни о футляре, ни о содержимом самой кассеты. Это понятно?

— Да, ваша честь.

Пока Шмидт направлялся к барьеру, Пол Кубрик вернулся на свое место.

— Господин Брум, — начал спокойно адвокат, — что случилось после того, как фильм был отснят?

— Я вручил Катрин Шилд ее чек. Чек на семьсот пятьдесят долларов. И больше я ничего о ней не слышал на протяжении двух месяцев — как раз до того времени, когда вышел фильм.

— Есть ли у вас неоспоримое доказательство, что вы действительно заплатили мадемуазель Шилд?

— У меня при себе есть копия чека, выписанного ей, мой банк присылает их, так как мой банковский счет обеспечивает возврат чеков.

— Я могу взглянуть на этот чек?

Режиссер достал его из бумажника и вручил адвокату, который направился к столику с проектором, предоставленным в распоряжение обеих сторон. Положенный на него чек предстал на большом экране увеличенным в десятки раз. Можно было разглядеть имя получателя, а именно Катрин Шилд, сумму в семьсот пятьдесят долларов, дату, подпись Брума в замысловатых закорючках и, наконец, название его фирмы: Экстази-фильм.

Когда Шмидт убедился, что все рассмотрели чек, он перевернул его обратной стороной, где кроме печати банка были подпись и номер счета Катрин. Затем он снова положил его лицевой стороной.

Многие из присяжных делали заметки, это казалось Шмидту хорошим признаком. В то время как Катрин почти вжалась в свой стул, не осмеливаясь ни на кого посмотреть — особенно на родителей, крайне удивленных и униженных, — адвокат защиты смаковал каждую секунду этого допроса, где все шло как по маслу.

Он вернулся к свидетелю, который уже начинал ему нравиться, даже несмотря на то, что обычно Шмидт нетерпимо относился ко всему, что отдавало неопрятностью, — а одежда Брума была, на его взгляд, в ужасающем состоянии.

— Экстази-фильм, — спросил он свидетеля, — это название вашей фирмы?

— Так точно.

— Скажите, почему вы выбрали такое недвусмысленное и внушающее определенные ассоциации название: Экстази?

— Заявляю протест, ваша честь!

— Протест принят. Доктор Шмидт, подойдите, пожалуйста.

Судья повернулся к прокурору и знаком дал понять, что тот тоже может подойти.

— Доктор Шмидт, — сказал судья совсем тихо, — ничего особенного в том, что вы говорили до сих пор, не было, это заставило меня думать, что я не зря разрешил вам допрашивать этого свидетеля. Переходите к делу.

Пол Кубрик, воспользовавшись ситуацией, вмешался:

— По этой причине, ваша честь, я прошу, чтобы свидетельство господина Брума было полностью изъято из протокола и присяжные не брали его в расчет при вынесении решения.

Судья несколько колебался, но сказал:

— Шмидт, если ваш дальнейший допрос будет протекать в том же русле, я должен буду удовлетворить просьбу прокурора.

— Не беспокойтесь, ваша честь.

Шмидт повернулся к скамье для свидетелей, осознавая, что придется временно прекратить намеки, пятнавшие репутацию Катрин. Он прекрасно понимал, что репутация Катрин в глазах присяжных уже подмочена, — разумеется, судья просил их не принимать в расчет эти показания, но он все же не мог раздать им мнемониум, чтобы те все позабыли!

— Господин Брум, после всего этого вы что-нибудь слышали о мадемуазель Шилд?

— Да, некоторое время спустя, после появления фильма в видеоклубах, где-то в апреле месяце прошлого года она мне позвонила в офис и заявила, что я не выполнил условия контракта и что, если немедленно ее фотографию не уберут с видеокассеты, а также не вырежут все сцены с ее участием, она обвинит меня в сексуальном домогательстве и заставит предстать перед судом, и вообще спустит с меня шкуру.

Кубрик, не знавший этих подробностей, повернулся к Катрин, та на сей раз не возражала, она опустила голову, молчаливо признавая правдивость режиссера.

Но ведь еще перед началом процесса ее предупреждали о необходимости скрывать свои чувства, насколько это возможно, просто сидеть прямо с высоко поднятой головой и смотреть вперед!

Но она, несомненно, была удручена этим новым открытием, неожиданно высветившим ее прошлое. Кубрику было необходимо найти какое-то сильное решение для допроса режиссера, чтобы разрушить образ, который понемногу закреплялся в сознании присяжных: образ молодой актрисы без особых моральных убеждений, которая не задумываясь употребляла алкоголь и не гнушалась вечеринками, заканчивающимися под утро; она быстро бы к этому привыкла, если бы не попала в клинику после попытки покончить жизнь самоубийством.

Вот так curriculum vitae![4]

— У вас есть копия контракта, заключенного с Катрин Шилд, господин Брум?

— Нет. Мы редко заключаем контракты даже с более известными актрисами, чем мадемуазель Шилд. Мы ограничиваемся устным договором.

— Но можете ли вы доказать, что мадемуазель Шилд не была введена в заблуждение, когда вы предложили ей сняться в порнофильме о лесбиянках?

— Послушайте, название фирмы Экстази-фильм большими буквами красуется у нас на входной двери и на стене за столом секретарши. Обычно люди понимают, о чем идет речь.

— Скажите, господин Брум, с вашей стороны имели ли место сексуальные домогательства по отношению к мадемуазель Шилд, учитывая ситуацию или тот факт, что она находилась в студии обнаженной?

— Никогда. Почти весь фильм был снят моим ассистентом, да и потом, по правде говоря, мадемуазель Шилд из разряда худышек, а я лично предпочитаю женщин в теле, если вы понимаете, что я имею в виду.

— Да, — ответил Шмидт, улыбаясь, — но суд не нуждается в подобного рода деталях. — Он выдержал паузу. Казалось, его хорошее настроение улетучивалось. Но тут же продолжил: — Господин Брум, в прошлом вас когда-либо обвиняли в сексуальных домогательствах по отношению к актрисам?

— По правде говоря, это скорее они нас домогаются, чтобы получить роль! Но так как я женат…

— Понимаю. Катрин Шилд угрожала вам не один раз?

— Да. За месяц по меньшей мере семь или восемь раз. Всегда по телефону.

— Как вы поступили?

— Я дал распоряжение своей секретарше не соединять ее со мной.

— И что?

— Мадемуазель Шилд явилась в офис и попросила принять ее. Она была рассержена. И даже разбила цветочный горшок, но моя секретарша отказалась пустить ее в мой кабинет.

— Протестую, ваша честь!

— Протест принят, — откликнулся судья. — Доктор Шмидт, попросите своего свидетеля ограничиваться тем, что происходило на его глазах, а не в присутствии его секретарши.

— Понимаю, ваша честь. Но мне кажется, я прояснил все, что хотел. Я заканчиваю и задаю последний вопрос своему свидетелю: чем же это закончилось?

— Мадемуазель Шилд перестала мне угрожать.

— Благодарю вас, господин Брум. Ваши показания были крайне полезны суду.

Шмидт с довольной улыбкой вернулся на место.

— Господин прокурор, вы хотите в свою очередь допросить свидетеля? — спросил судья.

Пол колебался, взвешивая за и против: он не был готов провести эффективный контрдопрос.

— Нет, ваша честь.

— Господин Брум, можете быть свободны.

Режиссер принял последнюю таблетку, засунул коробочку обратно в карман и встал.

— Я прошу вашу честь отложить слушание до завтра, — добавил прокурор.

Судья согласился на отсрочку, назначил продолжение слушания на девять утра завтрашнего дня и покинул зал. Публика оживилась. Отовсюду доносились комментарии.

Показания режиссера никого не оставили равнодушным. Получалось, что Катрин вовсе не являлась маленьким ангелочком, как могло показаться на первый взгляд!

Пол, выглядевший одновременно напряженным и возмущенным, повернулся к Катрин, Джулии и Томасу и резко сказал:

— Немедленно собираемся в моем кабинете!

Глава 48

— Катрин, не хочешь ли объяснить, почему ты скрыла от меня эту историю с шантажом? — враждебно бросил Пол Кубрик, закрывая дверь своего кабинета.

Обычно флегматичный, прокурор был явно крайне возмущен.

— Вы меня об этом не спрашивали! — ответила Катрин, защищаясь. — Я не знала, что это настолько важно!

— Ты отдаешь себе отчет, в какой переплет мы все из-за тебя угодили? Мы выглядели идиотами! А кроме того, вся эта история посеет сомнения в сознании присяжных! Если однажды ты уже прибегла к шантажу, они наверняка скажут себе, что ты можешь проделать это и во второй раз!

Ничего не ответив, Катрин опустила глаза и покосилась на Томаса и Джулию. Совершенно обескураженные, оба психиатра молчали. Однако Джулия бросила на Катрин сочувственный взгляд, пытаясь без слов выразить молодой женщине поддержку, показать, что она огорчена тем, как обернулся так хорошо начавшийся процесс.

После недолгой паузы Пол, безуспешно пытавшийся успокоиться, спросил:

— Так ты ему угрожала или нет?

Катрин попыталась скорчить удрученную мину, явно признавая свою вину, но тут же строптиво заявила:

— Только таким способом мне удалось добиться правды! Это настоящая свинья! Он меня обманул: я должна была сняться в рекламном ролике, а он накачал меня наркотиками, так что я не понимала, что делала!

Казалось, она говорила искренне, девушка выглядела при этом растерянной, почти отчаявшейся.

Несмотря на свое разочарование, прокурор не стал усугублять ситуацию. В любом случае худшее уже свершилось. Бесполезно сыпать соль на раны. С присущей ему осторожностью он спросил:

— Есть еще что-нибудь, чего я не знаю, а должен бы?

— Нет, — ответила Катрин.

Последовала долгая неловкая пауза. Несмотря на безупречную подготовку к процессу, прокурор все же не мог предвидеть, что противная сторона вызовет в качестве свидетеля режиссера порнушки. Кубрик мысленно поздравил себя с тем, что отказался от контрдопроса, так как Катрин призналась, что показания режиссера правдивы, по крайней мере в этом пункте, и что она действительно его шантажировала, даже если ее мотивы были не так корыстны, как это представил свидетель.

В то время как Джулия, стремясь успокоиться и сосредоточиться, раскрыла судебное досье, Томас встал и подошел к большой черной доске, где были обозначены ключевые моменты вечера 15 июля.

На доске были изображены три больших квадрата. В первом значилось КЛУБ «ГАВАНА», во втором — РЕЗИДЕНЦИЯ ДЖЕКСОНА и, наконец, в третьем — МАШИНА ТОМАСА/ПЛЯЖ.

Томас снова пришел к выводу о том, что их маленькой команде так и не удалось найти ключ к тайне этих событий, хотя они выдвигали сотни различных догадок.

Если только эта тайна действительно имела место…

Проститутка, трагически погибшая, ездила в «Гавану», чтобы забрать Катрин.

Так, это известно.

Затем она отвезла ее в резиденцию к Джексону.

Томас в который раз провел пальцем по линиям, соединявшим квадраты между собой, — это был почти ритуальный жест, словно он надеялся с помощью некоей магии узнать правду.

Подавленный утренним провалом, Пол машинально проследил за движением его руки, размышляя о том, что еще можно извлечь из этого столько раз повторенного графика.

Томас начал вести линию от квадрата РЕЗИДЕНЦИЯ ДЖЕКСОНА к последнему квадрату МАШИНА ТОМАСА/ПЛЯЖ, но на полпути поставил жирный вопросительный знак и обвел его.

— У меня такое впечатление, что ключ к загадке следует искать где-то здесь, — задумчиво сказал он. — Каким образом Катрин попала из резиденции Джексона на пляж перед моим домом — тем более в ее состоянии?! Вот что необходимо выяснить.

Пол внимательно слушал, а Джулия, наморщив лоб, с маниакальной сосредоточенностью перечитывала отчет доктора Конвей. Можно было подумать, что у нее мелькнула новая догадка и она уверена, что обнаружила то, чего никто до этого не замечал.

При виде Томаса, настойчиво пытающегося найти решение, прокурора посетило сомнение.

Горькое сомнение.

Почему психиатр проявляет столь удивительное упорство в этом деле?

Почему ему так хочется доказать, что Катрин была изнасилована четырьмя мужчинами, при том что те являются вполне достопочтенными членами общества?

Зачем он прилагает столько усилий, чтобы довести этот процесс до победного конца, все время стремясь очернить дружеское окружение директора клиники Джексона, который не преминет его уволить, если обвиняемые будут оправданы судом?

Конечно, Катрин является пациенткой Гибсона, и как психиатр он, возможно, чувствует, что несет ответственность за нее.

Несомненно, изнасилование — это возмутительное преступление и не может остаться безнаказанным. Но профессиональный опыт, и в особенности опыт общения с криминальным миром, превратил прокурора в пессимиста в том, что касалось человеческой натуры. У него сложилось впечатление, что за редким исключением люди, даже самые отъявленные с виду альтруисты, преследуют собственные эгоистические цели.

Если этот универсальный принцип применим к случаю Томаса Гибсона, тогда подлинная причина его упорства эгоистична.

Но если настоящим виновным является он сам, то какой личный мотив может преследовать Томас, как не спасение собственной шкуры? Ему необходимо избежать тюрьмы и сохранить за собой право быть психиатром. Ну конечно, если директор клиники Джексон и трое его старинных друзей по колледжу окажутся в тюрьме, тогда никто не свяжет его имя с этим делом.

Результаты расследования, которое продолжал вести Тамплтон, были вовсе не так важны. Зато процесс, наперебой освещаемый средствами массовой информации, мог даже прославить Томаса: например, в случае если какой-нибудь издатель сделает ему выгодное предложение написать об этом скандале — ведь публика жаждет подобных разоблачений, и расследования скандалов, скандальные мемуары в рейтингах продаж начинают теснить произведения фантастики.

Таким образом, при благополучном исходе процесса Томас выигрывал по всем статьям. И еще — нельзя об этом забывать — спасал собственную шкуру. Пол давно привык к тому, что, спасая себя, люди не останавливаются ни перед чем: они лгут и разыгрывают комедии! Впрочем, знание этой элементарной истины являлось существенно необходимым для профессии юриста.

По какому-то невероятному случайному совпадению — или, возможно, глубокая мысль, подобная той, что завладела в этот момент Полом, способна мистическим образом отразиться эхом в мозгу других людей и повлиять на них на расстоянии — в эту минуту зазвонил телефон. Это был Тамплтон.

Узнав хриплый голос инспектора, Пол почувствовал, как по спине пробежал холодок.

— Кубрик? Это Тамплтон. Вы не отвечаете на звонки?

— Я был очень занят последними приготовлениями к процессу.

— А жаль, вы бы не попали в смешное положение! Вы перенимаете скверные привычки, старина! Знайте, что вчера я закончил свое расследование. И знаете, кто истинный виновник?

Так как собеседник молчал, инспектор продолжил:

— Это Гибсон! И я могу это доказать! Перчатки и белые розы, найденные в машине, были запачканы его кровью, но это еще цветочки! Слушайте внимательно: Джулия Купер, благодаря показаниям которой ему было обеспечено алиби, не могла провести ночь с пятнадцатого на шестнадцатое июля с ним по одной простой причине: вечером пятнадцатого июля она была у себя дома! Ее мать, ее собственная мать! — звонила ей в десять часов вечера! Этого вам достаточно? Не знаю, как ему это удалось, но тем или иным способом Томас, должно быть, убедил ее дать ложные показания.

Это предположение шокировало Пола. Поверив в алиби Томаса — в данном случае подтвержденное Джулией, — он считал, что эта пара предавалась идиллической неге во время роковых событий, но при открывшихся новых обстоятельствах все стало крайне загадочным. (К тому же он еще не знал, что, например, Томас в это время жил в доме Джулии, о чем по понятным причинам ни тот, ни другая предпочитали не распространяться.) И тем более прокурор не мог знать, что в той щепетильной патовой ситуации, в которой они оказались, их отношения вот уже на протяжении нескольких недель слабеют и истощаются.

— Мой бедный Кубрик, вы позволили усыпить свою бдительность! Если бы я был на вашем месте, я бы подал прошение, чтобы весь этот смехотворный процесс немедленно закончился! Все, чего вы добиваетесь, — это найти и наказать виновного, не так ли? Ведь в этом заключается ваша работа?

— Послушайте, инспектор, я знаю свое дело и…

— Тогда я установил, кто виновен в этом! Не теряйте больше времени и прекратите мучить тех четверых! — Тамплтон выдержал паузу и продолжил, но на этот раз уже менее агрессивным тоном: — Я понимаю, что все это ставит вас в неловкое положение. Если хотите спасти лицо, я предлагаю провести общую пресс-конференцию. Я скажу, что мы работали вместе, нашли настоящего преступника и вы привлечете его к ответственности. — Проявив недюжинную, можно сказать демоническую, проницательность, инспектор добавил: — Если для вас это важно, то я согласен оставить мадам психиатра в покое. Мы не станем ее обвинять. Мы только дадим ей понять, что знаем о ее ложном алиби и что ей невыгодно давать показания в суде, если она не хочет быть обвиненной в лжесвидетельстве. А Гибсона поджарим за милую душу! Жареный психиатр! — (Эта скверная шутка рассмешила инспектора.) — Без Джулии Купер он попросту бессилен. Все говорит против него! У нас куча доказательств его вины. — Со злобной радостью инспектор сделал следующее резюме, уточняющее положение Томаса: — Катрин нашли в его машине, на ней были его перчатки, испачканные в его крови. Она получила букет роз, на котором были следы его крови. Не знаю, читали ли вы мой отчет, но утром, когда была обнаружена Катрин, у Гибсона руки были покрыты царапинами и порезами — явно от шипов роз!

В его гостиной мы обнаружили упаковку мнемониума, в которой не хватало трех таблеток. Я проконсультировался у представителя компании и выяснил, что он раздал присутствовавшим на презентации врачам образцы — упаковки по двадцать таблеток в каждой. А в той, что я нашел в гостиной Гибсона, оставалось только семнадцать — к тому же на ней были отпечатки его пальцев. Он сам, должно быть, взял одну, а две дал девушке, чтобы быть уверенным в эффекте. Затем ему удалось заговорить ее.

Вы же знаете, эти психиатры мастера манипуляций! За доказательствами далеко ходить незачем — газеты и журналы чуть не каждую неделю сообщают о пациентах, сплошь и рядом подвергающихся насилию и так далее. Полагаю, вы и не подозревали об этом, мой бедный Пол. — Впервые он назвал его по имени, словно был уверен в том, что убедил адвоката. Тамплтон продолжил: — Теперь у нас есть все необходимые элементы. Вы отдаете себе в этом отчет? Он съездил за ней в клинику. Выпил в ее компании, потом накачал девушку наркотиками. Его ошибка, что он тоже принял таблетку мнемониума, возможно, чтобы успокоить себя, доказать, что это не опасно, — а может, просто ломает комедию, ведь он очень способный, знаете ли!

На другом конце провода слышалось тяжелое дыхание Тамплтона — тот будто ждал сигнала, готовясь к долгой расправе, этакой медленной пытке.

— И наконец, изнасиловал, а так как был полностью одурманен наркотиками, то сделал глупость: оставил ее в своей машине на пляже, куда, вероятно, привез, чтобы устроить ей маленький романтический эпизод, как в фильме. А теперь он все отрицает и говорит — и это очень хитрый ход! — что раз его все обвиняют, то это не что иное, как заговор! Неплохо, да?

— Но каков мотив? — возразил Пол в полный голос.

— Мотив? Вы спрашиваете меня о мотиве! Но мотив совершенно очевиден! Все очень просто, естественно, смотрите! Катрин красивая девушка — она соблазнит и каноника! К тому же она как две капли воды напоминает его покойную жену, которая к тому же год назад умерла при странных обстоятельствах. Это та же жена, только моложе, — представьте, какое впечатление она на него, должно быть, произвела! — Тамплтон стал говорить тише, словно заговорщик. — Есть одна деталь, которую необходимо учитывать: Томас Гибсон все еще испытывает к своей жене непреодолимое влечение. Если вы мне не верите, нанесите ему визит мимоходом. Ее фотографии повсюду: это настоящий музей, храм памяти — я уже не говорю о тоннах журналов со снимками Клаудии Шиффер! Когда эта бедная девочка, Катрин, попала в его лапы, он, несомненно, вообразил, что это его жена. — Инспектор сделал глубокий вздох и заговорил более отчетливо: — Ну так я верю, что мотив вполне достаточный — впрочем, я не верю, я знаю, — поправился он. — В любом случае, когда алиби Гибсона рухнет, ему будет трудно объяснить присяжным, что он делал вечером пятнадцатого и как получилось, что на перчатках, которые были на Катрин, когда ее нашли в его машине, оказались следы его же крови. У нас достаточно доказательств. Я знаю, что говорю. И я знаю, что вы тоже это знаете. На электрический стул отправляли за меньшие преступления, чем это!

Крайне смущенный напором инспектора, Кубрик ничего не сказал.

— Ну так что, Пол, когда вы хотели бы собрать пресс-конференцию?

— Я не могу сказать сейчас.

— Гибсон у вас в кабинете, да?

— Да.

— Я буду ждать вашего звонка. Но не тяните, иначе я буду вынужден действовать самостоятельно!

Озадаченный и смущенный, Пол повесил трубку. Впервые в жизни он попал в такую сложную ситуацию. Он посмотрел на Томаса, который по-прежнему изучал квадраты на черной доске. Неужели инспектор только что черным по белому расписал его вину?

Возможно, именно поэтому психиатр так отчаянно стремился добиться приговора для четверых обвиняемых!

Прокурор перевел взгляд на Джулию, все еще не поднимавшую головы от отчета доктора Конвей. Его с самого начала влекло к ней, но, так как она была любовницей Гибсона и удостоверила его алиби, Кубрик сразу определил, что установить с ней близкие отношения невозможно. Но если вечером 15-го она находилась у себя, а не в доме Гибсона, то нет оснований делать вывод, что они на самом деле были любовниками. Возможно, она дала свои показания из солидарности или их связывало нечто иное. В принципе этот поворот давал ему зеленый свет. В то же время Пол сознавал, что одна мысль о том, что Томас и Джулия могут быть соучастниками преступления, действует на него как холодный душ.

Печально, если Джулия согласилась дать ложное свидетельство, скомпрометировав себя и свое будущее. А ведь она казалась безупречно честной! Впрочем, если поразмыслить, то, возможно, она солгала именно потому, что Томас никогда не смог бы выпутаться без ее помощи?

Потому что она знала, что он виновен?

А он, Пол, попался на ее удочку.

С самого начала.

Как зеленый новичок.

Ему хотелось умереть.

И ведь с самого первого дня ему было известно, что Томас подозревался в изнасиловании Катрин. Он решил, что должен как следует все взвесить, прежде чем решиться продолжать процесс против четверых обвиняемых. Люди, занимающие такое положение, с их безупречной репутацией! Конечно, существует свидетельство проститутки, но поди знай наверняка, что она не была подкуплена — ведь сам Томас рассказывал ему о двадцати тысячах долларов… для некоторых людей этого вполне достаточно, чтобы дать ложные показания! Но в данном случае это означает, что в этом также замешан Томас?

В какое дерьмо он умудрился вляпаться!

С другой стороны, Тамплтон предлагал ему достойный выход из сложившейся ситуации, а сделанное им предложение давало три преимущества: первое — он сможет сохранить свою репутацию перед публикой и начальством. Второе — он укажет на настоящего виновного, что, собственно, и является его непосредственной работой. И третье (мысль об этом зародилась в самом темном уголке его сознания) — он устранит влюбленного соперника, что усилит шансы завоевать расположение Джулии: судя по тому, как она иногда на него смотрит, она не совсем к нему равнодушна.

По некотором размышлении последний пункт показался ему гнусным. Недостойно вообще допускать подобные мысли. Решительно, Джулия Купер произвела на него сильное впечатление! Возможно, он и правда умудрился влюбиться в нее, хотя сначала усмотрел в этом возможность легкой интрижки!

Нет, решительно, чтобы принять предложения Тамплтона, нужны более серьезные основания!

Удивление и смущение в душе молодого юриста после целого града открытий и разоблачений, обрушенного на него инспектором, постепенно рассеялись, уступив место осознанию того, что он не может стопроцентно доверять дурацкому повествованию Тамплтона. Что-то подсказывало ему, что вина Томаса все же сомнительна. В глубине души Пол по-прежнему был на его стороне. В конце концов, Тамплтон сам сказал, что все эти улики являются косвенными. Хотя, может быть, сомнения объясняются действием исходящего от Томаса магнетизма?

Ведь Гибсон совершенно не походит на насильника…

Но все же по опыту прокурор знал, что порой люди, совершившие самые отвратительные преступления, выглядели совершенно заурядными.

Это мог быть симпатичный сосед, которого вы просили поливать ваши цветы.

Это мог быть невинный разносчик пиццы, которого вы попросили подождать в коридоре, пока вы вынесете деньги.

Это мог быть одетый с иголочки иностранец, который вежливо спросил вас тихим вечером, где находится такая-то церковь.

Это мог быть начальник с отеческим лицом, который только что неожиданно повысил вас в должности и теперь хотел, чтобы вы соответственно отблагодарили его.

Одним словом, кто угодно!

Любой мужчина.

Поэтому даже Томас с его располагающей внешностью, врач, призванный лечить людей, наверняка, точно так же как и многие мужчины до него, познал мимолетный сдвиг сумасшествия, толкнувшего его на преступление.

Почувствовав на себе взгляд прокурора, Томас обернулся. На мгновение ему показалось, что в глазах Пола мелькнуло суровое выражение, будто тот готовился вынести приговор преступнику. Или это было сомнение?.. Но Пол снова уткнулся в свое досье, и Томас решил, что ему почудилось. Однако прокурор никогда не смотрел так на него. Томас решил, что со всей этой историей он уже близок к нервному истощению, паранойе или просто становится чересчур подозрительным.

В любом случае пора было что-то решать. Времени оставалось в обрез! Следует еще раз расспросить Катрин. Девушка по-прежнему сидела низко опустив голову, погрузившись в печальные мысли: процесс для нее приобрел скверный оборот, она это чувствовала! Ей уже хотелось бросить все это.

А еще предстоит испытать новое унижение — рассказать перед всеми историю своего изнасилования. Какой стыд, если никто ей не поверит и она проиграет процесс! Но даже если никто не верит, что ей, несмотря на воздействие алкоголя и мнемониума, удалось вспомнить лица нападавших на нее, она-то точно знала, что это были они! Она вновь и вновь убеждалась в этом, глядя на скамью подсудимых. Порой во время дачи показаний или защитительной речи она замечала, что кто-либо из них украдкой поглядывает на нее, и чувствовала их замешательство. Катрин никому не стала говорить о своих ощущениях как о постыдной тайне.

— Катрин, — обратился к ней Томас, — сделай над собой усилие! Нужно, чтобы ты попыталась вспомнить, как ты оказалась на пляже.

Полу в этом вопросе послышалась ирония. Если девушку изнасиловал Гибсон, то он прекрасно разыгрывал эту комедию.

— Я не знаю, — ответила Катрин, качая головой. — Я не знаю.

Казалось, она была в отчаянии. Ей хотелось помочь психиатру восстановить картину происшедшего, но память, которая все же позволила ей вспомнить события в доме Джексона, была по-прежнему заблокирована.

Полный провал.

Возможно, ей запомнились только болезненные моменты, а прочее осталось в тумане — эффект, совершенно противоположный тому, чего добивались создатели мнемониума! Как же узнать это?

Снова зазвонил телефон. Прокурор решил, что это Тамплтон, который будет требовать немедленного ответа. Он снял трубку. Но это был один из помощников прокурора: в деле возникла еще одна проблема.

Пол хотел было рассказать Томасу о разговоре с Тамплтоном, но, поколебавшись, все же решил подождать. Сначала он хотел иметь минимум уверенности.

— У меня срочное дело, я вынужден вас покинуть, — объяснил он, а затем, повернувшись к Катрин, произнес: — Катрин, не забудь: завтра в восемь тридцать я жду тебя в здании суда. У нас будет время, чтобы выверить твои показания. Постарайся заснуть пораньше и хорошенько отдохнуть.

Он перевел взгляд на Томаса. Имеет ли он дело с порядочным психиатром или с человеком, который стремится лишь обвинить кого-нибудь в грязном преступлении? Ответа на этот страшный вопрос у него не было. Как обычно в подобных обстоятельствах, он счел, что решение, продиктованное разумом или интуицией, должно созреть; у него еще есть остаток дня и ночь, для того чтобы выработать линию поведения.

Он обернулся к Джулии и встретил взгляд ее больших синих глаз. Она едва улыбнулась.

— Мне кажется, я кое-что нашла, — загадочно произнесла она.

Но у прокурора уже не оставалось времени, чтобы играть в загадки.

— Поговорим об этом завтра… или ты можешь позже позвонить мне в офис, — добавил он и подмигнул, скорее по-дружески. — Мне в самом деле пора.

Он вышел из кабинета.

Джулия встала и подошла к Томасу, держа в руках копию медицинского отчета:

— Мне кажется, я действительно кое-что обнаружила.

— Я тоже, но говори первая!

— Посмотри, — сказала она, — я не знаю, каким образом получилось так, что мы не заметили этого раньше, но в отчете не хватает страницы, седьмой страницы.

Томас проверил. Коллега была права.

— Секретарь, наверное, допустила ошибку, когда печатала. Она сбилась в нумерации страниц.

— Нет, посмотри в конец: здесь указано девять из девяти. То есть изначально отчет должен содержать девять страниц. А это значит, что кто-то одним махом удалил седьмую страницу, даже не заботясь об изменении нумерации. Или у него не было времени снова перепечатать все.

— Но, возможно, это просто техническая ошибка.

— Так могло бы получиться, если бы текст печатался на пишущей машинке, но в компьютере с функцией нумерации страниц это делается автоматически, не важно, добавляешь ты или убираешь страницы.

Томас восхитился ее логике.

— В любом случае, — добавила Джулия, — посмотри на окончание страницы шесть и начало восьмой.

Он извинился и наклонил голову.

— И правда, — сказал он, — связь нарушена.

— Я думаю, что нам следует задать несколько вопросов доктору Конвей.

— Отличная идея!

Они уже собирались вверить Катрин заботам надежного полицейского, который постоянно обеспечивал ее защиту, чтобы тот доставил девушку в Центральный госпиталь, но Катрин обратилась к Джулии, которая с некоторых пор стала ее доверенным лицом:

— Я могу попросить тебя об одном одолжении? Большом-большом одолжении?

Глава 49

В Хэмптоне, в сотне метров от обнесенного решеткой входа в роскошное жилище, в маленьком красном «MG» сидели две женщины в темных очках и в одинаковых черных больших шляпах.

Это были Джулия и Катрин, которые осуществили импровизированное переодевание благодаря молниеносному налету на универмаг «Блумингдэйл»; они находились в засаде, словно детективы, у резиденции Роберта Эллиота.

Именно об этом одолжении, немного абсурдном — но ведь сердцу не прикажешь, — Катрин так настойчиво просила Джулию. Однако Джулия, как психиатр, совершенно не была уверена, что свидание с экс-женихом в разгар изнуряющего и унизительного процесса послужит для Катрин лучшей терапией.

Это было слишком рискованно.

Можно было просто-напросто разбередить старую рану и оказаться в смешном положении, если объект воздыханий заметит, как брошенная им женщина упорно цепляется за него.

Но, как бы там ни было, дело было сделано.

Но любовь — особенно раненая любовь — это наркотик, паломничество к местам былой любви являлось обязательным этапом служения. И Джулия это поняла.

Конечно, она была психиатром, но также и женщиной, и, несмотря на свое, казалось бы, беззаботное отношение к любви, она тоже страдала. Ей были знакомы эти нелепые, но непреодолимые желания. Неудержимое стремление увидеть снова — пусть даже на миг, на секунду, тайком — мужчину, который прогнал ее. Или услышать, как он говорит «алло», и положить трубку.

Итак, она понимала.

Было еще одно препятствие: следовало отвязаться от полицейского, который приклеился к Катрин, как болезненно привязчивая собачонка. Они проделали это с легкостью, оскорбительной для доблестных сил охраны правопорядка Нью-Йорка: Джулия послала полицейского в дамские примерочные под вымышленным предлогом, что какой-то выродок терроризирует бедных женщин.

Но вот теперь, когда они прибыли на место, Джулия, не уверенная в целесообразности самой идеи, уже пожалела о том, что дала себя уговорить. Увидев, с каким маниакальным упорством переодетая Катрин следит за небольшим замком, где обитал Роберт, она подумала, что та отнюдь не выглядит счастливой, скорее страдающей.

— Я все испортила! — с безнадежной интонацией произнесла Катрин.

— Как ты можешь так говорить? — возразила Джулия. — Ты молода, тебе нет и двадцати! У тебя вся жизнь впереди. Скоро ты выйдешь из клиники, вернешься к актерскому ремеслу.

— Актерскому ремеслу… — в голосе Катерин сквозила насмешка. — Я неудачница. Моя карьера застряла на месте!

— Нужно с чего-то начать, Катрин! Это нормально, когда в начале сталкиваешься с трудностями. У большинства актрис все складывается так же. Секрет заключается в терпении, умении ценить даже самый малый шаг вперед. Потому что каждый этап что-то приносит тебе, дает урок.

— Тебе-то легко говорить, ведь ты преуспеваешь, ты известный психиатр! А я, что, если у меня так ничего и не выйдет и я никогда не стану популярной актрисой?

Джулия грустно улыбнулась. Ей вдруг захотелось довериться Катрин как подруге. Сестре.

— Мне тоже так казалось, в юности я рассуждала точно так же, как ты. Мне казалось, что учиться в университете сложно. Занятия медициной — это долго и нудно. И к тому же у меня не было денег. Мои родители жили вовсе не в таком доме, как этот, — сказала она, кивнув на богатый особняк Эллиотов. — На самом деле моя мать была домработницей в Хэмптоне, а отец шофером автобуса. Поэтому мне пришлось работать и учиться одновременно. Работать прислугой. Я сама себе была отвратительна! Я так уставала от идиотских шуток, от всех этих мачо, убежденных в своем мужском превосходстве. Параллельно с учебой я вкалывала сотню часов в неделю. И я говорила себе, что когда наконец стану врачом, получу диплом психиатра — вот это будет счастье…

— И ты была счастлива?

