Аравинд Адига

От убийства до убийства

Аравинд Адига выиграл приз BOOKER в 2008 году за свой первый роман «Белый тигр», в котором блестяще выставил напоказ ужасающую пропасть между богатой элитой и массовой нищетой. После такого оглушительного дебюта от автора неизбежно ждут многого, и второй своей книгой Адига в полной мере оправдывает эти немалые ожидания. И хотя формально это сборник рассказов, правильнее было бы назвать книгу романом в новеллах, ибо они создают впечатление единого целого. Это путешествие по вымышленному городу, по его нищим и зажиточным кварталам, погружение в истории его обитателей. Индия Адиги – это страна, в которой все, независимо от уровня достатка, стремятся вырваться из скорлупы привычного существования, в какое-то иное измерение, где нет бед. Есть что-то диккенсовское в манере Адиги рассказывать о маленьких нелепых людях, заплутавших в лабиринте судьбы. Он посмеивается над ними и горячо сочувствует, он их любит и критикует. И он поразительный мастер по части создания ярчайшего характера с помощью двух-трех деталей, но каких!

The Times

Взгляд Адиги на Индию совсем не похож на туристические восторги современного европейца. Он бессовестно уничтожает образ, который с таким трудом созидали прошлые титулованные романисты индийского происхождения.

Коммерсант Weekend

Джон Стейнбек назвал свой роман об обитателях американской глубинки «поэмой вони, шума, грязи, которые складываются в рифмы мечты и света». Шестьдесят лет спустя и на противоположном конце света Аравинд Адига повторяет его опыт: из грязи, нищеты и убожества он создает красочную и красивую поэму любви и сострадания.

The Telegraph

Индия Адиги, Индия изнутри, разительно не соответствует расхожим представлениям о ней. В стране, которая пытается позиционировать себя как один из форпостов демократии и новых технологий, по сути средневековое – кастовое – общество; и пока вы не прочтете Адигу, вы даже не поймете, до какой степени средневековое.

Лев Данилкин, «Афиша»

Посвящается Рамину Бахрани

Посещение Киттура

Киттур расположен на юго-западном побережье Индии, между Гоа и Каликутом, почти на равном расстоянии от обоих. С запада его омывает Аравийское море, с востока и юга – река Калиамма. Город стоит на холмах; почва здесь черная, умеренно кислотная. Муссоны приходят в июне и досаждают городу до самого сентября. Затем следуют три сухих, прохладных месяца – это лучшее для посещения Киттура время. С учетом богатой истории и живописных красот города, а также разнообразия укоренившихся в нем религий, рас и языков, мы рекомендуем задержаться в нем на неделю, это самое малое.

День первый (утро): Железнодорожный вокзал

Арочные проходы вокзала позволят вам получить первое представление о Киттуре, когда вы прибудете в этот город поездом «Почтовый из Мадраса» (приходит ранним утром) или экспрессом «Западное побережье» (приходит после полудня). Вокзал уныл и грязен, полы его усеяны пакетами из-под готовых завтраков, которыми интересуются главным образом бродячие псы; впрочем, ближе к вечеру здесь появляются и крысы.

Стены вокзала оклеены плакатами, на которых изображен жизнерадостный, пухловатый, пузатый и совершенно голый мужчина, стратегически прикрывающий свои половые органы перекрещенными ногами, он словно плывет над выполненной на языке каннада надписью, гласящей:

ОДНО ТОЛЬКО СЛОВО ЭТОГО ЧЕЛОВЕКА СПОСОБНО ИЗМЕНИТЬ ВСЮ ВАШУ ЖИЗНЬ

Это духовный вождь местной общины джайнов, которой принадлежат здесь три бесплатные больницы и расположенная в центре города закусочная.

Прославленный храм Киттама-Дэви – современное, выполненное в тамильском стиле строение – стоит на том участке земли, на котором, по широко распространенному поверию, могло возвышаться когда-то древнее святилище этой богини. От железнодорожного вокзала до храма рукой подать, очень часто он и становится для гостей города первым «портом захода».

Из привокзальных лавочников мусульманина никто и никогда на работу не взял бы, а вот Раманна Шетти, владелец торговавшего чаем и самсой «Магазина Идеал», сказал Зияуддину: ладно, оставайся.

Но, правда, предупредил – работы много. И чтобы без всяких там фокусов-покусов.

Маленькое, запыленное существо уронило на землю котомку и прижало к сердцу ладонь:

– Я муслим, сэр. Нам фокус-покус запрещается.

Зияуддин был человечком маленьким и очень смуглым, с пухлыми, как у младенца, щечками и эльфийской улыбкой, выставлявшей напоказ крупные, белые, кроличьи зубы. Он заваривал для посетителей чай в огромном, заросшем пятнами ржи чайнике из нержавейки, с гневной сосредоточенностью следя за тем, как закипает, переплескивается через край и шипит в пламени газовой горелки вода. Время от времени он опускал ладонь в одну из стоявших пообок от него помятых, также сделанных из нержавеющей стали больших банок, чтобы затем бросить в кипяток горсть порошкового черного чая, или белого сахара, или щепоть истолченного имбиря. А затем, поджав губы и задержав дыхание, подцеплял чайник левым запястьем, наклонял его и сливал горячий чай в сито, и чай просачивался сквозь крошечные, забитые сором дырочки в маленькие, конусовидные стаканы, стоявшие в ячейках картонки, предназначавшейся изначально для яиц.

Затем он переносил картонку со стаканчиками к столикам и страшно радовался, когда грубые завсегдатаи чайной прерывали свои беседы выкриками: «И-раз! И-два! И-три!» – это они подсчитывали стаканчики, которые Зияуддин со стуком ставил перед ними. А после эти люди могли увидеть его сидящим на корточках у боковой стены лавочки и мывшим посуду в большом, наполненном словно бы трюмной водой корыте; или заворачивающим жирную самсу в вырванные из школьного учебника по тригонометрии страницы, дабы ее можно было доставить заказчику на дом; или вычерпывавшим из сита ошметки чайных листьев; или затягивавшим ржавой отверткой шуруп, вылезший из спинки стула. Когда же кто-нибудь произносил английское слово, он бросал любую свою работу, оборачивался к посетителям и во весь голос повторял услышанное («санди-манди, гудбай, секси!»), и все они покатывались со смеху.

Ближе к ночи, когда Раманна Шетти уже намеревался закрыться, в заведении появлялся Тхимма, местный алкоголик, покупавший каждую ночь по три сигареты и ревевший от восторженного веселья, наблюдая, как Зияуддин, прижавшись попкой и бедрами к гигантскому коробу со льдом, заталкивает его в лавочку, дюйм за дюймом.

– Нет, вы посмотрите на этого сопляка! – бил в ладоши Тхимма. – Каков боец, а! Ледник-то раз в десять больше его.

И, поскольку он при всех обозвал Зияуддина сопляком, Тхимма вкладывал в ладонь мальчику монету, двадцать пять пайс. Мальчик оглядывался на Раманну Шетти – можно? А когда Раманна Шетти кивал, сжимал кулак и вскрикивал по-английски:

– Сенк ю, сэр!

Как-то вечером Раманна Шетти, опустив руку на голову мальчика, подвел его к алкоголику и спросил:

– Как по-твоему, сколько ему лет? Угадай.

Тхимма уже проведал, что сопляку без малого двенадцать. Он был шестым из одиннадцати детей в крестьянской семье, жившей на севере штата, и, когда стихли дожди, отец посадил его