— Да, шесть месяцев. Когда я начала работать в клинике и мне выделили отдельный кабинет, я была счастлива. Когда я впервые получила зарплату — тоже. Я была так горда! В конверте лежал чек на сумму в двадцать раз больше того, что я зарабатывала, изводя себя поденщиной. К тому же я гордилась тем, что сумела окончить курс и получить диплом, ведь никто не верил, что мне это удастся. Мои родители милые, это правда, и теперь они горды, что я психиатр, но, когда я начинала, они упорно твердили мне, что не следует витать в розовых мечтах. Нужно устроиться секретаршей, выйти замуж как можно раньше, родить пятерых детей. Я их не виню, они ведь и правда считали, что так будет лучше, они не видели иной перспективы, и мои три сестры последовали их советам.

Катрин была потрясена. Неужели Джулия сталкивалась с теми же проблемами, что и сама Катрин, ведь у нее почти идентичная ситуация! Уход из семьи, родители, не верившие в ее талант и пытавшиеся во что бы то ни стало разубедить ее.

— Но, по сути, — снова заговорила Джулия, — все остается тем же самым. Став психиатром, я столкнулась с новыми проблемами. Это были проблемы с коллегами, начальством, пациентами — несмотря на все старания, они не всегда выздоравливают. Порой происходит такое, что начинаешь сомневаться в себе. — Помолчав, она спросила Катрин: — Неужели ты и правда полагаешь, что, став знаменитой актрисой, получая миллионные гонорары, ты будешь счастливее, чем сейчас?

— Да! — сказала Катрин взволнованно. — Я уверена в этом!

Джулия не решалась сделать новое признание.

— Ты знаешь, как описывают голливудского актера?

— Нет.

— Это тот, кто десять-двадцать лет работает для того, чтобы люди узнавали его на улице, и кто, став знаменитым, глушит стаканами вино, чтобы его не узнали!

Катрин, которая никогда не слышала этой знаменитой поговорки Тинселтауна, прыснула со смеху.

— За свою практику, — продолжила Джулия, — мне пришлось консультировать и лечить четыре или пять актрис, некоторые из них были очень знаменитыми, поэтому я не могу назвать их имен — это профессиональная тайна. Не знаю, как обстояло дело с их психическим здоровьем, когда они начинали свою карьеру, но могу тебе сказать, что к моменту, когда они попали под мое наблюдение, они уже являлись законченными невротичками! Конечно, им удалось добиться успеха, денег, известности, но вместе со всем этим для них наступила сумасшедшая жизнь, у них не было больше времени для себя, переутомление, разбитые браки, друзья, в которых нельзя было быть уверенным, необходимость скрывать свою жизнь от журналистов и, кроме всего, постоянный страх потерять все это. Это ирония судьбы, знаешь ли. Вначале они боялись, так же как и ты, что им не удастся добиться славы, а теперь они боятся ее потерять. В конечном счете они всегда испытывают страх.

— Что это значит? Что от этого никогда не избавиться? Тогда зачем жить?

— Возможно, для того, чтобы понять, что кроме всего прочего существуют такие ловушки, в которые не стоит попадать.

— Какие?

— Например, в которую угодил один из моих пациентов. Он целых двадцать лет шел на немыслимые жертвы, чтобы стать богатым, чтобы нравиться женщинам, так как не считал себя достаточно привлекательным. И когда он разбогател, то пришел ко мне на консультацию, потому что был просто помешан на том, что женщины всегда любили его только из-за денег.

Катрин снова разразилась смехом, но хорошее настроение быстро улетучилось.

— Пытаясь помочь этим людям, — заговорила Джулия, — я осознала, что жизнь каждого человека устроена как захватывающий роман. Напряженное ожидание, истина, которую каждый должен для себя открыть, — это как быть счастливым. Только при правильно организованном ожидании в конце всегда есть решение. В то время как в жизни большинства людей его не оказывается. Но всегда есть развязка.

— Это печально.

— Нет, это великолепно! Понимаешь, что нужно жить настоящим, быть равнодушным и не хлопотать понапрасну из-за будущего, не ждать, когда наступит завтра, чтобы быть счастливым, стараться каждый день проживать в ладу с самим собой. — Она замолчала на минуту, уставившись на дорогу, уходившую вдаль, прежде чем продолжить. — …Радоваться всему, что творится, тысячам маленьких радостей бытия, всем встречам, складывающимся ситуациям, даже тем, которые поначалу кажутся сложными, противоречивыми, нудными… и тогда жизнь станет прекрасной.

— Когда Роберт был со мной, я тоже считала, что жизнь прекрасна, — с разочарованием произнесла Катрин, — но теперь, когда я его потеряла.

Вдруг она подскочила, дрожа, как от электрошока. К резиденции подъехали четыре всадника, они остановились и спешились.

Это были отвратительные близняшки, сестры Роберта.

Там был и сам Роберт в элегантном английском костюме для верховой езды. Катрин показалось, он похудел.

И еще в этой группе была женщина, которую она никогда прежде не видела, но ее статус сразу же прояснился, когда та нежно поцеловала ее бывшего возлюбленного.

Катрин едва не задохнулась от боли.

Значит, Роберт уже нашел ей замену!

Эта женщина, кажется, не только была хороша собой, но, кроме того, прекрасно справлялась с лошадью и, должно быть, в отличие от самой Катрин принадлежала к высшему обществу.

Джулия сразу уловила суть ситуации. Она осознала, что совершила ошибку, подвергнув Катрин этому испытанию.

Не задавая вопросов, она завела мотор.

— Поехали, — сказала она.

— Нет, — умоляюще попросила Катрин. — Подождем чуть-чуть!

Джулия не осмелилась возразить. К счастью, наездники уже вошли в ворота маленького замка; Эмиль, старый добрый слуга, остался, чтобы позаботиться о лошадях, — похоже, у конюха был выходной.

По щекам Катрин текли слезы, она повторяла:

— Я никогда не смогу жить без него. Я это знаю.

— Многим моим пациентам случалось испытать большое любовное разочарование, — начала было Джулия. — Но потом, со временем, они признавались мне, что это разочарование их изменило, заставило повзрослеть. Ты не поверишь, но они даже говорили мне, что рады тому, что пережили подобное в своей жизни!

По всей видимости, этот аргумент не убедил Катрин, поток слез лишь усилился. Джулия взяла девушку за руку и нежно ее сжала. Катрин посмотрела на нее и улыбнулась сквозь слезы.

— Я тоже, — призналась Джулия, — в двадцать пять лет у меня была большая любовь. Он был красив как бог, мы должны были пожениться. Все подруги завидовали мне. А потом однажды я хотела сделать ему сюрприз, принеся на работу в его день рождения цветы, и застала его на диване в объятиях секретарши. Я плакала по нему целый год! Не могла поверить, что смогу когда-нибудь его забыть. Одно время я даже хотела… — Она не договорила.

Но Катрин тут же поняла, на что она намекала.

— Но я тогда погрузилась в работу, развивала в себе личность, чувство юмора… занялась изучением испанского. Ты даже представить себе не можешь, как это утомительно — курсы испанского в субботу вечером, когда все твои подруги идут на танцы. Но я больше не хотела танцевать, у меня было желание повеситься. И знаешь что, теперь я не только уо hablo espagnol, я рада, что все повернулось так, а не иначе. Да, в глубине души я думаю, что это к лучшему, и ни о чем не жалею. — К удивлению Катрин, Джулия с улыбкой добавила: — Нужно сказать, что я повстречалась с ним три месяца назад. Мужчина моей жизни, моя великая любовь, полностью облысел и разжирел на пятьдесят фунтов! — И она задумчиво заметила: — И вообще, у него был совсем маленький бананчик…

Катрин расхохоталась, а затем, став немного серьезнее, искренне сказала:

— Мне кажется, что размер не так уж важен.

— Поверь мне, когда он совсем маленький, это становится очень важным!

Катрин снова развеселилась. Решительно, Джулия слишком хороша собой, чтобы быть психиатром! Девушка сняла черные очки. Глаза ее были мокрыми, косметика размазалась.

Видя растекшуюся тушь для ресниц, Джулия достала платок, протянула его Катрин, которая, посмотревшись в боковое зеркало, печально вздохнула, констатируя размер ущерба. Она стерла самый большой подтек, затем вздохнула, пытаясь успокоиться. Она посмотрела на Джулию. Да, та на самом деле была классной.

— Ты знаешь, Катрин, — снова заговорила Джулия, — во всем, что с тобой случается, есть свой смысл. Я рассказала это тебе по секрету, понимаешь, мне не хотелось бы, чтобы ты повторяла мои ошибки.

— Да я никому ни словечка, — поспешила заверить ее Катрин, обрадованная тому, что приобрела подругу в лице Джулии.

— Если бы я вышла замуж за этого мужчину, который обманывал меня со своей секретаршей, к тому же теперь он почти облысел…

— …И у которого совсем маленький…

— … ну да, тогда бы сегодня я не была свободна для… — Она не сразу осмелилась произнести имя: —…Для Томаса Гибсона.

— А-а! — воскликнула Катрин с победоносной улыбкой. — Мне недаром показалось…

— Ты догадалась?

— Ну, конечно, я не психиатр, но то, как вы друг на друга смотрите…

— Ах вот как! — сказала Джулия не без досады.

Ей-то казалось, что она блестящий конспиратор. На долю секунды обе женщины замолчали, потом Джулия добавила:

— Я хочу сказать, что рада расставанию с этим мужчиной, даже невзирая на пережитую тогда боль, потому что Томас в десять раз лучше.

— Ты хочешь сказать, с точки зрения…

— Нет, — сказала Джулия в ответ на намек. — Впрочем, будь уверена, он и в этом тоже лучший. Но ты ведь понимаешь, что я хочу сказать…

— Знаешь, — сказала Катрин, — Роберт для меня все. Это мужчина моей жизни. В глубине души я знаю, что он все еще любит меня, он не может любить эту женщину. Это отец его заставил. В этих богатых семьях все еще принято, устраивать браки по расчету. — После паузы она уточнила: — Если он не вернется, я больше никогда не смогу быть счастливой, даже если встречу другого.

Джулия замялась. То, что она готовилась сказать, никак не сочеталось с тем, что должен говорить психиатр пациентке, пытавшейся покончить жизнь самоубийством. Она сняла очки, поскольку глаза застилали слезы.

— И я тоже, если у меня ничего не получится с Томасом.

Катрин повернулась к ней:

— Эй! Это ты врач! Тебе не положено плакать.

— Я не плачу. Это, должно быть, ветер. — Она взяла у Катрин платок, перепачканный тушью, не без труда отыскала чистый уголок, вытерла слезы и сказала: — У меня идея! Есть особый вид терапии, я пользуюсь этим два-три раза в год. Это что-то вроде шоковой терапии. Не хочешь попробовать?

— Это не то, что стирает память, как мнемониум?

— Не бойся: ты все будешь помнить!

Глава 50

В Милане на улице Монтенаполеоне находится «Яйцо», одно из самых модных кафе города.

Ресторатор, который много путешествовал и обожал Италию, воплотил свою идею в Нью-Йорке: на Пятой авеню он открыл кафе с тем же названием, чей интерьер повторял миланский. Именно в этой мекке гурманов избранным посетителям подают лучшие кондитерские изделия в Нью-Йорке.

Спустя полчаса после вышеописанной сцены перед особняком Эллиотов в этом самом кафе появились Катрин и Джулия.

Уютно устроившись за столиком, Джулия, указав на добрый десяток различных пирожных и бутылку лучшего шампанского, очень серьезно объяснила Катрин, внимавшей дипломированному психиатру одновременно радостно и завороженно, что ее «шоковая терапия» заключается в поедании любых сладостей.

Формула была проста и притягательна: ешь, что захочется.

Забудь о прибавке в весе.

О фигуре.

О чем бы то ни было еще.

Глава 51

Покинув кабинет прокурора, Томас нос к носу столкнулся с инспектором Тамплтоном. Последний держал в руке огромный коричневый конверт.

— Как мал мир! — сказал Тамплтон.

— А люди еще мельче, — ответил Томас.

Инспектор улыбнулся:

— Кстати, о мелочах, у меня для вас есть небольшой сюрприз. — Он достал из кармана куртки кассету и протянул врачу: — Послушайте в свободное время.

Томас взял кассету, осмотрел с обеих сторон. На ней ничего не было написано. Он хотел было вернуть ее инспектору, но решил оставить.

— Можете сказать еще что-нибудь приятное? Я тороплюсь.

— Да, некоторое время назад в вашем доме я сделал одно открытие. Я знал, что вы любите ухаживать за садом. Я тоже люблю. Но я не знал, что вы используете столь оригинальную технику срывания роз.

Тем временем он достал из конверта пластиковый пакет с номером досье, приклеенным скотчем. Внутри находились оборванные стебли. Они несколько иссохли, но Томас без труда узнал припрятанные им стебли роз, что были сорваны вечером накануне того дня, когда на пляже была обнаружена Катрин. Он посмотрел на пакет отнюдь не с ботаническим интересом, ничем, однако, не выдав своих чувств. Разумеется, тот факт, что инспектор обнаружил эти стебли, явно являлся отягчающим обстоятельством, но Гибсон решил не подавать виду.

— Это все? — спросил он сколь возможно равнодушно.

— На данный момент, да, — сказал Тамплтон, смерив его взглядом сверху вниз с ироничной улыбкой. — Но к тому времени, когда вы проиграете процесс, у меня будет еще кое-что. Я выдвину против вас обвинение и тогда спущу с вас три шкуры, доктор.

Вместо ответа Томас швырнул пластиковый пакет со стеблями в лицо инспектору и, круто повернувшись, зашагал прочь.

Тамплтон перехватил пакет, поглядев вслед Томасу с презрительной усмешкой. На этот раз преимущество было на его стороне. Оставалось лишь выждать время.

Глава 52

Томас бравировал перед инспектором. Но, по правде сказать, он вдруг почувствовал невероятную тяжесть, которая легла ему на плечи, тяжесть, которая нисколько не уменьшилась, когда по дороге в Центральный госпиталь он прослушал кассету, данную Тамплтоном.

Голос инспектора:

Это инспектор Тамплтон. Я нахожусь в главном участке полиции Нью-Йорка. Здесь Бланш Купер, мать Джулии Купер, профессионального психиатра, практикующего в клинике Гальярди.

— Мадам Купер, я благодарю вас за то, что пришли в наш офис. Мы здесь для того, чтобы уточнить кое-какие детали, касающиеся вашей дочери. Вчера по телефону вы мне сказали, что вечером пятнадцатого июля этого года вы разговаривали со своей дочерью.

— Да, я действительно говорила с ней.

— По телефону?

— Да.

— Вы сами позвонили ей или это сделала она?

— Моя дочь очень занята, она звонит мне нечасто.

— Значит, это вы позвонили ей в тот вечер?

— Да.

— Вы в этом уверены?

— Абсолютно. Это было на следующий день после дня рождения ее отца, и я хотела узнать, понравился ли ей семейный праздник, который я устроила.

— Понимаю. В котором часу вы звонили?

— Было десять.

— Десять часов. Благодарю вас.

Томас побледнел. Эти показания опровергали его алиби!

Кроме того, теперь Джулия рискует быть обвиненной в лжесвидетельстве. И как только обвиняемые будут оправданы, Тамплтон сможет засадить его в тюрьму. Ему будет достаточно уговорить Катрин выдвинуть против него обвинение, даже несмотря на то что она находилась под воздействием мнемониума и не помнит, что произошло.

Он вынул кассету из плеера и положил в карман.

Да, дела приняли скверный оборот. Можно было сказать, что каждый день обвинение получает новое доказательство против него. Судебный процесс дал ему возможность перевести дух, но теперь тиски сжимались, и ничто, казалось, не может остановить их безжалостное движение.

Если только…

Если только то, что он хотел спросить у доктора Конвей, не наведет его на новый след. Возможно, это прольет свет на это загадочное досье и Томас сможет отыскать недостающее звено головоломки.

Если бы Джулия оказалась права! Если бы только тот факт, что в отчете доктора Конвей недостает одной страницы, что-то значил!

По прибытии в Центральный госпиталь ему удалось быстро связаться с доктором Конвей. К счастью, она согласилась его принять, едва он назвал свое имя.

Впрочем, когда она встала, чтобы пожать ему руку, он заметил, что она нервничает. Она сразу же предупредила:

— У меня мало времени.

Можно было подумать, что она сомневается в целесообразности его визита. В любом случае она была не слишком удивлена, когда Томас достал из кармана отчет.

— Доктор, мы обнаружили, что в вашем отчете не хватает одной страницы.

— Не понимаю, о чем вы, доктор Гибсон. Я давала показания в суде, меня допрашивали, и я сделала все, что от меня зависело.

Но интуиция Томаса подсказывала ему, что эта симпатичная женщина обманывает его или по крайней мере не говорит всей правды. И это лишь подтверждало то, что, во-первых, в отчете действительно не достает одной страницы, а во-вторых, то, что эта страница, должно быть, содержит чрезвычайно важную информацию.

Сохраняя нейтральное выражение лица, он показал ей отчет и пояснил:

— Не хватает седьмой страницы. Возможно, отпечатав текст на принтере, вы забыли снять с нее копию.

Доктор посмотрела на компьютер, соединенный с лазерным принтером.

Доктор Конвей непроизвольно сделала довольно странный жест, на взгляд Томаса: не позаботившись о том, чтобы сохранить документ, над которым работала, она резко выключила компьютер. Томас удивился: с какой стати судебно-медицинскому эксперту скрывать от него что-то? И зачем?

Он решил настаивать:

— Послушайте, я точно знаю, что недостает седьмой страницы! Если будет нужно, я получу разрешение прокурора.

Томасу Гибсону казалось отвратительным прибегать к угрозам, тем более в отношении этой женщины. В иных обстоятельствах, и он это чувствовал, он проникся бы к ней симпатией. Но время было дорого.

Врач молчала. Потом она вдруг забеспокоилась и, указав на стоявшую на столе фотографию двух очаровательных девчушек лет семи-восьми, объяснила:

— У меня две маленькие дочери — вот поэтому я ничем не могу вам помочь.

Что именно она хотела этим сказать? Голос ее звучал так виновато, что это походило на признание.

— Вам угрожали?

Не отвечая на вопрос, женщина продолжила:

— Я не хочу, чтобы с ними случилось то же самое, что с той бедной девушкой, проституткой.

— Вас кто-то шантажирует?

— Я не могу вам ничего сказать. Не знаю, поймете ли вы меня?

— Я понимаю только то, что кто-то оказывает на вас давление. И это незаконно, но полиция может вас защитить.

— Ну да, она ведь так надежно защитила вашу главную свидетельницу! Большое спасибо!

— Тогда мы еще не понимали, с кем имеем дело! Теперь мы знаем, что это бандиты. Мы обеспечиваем безопасность Катрин, и с ней до сих пор ничего не случилось.

— Я знаю, что даже если полиция будет охранять моих девочек днем и ночью, то все равно однажды полицейский отвлечется или опоздает — и они нанесут удар, они отомстят, потому что я не сдержала слово.

— Но кто «они»?

— Люди, которые не понимают шуток.

Доктор Конвей закусила губу: она и так сказала слишком много. Томас, почуявший след, настаивал:

— Это адвокаты обвиняемых? Сами обвиняемые?

— Я не знаю! — раздраженно ответила женщина. — Но даже если бы и знала, что бы это изменило? Они приведут свою угрозу в исполнение.

— Но какую угрозу?

— Прошу вас, уйдите!

Томас задумался на мгновение и сказал:

— Доктор, я прошу вас в последний раз от имени Катрин, от имени всех женщин: помогите нам!

Доктор Конвей взглянула на снимок двух своих малышек. Казалось, она долго взвешивала за и против. Томас, затаив дыхание, не сводил с нее глаз.

Наконец она решилась, рванув, открыла нижний ящик стола и вытащила оттуда скрепленный печатью конверт форматом восемь с половиной на одиннадцать, и почти швырнула его Томасу, как будто уже сожалея о том, что сделала:

— Я приложила к седьмой странице не все фотографии: вот те, что остались. Показать вам эту страницу я не могу, она уничтожена, и я никогда не скажу, что там было. Но, рассматривая эти снимки, другой судебно-медицинский эксперт наверняка сможет восстановить все детали.

Томас горячо поблагодарил молодого врача, заверив, что ни словом не обмолвится о ее участии. Судя по скептическому выражению лица доктора Конвей, он понял, что это обещание кажется ей пустым звуком.

Глава 53

Несмотря на свое любопытство, Томас все же не стал вскрывать конверт, пока не сел в машину. Увиденное на снимках ошеломило его: мерзкая и вместе с тем захватывающая интрига. Странно, но это открытие привело его в ужас и одновременно успокоило. Теперь он был уверен в собственной невиновности, пусть даже пока не мог этого доказать.

Доктор Конвей вскользь посоветовала ему отдать снимки на экспертизу какому-нибудь другому судмедэксперту. Но до судебного заседания оставалось несколько часов — кто же смог бы за это время высказать свое мнение по поводу этих отвратительных фотографий?

Томас вдруг вспомнил о своем однокурснике, с которым он почти не встречался со времени окончания учебы в университете, хотя некогда они общались довольно тесно… Как же его звали?

Конзидини! Да, точно, Джулио Конзидини! По счастливой случайности совсем недавно один общий знакомый упомянул о нем и сказал, где тот работает. Гибсон позвонил ему прямо из машины:

— Джулио! Говорит Томас Гибсон. Ты меня помнишь?

— Томас! Ну конечно! Чему обязан такой честью?

— Я хочу тебя попросить об одной услуге. Это связано с процессом по делу Катрин Шилд, думаю, ты в курсе.

— Да. Грязное дело.

— У меня есть новые фотографии, сделанные в присутствии судебного врача во время медицинского осмотра, на следующий день после изнасилования.

— Судебно-медицинский эксперт не может сам вынести заключение?

— Нет.

— Личный мотив?

— Да, но это долго объяснять. Я хотел бы, чтобы ты высказал мне свое мнение… еще до того, как завтра утром продолжится судебное заседание. Я понимаю, что прошу об этом в последнюю минуту, но мы проигрываем дело. А эти снимки, возможно, помогут нам.

— Я посмотрю, что можно будет сделать. Привези свои фотографии в больницу как можно быстрее. Я не смогу сейчас с тобой увидеться, так как заканчиваю срочный отчет, но, как только у меня будут новости, я тебе позвоню. По какому номеру я могу с тобой связаться?

Томас оставил ему номер своего сотового телефона и сразу же направился в больницу, чтобы передать Джулио конверт со снимками.

Было три часа дня.

С самого утра у него во рту не было и маковой росинки; он выпил только три или четыре чашки кофе, и теперь дрожь пробирала его до костей, его трясло как в лихорадке, поэтому он остановился у первого попавшегося ресторана.

Но как только он проглотил три кусочка сандвича с беконом и латуком, то отодвинул тарелку.

— Вам не нравится? — спросила официантка.

— Вовсе нет, — заверил он ее. — Просто я не очень голоден.

Она с любопытством посмотрела на него и решила, что узнала:

— Вы не тот психиатр, которого тут показывали по телевизору?

— Да, — смущенно ответил он.

Томас мог бы прекрасно обойтись и без сомнительной известности, которую ему принес этот процесс.

— Вы верите, что все это произошло с ней на самом деле, с этой женщиной?

— Ну конечно!

— Здесь, в ресторане, некоторые клиенты говорят, что она лжет, что виновны вовсе не те, кого обвинили.

— Но тогда кто же это, по их мнению?

Официантку окликнул клиент. Она растерянно обернулась к нему и затем отошла от Томаса, так и не ответив. Считала ли она виновным его? Если бы она видела снимки, которые он только что передал доктору Конзидини, то, скорее всего, изменила бы свою точку зрения. Несомненно, эти доказательства должны увидеть судья, присяжные и все прочие.

Он посмотрел на часы: только половина четвертого. Как тянется время!

Мобильный телефон лежал перед ним на столе, и каждые три минуты Гибсон поглядывал на него с фанатичным упорством, словно стремясь заставить его зазвонить как по волшебству.

К его удивлению, и правда раздался сигнал. Томас поспешил ответить.

— Томас? Это твой большой друг, Вик. Как ты себя чувствуешь?

Томас не знал, что сказать. Почему директор, с которым они практически не общались уже довольно давно, звонит ему в самый разгар процесса?

Неужели доктор Конвей, поддавшись страху, выдала его? Был ли Джексон в курсе? Возможно, он хотел переговорить?

Однако он скоро был выведен из заблуждения.

— По-моему, ты не в форме, старина! По крайней мере, ты не очень хорошо выглядел на экране телевизора. Смотрел последний выпуск новостей?

— Нет, — довольно сухо ответил Томас.

— Томас, я звоню, чтобы дать тебе последний шанс. Как раз сейчас я составляю приказ о твоем увольнении. Но если ты убедишь этого безмозглого прокурора все замять, то я разрешу тебе самому написать заявление об уходе. Ты скажешь, что уходишь по личным обстоятельствам, что хочешь взять годичный отпуск для научной работы. Таким образом ты спасешь свою репутацию. А я обещаю тебе полную конфиденциальность, газетчики ничего не пронюхают.

— То, что случилось с Катрин, не имеет ни малейшего отношения к моей работе в клинике! Моя должность не продается, и я тоже!

— Что ж, тем лучше, — в спокойных интонациях директора звучала ирония, — потому что могу заверить, что по окончании процесса за тебя много не дадут!

Томас чуть было не похвастался, что у него на руках есть новые улики против обвиняемых, но удержался. Это было бы серьезной ошибкой. Он удовольствовался тем, что произнес с наигранной уверенностью:

— Что ж, господин директор, посмотрим, кто из нас двоих будет дороже стоить! — и положил трубку.

Его колотило от нервного возбуждения. Сегодня уж точно выдался неудачный день! Складывалось такое впечатление, что все до единого старались сказать ему что-то, чтобы извести, сбить с толку и попытаться его сломить!

Телефон снова зазвонил.

Он не решался ответить, потом подумал, что на этот раз могут быть хорошие новости.

Но звонил снова Вик Джексон.

— Я думал, что мы все сказали друг другу, — произнес Томас.

— Нет. Я хочу кое-что добавить: тебе следует доесть свой сандвич, так как силы еще пригодятся! — И повесил трубку.

Откуда эта настойчивость, эта жестокость?

Томас, поразмыслив об этой новой тактике, пришел к выводу, что, несмотря на победоносный тон Джексона, его звонки свидетельствуют скорее о его сильной уязвимости. Возможно, он побаивается, что снимки могут переломить ситуацию на процессе…

Если бы только доктору Конзидини удалось что-нибудь обнаружить!

Томас попытался дозвониться Джулии, сначала в клинику, затем домой, где оставил сообщение на автоответчике, надиктованное звучным тембром, который ей нравился. Единственный лучик света, единственная радость за этот мрачный день.

Он посмотрел на свой сандвич, есть совершенно не хотелось. Внезапно по его спине пробежал холодок: откуда этот чертов Джексон знает, что перед Томасом лежит почти не тронутый сандвич?

За ним следят? Наемный убийца… тот, который хладнокровно убил Наташу?

Впервые за многие годы — если не считать эпизода с булыжниками на лестнице — он почувствовал, что его жизнь в опасности и он действительно боится.

Это было странное, необъяснимое чувство: опасность или смерть где-то совсем близко, в любой момент может произойти что-то страшное.

Не важно как.

Не важно, откуда или от кого исходит угроза.

Он медленно обвел взглядом зал ресторана.

Здесь ли убийца? Может, это сидящий за соседним столом мужчина, уже несколько раз косившийся в его сторону? Вдруг это бандит, которому поручили разделаться с Томасом на месте, если он откажется от предложенного директором соглашения? Хотя, возможно, это просто человек, который видел его в газетах или по телевидению. Томас ускорил шаг, сел в машину и не теряя времени завел мотор.

Взгляд в зеркало заднего вида позволил ему удостовериться в том, что он не стал жертвой собственного воображения: стоявший напротив «камаро» сделал шумный дугообразный разворот и последовал за ним.

Это уже не было случайным совпадением!

Сердце Томаса, и без того подхлестнутое кофе и сигаретой, учащенно забилось.

Что нужно этому типу?

Возможно, его приставил Тамплтон для слежки и выявления новых улик, которые инспектор сможет использовать в том случае, если они проиграют процесс и расследование будет продолжено.

Или это убийца Наташи, покушавшийся на его жизнь или, по крайней мере, пытавшийся ранить и тем самым запугать Томаса?

Гибсон решил, что так или иначе нужно избавиться от слежки. Он не мог рисковать, приведя преследователя прямо к лаборатории доктора Конзидини.

Он попытался увеличить скорость, но ему не повезло: на ближайшем светофоре загорелся красный свет.

Что делать? Машин на перекрестке не было. Убийца нагонит его через несколько секунд, целясь из окошка своей машины, как в старых фильмах про гангстеров или в полицейской хронике, показывающей кварталы Лос-Анджелеса.

Поскольку выбор был невелик, он поехал на красный свет. Когда Томас, покосившись в зеркальце, увидел, что «камаро» сделал то же самое, последние сомнения рассеялись. За ним на самом деле следят, причем в открытую!

Он еще прибавил газ, Томас любил свой мощный быстрый «порше», но, несомненно, никогда еще эти качества не были так важны, как в данный момент, когда его жизнь зависела от скорости.

Он запетлял, сознательно выбирая небольшие узкие улочки и даже переулки, и вскоре «порше» оторвался от преследователя. По крайней мере в зеркале заднего вида больше никто не маячил.

Томас вздохнул с облегчением. Прикинув, что, продолжая ехать по Нью-Йорку, он рискует снова попасться на глаза убийце, выехал за город, решив переждать где-нибудь неподалеку, чтобы, в случае если Джулио позвонит, добраться до его судебно-медицинской лаборатории можно было максимум за полчаса.

Он проехал по Вашингтонскому мосту и на съезде выбрал двухполосное шоссе.

Вдоль дороги величаво стояли ели; несмотря на всю опасность сложившейся ситуации, Томас на какое-то мгновение был захвачен этой красотой. Он подумал о том, что ему недостает общения с природой и, когда все будет позади, он сможет посвятить больше времени простым радостям, наслаждаясь видом леса, гор и озер.

Неоднократно он поглядывал назад, чтобы убедиться, что «камаро» его не преследует. Наконец он сбросил скорость почти до нормальной.

Томас посмотрел на часы. Четыре тридцать! Он попытался дозвониться до лаборатории доктора Конзидини, чтобы узнать, на месте ли тот, но передумал. У врача-эксперта была превосходная репутация, но, в конце концов, он ведь не волшебник! Необходимо дать ему время для работы над снимками.

Через несколько секунд он заметил в зеркале нагонявший его грузовик.

Поначалу это его не слишком обеспокоило: наверняка это какой-то водитель, спешащий доставить срочный груз. И потом, водители грузовиков, полжизни проводящие в дороге, славятся пристрастием к лихой езде.

Из гордости Томас не захотел дать себя обогнать и прибавил скорость. Стрелка спидометра дошла до ста сорока, расстояние, отделявшее «порше» от грузовика, возросло. Но меньше чем через минуту последний почти нагнал Гибсона. Дистанция в сто метров вскоре сократилась до пятидесяти — ничтожное расстояние при подобной скорости.

Чего именно добивался этот водитель грузовика? Обогнать его? Линия, разделявшая две полосы дороги, закончилась, встречных машин практически не было. Тогда почему он оставался позади? Возможно, «порше» набрал слишком большую скорость? Томас подумал, что в таком случае ему остается только притормозить, чтобы вежливо дать грузовику обогнать его.

Он не хотел ехать с этим типом наперегонки, хотя и был уверен в своем преимуществе. К тому же зачем испытывать судьбу, ведь можно попасть в аварию.

При первой же возможности он все же сбросил скорость и прижался к правому краю дороги, однако каково же было его удивление, когда он увидел, как грузовик надвигается прямо на него. Потом преследователь резко прибавил скорость, и его бампер навис над «порше».

Томас в ужасе нажал педаль газа и без труда оторвался от грузовика. Складывалось впечатление, что ему снится кошмар и какая-то группировка, возможно мафия, располагающая большими средствами, решительно намерена убрать его. Он попытался взять себя в руки, но в этот момент заметил впереди, в нескольких сотнях метров, вторую тяжеловесную громадину, которая буквально летела навстречу.

— Но он сумасшедший! — вскрикнул Томас.

При подобной скорости столкновение было неизбежно. К тому же сзади его нагонял другой грузовик!

Необходимо что-то сделать!

Срочно!

От безысходности Томас попытался податься влево. Грузовик сделал то же самое. Гибсон понял, что положение куда сложнее, чем можно было предположить, так как позади второго грузовика ехал третий!

Оба ряда теперь были заняты громадными машинами, водители которых непрерывно сигналили.

Их разделяли немногим больше трехсот метров. Через несколько секунд произойдет столкновение.

Томас надавил на педаль тормоза и рванул руль влево — маневр, который он неоднократно практиковал в молодости на испытательных трассах. «Порше» сделал резкий поворот, затем, развернувшись, заскользил назад в кювет, но поворотом руля Гибсон умудрился выровнять машину. Грузовик, следовавший за ним, повернул влево, чтобы подрезать, но ловкий маневр обманул его, и Томас смог увильнуть.

В зеркале он заметил, что грузовики остановились. Вцепившись в руль влажными руками, он, тяжело дыша, погнал по дороге. Звонок телефона заставил его подпрыгнуть на месте.

Это был доктор Конзидини, сообщивший, что закончил и может отдать предварительное заключение, если Томас заедет к нему в лабораторию. Перед тем как положить трубку, он коротко заметил:

— Не знаю, кто проделал все это с молодой женщиной, но эти люди явно ненормальные.

Глава 54

Томас впервые находился в судебно-медицинской лаборатории, и если его до этого и посещали сомнения по поводу собственного призвания к психиатрии, то сейчас они бы испарились.

Конечно, в психиатрической клинике ему приходилось сталкиваться с душевными страданиями, различными комплексами, отклонениями, маниями, но он предпочитал это порой бесконечно угнетающее зрелище перспективе ежедневно созерцать трупы, а также отдельные части человеческого тела — а именно это отличало интерьер лаборатории доктора Конзидини.

В отличие от Томаса его бывший однокашник с поредевшими седыми волосами выглядел значительно старше своих сорока трех лет. Он повел его в ту часть лаборатории, где работал над снимками. Доктор Конзидини, бросив на Томаса сочувственный взгляд, произнес с усмешкой:

— Люди полагают, что совершают идеальное преступление, но они даже представления не имеют о следах, которые оставляют после себя! — Он указал на прозекторский стол, где лежала рука, судя по форме и обилию волос принадлежавшая мужчине (зеленоватый оттенок кожи свидетельствовал о том, что тело долгое время находилось в воде). — Тело нам так и не удалось найти, это нередко бывает, когда пытаются замести следы. Но для специалистов за любой деталью кроется важная информация. Под ногтями этой руки мы обнаружили частички кожи. Анализ показал, что они принадлежат весьма влиятельному человеку, артисту, на самом деле являвшемуся любовником погибшего. Этот деятель, полагавший, что не оставил ни единого следа, в данный момент объясняет полиции, как именно в тот вечер он убил своего партнера.

Удивленный и одновременно шокированный, Томас не осмелился комментировать это объяснение, способное поразить любого, кому не доводилось слышать об успехах медицинской криминалистики.

Они прошли мимо трупа, грудная клетка которого была полностью вскрыта и некоторые органы разложены на столе, что внушило Томасу еще большее отвращение.

— Этот женился в тридцать девять лет, отравлен своей женой, та в течение года подмешивала мизерные дозы мышьяка в сахар, а он посыпал этим сахаром кашу каждое утро. Следы мышьяка есть во всех жизненно важных органах.

— Пожалуй, я по-прежнему буду придерживаться яичницы с беконом.

Доктор Джулио Конзидини улыбнулся:

— Поначалу мне это тоже внушало отвращение. Спустя какое-то время я понял, что в глубине души люди не такие уж плохие. Просто больные, отчаявшиеся. Никто не научил их быть счастливыми. Мне удалось проникнуться состраданием. Тебе должна быть хорошо знакома эта палитра, не так ли?

— Это точно… но у душевного страдания несколько иной цвет!

Находясь в помещении, насквозь пропитанном парами формалина, он не осмелился добавить: «И запах у него другой!»

Тем временем они подошли к большому экрану. Конзидини погасил свет и включил проектор. На экране появился тот самый снимок, который несколько часов назад Томас доставил в лабораторию. На него было невозможно смотреть без возмущения и отвращения.

Аккуратные руки в резиновых перчатках (очевидно, доктора Конвей, проводившей осмотр) раздвигали ягодицы так, чтобы можно было сфотографировать внутреннюю сторону.

Сразу бросалось в глаза множество ссадин и красных пятен, таких темных, что они казались черными, — по всей видимости, это были пятна свернувшейся крови. Также были заметны многочисленные прозрачные осколки, происхождение которых Томас не мог определить, однако они походили на кристаллы либо на стекло.

Но то, что шокировало больше всего, — это явный след укуса на внутренней стороне левой ягодицы, в непосредственной близости к анусу. От укуса тянулась струйка крови, а также нечто напоминавшее нить или довольно длинный темного цвета волос, явно не принадлежащий Катрин.

Судя по размеру, этот укус не мог быть нанесен взрослым человеком, разве что карликом. След не был оставлен ребенком — это было бы совсем уж невероятно.

Может, это связано с животным?

Доктор Конзидини взял указку:

— Конечно, я не осматривал саму жертву, что в целом предпочтительнее, но, полагаю, качество этих снимков позволяет мне сделать достаточно точное заключение. Сможешь ли ты воспользоваться им на процессе, принимая во внимание тот факт, что оно основано на анализе снимка, а не на личном осмотре? Не мне тебе говорить, что я отнюдь не являюсь адвокатом, Бог уберег! В любом случае я дам тебе свое заключение, можешь делать с ним все, что захочешь. Во-первых, мне кажется очевидным, что здесь имел место анальный секс.

Анус претерпел чрезмерное растяжение, наблюдается ненормальное покраснение кожи, что возникает лишь в тех случаях, если мышцы были грубо травмированы, если можно так выразиться. Также повсюду видны разрывы микрососудов. Вот эти кровотечения наталкивают меня на тот же вывод. Эта молодая женщина, возможно, впервые, так сказать, подверглась подобному сношению, либо насильник был куда крупнее, чем ее постоянный партнер. Ну и конечно, изнасилование не сопряжено с предварительной подготовкой, обычно сопровождающей половой акт.

— Это совпадает с мнением врача, осматривавшего ее после изнасилования. Она действительно была принуждена к анальному сексу.

— Это мне кажется очевидным.

Конзидини замолчал, затем указал на множественные крошечные осколки вокруг ануса:

— То, что мы здесь видим, — это осколки стекла.

— Ты уверен?

— У них цвет, прозрачность и текстура стекла. Я решительно настаиваю на этом. Я сравнил с десятками образцов из моего банка данных. Не спрашивай меня о том, откуда у жертвы осколки стекла между ягодицами. Я читал в газетах, что она была изнасилована на вечеринке, если так можно назвать подобную оргию! Возможно, кто-то из приглашенных разбил стакан, а обнаженную жертву усадили прямо на осколки, или она упала на пол, прямо на стекло. — Конзидини, поколебавшись, попытался сконцентрироваться на болезненном сюжете. — Теперь об укусе.

Томасу не терпелось услышать мнение судебно-медицинского эксперта по этому вопросу. А тот перешел прямо к делу:

— Это укус крысы. Если быть более точным, монгольского тушканчика.

— С чего ты это взял? — недоверчиво спросил Томас, глубоко шокированный услышанным, — Честно говоря…

— Ты видишь этот волос? — спросил Конзидини, указывая на темный штрих на снимке.

— Да, конечно.

— На самом деле это не волос, а ус.

— Ус тушканчика?

— Точно.

— Я не могу понять, как ты это выяснил по фотографии!

— Подожди, я не закончил. Ты заметил эту черную точку на конце уса? — спросил доктор.

— Да. Я не задавался вопросом, что это могло бы быть, но, поразмыслив, я предпочел не углубляться, — сказал Томас, который предположил, что это нечто вроде экскрементов.

— Это не то, о чем ты думаешь, — сказал Конзидини, верно интерпретировавший тень отвращения, скользнувшую по лицу Томаса.

Доктор, взяв мышку своего компьютера, подключенную к проектору, изобразил вокруг утолщения на конце волоска треугольник. Он щелкнул несколько раз, что позволило увеличить выделенный фрагмент.

— А теперь что ты видишь? — спросил доктор.

Томас посмотрел на него с недоверием. Он прекрасно знал, что плотность изображения на снимке ограничена и слишком сильное увеличение негативно влияет на четкость картинки; контуры изображения практически утратили смысл, так как точки, из которых оно состояло, расплывались. Увеличение было чрезмерным. Поэтому перед глазами мельтешила лишь бесформенная масса наложившихся друг на друга пятен. Он с трудом различал темную полоску, которая, как он догадывался, должна была означать волосок, Доктор опередил его возражение:

— Ты ничего не видишь, но это нормально. У меня есть новая программа, которая проводит мост между точками снимка и делает изображение более доступным с помощью самых ничтожных и невидимых невооруженному глазу указателей. Ты увидишь, результаты поразительные…

Он переместил мышь на меню в верхней части экрана, поставил на кнопку Восстановить и щелкнул клавишей.

Не прошло и нескольких секунд.

Томас отшатнулся назад.

Голова настоящего монстра, действительно ужасающего насекомого, появилась на экране.

— Перед тобой экземпляр Xenopsylla cheopis, блохи, паразитирующей на крысах и иногда на монгольских тушканчиках.

В подтверждение своего фантастического на первый взгляд тезиса доктор взял лежавшую рядом толстую энциклопедию, посвященную насекомым, одну из многочисленных книг библиотеки судебно-медицинского эксперта, открыл страницу, отмеченную закладкой:

— Вот, смотри: ты удостоверишься, что эта программа фантастически эффективна.

Томас посмотрел на увеличенный рисунок, изображавший Xenopsylla cheopis, сравнил его с «восстановленным» экземпляром и вынужден был признать, что сходство было на самом деле разительным. Никаких сомнений: это был один и тот же вид. Быстро пробежав глазами статью, он прочел, что этот вид блох никогда не встречается у людей.

Вывод напрашивался сам: темный штрих на фото скорее всего не был ни мужским, ни женским волосом, он являлся усиком монгольского тушканчика.

— Вне всякого сомнения, усик, — мечтательно добавил Конзидини.

Томас, предполагавший, что лабораторный анализ снимка поможет пролить свет на случившееся с Катрин, еще больше запутался. Откуда взялись осколки стекла и блоха, паразитирующая на грызунах? Он не видел в этом никакого смысла.

— Но как этот маленький грызун мог укусить молодую женщину за внутреннюю часть левой ягодицы?

Конзидини развел руками:

— Я не могу ничего тебе сказать по этому поводу. Это тебе разгадывать! Знаю только то, что эти укусы в любом случае принадлежат маленькой крысе!

Глава 55

Выйдя из лаборатории, Томас, предварительно убедившись, что за ним никто не следит, задержался на какое-то время у своей машины. Он был настолько обеспокоен тем, что только что узнал от доктора Конзидини, который отдал ему шокирующие снимки и подписанное им заключение (он также пообещал Томасу, что в случае необходимости непременно выступит в суде в качестве эксперта), что напрочь забыл о далеко не ординарных событиях, происшедших во второй половине дня.

Полностью погрузившись в свои мысли, он стремился разрешить невероятную загадку: каким образом Катрин могла быть укушена крысой? Решительно, что-то в этом сценарии не сходилось!

Были налицо два факта, по всей видимости несовместимые. Сначала Катрин была изнасилована на светском приеме у Джексона. Затем ее покусала крыса. Не хватало сущей малости — логической нити между двумя событиями.

В течение пяти минут напряженных размышлений он жонглировал этими двумя не сочетающимися фактами, потирая лоб в недоумении. Он посмотрел на часы.

Семь вечера.

Времени оставалось совсем немного.

Примерно через двенадцать часов возобновится процесс.

Последний, впрочем самый важный, свидетель — это Катрин.

Если ее поведение во время допроса будет небезупречным, адвокат защиты сможет, а он, естественно, постарается это сделать, поймать ее на противоречиях, заставив тем самым смутиться, выдать собственную неуравновешенность. В результате у присяжных возникнут небеспочвенные сомнения.

«Обоснованные сомнения» — вот все, чего нужно добиться защите, чтобы оправдать обвиняемых!

Значит, он, Томас, во что бы то ни стало должен установить связь между изнасилованием и крысой. Здесь таился ключ к разгадке, он это чувствовал — и, впрочем, помимо разгадки следовало отыскать неоспоримое доказательство, которое позволит прокурору сделать свою заключительную речь столь убедительной, что присяжным не останется иного выхода как приговорить обвиняемых.

Пол Кубрик.

Необходимо позвонить ему без промедления, чтобы рассказать последние новости: об уклончивом половинчатом признании доктора Конвей, которая, так сказать, была вынуждена изъять пресловутую седьмую страницу своего отчета, являвшуюся, по всей видимости, наиболее компрометирующей для обвиняемых; о новой попытке запугать его самого и особенно о странных выводах, к которым пришел доктор Конзидини, проведя экспертизу обнаруженных снимков, отсутствовавших в отчете.

Он в лихорадочном нетерпении набрал номер прокурора, который, будучи холостяком и человеком крайне амбициозным, нередко работал допоздна. Но он не застал его в кабинете, и ему пришлось насесть на туповатую секретаршу, которой потребовалось время, чтобы понять всю срочность ситуации. Утомленная его настойчивостью, она все же дала Томасу номер домашнего телефона Кубрика. Но и дома Томас его не застал.

Тогда он подумал о Джулии.

Из-за всех этих событий ему не удалось соблюсти их негласный договор — каждый день незадолго до шести они обязательно созванивались, чтобы договориться и поужинать вместе.

Дозвонившись до нее, он вновь наткнулся на автоответчик, оставил краткое сообщение, пояснив, что сейчас, в семь часов вечера, он пока не собирается немедленно ехать домой. То, что Джулия в этот час еще не вернулась с работы, несколько обеспокоило его, обычно она не задерживалась в клинике после шести.

Только бы с ней ничего не случилось, вдруг Шмидт или обвиняемые решили припугнуть и ее! Они, должно быть, уже проведали с некоторых пор, что Джулия приютила его у себя, тем более что они установили слежку. Что, если они готовы пойти на любой самый гнусный шаг, лишь бы достать его?

Он предпочел отогнать эту мысль: вряд ли противники посмеют зайти так далеко, они не осмелятся! К тому же им не удастся чего-либо добиться таким образом! В конце концов, Джулия не могла оказать большого влияния на исход процесса, подлинным вдохновителем которого являлся Томас.

Он вновь погрузился в размышления по поводу этой квадратуры круга — загадочного происхождения крысиного укуса: как он связан с тем, что довелось перенести Катрин?

В прошлом ему попадались пациенты, чьи проблемы на первый взгляд казались неразрешимыми — настоящие загадки, иероглифы, не поддающиеся расшифровке, — и все же в тех случаях, даже если он и не отдавал себе в этом отчета, все детали проблемы были в его распоряжении. Они маячили у него под носом, но он их не замечал. Или, точнее, не мог расположить их таким образом, чтобы выявить в этом какой-то смысл.

Что, если сейчас то же самое? Возможно, у него в руках есть все необходимые детали.

Очнувшись на минуту от размышлений, он помедлил, разглядывая прохожих. В эту пору, должно быть, многие торопились в кино или ближайший ресторан. Большинство коммерсантов уже закрыли свои магазины.

Однако один ярко освещенный бутик неподалеку явно представлял собой исключение: возможно, здесь задержалась какая-нибудь клиентка. Дверь открылась, на пороге рядом с рассыпавшейся в традиционных любезностях продавщицей появилась очень элегантная женщина в кожаных сиреневого цвета перчатках, она держала в руке полосатую коробку, перевязанную ленточкой. Бросив рассеянный взгляд на вывеску, Томас констатировал, что это шляпный салон, отсюда и необычная форма коробки.

Клиентка с несколько взволнованным видом направилась в сторону машины Томаса, ускоряя шаг, — возможно, ее покупка вовсе не предназначалась в подарок законному мужу, а была сделана для какой-то тайной встречи? Проходя рядом с машиной Томаса, она столкнулась с кем-то из прохожих, и ее красивая коробка слегка задела зеркало заднего вида.

Внезапно — оттого ли, что он занервничал, отвлекшись от своих мыслей, или же, напротив, его вдохновило видение стройных ног — его осенила мысль. Коробка, нечаянно задевшая «порше», своей формой и полосками напомнила ему одну деталь из длинного рассказа Катрин: она упомянула о том, что на вилле Джексона один из насильников, Джозеф Харви, держал в руке клетку.

Ни Томас, ни прокурор, ни Джулия не знали, что бы это значило, и решили не принимать в расчет эту деталь. Но что переносят в клетке?

Обычно птиц.

Но также разных достаточно мелких животных, которые могут там поместиться, но не могут сбежать из клетки… например, крысу!

Похоже, после долгого бесплодного периода его мозг лихорадочно заработал, и в этот момент его снова осенило.

Он вспомнил об одном факте из досье, заведенного прокурором на Харви, — впрочем, как и на каждого из подозреваемых, — они просматривали это досье вместе с Джулией. Это служило еще одним косвенным подтверждением, что литературный критик переносил в клетке крысу. Несколько лет назад Харви опубликовал эссе на тему Человек и крысы, знаменитый случай из психиатрической практики, изученный Фрейдом. Речь шла об одном мужчине, помешавшемся на грызунах, мучившем их почти так же, как знаменитый писатель Марсель Пруст, если верить слухам. К тому же в центральной части своего исследования Джозеф Харви проводил аналогию между автором «В поисках утраченного времени» и типом, описанным знаменитым венским психиатром.

Случайно ли Джозеф Харви выбрал для исследования тему, связанную с крысами в литературе и психоанализе? Не скрывается ли за этим на первый взгляд чисто интеллектуальным подходом проявление иных — глубинных, потаенных и потому неискоренимых — интересов?

Вне зависимости от того, справедливо или нет данное подозрение, но на данный момент у Томаса не было иных вариантов. Он в самом деле не мог себе позволить пренебречь даже такой зацепкой, так как время неумолимо утекало. Необходимо было цепляться за малейшую надежду продвинуться в расследовании, а это означало, что следует идти до конца цепочки.

Он без труда нашел адрес Джозефа Харви в телефонном справочнике. Последний жил совсем поблизости — в Верхнем Ист-Сайде, рядом со Второй авеню.

Гибсон не мешкая направился туда, припарковал свою машину в нескольких метрах от дома Харви и медленно пошел ко входу. Это было довольно симпатичное здание с фасадом в старинном английском стиле, с черной дверью и бронзовым молотком. На бронзовой табличке значилось имя критика. Томас приподнял молоток, похоже заменявший звонок, но, уже занеся его для удара, засомневался.

Конечно, Харви был прекрасно осведомлен о том, какую роль психиатр играет в процессе. Согласится ли он его принять? И если да, то какие вопросы Томас собирается задать ему?

Действительно ли он является маньяком?

Если и правда этот любитель крыс принес клетку с одной из них с собой к Джексону 15 июля? А потом он дал ей команду, как это делают дрессировщики собак, укусить Катрин.

Основание для подобных рассуждений было весьма слабым, критик просто выставит его за порог. Впрочем, он, возможно, вообще не согласится его принять, соблюдая указания своих адвокатов избегать отношений с противной стороной. И те же адвокаты будут сразу поставлены в известность о проводимом Гибсоном расследовании, они, несомненно, догадаются, что какой-то снимок выплыл на поверхность. Пожалуй, сейчас не время их тревожить.

Лучше еще раз попробовать связаться с Полом Кубриком, чтобы сообщить ему последние новости.

«Еще и лучше, смогу вернуться к себе», — подумал он, забыв на минуту, что они с Джулией не связаны никакими официальными либо гражданскими обязательствами. Но, возможно, это недолгое пребывание под одной крышей стало для него чем-то большим, о чем он даже не подозревал. В любом случае одно он знал твердо, что счастлив каждый вечер видеть улыбку этой женщины, которую любил все больше. «Счастлив» — было ли это слово подходящим? Возможно, он просто был совершенно одурманен?

Томас спустился по ступенькам и направился к машине, оглядывая напоследок резиденцию критика, словно неосознанно ища некую важную деталь, как вдруг он заметил, что окно дома приоткрыто.

Ему в голову пришла сумасшедшая идея.

Он снова поднялся по ступенькам, постучал молотком, выждал несколько секунд, постучал в дверь еще раз, но уже сильнее, чтобы убедиться, что в доме действительно никого нет. Взбудораженный, он посмотрел по сторонам и, увидев, что на улице не видно ни одного прохожего, несмотря на дневное время, двинулся к окну, приподнял его и проскользнул внутрь жилища. Его сердце бешено колотилось.

Что он здесь делает?

Он проник посредством взлома к видному представителю нью-йоркских интеллектуальных кругов — ни более ни менее. Это могло довести его до тюрьмы или, во всяком случае, причинить ему большие неприятности, но отступать было слишком поздно.

Обстановка дома была довольно богатой, в соответствии с идеей о том, что квартиру интеллектуала можно сделать действительно удобной: цветная кожа, изысканные ткани, литографии современных художников, бесчисленные книги по современному искусству, большое количество романов, а также, рядом с телефоном, внушительная пачка бумаги — несомненно, неопубликованная рукопись. Все было уставлено различными африканскими безделушками, что объяснялось, если, конечно, сведения Джулии и Томаса были верными, приверженностью Харви к путешествиям в экзотические страны вроде Марокко или Алжира.

В углу гостиной Томас заметил нечто странное: там стояла металлическая сушилка для белья, где кроме обуви были развешены большие квадратные куски белой ткани, удивительно напоминавшие старые хлопчатобумажные пеленки, вытесненные из обихода памперсами.

Томас на мгновение удивился. Согласно имеющимся данным, критик был холостяком, детей у него точно не было. И потом, как могло случиться, что мужчина, зарабатывавший на жизнь в качестве литературного критика, вынужден был сам заниматься стиркой белья? Томас решил было, что он поступает так, видимо, из жадности. Но доктору Гибсону не удалось углубиться в загадку этой странной сушилки, так как донесшийся слева шорох заставил его подпрыгнуть.

Он повернулся и увидел то, что побудило его нанести «визит» без приглашения: в углу на столике маленькая коричневая крыска весело бегала в колесе, закрепленном в клетке.

Томас ощутил странный холодок: все части интеллектуальной головоломки, словно по волшебству, вдруг встали на свое место.

Ошеломленный, он подошел к клетке и разглядел вторую крысу, дремавшую в углу.

В это время грызун, сновавший в колесе, заметив Томаса, остановился, чтобы рассмотреть его с любопытным и недоверчивым видом, характерным для этих зверьков. Успокоившись, он просунул мордочку между прутьями клетки в явной надежде, что Томас его покормит. Последний наблюдал за ним. Неопасный, скорее, симпатичный зверек был немногим крупнее мыши-полевки или серой мыши, от которых он отличался коричневым окрасом и довольно развитыми ушами.

Тут Томас подметил кое-что подтвердившее заключение доктора Конзидини: усы обоих обитателей клетки были точь-в-точь как тот, что был запечатлен на снимке.

Значит, Катрин и Наташа не солгали насчет клетки! Вся эта история, непонятная на первый взгляд, вовсе не была придумана Катрин; отсутствовавшие в отчете фотографии доказывали, что она была укушена грызуном, возможно, тем маленьким забавным животным, которое находилось перед его глазами. Крыса, сообразив, что Томас не предлагает ей ничего съедобного, принялась снова непрерывно крутить свое колесо.

Внезапно позади себя Томас услышал скрежет ключа, поворачивающегося в замке. Сердце в груди на мгновение замерло. Кто-то явно входил в дом! Томас прикинул расстояние до окна и понял, что добежать до него не успеет.

Он открыл ближайшую дверь слева от себя, это оказался стенной шкаф. Он скользнул туда, но закрыл за собой дверь, лишь разглядев широкую фигуру Джозефа Харви с его вечной черной широкополой шляпой.

Тяжело дыша, тот остановился посреди гостиной. Томас в щель между пальто мог видеть, как он нахмурил брови. Внезапно Харви, подозрительна оглянувшись, принюхался. Ему показалось, что в воздухе витает аромат какой-то чужого парфюма. Он не дал бы голову на отсечение, но запах определенно был.

Однако он только что присутствовал на коктейле, устроенном в честь одного начинающего автора, где пожал уйму рук и подставил щеку для поцелуя не одной сильно надушенной женщине. К тому же он получил роман с автографом восходящей звезды американской литературы; за этим писателем он скрепя сердце признал скромное дарование: тот имел храбрость отказаться от предложения дать интервью у Харви дома на следующий уикэнд и гордо проигнорировал его довольно явные ухаживания — это возмутило критика, тем более что он точно знал, что писатель придерживается сходной сексуальной ориентации.

Харви окинул взглядом комнату и заметил, что большое окно осталось открытым. Это обстоятельство показалось ему странным, так как он помнил, что закрывал его утром перед уходом.

Но он устал и выпил больше, чем следовало, скверного игристого вина: все-таки способ забыть о неприятностях, зачастую связанных со светскими мероприятиями. Эти скупердяи-издатели подавали поддельное шампанское, а потом удивлялись, что критики не жаждут воспевать их издания!

Харви пошел закрыть окно, снова отметив запах незнакомого одеколона в комнате; заметив приоткрытую дверцу шкафа, он направился к нему. Мгновенно вспотевший Томас вжался в угол.

Зазвонил телефон.

Харви, к великому облегчению Томаса, который с нарастающим волнением вслушивался в звук приближающихся шагов, отошел и остановился перед маленьким столиком в углу, где находился телефон. Он выпустил роман из толстых пальцев и снял трубку. Звонил издатель, напечатавший роман молодого автора, тот сообщил ему, что Харви даже не упомянул в своей колонке о романе. Критик негодовал:

— Послушайте, Ал ужасно вел себя со мной!

— …

— Дорогой друг, знайте, что я не вчера появился на свет! Я знаю, что он собой представляет. Он изображал передо мной испуганную девственницу, это просто некрасиво! Я предложил ему зайти ко мне в следующую субботу ближе к полуночи, чтобы рассказать о своей книге.

— …

— Хорошо, полночь — это немного поздно, но я полуночник. Но ему следовало бы отдавать себе отчет в том, что я ему ничего не должен, что приглашаю его к себе вовсе не потому, что у него хорошенькая задница, которую я собираюсь восхвалять в критическом обзоре! Сначала мне необходимо выяснить, действительно ли он талантлив, — вы понимаете, что я хочу сказать?

Во время новой паузы его нахмуренное лицо озарилось заинтересованной улыбкой.

— Послушайте, если вы убедите его, что это для его же блага, я готов изменить свое решение. — После паузы он продолжил: — Последнее замечание: поскольку он не понял с первого раза, мне требуется компенсация с вашей стороны! Я мечтаю поехать в Марокко на следующей неделе, чтобы написать статью, и мне нужна помощь в покрытии дорожных расходов.

— …

По его губам скользнула алчная улыбка — попался, голубчик!

— Ну, скажем, удвойте сумму, и я в вашем распоряжении!

— …

— Прямо сейчас? Ну вот наконец сообразительный и расторопный человек! — произнес он льстивым голосом. — Я смогу оказаться там через пятнадцать минут! Вести с вами переговоры одно удовольствие!

Он повесил трубку и на минуту задержал руку на телефоне, явно довольный. Он добился того, чего хотел, и даже большего, с этой маленькой дополнительной компенсацией, помимо предстоящего удовольствия; за такие вещи он был готов и заплатить, что порой ему и доводилось делать.

Этот короткий разговор возбудил его до такой степени, что он и думать забыл о подозрительном запахе туалетной воды и о приоткрытом окне. Внезапно все, кроме назначенной издателем встречи, утратило значение.

Однако, несмотря на охватившее его возбуждение, он помнил о животных и, перед тем как отправиться на встречу, подошел к клетке, убедился, что грызуны ни в чем не нуждаются. Харви вышел из комнаты, бросив им нежно: «Доброго вечера, мои ангелочки!»

Томас, крайне удивленный абсурдной нежностью этого прощания, выждал несколько долгих минут после того, как до него донесся звук захлопнувшейся входной двери, и лишь затем выбрался из шкафа, где уже начинал задыхаться. Все еще находясь под впечатлением от неожиданного прихода критика, он, выбрав момент, решился покинуть дом через дверь.

Глава 56

Добравшись до квартиры Джулии, Томас обнаружил, что входная дверь неплотно закрыта и изнутри доносится почти оглушающая музыка.

«Возможно, я не так хорошо ее знаю, — подумал он, — но все-таки она не настолько рассеянна, да и слушать столь громкую музыку, как это делают подростки… Это не в ее привычках».

Джулия была очень собранной, к тому же она уважала спокойствие своих соседей. Ему тут же представилось худшее: наемный убийца забрался к ней в квартиру в поисках Томаса, но, не найдя его, — от расстройства или по другой причине — в конце концов, она очень красивая женщина, — взялся за Джулию.

Томас увидел посреди гостиной хорошенькие черные туфельки — те самые, которые были на Джулии утром, если память его не подводит. Может, она сбросила их, когда, обезумев, бежала от убийцы? Эта мысль только усилила смертельную тревогу, сдавливавшую ему грудь.

— Джулия!

Не получив ответа, он окликнул ее снова, на сей раз выкрикнув ее имя. Никакого эффекта.

Он поспешил в ее спальню. Дверь была распахнута, и, к своему большому удивлению, он обнаружил Джулию в небрежно запахнутом или же, напротив, умело приоткрытом пеньюаре, она лежала на красивом турецком диване яблочно-зеленого цвета. С бокалом в руке, закрытыми глазами, в мечтательном и расслабленном состоянии, она слушала убаюкивающую музыку Sexual Healing Марвина Гея.

Несмотря на облегчение, Томас в то же время ощутил досаду, оттого что напрасно беспокоился. Он также был слегка смущен, так как ему была видна обнаженная грудь Джулии, а поскольку глаза ее были закрыты, то он оказался в положении подглядывающего.

Конечно, он уже дважды видел ее обнаженной, но так как они, живя бок о бок на протяжении уже нескольких недель, до сих пор не стали любовниками, у него возникло впечатление, что он вторгается в ее интимную жизнь. В то же время Гибсон сознавал, что все это крайне возбуждающе.

Стоит ли ему оставить Джулию наедине с ее грезами или все же воспользоваться моментом, чтобы рассказать обо всем, что произошло с тех пор, как они расстались утром?

Он уже хотел было выйти из комнаты, когда она открыла глаза. Джулия не оказалась ни удивленной, ни шокированной, увидев его в своей комнате, не запахнула свой пеньюар, однако Томас не мог определить, что это — легкая провокация с ее стороны, или она просто не отдает себе отчета, что ее грудь наполовину открыта.

Одним глотком она осушила свой бокал и поставила его на круглый столик из канадской березы — темно-красный цвет выигрышно смотрелся на фоне зелени турецкого дивана — и адресовала Томасу манящую улыбку. Она явно была навеселе.

— Джулия, я волновался! Ты оставила дверь квартиры открытой.

Она, казалось, удивилась, но куда больше ее позабавила собственная небрежность.

— Я не знала, это, наверное…

Она собиралась сказать: «алкоголь», но, возможно, побоялась шокировать Томаса. Не будучи осведомленной обо всех его привычках и пристрастиях, она все же была в курсе, что он не был ярым приверженцем выпивки. Может быть, его разочарует тот факт, что она напилась посреди недели.

— Где ты была? Я пытался до тебя дозвониться после полудня.

— Я провела время с Катрин. Мы были в «Яйце».

— В кондитерской?

— Да, ей было грустно, и я подумала… Мы выпили немного шампанского. — Она подавила смешок.

— Да уж вижу. Она сейчас в клинике?

— Да, я отвезла ее туда около пяти или шести.

— Уже легче, потому что со мной сегодня днем стряслось нечто невероятное. — Он вкратце описал ей эпизод с грузовиками и продолжил: — Но это еще не самое интересное! Помнишь, ты недоумевала по поводу недостающей седьмой страницы отчета? Ну так вот, представь себе, ты напала на верный след: доктор Конвей призналась (хотя прямо она этого не сказала), что ее заставили — догадываешься кто? — изъять страницу. И она дала мне фотографии, пропавшие вместе с этой частью отчета.

Томас достал снимки из конверта и протянул Джулии. Когда та их увидела, радостное выражение тут же исчезло с ее лица, сменившись испугом.

— Что они с ней сделали? Она была… укушена? — осмелилась она наконец вымолвить.

— Да. Крысой. И представь себе, я знаю, кому принадлежала эта крыса.

— ?..

— Джозефу Харви.

— Критику?

— Да, я только что от него. Я проник к нему в дом и обнаружил там клетку, ту самую, что Катрин видела на вечеринке. У Харви есть две крысы, то есть это монгольские тушканчики.

— Это ведь разновидность крыс?

— Да, а еще точнее — именно та разновидность. Заключение судебно-медицинского эксперта, у которого я консультировался, точное. Катрин была укушена монгольским тушканчиком. Ты видишь этот волосок?

Джулия снова посмотрела на снимок, отвращение боролось в ней с возмущением.

— Так вот, — продолжил Томас, — это не волос, это ус крысы. Об этом говорится в заключении.

Он достал его из конверта и дал Джулии.

— Блоха? — удивленно сказала она, быстро его просмотрев.

— Да, специфический для тушканчиков паразит. Это позволило определить разновидность крысы.

Джулия положила отчет на столик рядом с пустым бокалом. Заметив, что ее пеньюар не завязан, она благоразумно его запахнула. Казалось, будто ее заставили спуститься на землю.

— Что же делать? — спросила она.

— Сейчас же звонить Полу. Катрин говорила, что Джозеф Харви держал в руке клетку. Эту самую клетку с крысами я видел у него в доме. А снимок подтверждает, что Катрин была укушена подобным зверьком. И потом, у меня есть экспертное заключение доктора Конзидини.

— Но это лишь косвенные улики.

— Посмотрим, что скажет Пол.

Он снял трубку телефона в комнате Джулии и набрал рабочий номер Пола. Не дождавшись ответа, он позвонил по его личному телефону, но никакого результата. Он положил трубку и разочарованно вздохнул.

Редко Джулия видела Томаса таким расстроенным и отчаявшимся.

Она подошла к нему. Может, ей обнять его и приободрить? Но тут Томас достал из кармана кассету с компрометирующими материалами, которую ему отдал Тамплтон при встрече у кабинета прокурора, и протянул ее Джулии:

— Тамплтон разрушил мое алиби! На этой кассете показания твоей матери. Она торжественно заявила, что вечером пятнадцатого июля разговаривала с тобой по телефону.

— Мне очень жаль, — протянула Джулия.

— Да нет же, это не твоя вина.

— Я совсем забыла об этом звонке. Этот Тамплтон в самом деле остервенел!

— Таким образом, теперь, если процесс по делу Катрин будет проигран, он тут же снова возьмется за расследование.

Повисла неловкая тишина, Джулия взглянула Томасу прямо в глаза с необычайной настойчивостью. В ее взгляде был вопрос, который он сразу прочел, вопрос, несомненно, важный не только для исхода процесса, но и для их отношений.

— Ты считаешь, что это я изнасиловал Катрин? — осмелился он выговорить.

Она секунду помолчала.

— Нет.

Однако Джулия все еще сверлила его вопросительным взглядом, но теперь она ждала ответа на другой вопрос. В комнате по-прежнему звучала услаждающе-мягкая чувственная музыка Марвина Гея.

Почти осязаемая тревога пронизывала воцарившееся молчание.

— Потанцуем, — сказала Джулия.

Не дожидаясь ответа Томаса, она повернула его к себе и обняла. Она прижималась к нему все теснее, по его телу пробежала горячая волна, которой он не стал противиться и сжал ее в страстном объятии.

Сбросив одежду, они направились к кровати. И вскоре уже слились с такой легкостью и непринужденностью, которая удивила и восхитила обоих. Они словно были созданы друг для друга во всех смыслах…

— Мне уже казалось, что этого никогда не случится, — призналась Джулия, выйдя в изнеможении из сладостного забытья.

— У меня такое впечатление, что до тебя я в жизни ни с кем не занимался любовью.

Говорил ли Томас искренне или хотел польстить ей? Однако Джулия тоже испытывала странное и волнующее чувство, словно в первый раз в своей жизни любила мужчину.

Несколько минут они просто смотрели друг на друга, не произнося ни слова, просто любуясь, на них действовали чары волшебного первооткрытия, к сожалению зачастую такого короткого. Может, на сей раз ощущение, рожденное любовью, будет длиться долго? В любом случае золото обещания, казалось, сияло в их восхищенных глазах.

Зазвонил телефон.

Это был Пол, вернувшись, он увидел номер телефона Джулии на своем определителе. Джулия передала трубку Томасу, и тот рассказал прокурору обо всем, что произошло днем, заостряя внимание на недостающей странице отчета, новых фотографиях и шокирующем заключении доктора Конзидини.

Тем временем Джулия принесла в комнату два бокала белого вина. Томас все еще говорил по телефону.

Она поставила бокалы с сотерном рядом с аппаратом, взяла мимоходом пульт дистанционного управления, включила телевизор и, убавив громкость, переключала с одного канала на другой, пока не наткнулась на репортаж из зала приемов большого отеля. Прием был устроен в честь одного известного нью-йоркского писателя, которому мэр вручал памятный знак в благодарность за его книги.

Перед входом в отель тянулась череда лимузинов, из них один за другим высаживались знаменитости, влиятельные бизнесмены, — одним словом, те, кто составлял высший свет Нью-Йорка.

В этот момент показали Губерта Росса, Гордона Степлтона и Вика Джексона, выходивших из длинного «мерседеса». Не хватало только Джозефа Харви, который не смог освободиться. По всей видимости, участием в этом событии, ярко освещаемом средствами массовой информации, обвиняемые хотели продемонстрировать свое единство и, особенно, уверенность в благоприятном исходе процесса.

Поскольку в настоящий момент их персоны привлекали к себе всеобщее внимание, журналисты поспешили к этой троице, впрочем, те тщательно выполняли предписания своего адвоката — Джексон лишь позволил себе сказать, что они стали жертвами чудовищного заговора и что их честь будет оправдана уже завтра.

Репортер дал комментарий:

— Завтра завершается знаменитый «процесс четырех» (это выражение — находка одного журналиста из «Нью-Йорк таймс» — в газетах уже склоняли направо и налево). Первые заседания выявили слабость и противоречивость доказательств обвиняющей стороны. Эксперты и юристы сошлись во мнении: показания мадемуазель Катрин Шилд, которые будут заслушаны завтра утром, должны быть поистине безукоризненными, чтобы обвинению удалось выпустить пар и убедить присяжных приговорить к тюремному заключению четверых членов общества, пользующихся заслуженной репутацией, на которых пало подозрение в невероятном групповом изнасиловании.

Томас, только что положивший трубку, внимательно вслушивался в слова репортера.

— Что сказал Пол? — спросила Джулия, когда репортаж закончился.

— Возможно, наши позиции намного сильнее, чем они полагают! Пол приедет за отчетом и фотографиями. Он посмотрит, что можно будет сделать. Нужно, чтобы завтра без четверти восемь мы были в суде. А что сказали там по поводу процесса?

— Что необходимо, чтобы показания Катрин были на редкость убедительны, что обвинение должно привести веские аргументы, если не хочет проиграть дело!

Глава 57

— Я никогда не видела этих фотографий.

Эта фраза, как смертный приговор, прозвучала из уст доктора Конвей. Прокурор, невзирая на ее сопротивление, получил ордер на ее привлечение к даче показаний.

Было восемь часов утра. Участники совещания, включая Катрин, Джулию, Томаса и прокурора, собрались в кабинете судьи Бернса.

— Но именно вы мне их вручили не далее как вчера! — возразил Томас.

Пронзительными гневными зрачками она воззрилась на него. Он предал ее, и, разумеется, она не станет преподносить ему подарков! Ни за что на свете она не поставит под угрозу жизнь двух своих дочерей — лучше солжет или даже умрет. Впрочем, она и так много сделала, передав Томасу эти фотографии и почти признавшись ему в том, что ее заставили убрать седьмую страницу из подготовленного ею отчета.

Из симпатии к Томасу и Катрин доктор Конвей пошла на риск, которого должна была бы избегать.

— Я никогда не видела этих снимков, — повторила она.

— Но на них тот же штамп, номер досье и даже дата, что и на остальных, так откуда же они могли взяться? — резонно спросил прокурор.

Слабый проблеск надежды, возникший вчера, уже погас.

В ответ на его вопрос женщина молча опустила голову.

— Доктор Конвей, мне бы хотелось, чтобы вы ответили на вопрос прокурора, — вмешался судья, уже начинавший недоумевать, для чего, собственно, нужен был весь этот маскарад.

Молодой прокурор не привык иметь дело со столь несговорчивыми свидетелями.

— Не понимаю, что могло случиться, — ответила она наконец. — Возможно, это ошибка секретаря. Мы составляем сотни новых досье каждую неделю.

— Доктор Конвей, я хотел бы вам напомнить, что сейчас вы находитесь под присягой и можете быть обвинены в даче ложных показаний, что согласно уголовному кодексу является тяжким преступлением. Подтверждаете ли вы, что никогда не видели этих снимков? — сказал он, передвигая их на своем столе.

— Подтверждаю.

— И они, по вашему мнению, не имеют отношения к ранам, которые вы могли наблюдать у мадемуазель Шилд во время осмотра, проведенного вами утром шестнадцатого июля?

— Нет.

— Эти наблюдения были отражены на странице семь вашего отчета, которая была изъята, — возразил Томас.

Он чувствовал, что почва уходит из-под его ног.

Доктор Конвей, поглядев на Катрин, заколебалась. Бедная молодая женщина, над которой надругались таким отвратительным образом, возможно, этот след останется в ее душе навсегда! Как мужчины могли опуститься до такой мерзости, подвергнув ее подобному унижению?!

Принимая во внимание упрямое молчание доктора Конвей, судья взял составленный ею медицинский отчет и настойчиво спросил:

— Доктор Конвей, это полный текст отчета, представленного вами в суде?

— Отчет, который я подписала, тот самый, что вы держите в руках.

— Вы подтверждаете, что он полный? — спросил Пол Кубрик. — Вы утверждаете, что седьмой страницы в нем никогда не было?

— Я не знаю, но этих снимков здесь не было.

— Но как получилось, что в отчете есть перескок с шестой страницы на восьмую? — продолжил он. — Еще одна ошибка секретаря?

— Да.

Повисла пауза, но судья вновь заговорил:

— В таком случае, доктор Кубрик, мне жаль, но эти фотографии не могут быть приняты в качестве доказательств.

— Но есть заключение доктора Конзидини, который является известным судебно-медицинским экспертом! — возразил Пол, отчаянно пытаясь переломить ход событий.

— Вы знаете так же хорошо, как и я, что это заключение также не может быть принято, по крайней мере не в этом суде. Оно основано на фотографиях, подлинность которых не установлена. Значит, оно тоже недействительно. Мне жаль. Увидимся на суде через… сорок минут.

Кубрик хотел было что-то возразить, но понял, что это бесполезно. Судья Бернс прекрасно знал свои права, и прокурор не мог на него повлиять.

— Спасибо, что приняли нас, ваша честь.

— Я могу теперь идти? — спросила доктор Конвей.

— Да, — ответил судья. — Вы свободны.

— Мне хотелось бы переговорить с вами, — сказал Томас.

— Это ни к чему не приведет.

Доктор Конвей посмотрела на Джулию, затем на Катрин:

— Мне жаль, что не могу вам помочь, мадемуазель. Желаю удачи.

Она казалась измученной, однако перед ее глазами стоял образ дочерей, которые были смыслом всей ее жизни. Нет, она бы не смогла…

Она сглотнула слюну. У нее перехватило горло, к глазам подступили слезы. Она в спешке покинула кабинет судьи.

Томас хотел было удержать ее, но Пол его остановил.

— Оставь, — сказал он.

Он знал, что нельзя оказывать давление на свидетелей и в любом случае было слишком поздно: судья не изменит своего решения. Впрочем, репутации прокурора и так был нанесен ущерб, к тому же из-за упрямства свидетельницы он лишь зря потерял драгоценное время.

Теперь у них оставалось сорок минут на принятие решения. Все вернулось ко вчерашней дилемме: идти дальше, до конца, или бросить все это?

Сорок минут… это все, чем он располагал.

Возвращаясь в свой кабинет, прокурор мысленно перебирал различные версии.

Неужели Томас заварил всю эту невероятную историю со снимками и недостающей седьмой страницей только ради спасения своей шкуры?

В таком случае четверо обвиняемых были невиновны…

Глава 58

Катрин подошла к скамье свидетелей.

На ней был темно-серый, почти черный, костюм и белая, целомудренно закрытая блузка — одежда, рекомендованная прокурором, в глазах присяжных это должно было создать образ серьезной женщины.

После долгих колебаний Пол Кубрик решил довериться своей интуиции и положиться на удачу — в прошлом это его никогда не подводило, — и продолжать в том же ключе.

Катрин, заметно волнуясь, принесла присягу. Джулия и Томас широко ей улыбались, чтобы приободрить.

Она заметила своих родителей, сидевших в первом ряду. Сначала ее внимание привлекла мать: всегда упрекавшая дочь в том, что та выбрала профессию комедиантки, она вновь появилась в суде в чересчур вызывающей шляпке! Но ведь она стремилась выглядеть получше… Потом Катрин встретилась взглядом с отцом. У него был жалкий вид, дочь до сих пор не сказала, что прощает его, — произойдет ли это когда-нибудь?

Последние кошмарные дни Катрин провела словно в тумане, заново переживая моменты изнасилования, болезненно перемешанные со старыми воспоминаниями о том, как когда-то отец бил ее головой о стенку, нещадно награждал ударами то кулаками, то ремнем. Искаженное лицо отца мелькало среди физиономий насильников, что усугубляло ее переживания.

Пол Кубрик тем временем подошел к ней. Он держался уверенно, стараясь ничем не выдавать сомнения, охватившие его с приближением допроса основного свидетеля. Тепло улыбнувшись Катрин, чтобы поддержать ее, он начал:

— Мадемуазель Шилд, узнаете ли вы присутствующих в этом зале троих мужчин, которым предъявлено обвинение? Это те, кто изнасиловал вас вечером пятнадцатого июля этого года?

— Да.

— Можете ли вы показать их суду?

Катрин обвиняющим жестом вытянула указательный палец в сторону Джозефа Харви, импозантного литературного критика, Гордона Степлтона, маленького лысого банкира, у которого на левой руке все еще была повязка, и, наконец, Губерта Росса, высокого чиновника, являвшегося правой рукой мэра города.

Трое мужчин инстинктивно выпрямились. Конечно, обвинение не было для них новостью. Но, несмотря на хрупкость молодой женщины — или, может, именно поэтому, — в этом жесте было что-то волнующее, и присяжные не остались равнодушными к этому.

Несомненно, адвокат, доктор Шмидт, наказал своим клиентам оставаться невозмутимыми, насколько это возможно, но, если бы взгляды троих мужчин могли убить, Катрин наверняка упала бы на скамью замертво.

— Мадемуазель Шилд, видите ли вы в зале человека, в доме которого вечером пятнадцатого июля вы были изнасилованы?

— Да, — сказала она, указывая на Вика Джексона, глаза которого вспыхнули презрением.

— Можете ли вы рассказать суду о том, что случилось на вечеринке пятнадцатого июля этого года? — продолжил Пол Кубрик.

— Я сидела у стойки в баре «Гавана», когда ко мне подошла одна женщина, познакомилась со мной и пригласила в дом господина Джексона.

— Как звали эту женщину?

— Наташа.

— Вы знаете ее фамилию?

— Да. Наташа Фарадей.

— Речь идет о той самой Наташе Фарадей, которая должна была выступать в качестве основного свидетеля обвинения, но таинственным образом бесследно исчезла на следующий день после предварительного слушания?

— Протест, ваша честь, — возразил Шмидт.

— Доктор Кубрик, сформулируйте ваш вопрос иначе.

— Мадемуазель Шилд, когда последний раз вы видели Наташу Фарадей?

— Протест, ваша честь!

— Протест принят.

Прокурор казался расстроенным. Доктор Шмидт, защитник, имеющий заслуженно высокую репутацию, обычно терпеть не мог топтаться на месте, но теперь он не оставлял ему ни малейшей свободы действий! Что же до судьи Бернса, то он прежде не поощрял подобного упрямства. По крайней мере, утешением Кубрику могло послужить то, что он напомнил присяжным о странном исчезновении главного свидетеля обвинения, к которому, возможно, имела какое-то отношение защита. Впрочем, он заметил, что двое присяжных сделали пометки. Заметили ли они это загадочное и выгодное защите совпадение?

Нужно было продолжать допрос, избрав новую стратегическую линию. Ни адвокат защиты, ни судья не позволят ему пойти дальше в прежнем направлении.

— Мадемуазель, в котором часу вы пришли на вечеринку?

— К одиннадцати часам вечера.

— Можете ли вы описать дом, где проходило мероприятие?

— Да, это очень красивый дом, каменный, с крышей из черной черепицы, на берегу моря.

— Узнаете ли вы этот дом на фотографии? — спросил Пол Кубрик, подходя к Катрин.

— Да, — ответила она, с ужасом попятившись, так как снимок явно воскресил дурные воспоминания.

— Сколько там было приглашенных?

— Я бы сказала, человек шестьдесят.

— Сколько женщин и сколько мужчин?

— Мне кажется, поровну.

— Каков, на ваш взгляд, был средний возраст мужчин?

— Протест, ваша честь! — выкрикнул Шмидт.

— Протест отклонен. Вы можете отвечать на вопрос, мадемуазель, — вмешался судья.

— Одни старики, — спонтанно вырвалось у Катрин.

В зале раздались смешки.

— Нельзя ли поточнее? — спросил Пол Кубрик.

— Они были того же возраста, что и обвиняемые. Пятьдесят-пятьдесят пять лет.

— А женщины, как вам кажется, они были того же возраста, что и мужчины?

— Нет.

— Они были моложе?

— Да.

— Намного моложе?

— Да.

— По вашему мнению, подчеркиваю, по-вашему, каков был средний возраст женщин?

— От двадцати до тридцати лет.

— Можете ли вы описать этих женщин?

— Они все были ярко накрашены и сексуально одеты.

— Протест, ваша честь. Мадемуазель Шилд не является ни модельером, ни костюмером, вследствие чего не может судить о приглашенных.

— Доктор Шмидт, я склонен положиться на личные впечатления мадемуазель Шилд, как женщина она до некоторой степени разбирается в том, что касается женской манеры одеваться.

Лица обвиняемых явно помрачнели. Даже весьма краткое описание вечеринки создавало удручающее впечатление: мужчины весьма зрелого возраста и молоденькие женщины, которые, по всей видимости, не являлись их супругами, а были скорее проститутками, нанятыми для развлечения гостей… Что подумают их законные жены, а также друзья, коллеги?

— Когда было совершено нападение, о котором мы говорим?

— Вначале я выпила немного шампанского с Наташей. Затем доктор Джексон подошел к нам, он попросил Наташу присоединиться к гостю, который хотел ее видеть. Тогда он положил свою руку мне на… бедро.

— На ягодицу?

— Да.

— Как вы отреагировали?

— Я странно себя чувствовала, как будто меня чем-то опоили… Я ведь выпила совсем немного. Я спросила, что он делает. Он ответил: «Щупаю товар для моих дружков».

— А потом?

— Он принялся смеяться. Потом сказал: «Ты очень красивая, жаль, что ты спятила». Я оттолкнула его руку. А он засмеялся. Он положил другую руку мне на грудь. Но успел убрать ее прежде, чем я его оттолкнула, сказав: «Я ошибся на твой счет. Ты меня даже не…»

Она не осмелилась продолжить. Девушка покраснела от стыда и склонила голову.

— Я знаю, что для вас это тяжело, Катрин, но что именно он вам сказал?

— Он мне сказал: «Ты меня даже не заводишь. Нужно будет порекомендовать тебя одному моему другу, пластическому хирургу».

— Что он сделал после этого?

— Схватил меня за запястье и потащил в другой конец гостиной.

— Вы пытались сопротивляться?

— Да, но он сильно сжал мою руку. Я сказала ему: «Вы делаете мне больно…» Но он лишь хмыкнул — видимо, думал о чем-то другом. Мне кажется, он был пьян. Он мимоходом приветствовал своих друзей и обнимал женщин. Одна даже повисла у него на шее, у нее не было…

— Не было чего?

— На ней было платье с глубоким вырезом.

— Открытое?

— Да, бретельки ее платья были спущены, так что был виден бюстгальтер. Она сказала ему, что хочет личной консультации. А он ответил, что вернется через минуту, и ткнулся носом между ее грудей, она обхватила его голову, запустила руку в волосы и сказала: «Через тридцать секунд, мой зайчонок». Потом он толкнул дверь и завел меня в другую гостиную, поменьше.

— Доктор Джексон остался с вами в этой комнате?

— Нет, он сказал людям, которые были там, что я тот самый сюрприз, который он им обещал. Затем он толкнул меня к ним и закрыл за собой дверь. Он очень сильно меня толкнул. Я потеряла равновесие, к тому же чувствовала себя совсем скверно. У меня закружилась голова, и я упала на пол. Вокруг все засмеялись. Я поднялась.

— Сколько человек было в комнате?

— Двое.

— Мужчин или женщин?

— Мужчин.

— Вы можете их опознать?

— Да, — сказала Катрин. Сначала она указала на банкира, а потом на чиновника. — Но господин Росс был одет иначе, не так, как сегодня.

— Можете уточнить?

— Да. На нем было красное платье!

По залу прокатился гул удивления, смешанного с недоверием.

— На нем было красное платье? Можете ли вы описать это платье более детально?

— Да. Это было довольно шикарное платье до колен и с открытой спиной. — Она сделала небольшую паузу, словно для того, чтобы перевести дыхание, и добавила: — На нем еще был парик.

— Парик?

— Да, белый парик. Сначала я решила, что это женщина, но, приблизившись, увидела, что это мужчина.

— Как вы это обнаружили?

— Под макияжем проступала щетина.

В зале раздались смешки. Губерт Росс, серый кардинал Нью-Йорка, накрашенный, в женском платье и белом парике!

Все повернулись в сторону высокого чиновника, пытаясь зондировать его взглядом, чтобы уловить реакцию, которая бы выдала его чувства. Но он хранил непроницаемое спокойствие. Значило ли это, что показания Катрин — абсолютная ложь, или же он был наделен исключительным самообладанием? Присутствующие были явно озадачены.

По настоятельным призывам судьи Бернса в зале установилась относительная тишина.

Пол Кубрик снова обрел уверенность. Наконец у него возникло ощущение, что обвинению удалось отыграть несколько позиций.

— Что произошло потом, Катрин?

— Мужчина в красном платье, которого звали Губерт Росс, приблизился ко мне. Он улыбался. Я сказала ему, что он наводит на меня страх и что я хочу вернуться в большую гостиную. Он начал хохотать. Произнес: «Боимся жирной Красной Шапочки? Тетушка Лулу не сделает тебе больно, вот увидишь!» А потом он меня поцеловал. Я ощутила его колючую щетину, его слюну… Он широко открыл рот… Он целовал меня в губы, целовал щеки, шею. Я его оттолкнула, крикнула, сказала, чтобы он меня не трогал, но он смеялся. А потом…

Катрин прервала рассказ, словно подойдя к ключевому месту своего повествования. Зал следил за ее рассказом затаив дыхание.

— А потом? — спросил прокурор.

— Он дал мне пощечину.

— Наотмашь?

— Да. Я упала. Мне было очень больно. Я подумала, что он сломал мне челюсть! Я поднялась и попыталась убежать, но он меня поймал. Он казался очень рассерженным. А другой, коротышка, смеялся. Он сидел на большом рояле.

— Продолжайте.

— Мужчина в красном платье силой потащил меня к роялю. И он сказал своему дружку: «Ты первый. Она дикая, эта маленькая шлюшка, но так даже интереснее…» Коротышка, он…

— «Коротышка?» — прервал Пол. — Вы имеете в виду господина Степлтона?

— Да, это был он, — ответила девушка, указывая на того пальцем. — Тот, что с повязкой.

Сначала банкир сделал рефлекторное движение, пытаясь закрыть раненую руку другой, но тут же одернул себя — этот жест мог быть воспринят как признание вины.

— Тогда, на вечеринке, он тоже был с повязкой?

— Нет. Это я его ранила.

— Мы забегаем вперед, Катрин, мне бы хотелось, чтобы вы изложили все по порядку.

— Хорошо. Потом…

Тут она замолчала. То, что она собиралась поведать, было мучительно. Было видно, что она собирается с силами.

— Степлтон встал, подошел ко мне, взял меня за ляжки и немного потанцевал. Я ему сказала: «Убери руки прочь, жалкая мразь!»

Банкир на самом деле был довольно низкого роста, но с его репутацией и известностью никто никогда бы не осмелился разговаривать с ним в подобном тоне, а тем более называть его так. В зале раздался едва сдерживаемый смех. Прокурор выдержал паузу, желая дать Катрин успокоиться, откровенность истицы позабавила и его, а затем продолжил, закусив губу:

— Мадемуазель Шилд, что произошло дальше?

— Ему не понравилось то, что я сказала, и он ответил: «Послушай, шлюхам полагается быть повежливее!» Я сказала, что не шлюха, что хочу, чтобы меня оставили в покое, хочу вернуться домой. Он перевел взгляд на своего переодетого друга и обратился к нему: «Да за кого она себя принимает, эта продажная тварь?» А тот ему ответил: «Это игра. Она изображает святую невинность, чтобы возбудить нас, понимаешь?» Поначалу он смеялся, а потом одним рывком спустил верх моего платья. На мне не было бюстгальтера, я принялась кричать. Тогда банкир сильно ударил меня по лицу. Я думала, он собирается меня избить. Я совсем обезумела. Он повалил меня на пол, попросил второго опустить крышку рояля и положил меня на инструмент. Коротышка снял с меня платье. Я сопротивлялась, но его дружок удерживал меня. Когда я пыталась вырваться, они оба били меня. Они все время смеялись и были возбуждены. Они сказали обо мне: «Она любит побои, мелкая шавка. Может, она мазохистка? Вик и правда преподнес славный сюрприз». В этот момент я почувствовала руку между своих ног, один из них стянул с меня трусики. Потом коротышка залез на скамеечку для рояля и…

— Я знаю, что это трудно, Катрин, но необходимо довести все до конца. Что он сделал потом?

Смахнув слезы, навернувшиеся на глаза, она собралась с силами и попыталась переступить через свое отвращение.

— Он спустил брюки и… изнасиловал меня, — закончила девушка.

В зале установилась такая тишина, что можно было услышать летящую муху. Все смотрели на побледневшего Степлтона, который, несомненно, должен был почувствовать напряжение этой тишины. На его лысом черепе выступили капельки пота.

— Продолжайте, Катрин, — сказал прокурор.

— Так как я сопротивлялась и кричала, чтобы он прекратил, мужчина, переодетый в женщину, удерживал меня на рояле, зажимая мне рот рукой. Они словно обезумели, смеялись, а коротышка все повторял: «Скажи, что тебе это нравится, маленькая негодяйка, скажи, что нравится!»

Измученная невыносимым испытанием, Катрин, не выдержав публичной исповеди, остановилась и разрыдалась. Эмоции в зале накалились до предела. Отец Катрин бросал убийственные взгляды в сторону Степлтона. Попадись этот мерзавец ему в руки всего на несколько секунд, он бы отомстил за честь дочери, во всяком случае заставил бы его сожалеть всю оставшуюся жизнь о том, что он совершил.

Мать Катрин достала из сумочки носовой платок и вытирала слезы. Ее одолевал жгучий стыд. Путаясь, она размышляла о своей вине. Возможно, ничего бы этого не произошло, если бы она поддерживала Катрин в ее профессиональных начинаниях, если бы она ее лучше понимала, больше любила!

Прожив всю жизнь в нищете, она никогда не питала теплых чувств к банкирам, с которыми часто вздорила, и рассказ Катрин лишь усилил ее ненависть к состоятельным мужчинам.

Как пыльный вихрь, эта ненависть разлетелась по всему залу. Этот лысый мерзавец — лицемер, монстр, который под прикрытием власти и денег скрывал свои постыдные наклонности!

Что же до присяжных, то они делали пометки и, казалось, разделяли всеобщее негодование.

Бледный как полотно, адвокат защиты подсчитывал размер ущерба. Доктор Шмидт предвидел, что показания Катрин могут оказаться разрушительными, но эффект намного превзошел его ожидания. На контрдопросе ему придется запустить целый фейерверк, разбив в пух и прах свидетельство молодой женщины, чтобы избежать последствий.

Судья Бернс некоторое время терпел неизбежные перешептывания в зале, затем несколькими ударами молотка восстановил тишину. Рыдания Катрин не затухали, и он наконец спросил:

— Мадемуазель Шилд, не хотите ли передохнуть несколько минут?

Катрин, подняв голову, попросила носовой платок, стенографистка суда спешно передала его. Девушка высморкалась, вытерла глаза и сказала:

— Я готова продолжить.

— Я знаю, как это мучительно, Катрин, вспоминать здесь, в суде, этот ужас, но не могли бы вы рассказать, что произошло дальше? — попросил ее прокурор.

— Ну вот, я почувствовала, что он… — Она глубоко вздохнула и, преодолев отвращение, храбро продолжила: —…Что он во мне, мне было больно, я умоляла его прекратить, сопротивлялась, но он не останавливался.

— Если я правильно понимаю, Катрин, он вполне отдавал себе отчет в том, что вы вовсе не согласны?

— Разумеется, в этом не может быть никаких сомнений.

— Значит, ни он, ни мужчина, переодетый в женщину, не могли подумать, что вы проститутка, которая разыгрывает сопротивление?

— Протест, ваша честь! Обвинение не доказало, что приглашенные женщины были проститутками!

— Протест принят.

— Хорошо, — согласился Кубрик, — тогда, Катрин, просто скажите мне: как вы считаете, могло ли ваше поведение дать мужчинам, находившимся с вами в комнате, повод думать, что вы согласны с происходящим?

— Абсолютно нет! Особенно в тот момент, когда я начала оскорблять коротышку. Я сказала ему, что он ничтожество, карлик. А он мне ответил: «Ты заткнешься, маленькая шлюшка! У меня есть деньги, я крупный банкир, а ты всего лишь потаскуха, которой платят за обладание ее телом!» И он закрыл мне рот рукой, чтобы я не могла говорить. У него был большой перстень со львом наверху. И я подумала, что, если мне не удастся как-нибудь выпутаться, он заставит меня его проглотить.

В зале многие присутствующие повернулись к Степлтону, чтобы посмотреть, есть ли у него кольцо, о котором идет речь. Перстня не оказалось. Однако с близкого расстояния можно было бы разглядеть на безымянном пальце левой руки полоску более светлой кожи, след от кольца, вероятно снятого перед процессом. Трудно сказать, было ли это отпечатком перстня, описанного Катрин, или случайным совпадением.

— Тогда, — продолжила девушка, — я укусила его за руку.

— За какую руку, Катрин?

— За левую.

Банкир снова нервным движением дотронулся до перевязанной руки. Все присутствующие заметили эту повязку, теперь она воспринималась скорее как компрометирующая деталь.

Банкир, который, как и остальные обвиненные, до сих пор придерживался предписания адвоката молчать, встал с налившимся кровью лицом и вспотевшим лбом. Его колотило.

— Это маленькая лгунья, все это ложь! Я расскажу вам, откуда взялась эта рана, — сказал он, показывая на перевязанную руку.

— Обвиняемый Степлтон, прошу вас сесть на место и замолчать, — вмешался судья Бернс.

Адвокат Шмидт тоже обернулся, рассерженный этим инцидентом, он был явно обеспокоен тем, что его клиент может еще что-то добавить. Считая, что бесполезно вызывать для свидетельских показаний всех четверых обвиняемых, он сделал жест, повелевавший банкиру сесть.

— Нет, я не замолчу, — сказал тот, — с меня хватит этого маскарада!

— Господин Степлтон, прошу вас немедленно сесть, иначе я обвиню вас в неуважении к суду, — пригрозил судья.

— Возможно, присутствующие здесь знают, что мой сын — эпилептик, ваша честь. К тому же я почетный президент государственного фонда помощи эпилептикам Нью-Йорка. Недавно, — продолжил банкир, — у него был приступ, я пытался вытащить ему язык, и он меня укусил.

Этот до сих пор казавшийся невозмутимо-холодным и бесстрастным человек весь покраснел. Внезапно он всхлипнул, словно переполненный чувствами. Потом он поднял голову, и все смогли увидеть по необычному блеску его зрачков, что он в самом деле плачет.

Его жена встала и, уткнувшись в розовый носовой платок, чтобы заглушить конвульсивные всхлипывания, покинула зал, опираясь на руку потрясенной сестры. Это выглядело несколько театрально и все же вряд ли могло быть заранее спланировано. И снова в зале пронесся ветерок перешептываний. Одной фразой банкир реабилитировал себя перед публикой и присяжными.

Судья вновь вмешался:

— Присяжные заседатели, я прошу вас никоим образом не принимать во внимание сказанное Степлтоном. Господин Степлтон будет иметь возможность высказаться, если его вызовут в качестве свидетеля. А пока его слова не имеют никакого веса. Что же касается вас, доктор Шмидт, то прошу впредь лучше контролировать своих клиентов, иначе я буду вынужден прибегнуть к строгому наказанию. Я ясно выразился?

— Я понимаю, ваша честь. Но обвинения, выдвинутые против моего клиента, носят настолько шокирующий характер, что подобная эмоциональная реакция вполне нормальна.

— Не в зале суда, — перебил его судья Бернс. Затем он повернулся к Катрин и спросил: — Мадемуазель Шилд, вы готовы продолжить давать показания?

— О да, — ответила Катрин.

— Катрин, — сказал прокурор, — последнее, что вы нам сообщили, это то, что укусили господина Степлтона за левую руку. Как он отреагировал?

— Ну, он вскрикнул и убрал руку, он отпрянул назад и… оставил меня.

— Вы хотите сказать, что с того момента он больше в вас не входил?

— Да. Но он был рассержен, нанес мне несколько жестоких пощечин — я думала, что он снесет мне голову. Мое лицо болело, а во рту я чувствовала вкус крови. Я поняла, что началось кровотечение. Я крикнула: «Вы меня убьете, прекратите, прекратите, умоляю вас!» У меня уже не осталось сил, я плакала, ощущая слабость. Но он был очень зол. Он мне сказал: «Ты заплатишь за то, что сделала, грязная тварь!» Он схватил меня за волосы и с помощью своего дружка перевернул на живот, и тогда я подумала, что умру. Я почувствовала сильную боль, будто что-то разорвалось, словно что-то с силой вдавилось в меня. И я поняла, что он вошел в меня… вошел в меня… сзади.

После небольшой паузы, пока Катрин приходила в себя, сморкаясь в платок, прокурор продолжил:

— Вы хотите сказать, что вас принудили к анальному сексу?

Какой стыд, что она должна признаваться в том, что перенесла подобное оскорбление!

— Да.

Она склонила голову. Казалось, силы ее покинули. В зале царила мертвая тишина.

— Катрин, — сказал прокурор, помолчав, — вы можете рассказать суду о том, что было дальше?

— Я почти лишилась сознания и уже не сопротивлялась. Тогда, не знаю, как это получилось, банкир остановился, и я почувствовала, как он выходит из меня. Он громко вскрикнул… я почувствовала на своих ягодицах теплую жидкость и поняла, что он только что кончил. Он засмеялся. Его друг тоже хохотал. Он сказал: «Мой дядя уже закончил». А коротышка ответил: «Посмотрим, сможет ли моя тетушка Лулу продержаться дольше». И они оба смеялись как ненормальные. Они перестали мной интересоваться. Мужчина в платье и парике больше меня не удерживал. Тогда я решила, что это мой шанс убежать. Я перевернулась на рояле, хотела встать, но мужчина в красном платье заметил это и занес руку, чтобы дать мне пощечину, но я тоже подняла руку, чтобы его ударить. Он наклонился, чтобы избежать моего удара, я задела его парик, и тот свалился с головы. Коротышка засмеялся и сказал: «Моя тетушка Лулу потеряла шевелюру!» Мужчина в красном платье ничего не ответил, он был явно недоволен, подобрал парик и снова его надел. Я хотела воспользоваться моментом и ускользнуть, но поняла, что в комнату только что зашел еще какой-то мужчина, в темных очках. У него в одной руке была клетка и очень высокий бокал с шампанским в другой.

— Вы можете опознать этого мужчину?

— Да, это вон тот, — сказала Катрин, кивнув в сторону Джозефа Харви.

Вопреки рекомендациям своего адвоката тот настоял на том, чтобы оставить черные очки, даже если это станет причиной предвзятого отношения жюри.

— Вы разглядели то, что было в клетке?

— Нет, он ее прятал, чтобы я не смогла увидеть, что находится внутри.

— Что вы делали в этот момент?

— Ничего, я была напугана. В любом случае первые двое взяли меня за руки, снова уложили на рояль на живот. Я кричала, не зная, что они хотят со мной сделать. Я слышала, как они смеялись позади меня, они все одновременно дотрагивались до меня. Я услышала, как третий мужчина сказал: «Вы увидите, что я собираюсь сделать с ее маленькой розовой попкой». Тогда я обернулась и увидела, как он склоняется надо мной и берет за ягодицы. Затем он поднялся и сказал: «Держите ее как следует, она попытается сопротивляться. Приобщим ее к кое-чему на самом деле новенькому, к такой маленькой мышке… Раздвиньте ей ягодицы». Тогда двое других…

Она замолчала, словно иссякла.

— Переведите дух, Катрин, я знаю, что это трудно.

— Двое других сделали то, что он сказал, а третий, тот, что был с клеткой, принялся, посмеиваясь, плевать мне между ягодиц. Он сказал остальным делать то же самое. И они все трое плевали мне между ягодиц. Можно было подумать, что это конкурс. Потом они прекратили. Я думала, что они закончили и отпустят меня, но вместо этого я почувствовала ужасное жжение между ягодицами. Это была такая дикая боль, что я лишилась чувств.

— Один из них вошел в вас?

— Нет, не думаю, но я не уверена. Как я сказала, я потеряла сознание.

— Вы помните еще что-нибудь, Катрин?

— Нет, я очнулась уже в машине на пляже. Было утро, приехала полиция, «скорая помощь»…

— Спасибо, Катрин.

Она хотела было вернуться на свое место, но судья Бернс предупредил ее, что еще рано и что защита захочет, возможно, провести контрдопрос. Скривив губы в нервной улыбке, Катрин села, все же чувствовалось, что она довольна тем, что с дачей показаний прокурору наконец покончено. Это потребовало от нее значительных усилий. Прокурор заговорщически подмигнул ей.

Томас был поражен.

Рассказ Катрин изобиловал шокирующими подробностями по сравнению с теми отрывочными сведениями, которые он смог вытащить из нее после изнасилования. Решительно, эффект, обещанный создателями мнемониума, длился недолго. Эффективность препарата была лишь временной. По всей видимости, он никогда не выйдет из стадии экспериментальной разработки!

Более странно то, что мнемониум столь сильно повлиял на Томаса, даже в большей степени, чем предвидели фармацевты. Возможно, потому, что Гибсон принял двойную дозу?

Масса деталей того, что произошло в канун рокового вечера 15 июля, несмотря на все, всплыла в его сознании: заседание комитета по дисциплине, состоявшийся перед этим разговор в кабинете директора… С другой стороны, он совершенно ничего не помнил о своем любовном фиаско, — возможно, его мужская гордость заблокировала неприятные воспоминания! Но особенно его тревожило, преследуя ночами и омрачая часы бодрствования, то, что он так и не смог приподнять завесу над той ночью, разогнать густой туман. Это позволило бы ему наконец понять, не мог ли он изнасиловать Катрин; сомнения продолжали терзать его, несмотря на прибывающие доказательства против четверых обвиняемых.

Доктор Шмидт встал, бросил напоследок взгляд в свои записи и медленно направился к Катрин.

На его губах играла хищная, самоуверенная улыбка.

Глава 59

— Мадемуазель Шилд, можете ли вы нам рассказать, как были одеты вечером пятнадцатого июля? — задал вопрос доктор Шмидт.

— На мне было белое платье.

— Это платье? — спросил он, показывая мятое и запачканное красноватыми пятнами крови платье, уложенное в пластиковый пакет, пронумерованный должным образом.

Катрин мельком посмотрела:

— Да.

— Мадемуазель Шилд, в полицейском отчете отмечено, что вас нашли утром шестнадцатого июля, в машине доктора Гибсона, присутствующего здесь.

— Протест, ваша честь!

— Протест принят.

— Когда вас нашли в машине, на вас не было бюстгальтера. С вами часто такое случается?

— Протест, ваша честь!

— Протест отклоняется. Мадемуазель Шилд, отвечайте на вопрос.

Катрин посмотрела в сторону Кубрика. В ходе подготовки этот вопрос не был предусмотрен. Он кивнул, чтобы дать ей понять, что она должна сказать правду.

— Иногда такое бывает.

— Этому есть какая-то особенная причина?

— Летом, когда жарко, мне так удобнее. Если бы вы были женщиной, то знали бы, что есть платья, которые лучше носить без бюстгальтера.

— Вы отказываетесь от бюстгальтера каждый раз, когда выходите в жару?

— Если бы я выходила с вами, то, пожалуй, надела бы.

В зале раздались смешки.

У доктора Шмидта был смущенный вид, его смущение усилилось, когда, к своему удивлению, он обнаружил, что один из его ассистентов тоже улыбается, что его разозлило больше всего. Он бросил на него свирепый взгляд. Этот бедолага хотел что-то возразить, но адвокат в два счета сбил с него спесь!

Катрин же посмотрела на Джулию, черпая мужество в ее светлой улыбке. Томас и не пытался скрыть свое веселье. Но молодая женщина искала прежде всего поддержки прокурора, обеспокоенная тем, что нарушила строгие указания, данные ей во время тщательной подготовки, которая, впрочем, во многом напоминала театральные репетиции, где любая реплика, интонация, выражение лица имели значение. Но склонность к иронии — эта черточка характера, стимулированная почти органической антипатией к доктору Шмидту, — все же проявилась.

Доктор Шмидт повернулся к судье Бернсу и сказал:

— Ваша честь, мне бы хотелось сейчас позвать профессиональную манекенщицу, которая поможет продемонстрировать присяжным и суду, как выглядела мадемуазель Шилд вечером пятнадцатого июля в платье без бюстгальтера. Оба платья, совершенно одинаковые по размеру, ткани, изготовлению и даже этикеткам, в чем ваша честь может убедиться.

— Можете приступать, — сказал судья Бернс.

Тогда доктор Шмидт повернулся к первым рядам публики. По его сигналу видная датчанка, роскошные вьющиеся белокурые волосы которой были собраны в хвост на затылке, встала, сняла шаль, которая скрывала широкие костлявые, почти мужские, плечи, и грациозно и с достоинством подошла к присяжным.

Мужчины, по большей части покоренные, робко заулыбались. Не каждый день случалось оказаться рядом с такой красивой женщиной с колдовским очарованием! Женщины, похоже, тоже отреагировали, но скорее всего на то, что эта необычайная, почти неестественная, красота была вызывающей.

Но ничего больше. Декольтированное, но без откровенного выреза, платье было сшито из такой легкой ткани, что можно было без труда разглядеть грудь топ-модели: по всей видимости, на ней не было бюстгальтера, что позволяло выставить напоказ большие груди с ярко-красными сосками, настолько упругие, что можно было предположить исключительную наследственность, либо, что более правдоподобно, работу опытного пластического хирурга.

Как женщины, так и мужчины-присяжные, каждый на свой лад, испытывали притягательный эффект этой одежды. Они теперь лучше представляли, как именно выглядела Катрин вечером 15 июля: она была по меньшей мере привлекательной. Эта маленькая демонстрация дала ожидаемый результат, а именно: у присяжных возникло предвзятое отношение к девушке. Как ни печально, но меж тем достаточное распространение получило мнение, что из двух изнасилованных женщин хотя бы одна этого «хотела», провоцируя нападение, которое на самом деле являлось не чем иным, как наказанием за фривольность.

«Продефилировав» перед присяжными и убедившись, что они хорошо ее рассмотрели, датчанка приблизилась к столу судьи Бернса и повернулась к нему спиной, подчиняясь, таким образом, хитроумному, жестко разработанному сценарию Шмидта. Это позволило публике вдоволь любоваться вздернутыми грудями сквозь ткань платья, подобного тому, что носила Катрин. Легкое волнение в зале сопровождалось несдержанным свистом.

Доктор Шмидт обратился к судье:

— Если ваша честь хочет сравнить этикетки и модели…

Немного смущенный этой по меньшей мере необычной ролью, судья приступил к сравнению. Он протянул к шее топ-модели слегка дрожащую руку, нашел этикетку, которую не удосужился прочитать, а только, так сказать, трусливо «сфотографировал» взглядом и даже не осмелился засунуть ее обратно, оставив снаружи.

Шмидт принес ему платье Катрин, и судья мельком бросил взгляд на этикетку.

Убедительное сравнение.

— Благодарю вас, — тихо сказал судья, отпуская датчанку, — оба платья действительно идентичны.

Топ-модель не стала обременять себя, поворачиваясь к судье, чтобы попрощаться, и по сигналу Шмидта, который радостно улыбался ей, поздравляя с исключительно выполненным заданием, медленно, с высоко поднятой головой вернулась на свое место, явно равнодушная к вызванному ею интересу. Она снова накинула шаль на плечи и села.

Катрин с видимым интересом следила за этим маскарадом, который задел ее за живое. Приведенная в сильное замешательство, она опустила голову: она сама никогда не сознавала, до какой степени вид ее мог быть провоцирующим! В ее защиту следовало сказать, что у нее была грудь девочки-подростка, тогда как топ-модель была куда более щедро наделена женскими прелестями. В этом смысле сравнение было несправедливым, а следовательно, демонстрация искажала суть дела.

Как же Пол Кубрик мог допустить такое?

Когда схлынула волна стыда, Катрин бросила испытующий взгляд на прокурора, который лишь виновато поджал губы. Он понимал, что допустил промах, но исправить уже ничего не мог. Стоило на минуту ослабить бдительность, чтобы допустить ошибку из-за излишней самоуверенности.

Этот урок показал, что Шмидт способен ловко извлекать красочные эффекты даже из самых незначительных деталей: поэтому нельзя было позволять ему ни малейшей вольности.

Насладившись произведенным впечатлением, Шмидт продолжил свой допрос:

— Мадемуазель Шилд, можете ли вы сказать, каким образом вы попали в бар «Гавана» в Хэмптоне?

Катрин посмотрела на прокурора. Несмотря на все усилия, она так и не смогла этого вспомнить.

Кубрик не раз повторял ей: если она не знает чего-нибудь, то лучше сказать об этом, не вдаваясь в нелепые объяснения, потому что рано или поздно она рискует впасть в противоречия с собственными показаниями.

Прокурор только пожал плечами.

— Я не помню, — наконец ответила Катрин.

— Вы не помните? Как странно! У вас есть водительские права, мадемуазель Шилд?

— Нет.

— Нет водительских прав? Значит, вы не могли приехать в этот бар на автомобиле?

— Нет.

— Мадемуазель Шилд, если бы вам пришлось объяснять кому-либо из пациентов психиатрической клиники, где вы оказались вследствие совершенной тремя днями раньше попытки самоубийства, как добраться в Хэмптон, а точнее в бар «Гавана», что бы вы сказали этому человеку?

— Выбрать кратчайший путь на восток, а потом ориентироваться на странный запах.

Смех в зале.

— Я ценю ваше чувство юмора, мадемуазель Шилд, впрочем, как и все присутствующие здесь! Но мне хотелось бы, чтобы вы отвечали на мои вопросы со всей серьезностью. Если бы вам пришлось давать указания кому-то, кто захотел направиться в «Гавану», что бы вы ему сказали?

— Взять такси, — ответила Катрин самым серьезным тоном, не намереваясь вызвать комический эффект.

Новые смешки в зале.

— Понятно, — сказал Шмидт, который чувствовал, что несколько смешон. — Другими словами, вы действительно не знаете, как добраться до бара «Гавана», не прибегая к помощи такси. Так?

— Да.

— И вы взяли такси?

— Я не помню.

— Подытожим то, что нам известно: вы не могли сами добраться на машине до бара «Гавана», так как у вас нет ни водительских прав, ни автомобиля. И вы не помните, брали ли такси. Значит, вас, так сказать, телепортировали в этот бар?

— Протест, ваша честь.

— Протест принят.

— Извините меня, ваша честь, я увлекся неправдоподобностью рассказа мадемуазель Шилд, особенно если учесть уточнение, которое она сделала немного раньше! Но позвольте мне продолжить. Вы не помните, как оказались в «Гаване», и у вас нет ни одного свидетеля: никто не видел, как вы туда направлялись.

— Никто, кого бы я знала.

— Мадемуазель Шилд, использовали ли вы какое-либо средство контрацепции?

Вопрос не слишком удивил Катрин. Прокурор предупредил ее о том, что, намереваясь дискредитировать ее перед присяжными как женщину легкого поведения, Шмидт будет задавать ей уйму провокационных вопросов или вопросов, напрямую связанных с ее сексуальным прошлым, ее интимной жизнью, женскими секретами.

Это немного напоминало второе изнасилование, конечно менее грубое, но почти такое же разрушительное, как и первое. Расспросы адвоката ставили ее скорее в позицию обвиняемой, чем пострадавшей.

Томас наклонился к уху Пола.

— Зачем он ее об этом спрашивает? — прошептал он.

— Скоро узнаем! — ответил Кубрик, которого стратегия Шмидта волновала не меньше, чем Гибсона.

Джулия, тоже немало озадаченная, бросила вопросительный взгляд на Томаса, в ответ пожавшего плечами.

Катрин была совсем сбита с толку вопросом. Она предчувствовала ловушку: этот Шмидт, казалось, не брезгует никакой тактикой, какой бы порочной она ни была!

Молодая женщина снова повернулась к своему адвокату, который утвердительно кивнул.

— Я принимаю таблетки, — сказала Катрин.

— Таблетки. А другие средства вы используете?

— Нет.

— Вы в этом уверены?

— Послушайте, очень немногие женщины принимают таблетки и еще что-то.

— Возможно, мадемуазель Шилд. Но все же позвольте задать вопрос: случается ли вам использовать, по крайней мере в данное время, другие средства контрацепции кроме таблеток?

— Протест, ваша честь. Мой коллега мучит свидетеля, который уже ответил на вопрос.

— Протест принят.

— Мадемуазель Шилд, в течение последних месяцев, а особенно недель, предшествовавших пятнадцатому июля, у вас был сексуальный партнер?

— Я обязана отвечать на это? — спросила она возмущенно, повернувшись сначала к Кубрику, затем к судье. Последний произнес:

— Отвечайте на вопрос, пожалуйста.

— Мне интересно, какое это может иметь отношение к тому, что пятнадцатого июля я была зверски изнасилована! — сказала Катрин, вовсе не обрадованная оборотом, который принимал допрос.

— Ваш ответ, пожалуйста!

— Да, у меня на самом деле был друг!

— У вас были отношения только с ним?

— Что вы хотите сказать?

— Вы были верны ему?

— Да, абсолютно.

— Вы не спали с другими мужчинами?

— Нет.

— А с женщинами?

— Протест, ваша честь!

— Протест отклонен.

— Нет, я не спала ни с кем, кроме него! Ни с женщинами, ни с мужчинами!

— А у него были причины верить тому, что вы хранили ему верность?

— Да.

— Наверное, вы в курсе, мадемуазель Шилд, что женщины, которые принимают таблетки, иногда также используют презервативы, чтобы подстраховаться, когда они обманывают своих постоянных партнеров или когда подозревают их в неверности.

— Это не мой случай.

— Возможно, мадемуазель Шилд. Но тогда не могли бы вы мне объяснить, как получилось, что одиннадцатого июля этого года, за четыре дня до предполагаемого изнасилования, вы купили в аптеке Рексфорд, которая находится по соседству с домом ваших родителей, где вы жили до того, как были госпитализированы после попытки самоубийства, — повторяю, вы купили по кредитной карточке, на которой значится ваш номер, упаковку презервативов со смазкой обычного размера и еще упаковку с двенадцатью презервативами размера XXL, именно таких, как тот, что извлекли из вашей вагины утром шестнадцатого июля?

Он подошел к своему ассистенту, который вручил ему маленький бумажный листок: это был чек на покупку в аптеке Рексфорд, датированный 11 июля, с подписью Катрин и указанием покупки: две упаковки презервативов.

Со счетом в руке он подошел к Катрин, показал ей его и спросил, узнает ли она подпись.

Смущенная, Катрин утвердительно кивнула. Теперь она вспомнила, что покупала презервативы. Но в волнении она не могла припомнить, по какому случаю. Однако этому должно было быть объяснение.

Доктор Шмидт попросил, чтобы чек был приобщен к досье. Конечно, Пол Кубрик мог бы возразить, сославшись на то, что это новый элемент доказательства, о котором защита не сказала на предварительных слушаниях. В связи с этим он мог бы просить суд отложить заседание на один день, чтобы обдумать эту деталь и подготовить ответ. Но это было бы пустой тратой времени. В любом случае, признав свою подпись, Катрин тем самым подтвердила подлинность чека.

Однако печальным было то, что Катрин никогда не упоминала о том, что незадолго до случившегося покупала презервативы, совершенно идентичные тому, что был найден после изнасилования. Конечно, множество людей во всем мире покупают презервативы, однако, учитывая размер XXL, использовавшийся довольно редко, совпадение было серьезным. Еще одно сомнение в непричастности Катрин.

Кубрик посмотрел на Томаса. Тот, как и Джулия, казался потрясенным новым ходом Шмидта.

Что же касается Катрин, она не только явно была смущена тем, что совершила очевидный промах, невольно солгав, но также заинтригована: каким образом чертов Шмидт смог раздобыть номер кредитной карточки, которую она бросила в ящик с квитанциями?

Сидевшие в зале родители знали ответ на этот вопрос, и похвалиться тут было нечем. Несколько недель назад они принимали у себя одного типа, который представился как репортер «National Enquirer». Он расспрашивал о Катрин. Они имели неосторожность оставить его одного на несколько минут, пока наивно готовились к сеансу фотографирования. Теперь они поняли, почему с самого начала процесса один из членов команды Шмидта казался им странно знакомым.

— Мадемуазель Шилд, — продолжил Шмидт, — если вы храните верность своему другу и если он вам не изменяет, как вы утверждали с такой уверенностью, тогда можете ли вы мне сказать, зачем вы купили двадцать четыре презерватива, двенадцать из которых размера XXL, за три дня до вечеринки пятнадцатого июля? Напомню, что вы сами объявили о том, что принимаете таблетки.

Катрин напрасно рылась в памяти: в ней был жестокий пробел. Память подвела ее в тот момент, когда она больше всего в ней нуждалась. Ирония заключалась в том, что она в деталях вспомнила, как ходила в аптеку за презервативами. Но она не имела ни малейшего представления о том, зачем она сделала эту покупку.

Какое-то время она вслушивалась в упрямую тишину. Тем временем доктор Шмидт просто упивался своим достижением. Катрин попала в ловушку.

— Мадемуазель Шилд, вы собираетесь ответить на мой вопрос? — настаивал адвокат.

— Не знаю, — наконец выдавила Катрин, — Я не помню.

— Вы не помните! Вы настаиваете на том, что не помните! Однако вы утверждаете, что помните, подробно рассказывая о том, что именно говорили мои клиенты на вечеринке, где вы предположительно присутствовали и где, по вашему собственному признанию, изрядно выпили?

— Я не помню.

— Вы не помните или… Или, мадемуазель Шилд, вы чувствуете, что открылась настоящая причина, по которой вы купили презервативы. — Здесь адвокат выдержал паузу, чтобы посмаковать драматический эффект. — В конце концов, вы купили кондомы, чтобы развлечься! После этого вы сбежали из психиатрической клиники вечером пятнадцатого июля и приступили к выполнению вашего плана! Так?

— Протест, ваша честь!

— Протест отклонен.

— Я не помню.

— У меня больше нет вопросов, ваша честь.

Пол Кубрик добился-таки отсрочки заседания суда на час. Катрин да и, по всей видимости, он сам должны были собраться с мыслями и скорректировать стратегию.

Больше всего его огорчало то, насколько контрдопрос защиты поколебал уверенность присяжных в невиновности Катрин, возникшую благодаря ее проникновенным показаниям. Шмидту, сохранявшему внешнее безразличие, удалось запятнать ее репутацию. Теперь в глазах присяжных она выглядела легкомысленной девицей, надевшей платье довольно вызывающего фасона, которая понятия не имела, как попала в Хэмптон. Она не гнушалась выпивки и не помнила, что за четыре дня до изнасилования купила двадцать четыре презерватива, двенадцать из которых размера XXL, и это при том, что она не использовала их со своим обычным партнером по одной простой и понятной причине — она принимала таблетки.

И наконец, присяжным стало известно — не без помощи доктора Шмидта, — что Катрин пыталась покончить жизнь самоубийством и была помещена в психиатрическую клинику незадолго до событий пресловутого пятнадцатого июля.

Могли ли присяжные проглотить все это и не счесть девушку несколько испорченной?

Против обыкновения Пол Кубрик не стал устраивать заседание, а пошел прогуляться по улицам Нью-Йорка, где уже задувал свежий осенний ветер.

Ему было необходимо успокоиться, собраться с мыслями.

Глава 60

Как только работа суда возобновилась, доктор Шмидт вызвал для дачи показаний Оливье Рида, постоянного клиента бара «Гавана». Темноволосый мужчина в тридцать два года выглядел на все сорок: в глаза сразу бросались избыточный вес и болезненный цвет лица, что свидетельствовало о чрезмерном употреблении алкоголя, выкуренных сигаретах и бессонных ночах. Он был одет во все черное — костюм, рубашку, галстук, что для него, как и большинства людей его поколения, представлялось верхом шика. Тем не менее в его облике чувствовалась застенчивость, впечатление усугублялось маленькими бегающими глазками.

Как большинство свидетелей, кто оказывался в суде у барьера, тем более по столь серьезному делу, Рид явно волновался, что усилило присущий ему печальный дефект заикания.

— Свидетель Оливье Рид, где вы были вечером пятнадцатого июля этого года в девять часов тридцать минут?

— В б-б-б-б…

— Не торопитесь, располагайте своим временем, господин Рид.

— В ба-ба-баре Гав-Гав-Гава…

— «Гавана»? В баре «Гавана»?

— Да! — сказал он с широкой улыбкой, приоткрывшей мелкие и редкие зубы.

— Можно ли сказать, что вы являетесь его постоянным клиентом?

— Д-д-д-да, м-м-м-мо-мо-можно сказать!

— Был ли у вас какой-то особый повод находиться там вечером пятнадцатого июля?

— Ну… да, был небольшой частный п-п-п-празд-ник для Ж-ж-жи-жиг-жиг-голо.

— Настоящее имя Жиголо — Дино Ди Паскуали, не так ли?

— Д-да, э-э-это так.

— Видели ли вы в тот вечер мадемуазель Шилд в баре?

Свидетель повернулся сначала к Катрин, которую явно находил очень привлекательной, а затем снова к доктору Шмидту и сказал:

— Да.

— В котором часу вы заметили ее в первый раз?

— В полночь.

— Вы уверены, что именно в это время?

— Да.

— Как вы можете быть в этом уверенным?

— Именно в полночь мы открыли шампанское, так как годовщина у Жиголо наступала шестнадцатого числа. И мадемуазель Шилд поцеловала его, как и все остальные женщины.

Он явно был доволен тем, что удалось произнести всю фразу на одном дыхании.

— Произошло ли что-нибудь между этим, как вы говорите, Жиголо и присутствующей здесь мадемуазель Шилд после того, как женщины поцеловали Жиголо?

— Да.

— Вы можете нам сказать что?

— Они-они-они… т-т-тан-тан-танцевали вместе.

— Как долго?

— Ну, они танцевали очень, как сказать… Можно сказать, что они занимались любовью, кружась в танце… — наконец выговорил он залпом.

— Что вы имеете в виду, когда говорите «занимались любовью»? Хочу напомнить, что вы находитесь в суде и дали присягу и то, что вы собираетесь сказать, очень важно: от этого зависит жизнь четверых людей. Итак, что именно значит: «Можно сказать, что они занимались любовью, кружась в танце»?

— Ну, как сказать, они т-т-так себя держали… их ноги были очень… как сказать… одна нога Жиголо была между ногами мадемуазель Шилд. Они п-п-п-приклеились друг к другу. Она висела на его шее. Они д-д-ддол-долго ц-ц-ц-цел-целовались. А Жиголо держал ее за я-я-я-ягодицы. Э-э-э-это был настоящий спек-спек-спек-такль!

В зале поднялся шепот, а лицо Пола Кубрика медленно вытягивалось. Образ невинной девушки разрушался прямо на глазах!

— Понимаю. Что произошло дальше?

— Ну, потом о-о-о-ни вышли через зад-зад-заднюю дверь.

— Задняя дверь? Что это на самом деле?

— Это д-д-д-верь, которая ведет в ма-ма-ма-лень-кий д-д-вор позади б-б-ба-ра.

— Не могли бы вы немного рассказать об этом дворике?

Свидетель сначала улыбнулся, а потом пояснил:

— Там пр-пр-про-исходит в-в-всякое…

— Не могли бы вы уточнить?

— Клиенты ходят туда, чтобы припудрить нос.

— «Припудрить нос», что именно вы имеете в виду?

— Нюхнуть кокаина. А также чтобы за-за-за-няться любовью.

— Вы говорите, что клиенты ходят туда специально для того, чтобы заняться любовью? Это немного странно, не правда ли?

— Но в-в-в-ы же в Х-х-хэмп-хэмп-тоне!

При этой фразе, произнесенной самым серьезным тоном, публика грохнула от смеха.

— Я благодарю вас, господин Рид, у меня все.

Рид явно почувствовал облегчение, оттого что все закончилось, но судья велел ему оставаться на месте, заметив:

— Подождите немного, господин Рид, доктор Кубрик, возможно, тоже захочет задать вам вопросы.

— Да, ваша честь, — сказал молодой прокурор, бросив в досье последний взгляд.

Глава 61

— Господин Рид, много ли было народу в «Гаване» вечером пятнадцатого июля?

— Да, м-м-м-ного!

— В связи с праздником господина Ди Паскуали, я полагаю?

— Да.

— Вы говорите, что мадемуазель Шилд танцевала с ним. А вы сами танцевали с Катрин в тот вечер?

Свидетель нервно хихикнул, как будто прокурор задал ему совершенно невероятный вопрос. Он, такой неловкий и застенчивый, как он мог танцевать с такой юной и эффектной девушкой, как Катрин? О чем думал прокурор! Понимал ли он, что говорит или нет?

— Н-н-нет! В-в-в любом случае я ни-ни-ни-когда не т-т-т-анцую.

— Вы никогда не танцуете. Понятно. На это у вас особенная причина?

— Я не люблю т-т-т-танцевать.

— Ах так, это ваше право. Я тоже не любитель танцев, поэтому понимаю вас. — После короткой паузы прокурор продолжил: — Если вы никогда не танцуете, значит, сидите у барной стойки, не так ли?

— Т-т-очно так, я п-п-п-ью у стойки. Б-б-бармен очень сим-сим-сим-патичный.

— Симпатичный, да. На этой фотографии рядом с вами он?

Кубрик показал слегка удивленному свидетелю черно-белые снимки, сделанные в «Гаване» по случаю небольшой частной вечеринки. На самом деле они были сделаны официальным фотографом, специально нанятым по такому случаю. К тому же на обратной стороне фотографий стояла его печать, а также дата съемки — 16 июля.

На первом снимке крупным планом был взят Рид, сидевший у стойки спиной к бармену, который мыл бокал. Оба с явным любопытством и увлечением наблюдали за танцполом, находившимся в тридцати шагах. На другой фотографии была снята площадка, где буйные танцоры устроили настоящее шоу. На одной женщине была шелковая прозрачная блузка. Кофточка другой была расстегнута, и виднелся черный прозрачный бюстгальтер. Третья, голова которой была запрокинута назад в сильном приступе смеха, выливала содержимое бутылки с шампанским в свое декольте, из которого выступала грудь, блестевшая от влаги.

— Это вы на фотографии? — спросил прокурор, указывая на первый снимок.

— Да.

— А этот мужчина — ваш друг-бармен?

— Да.

— Припомните, пожалуйста, можете ли вы утверждать, что весь вечер просидели у стойки?

— Да, за и-и-ис-исключением выходов в ту-ту-алет.

— Понятно.

— Протест, ваша честь! Все это не имеет отношения ж рассматриваемому случаю, — бросил Шмидт.

— Протест принят. И я прошу вас, доктор Кубрик, перейти прямо к делу.

— Да, ваша честь.

Прокурор передал копии снимков присяжным, доктору Шмидту и судье и попросил рассматривать их как доказательство. Затем он прошел к своему столу и взял в руки большую диаграмму, которую положил на подставку перед свидетелем таким образом, чтобы присяжные тоже могли ее видеть.

— Вот план бара, господин Рид, через несколько секунд я покажу его на экране. Размеры помещения указаны.

Прокурор подошел к экрану и с помощью лазерной указки проследил расстояние, разделявшее барную стойку и танцпол. Пунктирная линия, с надписью «30 шагов», соединяла две точки.

— Согласно этому плану, бар и начало танцпола разделяет расстояние в тридцать шагов. Эта цифра вам кажется точной? — спросил он озадаченного свидетеля.

— Думаю, да.

— В какой части танцплощадки находились мадемуазель Шилд и Жиголо? На ваш взгляд, они были ближе к бару или к противоположному краю площадки?

— П-п-по-сре-дине т-т-танц-пола. Все на них смотрели.

— «Посредине танцпола». На плане указано, что ширина площадки — сорок шагов. Таким образом, середина находится в двадцати шагах от начала площадки. А если к этому расстоянию в двадцать шагов добавить тридцать, которые разделяют бар и танцпол, то в общей сложности получается расстояние в пятьдесят шагов между барной стойкой и местом, где находились мадемуазель Шилд и Ди Паскуали. Эта приблизительная оценка вам кажется справедливой?

— Д-д-да, — сказал все больше недоумевающий Рид.

— Господин Рид, на ваших водительских правах указано, что вы должны носить очки во время вождения.

— Это… Это так.

— В тот вечер, на снимке, на вас не было очков.

После некоторого колебания Рид все же сказал, озаренный внезапно пришедшей на ум идеей:

— У м-м-м-меня были н-н-на-надеты к-к-он-так-тактные линзы.

— Контактные линзы? Вы в этом уверены?

— Д-д-д-а.

— Не хотите ли подумать немного? Не забывайте, что речь идет о вечере пятнадцатого июля, что вы дали присягу и сказанное вами повлияет на мнение присяжных.

— Я з-з-з-наю.

— Итак, вы абсолютно уверены, вечером пятнадцатого июля были в контактных линзах?

— Да.

— Это те же самые линзы, которые вы носите сейчас?

— Да, — сказал он смущенно, словно то, что он их носил, было преступлением.

— И вы в них сейчас, несмотря на то что не ведете машину?

— Да, я н-н-ношу их в-в-все вре-м-мя, п-п-по-то-то-му что…

— Да, я вас слушаю, вы их носите все время, потому что у вас слабое зрение, могу себе представить…

— Да, а также для ц-ц-цве-та.

— Для цвета?

— Да, они синие, а глаза у меня карие, — сказал он, краснея от признания, выдававшего его кокетство.

— Ага, понимаю, благодарю за откровенность. Значит, вы носите их все время. И в тот вечер, я имею в виду вечер пятнадцатого июля, вы тоже были в линзах?

— Д-д-да.

— Свидетель Рид, мы получили копию документа, заполненного вами восемнадцатого июля этого года, то есть спустя три дня после нападения, жертвой которого стала мадемуазель Шилд пятнадцатого июля. Этот документ, который на самом деле является анкетой вашего офтальмолога, был дан вам для заполнения перед тем, как вам выписали новые контактные линзы. Это ваша подпись? — спросил прокурор, показывая копию документа.

Рид ознакомился с бумагой и вынужден был признать:

— Да, э-это… это…

— Я понимаю, спасибо, — это ваша подпись. В анкете, отвечая на вопрос: «Это первая ваша пара линз?» — вы пометили вариант «да».

Рид мучительно подбирал слова. Он посмотрел на адвоката Шмидта. Он не мог себе представить, чтобы противная сторона могла обнаружить подобные документы и он окажется в таком замешательстве.

Прокурор продолжил:

— Господин Рид, могу ли я попросить вас снять контактные линзы?

— Протест, ваша честь!

— Господин Рид, пожалуйста, суд просит вас подчиниться просьбе доктора Кубрика, — сказал судья.

Свидетель вынул из кармана маленький пластмассовый контейнер, открыл и со всей осторожностью поместил туда линзы, руки его дрожали. Он чувствовал, что расплата близка и отступать ему больше некуда. Вынув линзы, он поднял голову, и те, кто находился от него на незначительном расстоянии, могли теперь констатировать, что его глаза были карими.

Он посмотрел по сторонам, немного напоминая крота; ему явно было неловко.

В это время прокурор попросил кого-то из публики встать. Его выбор был не случайным. Это была молодая женщина тридцати лет, мальчишеской внешности, с коротко стриженными черными волосами… Будучи довольно высокой, она носила костюм, который был похож на мужской, а красный галстук только усиливал это впечатление.

Женщина отошла от скамьи для свидетелей так далеко, насколько это было возможно, оказавшись прямо перед присяжными, на которых она посмотрела с улыбкой, а потом повернулась к ним спиной.

— Господин Рид, человек, который сейчас стоит перед вами примерно на расстоянии двадцати пяти шагов, как раз половина дистанции, на которую удалены друг от друга бар и танцпол, где вы видели Катрин Шилд, танцующей с господином Ди Паскуали вечером пятнадцатого июля. Не могли бы вы описать человека, стоящего перед вами?

Ужасно нервничая, но все же решив сохранить хорошую мину при плохой игре, Рид начал:

— Э-э-э-э-это ммм-мужчина примерно тридцати пяти лет. У него черные волосы.

По залу пронесся ропот возмущения. Доктор Шмидт сжал кулаки. Этот придурок Кубрик полностью дискредитировал его свидетеля!

Заметив, что происходит что-то не то, свидетель поспешил вставить обратно контактные линзы и сразу же обнаружил, как он оплошал.

Он бросил удрученный взгляд в сторону адвоката, в то время как молодая женщина заняла свое место, а прокурор с победоносной улыбкой на сияющем лице заключил:

— Спасибо, господин Рид. На этом все!

Глава 62

Он обладал кошачьей и несколько неестественной красотой, которая так идет беззаботной молодости. Высокий, с обольстительной улыбкой, Дино Ди Паскуали в свои двадцать пять лет являл собой воплощение донжуана: голубые глаза, белокурые волосы, как у Роберта Редфорда. Кличка «Жиголо» была присвоена ему не без причины, так как он имел большой успех у женщин, его обаяние покоряло и вдов, и богатых легкомысленных замужних дам.

Вызванный в качестве свидетеля защиты доктором Шмидтом, он появился в льняном костюме кремового цвета, очень легких сандалиях и белой рубахе, расстегнутой на груди, — густые светлые волоски были взъерошены несколькими золотыми цепочками.

— Господин Ди Паскуали, — начал Шмидт, — вы были в баре «Гавана» вечером пятнадцатого июля этого года?

— Да.

— В котором часу вы туда пришли?

— Около десяти.

— Тем вечером вы впервые увидели мадемуазель Шмидт?

— Да.

— И что произошло на самом деле?

— Это было как удар молнии!

— Вы для нее?

— Нет, она для меня!

— Почему вы так говорите?

— Потому, что она оказалась возле меня на танцполе, чтобы пожелать счастливого дня рождения. Потом она сказала: «Я слышала, как о тебе говорили, кажется, ты танцуешь как бог. И вроде бы ты еще много чего делаешь как бог».

Он сказал это без ложной скромности: в конце концов, он был в суде, а в суде, как известно, говорят правду, всю правду, даже если это оказывается ложью!

— А потом?

— Она пригласила меня танцевать. Я согласился. И я не пожалел об этом, потому что она на самом деле оказалась горячей, она повесилась на меня, обняла за шею. Я понял, что она, должно быть, напилась или накачалась наркотиками. Но в любом случае она не была заторможенной.

— А вы, как вы отреагировали?

— По-мужски.

— Что вы хотите сказать?

— Ну, она очень хорошенькая девушка и одета очень сексуально, она мне говорила… Ну…

— Что именно она вам говорила?

— Ну, это личное, но она говорила как женщина, которая хочет дать понять мужчине, что она его хочет. В какой-то момент она даже…

С притворно скромным видом он замолчал. Доктор Шмидт попросил его продолжить.

— В общем, на мне были очень широкие брюки. Ремня не было, а только подтяжки, и, когда мы танцевали медленный танец, ее рука скользнула мне в штаны. Она присвистнула и сказала, что я идеально сложен и что это хорошо, так как у нее в сумочке как раз лежат презервативы большого размера. Она спросила, не хочу ли я их опробовать.

Зал явно не остался равнодушным к этим новым разоблачениям.

— Что было потом?

— Примерно в течение часа мы танцевали, пили и обнимались. Потом она сказала, что хочет изменить своему дружку, так как тот не удовлетворяет ее в сексуальном плане, и что она хочет настоящего мужчину.

Катрин подпрыгнула на своем месте, словно разъяренный лев.

— Вы не имеете права так говорить! — вскричала она. — Это все ложь! Я люблю Роберта и никогда его не обману, даже несмотря на то что мы расстались!

— Мадемуазель Шилд, — предупредил судья, — вам была предоставлена возможность высказаться!

— Я не могу терпеть, когда этот шут так говорит о моем друге!

— Катрин, пожалуйста! — авторитетно прервал ее Пол Кубрик.

Она опустила голову и замолчала.

Слова этого Ди Паскуали напомнили ей слишком горький вечер расставания в отеле «Уолдорф», когда Роберт действительно был не способен ее удовлетворить, — на самом деле он не испытывал ни малейшего желания.

Томас и Джулия обменялись долгими молчаливыми взглядами: их шансы на победу таяли на глазах. Томас предвидел мучительный момент, когда сам должен будет защищаться от обвинений в изнасиловании, которые Тамплтон не замедлит ему предъявить. Каждый удар, наносимый Катрин, приближал его к встрече с инспектором.

Последний, впрочем, присутствовал в зале суда и посмеивался, глядя, как Томас начинает идти ко дну.

Шмидт, так и не шелохнувшийся, продолжил свой допрос:

— И что вы тогда сделали?

— Ну, — сказал Дино с чуть виноватым выражением лица, — будучи осторожным, я спросил, пришла ли она со своим другом.

В зале раздался смех.

— Она ответила, что одна, — продолжил Паскуали, — что на самом деле они расстались несколько дней назад… Тогда я решил, что она странная!

— Но почему?

— Они ведь были уже не вместе, а она хотела ему изменить.

— Понимаю. И что вы тогда подумали?

— Что и всегда: «Ох уж эти милые женщины!» — сказал свидетель, разведя руками и подняв к небу глаза.

Публика прыснула со смеху, родители Катрин, Джулия и Томас потупились. Что же касается Кубрика, то он быстро делал заметки.

Для Катрин испытание продолжалось.

— И что вы сделали потом?

— Я сказал себе: «Почему бы нет?» Она спросила, можем ли мы заняться любовью, там, во внутреннем дворике, и я ответил, что да. Я хорошо помню, что она добавила, извините за выражение…

— Говорите, — поддержал Шмидт, возбужденный таким успехом.

— Она сказала: «Я сделаю так, что твои яйца просто взорвутся!»

И снова в зале раздался смех: решительно, этот Жиголо оказался очень забавным!

— И как вы отреагировали?

— Я взял ее за руку и отвел во двор.

— И что случилось, когда вы пришли туда?

— Случилось то, что должно было случиться!

— Будьте более точным, прошу вас.

— Я не знаю, не проглотила ли она на ужин шпанскую мушку, но она действительно горела, если позволите так выразиться. Во дворе мы начали целоваться. Я не хотел торопиться, но через две минуты она встала передо мной на колени, спустила с меня штаны и достала из своей сумочки один из презервативов, о которых говорила, и надела. Конечно, я разрешил ей это сделать — я не из тех, кто рискует понапрасну, особенно если дама настаивает.

— А потом?

— Потом мы совокупились. Она упиралась в стену бара, а затем она попросила еще!

— Сколько времени это продолжалось?

— Я не смотрю на часы, когда занимаюсь любовью, по крайней мере когда это не по долгу…

Он, казалось, пожалел о своих словах, которые выдавали его мало почтенный род занятий, тем: более для мужчины, наделенного хорошими физическими данными и не обезображенного интеллектом.

— Понимаю, но что было после этого?

— В тот момент, когда мы любили друг друга, не знаю зачем, но она остановилась и отдалилась от меня ни с того ни с сего, так резко, что презерватив остался в ней.

— Но что случилась? Вы попросили ее остановиться и дать вам новый презерватив?

— Послушайте, как и все, я участвую в компании по предотвращению заболеваний, передающихся половым путем, но я выпил много шампанского. Я был очень возбужден, и потом, я решил, что она совсем молодая и, возможно, нет никакой опасности. Я знаю, что думать так — это неверно, но в любом случае в такие моменты не можешь ясно соображать, если вы понимаете, о чем я говорю.

— Я понимаю вас очень хорошо. Что она сделала потом?

— Она повернулась ко мне спиной… Сама прислонилась к стене и начала стонать…

— Это неправда! Этот мужчина врет! — возразила Катрин, не в силах больше этого вынести.

Вся пунцовая, она встала и указала обвиняющим жестом на Ди Паскуали. Никогда в своей жизни она не испытывала такого стыда.

— Мадемуазель Шилд, я предупреждаю вас третий и последний раз.

— Катрин, я прошу тебя, сядь, — сказал Пол и, положив руку на ее кисть, легонько надавил.

Несмотря на весь гнев и негодование, Катрин поняла, что у нее нет выбора и ее возражения тщетны. Неужели так водится на судебных процессах! Свидетель может выйти и высказаться перед сотней человек, сказать любую глупость, пришедшую в голову, а жертва при этом не может защитить свою репутацию?!

— И что вы тогда сделали, господин Ди Паскуали? — спросил доктор Шмидт.

— Я сделал то, что, как я понял, она просила меня сделать.

— Подробнее, пожалуйста.

— Послушайте, когда женщина поворачивается к вам спиной и просит… что вы делаете?

— Пожалуйста, поймите, здесь я задаю вопросы, а не вы. Прошу вас, отвечайте.

— Ну, я взял ее сзади.

— Вы хотите сказать, что занялись с ней анальным сексом?

— Да.

— Введение члена было сложным?

— Да, особенно сначала.

— Понимаю. Господин Ди Паскуали, на протяжении вашего предыдущего сексуального опыта вам уже приходилось выполнять подобную просьбу женщины, я имею в виду просьбу мадемуазель Шилд взять ее противоестественным способом?

— Да.

— И вам случалось, проделывая это, наносить ранения в области ануса, например разрывы, или вызывать кровотечения?

Свидетель изумленно покачал головой. Решительно, адвокат вдается в такие подробности!

— Да, такое случалось.

— Когда вы занимались анальным сексом с мадемуазель Шилд по ее просьбе, — Шмидт получал извращенное удовольствие, произнося эти слова, зная, как они травмируют противника, — было ли у вас впечатление, что вы делаете ей больно, раните?

— Да, так как сна была очень зажата. Но она не просила остановиться — она издавала громкие крики. Она говорила, что любит меня. Она кричала: «Сильнее! Глубже! Трахай меня!»

— Господин Ди Паскуали, скажите мне, вы вступили в эти противоестественные сексуальные отношения с мадемуазель Шилд по собственной воле?

— Нет.

— Вы не возбудились?

— Нет.

— Почему именно?

— Ну, потому что… я принял кокаин… Но я уточняю, что я не торговец, а просто купил немного лично для себя.

— Понимаю. И что случилось потом?

— К нам присоединилась группа друзей, это было несколько неудобно! Нужно было остановиться. Они принесли шампанское, это ведь был мой праздник, мы выпили.

— А Катрин Шилд?

— Она удалилась с двумя другими клиентами бара, которых я не знаю.

— Двумя мужчинами или женщинами?

— Мужчинами.

— Вы можете их описать?

— Я видел их мельком, во дворе было темно. Внушительные фигуры. Два негра. Они ее целовали.

— Она сопротивлялась?

— Я не знаю. Вокруг были друзья.

— А позже ночью вы видели мадемуазель Шилд?

— Нет.

— Я благодарю вас. Я оценил вашу откровенность и храбрость, с которыми вы отвечали на вопросы, зачастую ставящие вас в неловкое положение. Я уверен в том, что сказанное вами поможет суду и уважаемым присяжным понять, что же на самом деле произошло вечером пятнадцатого июля этого года!

Глава 63

— Доктор Кубрик, — спросил судья Бернс, — хотите ли вы провести контрдопрос господина Ди Паскуали?

— Да.

Кубрик подошел к скамье для свидетелей с задумчивым видом.

— Господин Ди Паскуали, в своих показаниях вы утверждали, что танцевали с мадемуазель Шилд около часа. Это так?

— Да, около часа.

Прокурор повернулся тогда к Джулии и сделал ей знак. Та встала и подошла к скамье свидетелей, к удивлению Ди Паскуали.

— Дело в том, что мы получили разрешение суда на небольшую и достаточно простую демонстрацию. Я прошу вас встать и подойти к доктору Купер.

Свидетель бросил сначала взгляд в сторону адвоката Шмидта, который лишь кивнул головой в знак согласия. Свидетель повиновался, поджав губы.

— Представляю вам доктора Купер. Я прошу вас принять позу, как будто вы хотите с ней танцевать.

Свидетель удивлялся все больше и больше. У этого прокурора действительно были нестандартный подход! Но, по крайней мере, это же не конец света: «подопытная» была очень хорошенькой, и сделать вид, будто ты танцуешь с ней, было не так уж неприятно!

Осторожность — и здравый смысл — говорили, что не следует танцевать с ней слишком чувственно, поэтому Ди Паскуали взял левую руку Джулии в свою правую и поднял ее, сжал талию, соблюдая все же почтительное расстояние и нерешительно изобразил — с дурацким смущенным смешком — широкий шаг вальса. Он резко развернул Джулию один раз, потом второй, но так как не было музыки и они находились посреди зала суда перед любопытной и завороженной публикой, он остановился после нескольких па и вопросительно посмотрел на Кубрика.

— Это все, спасибо!

Заинтригованный, Ди Паскуали занял свое место на скамье свидетелей, а Джулия вернулась к Томасу. Странно, но Томас испытал облегчение: как ни смешно, но он вполне реально ощутил своеобразный прилив ревности, увидев Джулию в объятиях этого фата.

Прокурор взял слово:

— Господин Ди Паскуали, сколько времени, вы сказали, танцевали с мадемуазель Шилд?

— Думаю, примерно час.

— А только что вы танцевали с доктором Купер около пяти секунд?

— Да, — сказал Ди Паскуали, который все еще не понимал, куда клонит прокурор, — не понимал, впрочем, и Шмидт, слегка нахмурившийся: он предчувствовал какой-то подвох.

— Свидетель, скажите, какой рост у доктора Купер?

— Не знаю. Где-то метр шестьдесят пять — метр семьдесят.

— Доктор Купер, не могли бы вы сказать суду, каков ваш рост?

— Метр шестьдесят пять.

— Спасибо, доктор, — сказал Пол Кубрик перед тем, как повернуться к свидетелю. — На самом деле впечатляюще, господин Ди Паскуали! Вы танцевали всего несколько секунд с доктором Купер и немедленно определили ее рост с разницей в пять сантиметров. Из этого я делаю вывод, что после того, как вы протанцевали с мадемуазель Шилд около часа в более тесном контакте, чем с доктором Купер, вам не составит абсолютно никакого труда сказать суду, каков ее рост?

— Протест, ваша честь!

— Протест отклонен. Отвечайте.

Свидетель явно пришел в замешательство, сначала он покраснел, казалось, что он вот-вот попытается прибегнуть к помощи адвоката и обвиняемых, но те беспомощно пожимали плечами.

— Так что, господин Ди Паскуали?

— Трудно сказать. Прошло уже несколько недель, в тот вечер я выпил…

— Я прошу вас ограничиваться ответами на вопросы, которые я задаю. У суда есть свои правила, и их нужно уважать! Начнем сначала. Вы танцевали с мадемуазель Шилд в течение часа и даже, предположительно, занимались с ней любовью. Значит, вы должны определить, какого она роста, хотя бы приблизительно. Позвольте вам помочь. Вы какого роста?

— Метр девяносто.

— Мадемуазель Шилд крупнее вас?

Ди Паскуали улыбнулся. Неужто у прокурора крыша поехала?

— Конечно нет.

— Она такого же роста, как вы?

— Нет.

— Значит, она ниже?

— Да.

— По меньшей мере на пятнадцать сантиметров?

— По меньшей мере.

— Или на тридцать сантиметров?

— Нет-нет. — Тогда он повернулся к Катрин, сидевшей рядом с Джулией. Ему показалось, что женщины примерно одинакового роста. — Я думаю, что она такая же, как и доктор Купер.

Катрин бросила заговорщический взгляд на Томаса, который весело подмигнул ей в ответ.

На самом деле с самого начала заседания она сидела на толстом телефонном справочнике.

По сигналу прокурора Катрин и доктор Купер встали, подошли к столу, потом с отточенной синхронностью сняли свои туфли и встали рядом, не произнося ни слова.

Джулия была выше Катрин на целую голову, и разница между женщинами была такой разительной, что по залу прошел шепот удивления.

Пол довольно улыбался.

Шмидт же метал гром и молнии.

Он наклонился к своему молодому ассистенту Джиму Беркли, чтобы поделиться эмоциями, а затем бодро выпрямился, словно он был выше всего этого и сия маленькая, ловко организованная мизансцена никак его не задела.

Многие присяжные быстро делали заметки. Конечно, Ди Паскуали мог иметь довольно смутные воспоминания о том вечере, но когда мужчина час танцует с женщиной будучи выше ее на голову, то в принципе он должен это заметить и вспомнить.

— Мадемуазель Шилд, не могли бы вы сообщить суду, какой у вас рост?

— Метр пятьдесят пять.

— Благодарю вас.

Обе женщины надели туфли и заняли свои места.

— Разница в тридцать пять сантиметров, господин Ди Паскуали! Угадаете в следующий раз!

— Протест! Прокурор не задает вопросов, а только пытается дискредитировать свидетеля, — возопил Шмидт.

— Протест принят. Доктор Кубрик, задавайте ваш следующий вопрос.

— Господин Ди Паскуали, ваш рост метр девяносто, а Катрин Шилд — лишь метр пятьдесят пять. Разница в тридцать пять сантиметров. Вы не были этим поражены?

— Да, но с точки зрения…

— Учитывая эту значительную разницу, не хотели бы вы забрать или изменить ваши показания?

— Какие?

— Например, ваше утверждение, что вечером пятнадцатого июля вы в течение часа танцевали с мадемуазель Катрин Шилд?

— Нет. Я в любом случае танцевал с ней час. Я… Я выше большинства женщин, с которыми встречаюсь, поэтому для меня это обыкновенная деталь, которая меня вовсе не поражает настолько, насколько бы вы были поражены, набрав, к примеру, завтра восемь или девять килограммов и став весить больше меня.

— Я понимаю. Сейчас мне хотелось бы затронуть несколько щекотливый момент сделанного вами заявления. Вы сказали, что после того, как в течение часа танцевали с мадемуазель Шилд, затем перешли в так называемый внутренний дворик, где занялись с ней любовью — и вы даже занимались с ней анальным сексом, во время которого она стояла упершись в стену. Господин Ди Паскуали, скажите, вы принудили мадемуазель Шилд к этим отношениям против ее воли?

— Нет, это она меня попросила, даже умоляла.

— Говорила ли она вам в какой-нибудь момент, что передумала, что хочет остановиться, так как вы причиняете ей боль или раните ее?

— Нет, такого не было.

— Может быть, вы в какой-нибудь момент были вынуждены ее удерживать, чтобы помешать ей убежать, так как вы ее принуждали?

— Нет.

— Была ли у вас необходимость сильно держать ее за запястья?

— Протест. Свидетель уже сказал, что ни в какой момент не принуждал ее к занятиям любовью.

— К чему вы ведете, доктор Кубрик? — спросил судья.

— Уже привел, ваша честь.

— Я был бы вам признателен, если бы это стало ясно и присутствующим, — прокомментировал судья.

— Значит, вы не принуждали Катрин Шилд остаться с вами, не поднимали ли ее таким образом, чтобы ее ноги не касались земли, чтобы она не смогла убежать?

— Нет, никогда.

— Значит, она не возражала, не пыталась убежать от вас и вам не было нужды поднимать ее над землей. Все время она обеими ногами стояла на земле как женщина, полностью осознающая, что отдается содомистскому акту?

— Да, это так.

— Господин судья, для присяжных я хотел бы сейчас вызвать профессиональных актеров, которые разыграют перед вами сцену, предположительно имевшую место во дворике бара «Гавана» между Катрин Шилд и Дино Ди Паскуали.

— Протест, ваша честь! В ходе предварительного слушания вопрос об этой смешной инсценировке вообще не поднимался!

— Тем не менее я позволю доктору Кубрику продолжить, доктор Шмидт. Я решу сам, когда и на каком месте остановить демонстрацию, — резко бросил судья.

Тогда прокурор дал двум актерам знак подойти. Облаченные в яркие и блестящие белые колготки, они пришли в сопровождении помощника, который принес черный чемодан и поставил его перед длинной планкой, на которой был начерчен ростомер от пяти футов до шести футов шести дюймов, а также красную лампу, укрепленную на передвижном треножнике.

Будучи настоящим гигантом, актер, который изображал мужчину, был одного роста со свидетелем, актриса в свою очередь — того же роста, что и Катрин.

Когда помощник установил доску так, чтобы ее было хорошо видно присяжным, то подвел актеров к ростомеру, и Пол Кубрик прокомментировал:

— Как видите, рост актера ровно шесть футов четыре дюйма, что соответствует росту господина Ди Паскуали, а рост актрисы тот же, что и рост пострадавшей мадемуазель Шилд. — Он кивнул помощнику, чтобы тот приступал, а сам пояснил крайне заинтригованным присяжным заседателям: — То, что мы собираемся сейчас продемонстрировать в интересах следствия, имеет целью показать абсолютную невозможность того, что ранения, полученные мадемуазель Шилд в области анального отверстия и описанные в медицинском отчете доктора Конвей, могли быть причинены вечером пятнадцатого июля господином Ди Паскуали по одной простой и понятной причине, а именно из-за большой разницы в росте между ними. Дино Ди Паскуали чисто технически не мог иметь анального секса с мадемуазель Шилд во дворе бара, учитывая, что она стояла опираясь о стену, а ноги ее были на земле, как только что торжественно заявил свидетель суду.

Последние слова Кубрика все же были услышаны далеко не всеми — так внимание публики было приковано к действиям помощника. Последний же вынул из своего чемодана фаллоимитатор довольно большого размера, однако безобидного вида благодаря простой белой ткани, которой он был обтянут. Актер надел пояс-трусы с закрепленным фаллоимитатором, этот пояс был соединен проводком с треножником с красной лампой наверху. Одетый во все белое и с таким же белым искусственным членом, мужчина выглядел очень странно — в любом случае зал не остался равнодушным к его виду.

Затем помощник достал еще один такой же пояс, но на месте мужского члена на этот раз там было подобие красного медальона, также соединенного с треножником проводком.

Перед тем как попросить актрису надеть пояс, он дождался указаний Пола. Тот в свою очередь давал суду пояснения:

— Пояс на актере поддерживает, как суд уже наверняка догадался, имитатор мужского члена, находящегося под углом, характерным для нормальной эрекции у мужчины двадцати гати лет. На конце его находится приспособление, идентичное тому, что используют фехтовальщики в ходе соревнований, то есть механизм, который загорится красным светом при малейшем контакте с представленным здесь медальоном, что, впрочем, я сейчас вам продемонстрирую.

Окончание искусственного члена соприкоснулось с медальоном, и тут же загорелся красный свет и раздался глухой звонок, что вызвало смех в зале.

Затем помощник отдал пояс актрисе, которая его надела и уперлась обеими руками в перегородку, подставляя свой зад актеру, который подошел к ней.

Но едва он встал рядом с женщиной, подтвердилось то, о чем было сказано прежде. Разница в росте между актерами была такой, что фаллоимитатор оказался чуть выше талии актрисы, примерно на середине спины. Несмотря на все ухищрения, к которым они прибегали, им никак не удавалось заставить загореться световой механизм. Каждый раз, когда они наклонялись, чтобы добиться желаемого результата, мужчина отдалял свой инструмент, и простой генитальный контакт становился невыполнимым. Мужчине было необходимо поднять свою партнершу, иначе медальон, явно обозначавший неестественный путь сексуального контакта, упрямо оставался вне досягаемости тряпичного члена.

Актер напрасно прилагал похвальные усилия — становился на колени, изгибался в разных позициях, — ему лишь удалось немного приблизиться к ягодицам актрисы.

По знаку Пола он наконец остановился.

Публика в зале, не сговариваясь, зааплодировала представлению, пусть даже бесплодному.

Прокурор поблагодарил актера, и тот отошел в сторону.

А актриса осталась на месте. Неужели этот ошеломляющий опыт не был завершен?

Пол повернулся к Ди Паскуали и спросил медовым, насмешливым голосом:

— Господин Ди Паскуали, возможно, вам известна техника, о которой не знаем мы. Не будет ли вам угодно попытаться заставить зазвонить маленький колокольчик?

— Нет, — сухо ответил свидетель, который нисколько не разделял веселье зала, что так же касалось и обвиняемых, и их адвоката.

— Если я правильно понимаю, то единственный результат, которого вы добились — как показал опыт, — это обман присяжных.

Разозленный Ди Паскуали не ответил. Прокурор насмехался над ним.

Актриса под бурные аплодисменты зала удалилась. Помощник уложил обратно свое забавное снаряжение и покинул зал суда, где царило особое оживление: необычный показ произвел нужный эффект.

Пол Кубрик продолжил свой допрос:

— Господин Ди Паскуали, когда вы предположительно начали танцевать с мадемуазель Шилд на танцполе, не показалась ли она вам травмированной или измученной?

— Нет, она была немного пьяна, но…

— Ограничивайтесь лишь ответом на мои вопросы: она показалась вам измученной?

— Нет.

— Когда вы прошли с ней во дворик, она упала?

— Нет.

— У вас была нужда бить ее для того, чтобы принудить к занятиям сексом с вами?

— Протест. Вопрос уже был задан неоднократно. Доктор Кубрик издевается над свидетелем.

— Протест принят.

Пол направился к столу, а Томас протянул ему фотографию, которую они запланировали показать именно в этот момент контрдопроса. Это был снимок распухшего лица Катрин, сделанный в полиции на следующий день после изнасилования.

Прокурор подошел к свидетелю и показал снимок:

— Когда вы начали танцевать, у Катрин Шилд были отметины на лице?

— Нет.

— Когда вы с ней расстались после предположительного занятия сексом, на ее лице были какие-либо ссадины, следы от ударов?

— Нет.

— Благодарю вас, господин Ди Паскуали, у меня больше нет вопросов.

Прокурор казался довольным. Его демонстрация имела двойной результат: теперь присяжные должны были не только заподозрить, что Ди Паскуали никогда не танцевал с Катрин, но и усомниться в его показаниях, касающихся анального секса. На самом деле после проведенного Кубриком контрдопроса показания Ди Паскуали выглядели шитыми белыми нитками.

Кроме того, Ди Паскуали утверждал, что не наносил Катрин ударов.

Значит, даже если предположить, что он действительно так или иначе общался с девушкой в пресловутом баре — что казалось все менее правдоподобным, — то это не исключает возможности того, что кто-то еще мог ее избить и изнасиловать.

Например, обвиняемые.

— Господа, у вас еще есть свидетели? — спросил судья Бернс.

Оба мужчины покачали головами.

— В таком случае заключительные речи будут произнесены завтра в девять часов утра. На сегодня заседание окончено! — объявил судья.

Он обозначил конец своей речи резким ударом молотка.

Глава 64

— Блестящее выступление, Пол! — заявил Томас прокурору, как только заседание было отложено.

Кубрик принял комплимент, в конце концов вполне заслуженный, но, вернувшись в свой кабинет, выразил свое беспокойство сопровождавшим его Джулии и Томасу. Тем временем полицейский эскорт доставил обессиленную Катрин обратно в клинику.

— Шмидт допустил несколько ошибок, однако во многих аспектах он занял выигрышные позиции! Достаточно, чтобы хоть один из присяжных засомневался, и мы проиграем… эта история с презервативами размера XXL засядет у них в памяти! Какого черта она ходила их покупать за четыре дня до изнасилования, если принимала таблетки?

— Я не знаю, — сказала Джулия.

— Удар, нанесенный предъявлением счета из аптеки, был достаточно сильным, — сказал Томас, словно очнувшись от невеселых мыслей.

Все трое задумчиво молчали.

На выходе из здания суда журналисты, взбудораженные тем, как прокурор разделался с Ридом и Ди Паскуали, а особенно заключительной инсценировкой, окружили их, предвещая ослепительную победу.

Но в глубине души Томас и Джулия разделяли сдержанность молодого прокурора.

— Шмидт представил ее как развратную девицу с этим прозрачным платьем без бюстгальтера и двумя дюжинами презервативов! — сказал Томас. И, подумав с минуту, добавил: — Присяжные припомнят еще шантаж, который она устроила режиссеру порнофильмов, — кстати, есть же еще этот чертов порнофильм. Им достаточно сложить два и два — и получится четыре!

Пол с тяжелым вздохом резюмировал, как он видит сложившуюся ситуацию:

— С одной стороны, четыре уважаемых человека, столпы общества, а с другой — неудачливая актриса, пытавшаяся покончить жизнь самоубийством, — она выпивает, была накачана наркотиками, и у нее нет ни одного свидетеля, подтвердившего бы ее рассказ!

— Но ведь есть фотографии, — возразила Джулия. — Не сама же она нанесла себе эти ранения…

— Здесь Шмидт тоже постарался! — сказал Пол. — Он посеял сомнения в сознании присяжных, заставив своего свидетеля Ди Паскуали сказать, что в конце вечера он видел, как Катрин удалилась с двумя неграми. Сценарий превосходный: Ди Паскуали занимается с Катрин анальным сексом, наносит, так сказать, эти ранения ануса, затем замечает, как она уходит с двумя неграми… И совершенно естественно, присяжные могут предположить, что эти чернокожие, которых никто не видел, избили Катерин, так как она сопротивлялась… Они развлеклись с ней в окрестностях и в свою очередь, возможно, изнасиловали. Затем угнали машину Томаса и оставили девушку в ней…

— И ни один из обвиняемых ни прямо, ни косвенно не задействован в этом сценарии, — подметил Томас. — Получается, что Катрин даже не переступала порога дома Джексона. Даже несмотря на то что ты выявил противоречия в показаниях защиты, эта версия может пройти, — добавил он, поворачиваясь к Полу.

Повисло гнетущее молчание. Томас подошел к большой черной доске, где в ходе процесса они набрасывали различные заметки и предположения. На ней все еще красовались три прямоугольника с надписями: «ГАВАНА», РЕЗИДЕНЦИЯ ДЖЕКСОНА, МАШИНА ТОМАСА/ПЛЯЖ.

Он вновь вгляделся в эти надписи, так как ему казалось, что где-то здесь кроется разгадка. Но так ли это на самом деле?

Был почти час дня. Пол предложил:

— Пойдем перекусим?

— Хорошая идея, — с энтузиазмом поддержала Джулия, — я умираю от голода!

— Я останусь еще ненадолго, — сказал Томас, не отводя глаз от доски.

Несмотря на огорчение, Джулия отправилась пообедать с Полом, который про себя обрадовался перспективе в первый раз оказаться наедине с очаровательной женщиной-психиатром. Конечно, они смогут поговорить о процессе, но прокурор очень надеялся познакомиться с Джулией поближе, чтобы оценить свои шансы с ней, возможно, даже соблазнить приглашением. Сначала он думал, что она любовница Томаса или по крайней мере уже переспала с ним, но открытия Тамплтона заставили его усомниться в этом.

Естественно, он не мог знать, что Томас и Джулия стали любовниками всего несколько дней назад, — неведение, которое, возможно, сыграет свою роль, и Пол рискнет пойти на смелые шаги, от которых в противном случае он бы воздержался.

Попытавшись по дороге разработать план действий, он пришел к выводу, что лучшей стратегией является как раз ее отсутствие.

Что же касается Томаса, то, оставшись один, он пожалел, что не присоединился к Джулии и Полу. Он явно почувствовал, что прокурора тянет к привлекательной женщине, которая, похоже, была ослеплена его недавним выступлением в суде и, возможно, окажется неравнодушной к обаянию более молодого мужчины, за плечами которого, в отличие от него, нет груза прошлого.

Томас подумал о своей покойной жене. Ему казалось, что после того, как целый год все его мысли были прикованы к ней, он уже начал забывать ее из-за всей этой истории с Катрин и начала отношений с Джулией. Внезапно на него нахлынули угрызения совести. Комплекс вины, одолевавший его со времени смерти Луизы, снова вернулся.

Но сейчас у него не было времени зацикливаться на этом. Необходимо было найти новую ниточку, какой-то иной ход — не важно что, что помогло бы с неопровержимой ясностью выявить настоящих виновников.

Теперь он был уверен, что ими являются четверо обвиняемых.

Ему вдруг страшно захотелось есть — взвинченный процессом, он не позавтракал, а только выпил кофе, поэтому он решил заказать себе пиццу.

Через полчаса в оставленную приоткрытой дверь кабинета постучали. Томас настолько был погружен в созерцание трех прямоугольников, что от неожиданности подпрыгнул.

Разносчик пиццы, подросток лет четырнадцати, спросил его:

— Это игра?

— Да, — ответил Томас, скорее желавший отделаться от вопроса, чем дать правдивый ответ.

Парнишка, с растрепанными рыжими волосами и горящими глазами, положил пиццу на стол и подошел к доске:

— Я знаю фантастический тест! Хотите попробовать?

Его заразительный энтузиазм Томасу понравился.

— Почему бы нет!

Подросток подошел, взял мел и быстро начертил три вертикальные полоски из трех точек, которые образовывали квадрат.

Потом он протянул мел Томасу:

— Задача заключается в том, чтобы соединить девять точек четырьмя прямыми линиями, не отрывая мела от доски!

Томас взял мел, подумал, сделал первую неудачную попытку: линия не прошла по центральной точке. Вторая попытка не улучшила результат: на этот раз линия затрагивала центральную точку, но не задевала другую сторону. В итоге ему все время недоставало пятой линии.

Подросток улыбнулся, развеселенный затруднением Томаса, который отдал мел и признал себя побежденным. Парнишка с гордостью объяснил:

— Проблема в том, что люди всегда рассматривают эти точки как единое целое и не осмеливаются выйти за воображаемые границы.

Затем он провел первую линию, выйдя за границы воображаемого квадрата: начав с верхней точки первой полосы, дошел до третьей, вышел за нее, на обратном пути прошел через третью точку второй полосы и вторую точку третьей полосы, снова вышел за границы воображаемого квадрата, на этот раз в правую сторону, и повел до верхней линии квадрата, охватив одним махом все три точки. Четвертую линию он начал с центральной точки первой полосы и закончил третьей точкой третьей полосы.

С широкой улыбкой на губах он отдал мел Томасу и сказал:

— С вас восемь долларов девяносто пять центов.

Сначала Томас подумал, что он назвал ему цену за то, что показал тест, но потом вспомнил о пицце и дал купюру в двадцать долларов. Так как молодой человек, замечательный разносчик, задержался, отсчитывая ему сдачу, Томас сказал:

— Можешь оставить себе.

— Спасибо, — поблагодарил разносчик, широко улыбаясь, повернулся и исчез, потому что знал по опыту, что в таких ситуациях нельзя давать клиенту время, он может пожалеть о своей щедрости.

Везение, которое с некоторых пор, казалось, отвернулось от Томаса, на этот раз было кстати, так как небольшая задачка разносчика пиццы дала толчок удивительному мыслительному процессу.

В итоге он выяснил, что со своими прямоугольниками совершал ту же самую ошибку, что и в тесте! Так же как и Пол с Джулией, он застопорился на некой умозрительной схеме, за пределы которой никто из них так и не догадался выйти.

Сначала, учитывая то, что единственной их ниточкой был тот факт, что проститутка присоединилась к Катрин в «Гаване», они уперлись в первый начерченный ими прямоугольник, обозначавший бар. Но им нужно было выйти за рамки этой схемы, нужно было начать с момента, ПРЕДШЕСТВУЮЩЕГО бару «Гавана», то есть с клиники. Они с Полом подумали об этом еще в самом начале, но вскоре переключились на бар.

Однако Катрин так или иначе покинула клинику, там ее видели последний раз около шести часов вечера, в тот момент, когда она отказалась от ужина.

А если ее сопровождал кто-то еще?

Джексон? Если это был он, тогда в этом направлении явно нельзя было ничего сделать. Поскольку директор не давал показаний, то они никогда и ничего не смогут узнать о нем. Хотя здравый смысл и самая элементарная осторожность запрещали Джексону идти на подобный риск: увести из клиники пациентку!

«Нет, скорее всего он поручил это деликатное задание кому-то еще, — подумал Томас. — Какому-то типу со скользкой моралью. И этому человеку он полностью доверяет. Тот никогда его не предаст. Возможно, он совершил в прошлом ошибку и чем-то ему обязан».

Но кто?

Именно это он и попытается выяснить.

Томас решил спросить об этом Катрин. Он так стремительно направился в клинику, что испускающая вкусный аппетитный парок пицца осталась на столе.

Глава 65

Сидя на окне своей палаты в клинике — поскольку родители девушки не имели средств, Томас, из соображений безопасности, решил оплатить ее пребывание в клинике Гальярди из собственных денег, — Катрин сосредоточенно смотрела на часы-браслет, подаренные Робертом в день их встречи.

Все быстро прошла… как в романе, славно сон!

И теперь ей предстоит вернуться в горькую реальность: вопреки ее надеждам, вопреки внутренней уверенности в том, что Роберт предназначен ей, он никогда не вернется. Она должна будет строить свою жизнь без него.

Но тогда зачем продолжать жить?

Почему бы не вскрыть снова этот глубокий шрам на запястье, но на сей раз не отступать? Теперь уж она доведет дело до конца, и никто не придет совершенно неожиданно, чтобы спасти ее, как это случилось в отеле. Она ляжет в теплую воду в ванной, проведет прямо по шраму длинную и очень тонкую линию, и тогда все невзгоды жизни перестанут иметь для нее значение. Все воспоминания об истерзанном детстве, все неудачи ее актерской карьеры, которая так и не сдвинулась с нулевой точки, ее разочарование, связанное с Робертом, трагедия изнасилования, унижение процесса — все это медленно уйдет. Перед нею раскинется дорога к свободе, и вот тогда она наконец сможет все забыть.

Она рассматривала свое запястье, а внутри крепло решение перейти черту, порвав с жизнью раз и навсегда. В этот момент в палату вошел Томас.

Он заметил, что девушка очень бледна, серьезна, и снова, так же как всякий раз, когда видел ее, поймал себя на мысли, что сходство Катрин с его умершей женой было поистине притягивающим: она могла бы быть ее младшей сестрой, могла быть его дочерью, — может, поэтому он с первого же мгновения решил взять ее под свое крыло?

Но времени уже не осталось. Было необходимо срочно найти что-то, что обеспечило бы победу в этот ненадежный момент.

Катрин села на кровать, Томас подвинул к ней маленький стульчик с прямой спинкой.

— Нужно, чтобы ты постаралась вспомнить! — сказал Томас. — С кем ты пошла в бар «Гавана»? Ты все время говоришь, что направилась туда одна, но как ты можешь быть в этом уверена? Проститутка ждала тебя в баре, значит, кто-то должен был прийти за тобой в палату, заставить тебя принять мнемониум, затем помочь одеться и отвести тебя в бар!

Произнося эти слова, Томас вдруг понял, что человек, которому удобнее всего было это сделать, — это, очевидно, тот, кто не привлекал к себе внимание в клинике, а значит, его привыкли там видеть и он мог свободно передвигаться.

Например, санитарка.

Или санитар.

— Не знаю, ни одного воспоминания.

— Нужно, чтобы ты вспомнила, Катрин, это крайне важно! Прокурор считает, что мы проиграем. По его мнению, история с презервативами очень повлияла на присяжных. Защите удалось посеять у присяжных обоснованные сомнения, и этого достаточно для победы. Постарайся вспомнить!

— Я… Пустота. Это не потому, что я не хочу вспомнить.

Она явно сосредоточилась, и вдруг ее лицо озарилось, а глаза округлились:

— Я вспоминаю!

— Правда? — вскрикнул Томас, полный надежды.

— Да, я припоминаю, зачем купила эти чертовы презервативы! Незадолго до этих событий я была у своего врача по поводу одной инфекции, и он прописал мне антибиотики. Он объяснил, что они могут снизить эффективность таблеток и будет лучше использовать презервативы, пока я принимаю антибиотики.

— А! — разочарованно сказал Томас. — Понятно. Но скажи, зачем двадцать четыре?

— Ну, — протянула она, покраснев, — презервативы суперразмера — это была шутка, чтобы подразнить моего друга. А фирмы «Шилд», потому что это моя фамилия!

— Понятно.

Он подумал, насколько простое это объяснение было бы хорошо принято в суде, тогда как неловкое молчание Катрин, напротив, заставило предположить удручающее легкомыслие, дополнительный штрих к уже и так не внушающему доверия портрету.

Но теперь уже слишком поздно. Прокурор, конечно, может снова вызвать Катрин в качестве свидетеля, чтобы она пояснила суду причину, по которой купила двадцать четыре презерватива, но если спонтанное признание убедило бы всех в искренности Катрин, то теперь оно покажется поддельным.

А также он задался вопросом, — может быть, именно наличие антибиотиков в крови Катрин объясняет тот факт, что мнемониум в ее случае был недостаточно эффективен и ей удалось вспомнить больше, чем ему самому?

— Думай лучше, Катрин! Помнишь ли ты, что именно делала перед тем, как уйти из клиники пятнадцатого июля?

— Я… я не помню ничего особенного. Все расплывчато.

— Кто последний, о ком ты помнишь? Возможно, этот человек привез тебя в «Гавану»!

— Я не знаю.

Ее брови были нахмурены, лицо помрачнело, а к глазам подступили слезы, так как она не могла помочь Томасу. Ей казалось, что препарат и, может быть, еще травма от изнасилования украли у нее не только часть памяти, но и кусок жизни. Ведь что есть наша жизнь на самом деле, если не череда воспоминаний? И что такое сознание без опоры на память?

После минутной слабости вдруг, словно первое благословение Неба после стольких неудач, блеснула ослепительная вспышка.

— Стоп, знаю! — вскрикнула она. — Я ехала туда на такси!

— Пойдем, — сразу решил Томас, направляясь к выходу из клиники.

Полицейский, обеспечивавший постоянную безопасность Катрин, проследовал за ними до ворот клиники Гальярди, где вереница из десятка такси ожидала случайного клиента.

Они остановились перед первой машиной.

— Вы садитесь? — спросил шофер.

— Нет, я хочу просто спросить, мой друг, узнаете ли вы эту девушку?

Водитель принял озабоченный вид. Может, этот тип — инспектор из полиции? Однако у него не такое лицо. Но сегодня в Нью-Йорке ни в чем нельзя быть уверенным. Из осторожности он покачал головой в знак отрицания и отвернулся. Томас подумал, что лучше не настаивать.

У следующей машины они также столкнулись с недоверием. Но, возможно, Катрин сама могла бы опознать водителя?

Она быстро пробежала взглядом по автомобилям, чтобы не раздражать таксистов, и с досадой сказала Томасу:

— Нет, я никого не узнаю.

— Ты вышла из клиники вечером, а эти наверняка работают днем.

— И правда.

Нащупав новую нить в деле и незамедлительно последовав в этом направлении, они ощущали возбуждение. Теперь следовало вернуться в клинику и попытаться проработать другие возможные ходы.

Однако, на свою удачу, они немного задержались.

На крыльце клиники лицо молодой женщины просветлело при виде санитара, садившегося в такси, она остановилась, словно в трансе.

— Я приехала в «Гавану» с санитаром! — убежденно воскликнула она.

— Ты помнишь его имя, его лицо?

— Я… я не помню его имени. Но думаю, что смогу его узнать!

— Пойдем. — Томас, воодушевленный этим маленьким лучиком надежды, взял ее за руку.

Ему в голову пришла простая идея. Он потащил Катрин в кабинет для персонала, где попросил одну из служащих достать ему фотографии всех санитаров клиники. Та поспешила подчиниться и выложила на стол около пятидесяти снимков.

Первые фотографии Катрин, едва просмотрев, небрежно отложила в сторону; после десятка Томас подумал, что она скорее всего уже не помнит лицо этого санитара. Но вдруг она попросила его показать ей еще раз только что отложенный снимок.

— Пожалуйста, это тот самый.

Томас без труда узнал санитара с фотографии: это был Питер Лэнг, который уже не один год работал в клинике Гальярди; когда Катрин госпитализировали, он был прикреплен к ее палате.

— Питер? Ты уверена, что это был он? — спросил Томас.

— Да, абсолютно.

— Скажите, а Питер Лэнг сегодня здесь? — обратился доктор Гибсон к медсестре.

— А вы разве не знаете?

Она задала этот вопрос таким серьезным тоном, что Томас сначала решил, что она собирается сообщить ему о кончине санитара.

— Нет.

— Он уже по меньшей мере два месяца не работает в клинике. Его уволили.

— По какой причине?

— Я не знаю. Никто не знает.

Два месяца назад… что соответствовало времени совершения изнасилования. Что это — совпадение? А таинственное увольнение, причины которого никто не знает?

— А у вас сохранились его координаты?

Служащая полистала свой список, нашла данные, выписала их на листок и отдала Томасу.

Он проводил Катрин в палату и поспешил покинуть клинику.

Нельзя терять ни минуты!

Следовало найти Питера, расспросить его, и если он что-то знает, то уговорить дать показания. Уже завтра.

Глава 66

В адресе был указан обветшалый дом в Сохо, особенность которого заключалась в том, что его обитатели были почти сплошь гомосексуалисты. Войдя, Томас обнаружил, что без номера квартиры найти кого бы то ни было здесь довольно затруднительно, так как табло в вестибюле насчитывало без малого тридцать звонков. Он быстро его просмотрел, не нашел ни одного Лэнга и сказал себе, что, возможно, нетерпеливое стремление отыскать поскорее исчезнувшего санитара сыграло с ним злую шутку — он ошибся домом.

Но тут мужчина лет сорока, с высветленными волосами, темными у корней, в черном, несколько театрального вида пеньюаре, как раз спустился за своей газетой. Томас обратился к нему с вопросом:

— Я ищу одного мужчину…

— Мы все здесь! — прервал его чей-то женственный голос.

Он улыбался во весь рот, его щеки втянулись, пока он доставал сигарету из позолоченного портсигара, купленного по дешевке. Он выпустил дым в сторону Томаса, что мужчина, разделяющий его наклонности, несомненно, счел бы провоцирующим. В то же время он подмигнул жирно подведенным глазом.

Смутившийся Томас через секунду понял, что его не за того приняли, и, заглянув в свои записи, чтобы придать себе уверенности, поспешил добавить:

— Питера Лэнга.

— А, Питера! Он в двести тридцать четвертой.

— Благодарю вас.

— Не за что, — сказал гомосексуалист, которому Томас явно пришелся по вкусу.

Сгорая от нетерпения, доктор Гибсон предпочел подняться пешком, перепрыгивая через четыре ступеньки, к тому же лифт показался ему довольно сомнительным местом.

Он быстро нашел нужную квартиру, позвонил, и, к его удивлению, вскоре ему открыла седоволосая дама. Это была мать Питера. Она недоверчиво смотрела на посетителя, но успокоилась, едва Томас сказал, что он врач из клиники Гальярди.

— Питера сейчас нет, — объяснила она. — Он работает.

— Вы не могли бы мне сказать где? Дело довольно срочное.

Поколебавшись, она аккуратно написала на клочке бумаги адрес местного магазинчика видеокассет.

Он находился в двух шагах от дома, и Томас немедленно туда направился.

Когда он вошел в лавочку, Питер, обслуживавший клиента у кассы в глубине помещения, первым заметил доктора Гибсона. С перекошенным от злости лицом, он наклонился к другому работнику и попросил:

— Замени меня; тип, который только что вошел, явно хочет меня видеть. Ни под каким предлогом не говори ему, что я здесь.

Не оставив своему напарнику времени на ответ, Питер повернулся и скрылся в подсобке, которая одновременно служила местом хранения кассет и ремонтной мастерской.

Из-за небольшой занавески, заменявшей дверь, он мог наблюдать за Томасом, пока его коллега с глубоко сочувствующим видом говорил тому, что не видел Питера целый день и сегодня его не ждет.

Томас нисколько в этом не усомнился, предположив, что мать Питера, пожилая женщина, возможно, не вполне в здравом рассудке, просто неверно его информировала.

— Вы не знаете, где я могу его отыскать? Это очень важно. Он так необходим на судебном процессе.

— Неприятности с полицией?

— Нет, нет, я неправильно выразился. Он нужен нам в качестве свидетеля.

— Послушайте, я на самом деле не могу помочь. Вы не пробовали зайти к нему домой?

— Да, я только что разговаривал с его матерью.

— Я правда не могу вам помочь, — сказал продавец, поджав губы, он указал на нового клиента, который протягивал ему жетон, чтобы взять напрокат кассету.

Расстроенный, Томас не настаивал. Он вышел из магазинчика и сел в машину, припаркованную на другой стороне улицы. Нечасто он бывал так встревожен. Питер Лэнг был его последней надеждой, и она только что развеялась. Завтра процесс должен завершиться, и его итог, по мнению прокурора, возможно, будет не в пользу Катрин.

Он поверил в нее и проиграл. Кроме того, теперь инспектор Тамплтон поспешит возобновить расследование и начать процесс, на этот раз выдвинув обвинения против Гибсона! Лишенный своего единственного алиби, которое рухнуло, как карточный домик, в результате элементарной проверки, он пропал. Единственный шанс был упущен.

Словно в оцепенении, он не мог тронуться с места.

Томас Гибсон все спрашивал себя, что, черт возьми, можно еще попытаться сделать, учитывая, что время неумолимо утекало. Внезапно он заметил, что к дверям лавки подкатило такси. Рассеянно покосившись на машину, он не придал этому никакого значения.

Однако на пороге появился санитар Питер, одетый в ярко-розовую куртку и легкие сандалии с блестящими полосками, сел на заднее сиденье, и такси тут же поехало.

Томас поспешил завести мотор, но развернуться ему удалось не сразу, он был вынужден пропустить четыре или пять машин. Когда он наконец выехал на противоположную сторону улицы, то успел увидеть, как такси свернуло за углом направо.

Он нагнал такси перед Центральным вокзалом и увидел, как Питер вошел в огромное здание. Томас наскоро припарковался, преодолел лестницу, перелетая через четыре ступеньки, и тут — форменная катастрофа — в разные стороны расходились два коридора. Какой из них выбрал Питер?

Гибсон мысленно кинул монетку, выбрал правый коридор и ускорил шаги.

Он четко понимал, что происходит. В магазинчике коллега Питера известил того о его визите, и санитар сбежал, чтобы ускользнуть от дачи показаний.

Впрочем, если он убежал, то, возможно, по определенной причине: он знал нечто интересное. Существенное.

Нужно было во что бы то ни стало догнать его.

В этот момент психиатру показалось, что он направился по ложному пути и потерял санитара. Томас остановился, лихорадочно оглядываясь по сторонам. Нет, это невозможно! Питер не мог убежать от него вот так, в последнюю минуту!

Вдруг вдалеке он заметил розовую куртку Питера. Он побежал изо всех сил и наконец догнал его у самого вагона, но оказалось, что он обознался. Издалека этот человек действительно напоминал Питера, но на самом деле он носил очки с толстыми стеклами и был моложе. Удивленный и слегка напуганный тем, что его потревожили, он молча выслушал спешные извинения Томаса.

Психиатр смотрел, как он садится в поезд, с чувством полного разочарования. Неужели нет никакой надежды отыскать Питера?

В этой отчаянной слежке куда больше повезло другому человеку: Бобби Саймон, наемный убийца, следовал за Томасом до самого видеосалона. Он приметил тщедушного санитара, в спешке покинувшего магазин, и уже связался со своими клиентами. Те сообщили ему, что нельзя допустить, чтобы эти двое встретились, поэтому Саймон сразу же приступил к выполнению полученных указаний.

Разговор доктора Гибсона с санитаром перед самым окончанием процесса был чреват опасностью. С точки зрения убийцы, существовал единственный способ избежать этого разговора: следовало немедленно убрать нежелательного свидетеля.

Он присоединился к Питеру, занявшему очередь к кассе, тот спешил купить билет до Монреаля, друзья в Village смогут приютить его на время, пока не закончится процесс.

Саймон приставил к спине Питера револьвер, который держал в кармане плаща. Питер едва не упал в обморок от страха. Он видел этого человека впервые в жизни, но его бандитский вид не сулил ему ничего хорошего, к тому же у него был взгляд человека, которому не стоит возражать. Он, очевидно, был вооружен, и в спину Питера уткнулся явно не конец палки. Саймон приказал санитару:

— Иди вперед, смотри прямо перед собой. Одно слово — и ты покойник.

Питер беспрекословно подчинился, на его лбу выступили капельки пота. Намерения незнакомца были слишком очевидны.

В это время впереди возникла какая-то суета. Два юнца, бежавшие по вестибюлю вокзала, толкнули сначала Питера, а потом наемного убийцу. Санитар понял, что судьба дает ему шанс, и бросился вперед.

Удивленный храбростью Лэнга, Саймон достал из кармана пистолет и прицелился. Но на перроне было столько народу, что попасть в цель было почти невозможно. Он с сожалением убрал револьвер в карман и пустился в погоню за санитаром, у которого от страха, казалось, выросли крылья.

Вскоре Саймон потерял его из виду и остановился, вне себя от злости. Санитар будто испарился, уличное столкновение дало ему возможность смыться. Невероятно! В поезд с этой платформы он не мог сесть, так как состав еще не подошел к перрону. Необходимо найти Питера до того, как прибудет поезд и санитар попытается в него сесть.

Лицо Саймона было перекошено от ярости.

Вдруг он заметил в стене вокзала дверь, оставленную открытой. Он улыбнулся. Беглец попался. Он снова достал из кармана оружие, распахнул дверь и вошел в один из закутков, предназначенных для обслуживающего персонала. В комнате царила полная тьма, что лишь подтвердило догадку Саймона, что Питер спрятался здесь. Впрочем, он вскоре увидел блеснувшие в углу полоски его сандалий. Санитар был у него в руках.

Он навел пистолет и уже собирался выстрелить, когда в лицо ему ударила струя какой-то едкой жидкости, глаза защипало.

Он выстрелил наугад, бросил револьвер и взвыл от боли, обхватив лицо обеими руками. Саймон опрометью побежал прочь. При виде бегущего удивленные пассажиры уступали ему дорогу, а тот бежал на верную смерть. Саймон свалился с платформы буквально за несколько секунд до прибытия поезда и был тут же сбит локомотивом. Питер, остававшийся в комнате, нашел на ощупь выключатель и включил его. Он поставил на пол химический огнетушитель, который рефлекторно схватил, протиснувшись в комнату. Его трясло.

Он вышел из кабинета, увидел толпу у края перрона и услышал реплики: «Какой-то сумасшедший бросился под колеса поезда…» Он догадался, что это, должно быть, был его преследователь, но не стал испытывать судьбу и счел за благо удалиться, подергиваясь на каждом шагу.

Томас вышел на перрон спустя несколько мгновений после того, как оттуда скрылся санитар; вначале он подумал, что человек, бросившийся под поезд, был не кто иной, как Питер. Разочарованный, он решил сразу же вернуться.

Завтра последний день процесса.

Катрин проиграет.

Это станет началом нового процесса — его собственного.

Глава 67

Преисполненный уверенности в себе, доктор Шмидт в последний раз просматривал записи, перед тем как представить суду свою заключительную речь, когда в глубине зала появился мужчина в медицинском облачении. Он пытался объяснить охране, что непременно должен поговорить с доктором Гибсоном. Видя его настойчивость, полицейский согласился проводить его к Томасу.

Мужчина нес черный чемоданчик, он явно нервничал, шел неуверенными шагами. Он заколебался, заметив в проходе Вика Джексона. Его беспокойство усилилось, когда его взгляд встретился с удивленным и обеспокоенным взглядом директора клиники. Идти ли ему до конца? То, что он приготовился сделать, похоже, было лишено смысла.

Ведь его жизнь была под угрозой.

Он прочел приговор в глазах смертельно побледневшего Джексона.

Что здесь делал этот педик? С немой яростью Вик Джексон попытался дать понять Питеру, что его ждет наказание, если он заупрямится и бросит вызов.

Но Питер продолжал двигаться по центральному проходу зала суда, вызывая любопытство многочисленных присутствующих.

Он долго вынашивал свое решение. Накануне, после того как ему чудом удалось избавиться от страшного наемного убийцы, его одолели угрызения совести. Он подумал о Катрин, жизнь которой была разрушена. Если он, Питер, не вмешается, честь девушки уже не спасти. Кроме того, четыре монстра, находящиеся на скамье подсудимых, смогут избежать правосудия, а невиновный, доктор Гибсон, наверняка будет заключен в тюрьму.

Но он знал. У него одного был ключ к разгадке тайны 15 июля.

Конечно, он рисковал потерять работу — ведь Джексон не уволил его, а просто отстранил до конца процесса, — а учитывая вчерашние события, санитар рисковал жизнью, но он все равно решил дать показания.

Ему надоело испытывать стыд: стыд за то, кем он был, за то, что позволял помыкать собой, совершать то, что находил предосудительным! И просто стыдиться того, что ему стыдно!

Увидев Питера в зале суда, Томас не поверил своим глазам. Значит, вчера санитар сбежал не потому, что не хотел давать показания! Во взгляде Катрин, устремленном на Питера Лэнга, смешивались удивление, надежда и признательность. Они с Джулией обменялись улыбками. Возможно, вот оно, нечто новое, что сможет переломить ход процесса. Томас двинулся навстречу Питеру, что разозлило Шмидта, его блестящий ораторский подъем был прерван, но это не помешало продолжать с тем же остервенением свою финальную речь.

— Спасибо, что пришли! — шепнул Томас Питеру.

Он взял его за руку, подвел к Полу и представил. Лицо прокурора просияло! Но не слишком ли поздно? Примут ли судья и противная сторона этого нового свидетеля?

Мужчины начали шушукаться. Когда Шмидт закончил свою речь, прокурор подошел к судье и обратился с просьбой: он хочет заслушать последнего свидетеля, которого до сих пор было почти невозможно заполучить в зал суда.

Тем временем Шмидт пытался успокоить Вика Джексона, совершенно утратившего самообладание; адвокату пришлось наклониться к нему, чтобы публика и особенно присяжные заседатели не заметили явного волнения клиента. Оказывается, Джексон попытался избавиться от Питера, а адвокат понятия не имел о подлинных причинах, которые толкнули его на это.

— Этот санитар не должен давать показания, ни под каким предлогом! — хрипло шептал Джексон на ухо Шмидту.

— Какой санитар? — спросил Шмидт, которого одеяние Питера не навело на мысль о его профессии.

— Тот тип. Это санитар из клиники Гальярди! Он совершал предосудительные действия по отношению к пациентам, особенно мужского пола!

— Он гомосексуалист? — спросил Шмидт, ненавидевший голубых почти так же, как негров.

— Да! Я был вынужден отстранить его на время. Теперь он хочет отомстить!

— Понимаю, понимаю, — сказал Шмидт. — В таком случае я буду протестовать против его свидетельства. Это непредвиденный свидетель, о нем вообще не было речи!

Судья сделал знак, и адвокат подошел к нему.

— Доктор Шмидт, — объяснил судья, — прокурор Кубрик хочет вызвать нового свидетеля, Питера Лэнга.

— Я официально заявляю протест! — возразил Шмидт.

— Я знаю, что это определенное отступление от обычного протокола, — ответил судья Бернс, — но вы, самое большее, можете получить однодневную отсрочку. Мне кажется, мы все хотим с этим покончить! В любом случае вам, как и мне, известно, что прокурор может подать апелляцию и потребовать заслушать показания этого нового свидетеля, которые уже не будут непредвиденными.

Доктор Шмидт взвесил все за и против.

Он был уверен в себе: его заключительная речь произвела сильное впечатление на присяжных. За его спиной достаточно выигранных дел, чтобы не сомневаться в том, что победа у них уже в кармане. Он не просто посеял в сознании присяжных обоснованные сомнения — он убедил их, что основания выдвинутого против его клиентов обвинения ничтожны, что Катрин Шилд всего лишь мелкая интриганка; возможно, ее изнасиловали два негра после оргии в баре «Гавана», в которой она участвовала добровольно.

Что же касается сказанного Джексоном, то, по всей видимости, это не так уж важно. Ничтожный санитар-гомосексуалист был уволен из клиники — вряд ли это могло изменить решение, принятое присяжными в результате долгого судебного процесса по делу Катрин и ее так называемого изнасилования.

И потом, если заявить протест, то в лучшем случае ему удастся добиться отсрочки на день и подготовить допрос этого свидетеля. К тому же, естественно, суд может принять апелляцию и приобщить показания санитара в качества нового доказательства. Бесспорно, каждый лишний день процесса всегда приносит адвокату дополнительный доход. Но победоносный триумф Шмидта и его фирмы, связанный с победой в этом широко освещаемом средствами массовой информации процессе, принесет ему мгновенную славу, что перевешивает сотни тысяч долларов дополнительного заработка.

В любом случае для него, опытного юриста, боксера в прошлом, будет совсем не сложно даже без подготовки загнать в угол этого гомика. Он поиграет с ним как кошка с мышкой!

— Ну хорошо, я покажу вам красивую игру! — объявил он претенциозно. — Можете приступать.

— Благодарю вас, доктор Шмидт, — с медовой улыбкой поклонился прокурор, с трудом скрывавший свое ликование.

Пол вернулся к своему столу и попросил Питера подойти к скамье свидетелей. Усаживаясь, санитар встретился взглядом с горящими зрачками Вика Джексона, который с плохо скрываемым бешенством объяснял своему адвокату, что тот допустил существенную ошибку!

Уверенным жестом Шмидт отмел все страхи своего клиента. Вик Джексон осел в изнеможении.

Питер опустил веки, спрашивая себя: что, если сейчас он ставит на кон свою жизнь? Но стоявшие перед глазами кадры вчерашней погони, когда ему лишь чудом удалось уцелеть, убедили его, что ему следует идти дальше.

К тому же он сочувствовал Катрин.

Потому что он не был таким, как остальные.

Потому что он был гомосексуалистом.

Потому что он тоже был жертвой.

Как Катрин.

Когда он будет умирать, то сможет утешиться мыслью, что по крайней мере один раз в жизни он сделал то, чем может гордиться: он встал против правды богатых в защиту их жертвы.

Допрос начался:

— Господин Питер Лэнг, какую должность вы занимали до пятнадцатого июля этого года?

— Я был санитаром в клинике Гальярди.

— Получали ли вы пятнадцатого июля этого года особые распоряжения насчет Катрин Шилд?

— Да.

— От кого вы получили эти распоряжения?

— От директора клиники, доктора Джексона.

— Что это были за распоряжения?

— Дать мадемуазель Шилд ее лекарство около девяти часов вечера.

— Как вы отреагировали?

— Я был несколько удивлен.

— Почему?

— В принципе это не входит в мои обязанности, этим занимается другой санитар.

— Вы высказали ему свое удивление?

— Да, но он мне сказал, что все улажено. Он дал мне две таблетки. Первая — транквилизатор, их обычно прописывают пациентам, другая — маленькая таблетка, какой я никогда не видел. Я спросил его, что это за препарат. Он сказал, чтобы я не задавал вопросы, что это входит в лечение.

— Но вы впоследствии смогли узнать, что это такое?

— Да, когда я остался один, то из любопытства ее рассмотрел и обнаружил надпись: «мнемониум две тысячи».

Доктор Джексон напряженно переводил взгляд с Питера Лэнга на Шмидта. Последний уже заподозрил, что, возможно, его подвела чрезмерная самоуверенность и он зря позволил этому санитару давать показания, поскольку теперь он должен будет без подготовки провести контрдопрос. В любом случае свидетельство санитара оказалось более серьезным и компрометирующим его клиента, чем он предполагал!

Лицо Катрин понемногу прояснялось. Наконец-то она поняла, с чего все началось! Может быть, ей все же удастся восстановить свою честь? И может, тогда ее перестанут считать мелкой интриганкой, лгущей без зазрения совести?

Прокурор продолжил свой допрос:

— Господин Лэнг, вы получали другие инструкции от доктора Джексона вечером пятнадцатого июля?

— Да, доктор Джексон попросил меня вернуться в палату Катрин Шилд через час после того, как она примет лекарство, проследить, чтобы она оделась, и отвезти ее на такси в бар «Гавана».

— Сплошная ложь! — воскликнул Джексон, впервые нарушивший молчание на процессе. — Я никогда ничего подобного не говорил этому болвану!

— Господин Джексон, я вынужден призвать вас к порядку! — заявил судья Бернс.

Адвокат тоже повернулся к нему, повелевая сдерживать эмоции. Сейчас нельзя было терять самообладание, что позволило бы присяжным думать, что он, возможно, виновен.

Пол Кубрик продолжил:

— Вам не показались странными распоряжения доктора Джексона?

— Да, пожалуй, но, поскольку он директор клиники, я не осмелился ослушаться.

— Тогда что именно вы сделали в десять часов вечера?

— Ну, то, что мне велел директор: я пошел в палату к мадемуазель Шилд, попросил ее одеться, затем мы с ней взяли такси перед клиникой, и я отвез ее в бар «Гавана».

— В котором часу вы туда приехали?

— Я точно не знаю. Прошло какое-то время, пока она одевалась, пока мы добирались до бара, — должно быть, было уже десять тридцать — десять сорок пять.

— Что вы делали в баре?

— Ну, я-то вернулся в Нью-Йорк. Направился в видеосалон, где подрабатываю продавцом и мастером по ремонту видеокамер. Какое-то время я занимался камерой, которую нужно было почистить, но проверить ее я не успел, так как мы закрываемся в половине двенадцатого. И тогда я решил отнести ее к себе, поскольку обещал клиенту сделать все к завтрашнему дню. Я уже собрался идти домой, но меня начала мучить совесть. Вся эта история просто не выходила у меня из головы! Я не переставал спрашивать себя, почему директор приказал мне отвезти пациентку, находившуюся под действием лекарств, в бар. Я решил, что это неправильно, что в этом есть что-то подозрительное, тем более что мадемуазель Шилд очень хорошенькая! Поэтому, вместо того чтобы отправиться к себе, я вернулся в «Гавану». Но я не сразу решился войти туда. Не знаю, я колебался. На мне все еще была роба санитара, что не очень соответствовало обстановке, и потом, «Гавана» — бар для богатых, от этого я чувствовал себя еще более неловко. Я уже хотел бросить эту затею, уверяя себя, что скорее всего все выдумал, но тут увидел, как Катрин Шилд выходит из бара.

— Она была одна?

— Нет, она была с женщиной, довольно… видной.

— Что вы подразумеваете под словом «видная»?

— Ну, это была ярко накрашенная рыжеволосая женщина в очень коротком, сильно декольтированном платье, множество броских украшений, браслеты, бусы.

— Это она на фотографии? — спросил прокурор, показывая Питеру фотографию рыжеволосой Наташи.

— Да, это она.

— Вы уверены?

— Абсолютно.

Прокурор повернулся к публике в зале, высоко подняв снимок проститутки:

— Для суда, я уточняю, что женщина на снимке — Наташа Фарадей, которая должна была давать показания в суде! Что сделали две женщины, выйдя из бара?

— Они сели в маленький «фиат» с откидным верхом, машина тронулась с места. Тогда я попросил водителя такси следовать за ней на некотором расстоянии. Мне хотелось удостовериться, что с Катрин все в порядке.

— И куда же они направились?

— Они ехали минут пятнадцать и остановились перед очень красивой резиденцией.

— Это тот дом? — спросил прокурор, показывая Питеру снимок резиденции доктора Джексона.

— Да, тот самый.

— Я уточняю для суда и присяжных, что речь идет о резиденции доктора Джексона, — сказал Кубрик, поворачиваясь к залу. — Заметили ли вы что-либо необычное в резиденции доктора Джексона?

— Да, я подумал, что там наверняка праздник или какое-то собрание, потому что перед домом стояло по меньшей мере три десятка машин. Очень красивые машины: «роллс-ройсы», «мерседесы», «ягуары», «порше»…

— А затем что сделали мадемуазель Шилд и сопровождавшая ее женщина?

— Ну, они позвонили в дверь, и я увидел, что им открыл доктор Джексон.

— Как поступили вы?

— Я был сбит с толку. Почему мадемуазель Шилд и эта женщина были приглашены на некую вечеринку? Я решил, что они вряд ли отправились на сеанс психотерапии! Едва ли это могло иметь место в полночь, прямо в частной резиденции, хоть она и принадлежала доктору Джексону.

— А что произошло потом?

— Когда они вошли в дом, я не знал, что делать дальше. Тогда я заплатил таксисту и минут пятнадцать прохаживался по небольшому парку у самого берега. Потом я остановился. Я не мог объяснить себе, что делает пациентка в таком состоянии там, у доктора Джексона, в разгар вечеринки. Я в самом деле почуял, что здесь что-то не так. Во всем этом было нечто ненормальное! — Питер замолчал на мгновение и закрыл глаза, словно мысленно хотел вернуться на ту роковую вечеринку, забыв, что к нему прикованы три сотни пар глаз и ушей, поскольку он поставил под вопрос исход процесса, который еще пятнадцать минут назад, казалось, был предрешен. Он продолжил: — Я был не на шутку озадачен: с одной стороны, это вилла директора клиники, если я его ослушаюсь, то потеряю работу. Но с другой стороны, я сильно подозревал, что там творится неладное. В конце концов, сам не знаю зачем, я решил вернуться.

Аудитория затаила дыхание.

— Я подошел к дому господина Джексона. Казалось, там не было ни охранника, ни собаки. Да и освещение вокруг дома было достаточно скромным. Тогда я рискнул. Я… я знаю, что нельзя так поступать, но я подошел к одному из больших окон. Шторы были отдернуты, и можно было видеть, что происходит внутри.

— И что же вы увидели?

— Там было много народу, мужчины и женщины, человек тридцать, может, больше.

— Что они делали?

— Там находились совершенно голые женщины, которые танцевали с мужчинами или…

— Да?

— …занимались любовью.

— Среди этих людей вы видели мадемуазель Шилд?

— Нет. Я узнал женщину, с которой туда пришла мадемуазель Шилд, но ее самой там не было.

— Что вы сделали потом?

— Я тайком пробрался к другому окну и увидел комнату поменьше с большим роялем. Там находился маленький мужчина и смешная толстая женщина в красном платье, с коротко стрижеными черными волосами, она стояла рядом с женщиной, лежавшей на животе прямо на рояле. Подол ее платья был задран до самых ягодиц. Сначала я не совсем понял, что происходит. Но я отдавал себе отчет в том, что это выходит за обычные рамки, так как низкорослый мужчина и толстая женщина удерживали девушку на рояле, били ее, оскорбляли и смеялись, а она сопротивлялась им и плакала… В какой-то момент она повернулась к ним, и я узнал ее: это была Катрин Шилд.

— А потом?

— Я очень нервничал, не знал, что же делать. И в тот момент я вспомнил о видеокамере: там, внутри, была чистая кассета. Тогда я решил…

— Да?

— Я решил заснять все, что видел.

В зале прокатился резкий ропот; Шмидт немедленно поспешил подойти к своим совершенно растерявшимся клиентам. Дело неожиданно приобрело серьезный оборот: этот хилый санитар, появление которого в зале суда их поначалу не слишком обеспокоило, в действительности держал за пазухой бомбу.

Прокурор взял кассету, переданную ему Питером, повернулся к судье и пояснил:

— Я хотел бы сейчас посмотреть запись, которую сделал свидетель вечером пятнадцатого июля в резиденции доктора Джексона.

— Протест, ваша честь! Этого нельзя допустить! Я прошу удалить из зала посторонних, — решительно заявил доктор Шмидт.

Судья, поколебавшись, сказал:

— Видеозапись является частью показаний свидетеля, которого вы допустили к даче показаний. Доктор Кубрик, можете продолжать.

Прокурор отдал технику суда кассету, свет в зале погас, и показ начался.

На экране появились захватывающие кадры. Сначала все увидели банкира, Гордона Степлтона, который удерживал Катрин на рояле с помощью Губерта Росса. Последний выглядел, мягко говоря, необычно: яркая косметика, шелковое красное платье в сочетании с короткими черными волосами придавали уважаемому политику, правой руке мэра города, вид настоящего маньяка.

В нескольких шагах от него, на ковре, валялся светлый парик, тот самый, который сбила с него девушка, отчаянно пытавшаяся высвободиться из рук похотливых мерзавцев.

Все еще удерживая явно накачанную наркотиками Катрин, которая протестовала все слабее и слабее, мужчины оглянулись на дверь, где, похоже, появился новый посетитель. В правом углу экрана все увидели Джозефа Харви в большой черной шляпе. В одной руке он держал клетку с двумя крысами, а в другой, в отличие от того, о чем говорили Катрин и проститутка, у него был не высокий бокал шампанского, а длинная стеклянная трубка.

— Эта маленькая сучка укусила меня, ее надо наказать! — крикнул банкир, держась за свою левую руку. — Давай, Джозеф, поторопись! Покажи нам свой новый безумный трюк!

Летний вечер был теплым, и звук доносился из раскрытого окна.

— Я принес ее для тебя, — возразил Харви.

— Начнем с этой, если ты не против, — сказал банкир.

— Иду-иду, — поспешно согласился Харви, подходя ближе. — Вы уже полакомились?

— Да-а-а, — произнес высокий чиновник, — Гордон управился с этим быстро, как кролик!

Вовсе не смущенный этой издевкой, Гордон Степлтон разразился смехом и с любопытством посмотрел на длинную стеклянную трубку, принесенную Харви.

Последний же в свою очередь с самым серьезным видом поинтересовался:

— У вас есть вазелин?

— Мы похожи на тех, кому нужен вазелин? — спросил Губерт Росс, намеренно подражая женскому голосу.

— Тогда плюйте ей в зад, пока я все готовлю, — потребовал Харви, ставя клетку на пол, рядом с рояльной банкеткой.

Странная пара склонилась над Катрин, Росс приготовился держать ее во время предстоящего действа. Молодая женщина протестовала.

— Я умоляю вас, умоляю! — кричала она. — Остановитесь!

Зачем так унижать ее, после того как по очереди изнасиловали? Но было видно, что силы ее на исходе, она совершенно подавлена, мозг ее затуманен наркотиками и она могла лишь слабо сопротивляться. Она лишь выкрикнула:

— Нет! Нет!

Сочтя, что девушка уже достаточно «подготовлена», Харви взял стеклянную трубку, должно быть, около тридцати сантиметров в длину и семь-восемь сантиметров в диаметре и засунул ее узким концом между ягодиц Катрин.

В крике девушки смешались боль и цепенящий испуг. Она решила, что один из этой троицы снова вошел в нее сзади, но, обернувшись, увидела конец стеклянной трубки. Она поняла только одно: это крайне опасно, трубка может сломаться и тогда ранение будет тяжелым. Это может оказаться для нее смертельным. Впрочем, вероятно, они все равно убьют ее, как только покончат с этим.

— Что вы хотите со мной сделать? Прекратите! Прекратите! Я умоляю вас! Я не хочу! — кричала она, но ее крики, казалось, наоборот возбуждали палачей, словно псы, заведенные страхом своей жертвы, они получали в этом стимул нападать еще яростнее.

— Держите ее как следует! — приказал Харви.

Он открыл дверцу клетки, немного подумал и выбрал меньшую из двух крыс, которую поцеловал в мордочку.

— Удачи, моя дорогая, — сказал он зверьку.

Катрин обернулась и увидела крысу.

Она в ужасе крикнула:

— Что вы собираетесь делать? Вы сумасшедшие! Это же крыса! Перестаньте! Перестаньте! Я умоляю вас! Я не хочу! Нет! Нет! Нет!

Несмотря на свое состояние, она принялась отчаянно биться, что побудило банкира, не простившего ей укуса, отвесить ей новую пощечину с такой силой, что Катрин ударилась головой о рояль. Девушка заплакала от боли и бессильной ярости.

Харви тем временем пустил крысу в трубку и отрезал ей путь к отступлению, заткнув конец канала носовым платком, который проворно достал из кармана своей черной куртки. Затем он поджег его с помощью зажигалки, которую достал из того же кармана.

Сначала грызун не двигался с места, словно загнанный зверь, явно не понимающий, ни что происходит, ни чего от него ждут. Но когда до него донесся запах дыма и он вдохнул его, его мордочка ощетинилась, а усы задергались, он повернулся и побежал в дальний конец трубки.

В этот момент камера резко дернулась, изображение сместилось, и картинка потемнела. Техник включил освещение в зале, что привело публику в оживление.

Этот неожиданный видеоматериал не оставлял и тени сомнения в том, что Катрин сказала правду: она была зверски изнасилована! На ее долю выпали тяжкие извращенные издевательства, она оказалась жертвой gerbilling — редкой практики, чье название произошло от английского наименования маленького невинного грызуна, тушканчика (по-английски gerbil), свидетельствовавшей о полной деградации ее мучителей: укус зверька рождал у некоторых представителей гомосексуальных кругов заключительный стон извращенного наслаждения.

Отец Катрин, сидевший в первом ряду, перескочил через барьер и бросился к Харви. Несмотря на внушительный вес литературного критика, он, чувствуя, как его силы удесятерились от ярости, смог приподнять его со скамьи подсудимых и кинуть на пол. Потом он кинулся на него и сдавил горло с криком:

— Я убью тебя, грязная свинья! Я тебя убью!

Харви отбивался, призывая на помощь, и пытался разжать руки отца Катрин. Двое полицейских, подоспевших на выручку, не без труда смогли отбить литературного критика, тот уже почти задохнулся. Шилд прекратил сопротивление, выпустил толстую шею Харви и встал.

Харви сразу же схватился за живот и одновременно начал отхаркиваться, глубоко и прерывисто дыша, как человек, только что едва не утонувший. Конечно, вырванный из рук отца пострадавшей, он почувствовал облегчение, но теперь на его мертвенно-бледном лице были написаны стыд и ужас.

Перед тем как вывести отца Катрин из зала суда, полицейские дали ему несколько секунд, чтобы прийти в себя. Застыв у барьера с полными слез глазами, Катрин, все еще в шоке от увиденного, внезапно встала, глядя на отца с взволнованным удивлением.

Оба обменялись взглядами, переполненными чувствами.

Впервые он действительно сделал для нее что-то, показал, что любит ее!

Они не сказали друг другу ни слова, но отец понял, что Катрин простила ему все зло, которое он причинил ей в прошлом, что они наконец помирились и что их ничто и никогда уже не разлучит.

Затем полицейские взяли его за руки. Он шел по центральному проходу с видом самого счастливого человека на свете, улыбаясь жене, а та лишь безмолвно плакала.

Катрин села, Джулия протянула ей платок, помогла вытереть слезы стыда: она помнила, что была зверски изнасилована, но до сих пор не знала о том, что подверглась такой низкой, извращенной атаке!

Два других полицейских подошли к Харви, помогли ему подняться, убедились, что он не нуждается в медицинской помощи, и отвели его туда, где сидели обвиняемые; Степлтон, Росс и Джексон встретили его в мертвой тишине.

Шмидт и его ассистент впали в полную растерянность: должны ли они потребовать отложить заседание, или лучше немедленно провести допрос этого свидетеля? После просмотра такой видеозаписи вряд ли кто-то сможет поверить в то, что подзащитные не совершали вменяемого им преступления!

Питер по-прежнему сидел на скамье для свидетелей, стыдливо опустив голову. Крайне чувствительный, он представил себя на месте обвиняемых, которым теперь придется взглянуть правде в глаза и испытать последствия содеянного.

Прокурор, со своей стороны, старался не афишировать триумф, что при данных обстоятельствах выглядело бы дурным тоном. Демонстрация видеозаписи поразила его не меньше, чем публику в зале, он даже впал в состояние оцепенения. Несмотря на сравнительно небольшой профессиональный стаж, ему довелось уже немало повидать, но он в жизни не видел подобного издевательства над человеком.

Судья Бернс внезапным ударом молотка прекратил разговоры и восклицания и обратился к прокурору:

— У вас еще есть вопросы, доктор Кубрик?

— Да, ваша честь.

— Тогда задавайте.

Пол собрался с мыслями и начал:

— Господин Лэнг, почему вы прекратили съемку того, что происходило в доме доктора Джексона?

— Когда я понял, что они собираются сделать с мадемуазель Шилд, то решил, что медлить нельзя. Нужно что-то делать, я не мог позволить, чтобы эта крыса… — Он не договорил, но все поняли. Питер продолжил: — Тогда я поставил камеру на землю, осмотрелся вокруг и увидел большой камень. Прицелившись, чтобы попасть в оконное стекло, я бросил камень, стекло разбилось. Я видел, как трое мужчин в комнате застыли на месте, — должно быть, они испугались. Катрин хотела убежать, перевернулась, и стеклянная трубка разбилась вдребезги. Девушка закричала. Я подумал, что ее укусила крыса. Зверек тем временем спрыгнул с рояля на пол. Та странная женщина в красном платье с криком подскочила к окну. Я схватил камеру и убежал.

Так, значит, Катрин вовсе не сразу потеряла сознание! Наверняка ужас, который ей пришлось пережить, стер воспоминания об этом.

В зале суда воцарилась напряженная тишина.

Оправившись от шока, Вик Джексон встал. Лицо его побагровело, он обвиняющим жестом указал на Питера и выкрикнул:

— Это видеомонтаж, здесь все сфабриковано по кусочкам! А этот тип — несчастный педик!

Он ринулся к Питеру, собираясь вцепиться в него, но вмешались полицейские. Они не просто перехватили доктора Джексона, но, что было дополнительным унижением, надели на него наручники, в то время как он продолжал извергать угрозы в адрес храброго санитара.

Когда полицейский конвой уводил директора клиники из зала суда, Томас поймал его ненавидящий взгляд, но не дрогнул. Виденное недавно на экране было настолько отвратительным и позорным — а также настолько неправдоподобным, поскольку жертвой врача стала беззащитная и психологически крайне уязвимая пациентка, — что у него не было желания смаковать победу или выказывать директору свое презрение.

Человек, которого он когда-то почитал как крупнейшего специалиста, оказался настоящим параноиком, решившим, что ему все позволено, даже самые чудовищные вещи.

Гордон Степлтон, в отчаянии обхвативший руками лысую голову, захлебывался от стыда: его репутация погублена безвозвратно, он никогда больше не сможет заниматься единственным ремеслом, которым владел, — ремеслом банкира, жена откажется от него навсегда, потому что он не только участвовал в гнусной оргии, но и изнасиловал девушку. Что же до его сына…

Он принялся рыдать, как ребенок.

Губерт Росс сидел на скамье подсудимых спокойно: он, со своей непомерной гордыней, все еще делал вид, что его обвиняют незаслуженно; вздернув подбородок, он бросал всем вызов. Его лицо исказилось от ярости. Он, уважаемый человек, высокий чиновник, делавший погоду в мэрии Нью-Йорка, правая рука мэра, ему готовы были прислуживать и петь дифирамбы сотни бизнесменов и политиков, — и вдруг весь свет узнает, что у него странный психический сдвиг, заставляющий его переодеваться в женское платье!

Он грубо глумился над молодой женщиной, плевал на нее, как последний отморозок, и наконец стал соучастником этого невероятного извращения!

Неожиданный и прискорбный крах карьеры!

Судья Бернс выбрал этот момент для того, чтобы перенести слушание на следующий день, резонно полагая, что адвокат Шмидт не захочет устраивать контрдопрос Питера Лэнга, сознавая, что дело проиграно.

Он дал присяжным инструкции, вызвав их в суд на следующее утро к девяти часам. Если они придут к единодушному решению, что не вызывало сомнений, то будет оглашен вердикт.

Публика оживилась.

Томас и Катрин, оглушенные и счастливые, пожимали друг другу руки.

Томас спас Катрин, потому что один верил в нее.

И в каком-то смысле она своим упрямством тоже спасла его от несправедливого обвинения, выдвинутого инспектором Тамплтоном.

Пережитое в ходе этого процесса связало их до конца жизни.

Но им никогда не удалось бы одержать эту победу без помощи Питера Лэнга. Казалось, эта мысль пришла им в голову одновременно, так как они вдруг повернулись к скамье свидетелей и увидели молодого санитара, который не осмеливался встать и словно смущенно спрашивал себя, что ему теперь делать.

Сияющие и признательные улыбки Катрин и Томаса дали ему понять, что те гордятся тем, что он совершил, его храбростью. Он стал героем! Переступив через опасение навсегда потерять работу, через смертельную опасность, он сделал все, что от него зависело, чтобы справедливость восторжествовала, чтобы Катрин, такая же жертва, как и он сам, смогла вернуться к нормальной жизни.

Джулия долго сжимала Катрин в своих объятиях, тогда как Томас пошел поблагодарить Пола. Тот скромно собирал со стола свои бумаги, он вдруг осознал, насколько безрассудно с его стороны было взяться за это дело. К счастью, в последний момент им все же улыбнулась удача.

Томас протянул ему руку:

— Спасибо, Пол. От всего сердца. Ты даже представить себе не можешь, как я тебе благодарен.

— Я только делал свою работу, — ответил тот.

Одержав победу на процессе, он также спас Томаса от тюремного заключения.

— Мне кажется, что нам не удалось бы выиграть без тебя, — заметил Томас.

— Кто знает! Может, справедливость все же есть!

К Томасу подошел мужчина, протягивая руку для рукопожатия. Томас сделал вид, что не видит этого жеста примирения. Инспектор Тамплтон, пристыженный, опустил руку и произнес:

— Я прошу прощения, Искренне раскаиваюсь. Я был уверен, что во всем виновны именно вы.

— Не извиняйтесь. — Томас, выдержав паузу, добавил: — Возможно, вы помогли мне в большей степени, чем вам кажется.

— Вы на самом деле так думаете? — спросил озадаченный инспектор.

— Нет, — ответил Томас.

Донельзя обескураженный, инспектор подумал, что доктор Гибсон хочет оборвать диалог и отойти, но, к его удивлению, Томас протянул ему руку.

Глава 68

На ступеньках здания суда журналисты буквально набросились на Катрин, засыпая ее вопросами под вспышки фотоаппаратов.

Молодой прокурор также был нарасхват, журналисты торопились поздравить его с победой, несмотря на то что вердикт еще не был оглашен.

Но еще большая суматоха возникла, когда в сопровождении двойного эскорта полицейских и адвоката Шмидта появились обвиняемые. Надменность первых дней исчезла; опустив головы, закрывая лицо руками в наручниках и отбиваясь от осаждавших их журналистов, они сели в машины, направлявшиеся в отделение полиции, где им предстояло провести ближайшую ночь в ожидании завтрашнего приговора.

Тем временем Катрин, несмотря на усталость, старательно отвечала на вопросы журналистов. Ее мать, вся в слезах, подошла к ней и нежно прижала к себе. Внезапно лицо девушки вытянулось и побледнело.

Внизу она заметила того, кого меньше всего ожидала увидеть здесь: Роберта.

Сначала она подумала, что ей это померещилось, что из-за нервной усталости последних дней у нее начались галлюцинации. «Это не повторится!» — решила она. Вот уже несколько недель ее считали сумасшедшей, истеричкой. И возможно, теперь она действительно стала жертвой чего-то подобного. Какая жестокая ирония!

Может, ей это чудится потому, что она так страстно мечтала его увидеть? Хотела пережить это мгновение?

Отчаянно.

Больше всего на свете.

Но, возможно, галлюцинация заключалась не только в самом видении Роберта. Ей казалось, что он появился здесь не случайно. Он смотрел ей прямо в глаза. Смотрел так, как в день их первой встречи, на Эйфелевой башне, когда спрашивал ее, не хочет ли она провести остаток жизни вместе с ним.

Этот взгляд она ловила иногда и во время их страстных ночей, когда в разгар самых необузданных наслаждений он резко останавливался, чтобы просто сказать ей, глядя в глаза, что любит ее так, как не любил ни одну женщину.

Что в этом смысле она была его первой женщиной.

И последней.

Обещания, увядшие под грузом лжи.

Но в этот миг она спросила себя: а что, если он тогда не обманул ее? И то, что произошло между ними, было просто неизбежным любовным испытанием? Возможно, жизнь нарочно разлучила их, чтобы потом соединить и таким образом сообщить их любви ту глубину, ту полноту ощущений и прочность, которые может дать лишь испытание болью.

Он подходил к ней все ближе и ближе.

Она, взволнованная до слез, слегка дрожала.

Непостижимым, таинственным образом она чувствовала душевное тепло, исходившее от этого мужчины, который был для нее всем. И казалось, ее сердце вот-вот вырвется из груди.

Утром Роберт мирно завтракал в обществе своих родителей и Лизы, девушки, которую выбрал для него отец. И вдруг что-то в его душе надломилось. В момент прозрения он внезапно ощутил, с каким саркастичным равнодушием его отец относится к матери, увидел, что девушка из богатой семьи, принадлежащей к кругу Эллиотов, груба со старым преданным слугой Эмилем. Им овладело глубокое отвращение к родному семейству и почитаемым им ценностям. Неужели богатство непременно связано с непробиваемой самоуверенностью, с грубым и пренебрежительным обращением с окружающими?

Он почувствовал себя чужим, инородным телом. У него возникло ощущение, что он уже не принадлежит к этому клану, что никогда и не принадлежал к нему и что ни за что на свете не желал бы каждый день, до конца жизни, видеть возле себя такую женщину, как Лиза.

Не пускаясь в объяснения, он бросил салфетку, встал, намереваясь немедленно покинуть особняк Эллиотов.

Его отец, задетый невежливостью сына, спросил:

— Куда это ты направился, Роберт?

Тот резко бросил:

— Как можно дальше отсюда!

Не сказав ни слова невесте, взволнованно следившей за ним, он ушел. Бесцельно колеся по городу, он спрашивал себя, какое решение должен принять. Возможно ли примирение с Катрин после всего, что произошло? Он причинил ей столько зла!

Захочет ли она, чтобы он вернулся? Простит ли когда-нибудь?

Он остановился в нескольких шагах от девушки. Несколько секунд они стояли молча, в то время как мать Катрин, понимая, что происходит, тихонько отошла. Наконец Роберт тихо спросил:

— Мы можем поговорить?

— Ты сделал мне очень больно.

— Я… я хочу тебе сказать… я знаю, что… мне бы хотелось… Не могли бы мы снова встречаться?

— Ты разбил мне сердце.

— Я… я знаю, я совершил непоправимую ошибку. Я не должен был идти на поводу у отца.

Он чувствовал себя крайне неловко. Он понимал, что одумался слишком поздно: единственная женщина, которую он когда-либо любил, для него потеряна.

Он опустил голову, кое-как собрался с духом и сказал:

— Я рад за тебя. За процесс, я имею в виду.

— Спасибо.

Она не собиралась ничего больше говорить и упрощать ему задачу.

— Ну что ж, мне пора, — сказал он. — Я…

Он склонился к ней, чтобы поцеловать, но что-то его удержало, и жестом, который показался ему абсурдным, Роберт протянул ей руку. Она протянула ему свою. На ее правом запястье были часы-браслет. Катрин надела их утром из странного суеверия: вдруг фортуна повернется к ней, если заклясть ее каким-нибудь образом, например надев часы на правую руку? Роберт заметил их.

— Они до сих пор у тебя! — сказал он.

Она опустила глаза, словно признаваясь в ошибке:

— Да.

Он отпустил ее руку и со стесненным сердцем отважился спросить:

— Можно тебе позвонить?

— Для чего?

Вопрос застал его врасплох, подорвав остатки надежды.

— Я хотел… Ну ладно, мне нужно идти.

Она ничего не ответила, Он направился вниз. Уже преодолев несколько ступенек, он вдруг услышал голос Катрин, окликавшей его. Роберт решил, что ему послышалось.

Он обернулся:

— Что?

— Если мы больше не увидимся, как я смогу отомстить за все зло, что ты мне причинил?

Сначала он просто не понял, но при виде легкой улыбки, расцветавшей на губах девушки, словно признание, его вдруг пронзило восхитительное ощущение счастья. Он поспешил к ней, обнял и, оторвав от земли, закружил.

Теперь множество камер окружало Катрин, увековечивая эту немую сцену. Влюбленные, немного смущенные неожиданным вниманием, разомкнули объятия. Полдюжины репортеров бросились к девушке, наставив свои микрофоны.

Проходивший мимо Пол подумал: а вдруг фортуна улыбнется и ему? Он отделался от прицепившегося к нему хроникера, отыскивая взглядом Джулию.

Она разговаривала с матерью Катрин. Пол подошел, извинился перед госпожой Шилд.

— Простите меня, но я хотел бы поговорить несколько минут с доктором Купер, — произнес он.

— Да, я понимаю, — ответила та, оценив статную фигуру прокурора.

Не теряя времени, прокурор спросил Джулию:

— Ты подумала над предложением, которое я сделал тебе вчера?

— А нельзя ли отложить ответ до завтра?

— Да, думаю, мне удастся дожить до завтра. Я ни в чем не уверен, но попытаюсь, — заметил вечно серьезный прокурор с чуть деланным весельем.

Глава 69

Вернувшись к себе, Джулия обнаружила, что Томас собирает чемоданы. Она была потрясена: неужели он собирался уехать украдкой, даже не поговорив с ней? Интересно, дождался бы он ее, если бы она пришла позже?

Она попыталась успокоиться. В конце концов, уход Томаса — это нормально! Судебный процесс практически завершен, а у него есть великолепный дом на океанском берегу, раз в десять больше ее квартиры. У нее теплилась надежда на то, что он мог бы по окончании процесса предложить ей перебраться к нему. Но жизнь, похоже, постоянно насмехается над ее мечтами!

— Я ведь не собирался обосноваться здесь навеки, — пояснил Томас. — У тебя своя жизнь, я не хочу навязываться!

— Да, я понимаю, — выдавила она, с трудом скрывая огорчение.

Он не хочет навязываться! Чушь собачья! Вежливость мужчины, который не осмеливается сказать, что хочет снова быть свободным! Она уже слышала эту песенку!

Ей оставалось лишь пожалеть о своей наивной влюбленности, которая еще раз сыграла с ней плохую шутку, — похоже, ей никогда не удастся излечиться. В конце концов, она всего лишь приютила Томаса на месяц-другой и несколько раз переспала с ним — это вовсе не означает, что между ними заключен пожизненный договор!

Повисло неловкое молчание.

Томас сожалел о словах, которые только что произнес, а особенно о наигранном тоне. Ему бы хотелось найти менее болезненную формулировку, менее резкую.

Проблема была в том, что он просто не знал, что сказать Джулии, по той простой причине, что не знал, чего он хочет.

Продолжить ли отношения с Джулией или им лучше расстаться? Ответа на этот вопрос у него не было.

Забыл ли он жену?

Еще прошлой ночью он мечтал о ней и проснулся в слезах. Возможно, он все еще ее любит и еще слишком рано начинать новую жизнь.

Он не хотел, чтобы Джулия зря теряла с ним время. Для нее унизительно стать временным увлечением, благодаря которому он сможет наконец забыть погибшую жену, а потом уйдет, встретив новую женщину. Он слишком ее уважал, слишком ценил.

Она помогла ему пережить один из худших периодов жизни. А он, что он дал ей взамен? Немного нежности, возможно, несколько страстных ночей…

Мог ли он предложить ей еще что-нибудь? Ведь нельзя дать то, чего нет…

Он закрыл чемодан, поставил его на пол и улыбнулся, по-прежнему ощущая какую-то неловкость.

— Я хотел поблагодарить тебя, — сказал он наконец. — Если бы ты не обеспечила мне алиби… возможно, я оказался бы в тюрьме, а Катрин ни за что не выбралась бы из этой истории.

— Я знала, что ты невиновен.

— И все же ты пошла на риск.

Она пожала плечами, грустно улыбнулась, пытаясь удержать слезы, подступавшие к глазам.

Он уходит! Он так ничего и не сказал! Он прощался с ней, как будто они просто знакомые, почти чужие люди, — можно было подумать, что она никогда не лежала в его объятиях!

Наверное, он не захочет ее больше видеть, а когда они столкнутся в коридоре клиники, просто невзначай поздоровается. Впрочем, она уже не раз видела это скромное выражение лица, этот виноватый вид, характерный для мужчин, когда те не хотят наносить женщине обиды, в то время как своим уходом они ее убивают.

Томасу внезапно показалось, что вместо того, чтобы поднять чемодан и уйти, следует рискнуть и остаться.

Так, как поступила Джулия: спонтанно, ничего не выгадывая.

Возможно, именно так поступают, когда действительно любят.

И все же в глубине души его что-то удерживало.

Может быть, то, что он находился на распутье и его сердце обдувал новый ветер, обрывающий все ниточки, связывавшие его с прошлым, он чувствовал, что зреют перемены, которым первым удивился бы он сам.

Если он сейчас же не объяснится с Джулией, не скажет немедленно, что о ней думает, будет поздно. Этой минуты ему уже не вернуть. Их пути разойдутся.

Ему хотелось подумать, абстрагироваться от вчерашних страхов, перевести дух, чтобы утвердиться в своем решении и найти подходящие слова.

В мыслях Джулии все перемешалось. Томас уходит, и после этого наверняка вещи никогда не станут прежними. Этого она не могла допустить. «Что, если каким-то образом побудить его действовать?» — в отчаянии подумала она и сказала:

— Пол пригласил меня на Саут-Бич в эти выходные.

Гибсон подозревал! Он подозревал это с самой первой минуты. Пол не на шутку увлекся Джулией. И она поддалась на его обаяние, потому что он моложе. И наверное, потому, что он свободен, так как в отличие от него, Томаса, Пола не связывают нити прошлого. Вот идиот! А он-то собирался предложить ей…

Наверное, она сообщила ему это из вежливости, чтобы он не почувствовал себя униженным, когда кто-то другой расскажет ему об этой истории с Полом. Скорее всего они уже стали любовниками. Что ж, это ее право: в конце концов, она ведь не была его женой! Они оба свободны.

Какой же он идиот!

А он-то собирался открыться, рискнуть, чего давно уже не делал! Такой глупости она от него больше не дождется!

— Это хорошо, — сказал он искусственно веселым тоном. — Уверен, что вы здорово развлечетесь! Я уже бывал там, а старый квартал с этими домами в стиле «ар-деко» поистине замечательный… и потом, это сейчас очень модно.

— Да, — ответила она разочарованно.

Ее хитрость обернулась против нее.

Вновь повисло неловкое молчание, а затем Томас, подняв тяжелый чемодан, заметил:

— Я, пожалуй, возьму небольшой отпуск.

— Да, я понимаю.

— Хорошего отдыха на Саут-Бич, — пожелал он.

Он небрежно поцеловал ее в губы и вышел, страшно расстроенный.

Глава 70

Входя в принадлежавший ему дом в Хэмптоне, где он не был уже несколько недель, Томас вдруг испытал странное чувство. По правде сказать, он больше не чувствовал, что это его дом. Словно этот дом, который он любил чуть ли не до слез, потому что все в нем напоминало о жене, больше не принадлежал ему. Хотя еще совсем недавно он воспринимал его как музей, созданный в память о почившей.

Теперь все здесь: вещи, книги, фотографии, воспоминания — все, что питало его сумасшедшую страсть, стало ему безразлично; ему даже показалось, что мистическое присутствие Луизы, которая так долго царила здесь, внезапно развеялось.

Только тут Томас понял, что совершил ужасную ошибку.

Он упустил свой шанс быть рядом с восхитительной женщиной.

Да, но существует еще и Пол.

Сможет ли он убедить Джулию простить его, остаться с ним?

Действительно ли она стала любовницей Пола Кубрика? Может, она выдумала это приглашение на Саут-Бич?

Одно несомненно: прокурор влюблен в нее, Томас был в этом уверен. Так что же делать?

Он не знал. Но уже горько сожалел, что не рискнул объясниться с Джулией.

Гибсон вышел в сад, уже напоминавший уголок девственного леса, так как с тех пор, как Томас ушел, за деревьями и цветами никто не ухаживал. Он приблизился к роскошному кусту, усыпанному белыми розами, словно пытаясь почерпнуть в их красоте вдохновение, смелость.

Он сорвал одну розу, вдохнул ее аромат и вставил в петлицу.

Ему показалось, что он не совершал этот маленький ритуал уже целую вечность.

Наконец его осенило вдохновение.

Он сел в машину и набрал номер телефона Джулии.

Телефон настойчиво звонил, а трубку все не снимали.

Он уже хотел разъединиться, когда услышал щелчок.

— Алло?

Как он был счастлив слышать ее! Если бы это оказался автоответчик, то Томас бы просто упал духом.

— Джулия, это я… я подумал… подумал, не найдется ли у тебя свободное время, мне нужна помощь.

— Да?

— В нашем районе продается один дом, я давно уже его присмотрел; я подумал, не сможешь ли ты подъехать, чтобы высказать свое мнение?

— Когда ты хочешь его посмотреть?

— Агент сможет быть там через полчаса. Я чуть-чуть волнуюсь. Он сказал, что домом интересуются и другие покупатели и…

— Ты боишься его упустить, так?

— Да.

— Понятно.

Он нуждается в ее совете в сфере недвижимости! Не правда ли, забавно? Она не поедет! Решительно, он приносит ей одни разочарования! Неожиданно для себя Джулия ответила:

— Хорошо, дай мне минут двадцать.

Через полчаса она была у Гибсона. Он ждал ее в машине, словно не решался войти в дом. Она села в «порше». Во время короткой поездки оба были погружены в свои мысли и почти не разговаривали.

Спустя пять минут они подъехали к дому. Джулия замерла. В конце длинной, усаженной тополями аллеи стоял каменный дом в классическом стиле, с медной крышей. Он был удивительно притягательным, как произведение искусства, на котором лежит печать времени.

Агент, симпатичная светловолосая женщина шестидесяти лет, уже поджидала их.

Она открыла дверь и провела их внутрь дома. Пустые здания редко производят хорошее впечатление. Дом был страшно пыльным, но просторные комнаты заливало солнце. Длинная винтовая лестница вела на второй этаж, к каждой из пяти комнат которого примыкала своя ванная. Комната хозяев была потрясающей. Томас и Джулия задержались там дольше всего. Главное окно было обращено на обширный двор, который выходил прямо к морю. Впечатляюще и вместе с тем удивительно интимно.

— Что ты об этом думаешь? — спросил Томас.

Джулия, восхищенная, но в то же время огорченная тем, что этот дом Томас выбирал не для них двоих, ответила вопросом на вопрос:

— Разве ты хочешь переехать? Мне казалось, что ты слишком привязан к своему дому.

Вопрос застал Гибсона врасплох, словно она разгадала его тайные мысли.

— Я до сих пор не уверен, что хочу его купить. Я просто хотел узнать твое мнение. Так что ты думаешь?

— Тебе действительно это интересно?

— Да.

Джулия сначала взглянула на агента по недвижимости, которая стояла немного поодаль, улыбаясь, ожидая вопросов или комментариев, а затем решительно высказалась:

— Ну, я думаю, что ты дурак!

Томас был потрясен. Но Джулия еще не закончила.

— Я думаю, что ты такой же, как все мужчины, которые ужасно боятся брать на себя ответственность! Я думаю, что можешь упустить самую лучшую возможность в своей жизни!

— Если я правильно понял, ты считаешь, что мне следует его купить?

— Мне совершенно наплевать на этот дом! Я говорю, что ты дурак, и с меня хватит, я не могу терять время с типом, который не знает, чего хочет, и с которым у меня была бы замечательная жизнь! Ты хочешь спросить меня еще о чем-нибудь или я могу идти?

— Да, я хотел бы задать последний вопрос, — сказал Томас.

Любезная дама из агентства по недвижимости запаслась терпением, намереваясь сделать все от нее зависящее, чтобы эта вспыльчивая пара не разругалась.

— Последний?

— Да. Ты бы хотела жить в этом доме?

— А я буду обязана жить здесь с тобой?

— Да.

— Тогда да!

И сразу в руках дамы из агентства, которая по опыту знала, что нужно ковать железо, пока горячо, и что даже самые серьезные клиенты порой меняют решение, словно перчатки, как по волшебству появился акт покупки недвижимости.

Эпилог

В захватывающем свидетельстве Питера Лэнга одна деталь так и осталась в тени. Каким образом Катрин после зверского изнасилования ранним утром очутилась в «мерседесе» Томаса?

Ответ на этот вопрос был найден лишь после завершения процесса.

Директор психиатрической клиники Вик Джексон, получив десять лет тюремного заключения — к аналогичному сроку были приговорены и трое других обвиняемых, — сломался и в отчаянии захотел увлечь за собой своего сообщника, доктора Артура Кэмпбелла, окурок сигары которого Томас нашел на пляже, невдалеке от своей машины.

На самом деле именно Кэмпбелл приехал к Джексону после вечеринки, чтобы забрать Катрин, пребывавшую в почти бессознательном состоянии. Он-то и отвез ее к дому Томаса.

В тот вечер Томас так и не добрался до клиники, чтобы повидаться с Катрин. Проехав километр, он повернул назад и с ностальгическим чувством остановил машину на пляже, чтобы полюбоваться морем.

Поскольку его рассудок под воздействием мнемониума и алкоголя был изрядно затуманен, через несколько минут Томас как ни в чем не бывало снял автомобильные перчатки и направился к дому, оставив машину на пляже.

Но когда по дороге он обнаружил, что его руки покрыты кровоточащими ссадинами, то обеспокоился — на самом деле почти испугался, — так как он совершенно не помнил, где и как мог порезаться. А вдруг он совершил какое-то преступление?

Словно леди Макбет, он провел несколько долгих минут над умывальником в ванной комнате, тщательно отмывая руки, мучимый чувством вины, причину которой он не знал. Затем в какой-то момент Томас удивился, что он здесь делает и зачем столь тщательно моет абсолютно чистые руки: он уже не помнил, что поранился и что несколькими минутами раньше его руки были в крови.

Под гнетом крайней усталости, которая внезапно обрушилась на него, словно свинцовая гиря, он, обессиленный, уснул, даже не подумав о том, чтобы раздеться.

Рано утром Артур Кэмпбелл, настроенный против Гибсона из-за решения, принятого комитетом по дисциплине, проезжал вдоль пляжа, где и увидел оставленный Томасом «мерседес» с открытыми дверцами и окровавленным букетом роз на сиденье рядом с запачканными кровью перчатками для вождения. Неожиданная удача тотчас навела его на мысль, что Господь на его стороне. Надев перчатки Гибсона на Катрин, он оставил ее в брошенной машине, чтобы скомпрометировать своего коллегу.

Но жажда мести, сотрясавшая все его существо — до последнего волоска! — в конечном итоге обернулась против Кэмпбелла: это стоило ему семи лет тюрьмы.

Примечания

1

«Прости меня, я целую небеса» (англ.).

2

«Найди их, переспи с ними, забудь их» (англ.).

3

Затемнение сознания, провал памяти (англ.).

4

Жизнеописание (лат.).

Content

Марк Фишер
Психиатр

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Глава 53

Глава 54

Глава 55

Глава 56

Глава 57

Глава 58

Глава 59

Глава 60

Глава 61

Глава 62

Глава 63

Глава 64

Глава 65

Глава 66

Глава 67

Глава 68

Глава 69

Глава 70

Эпилог

Примечания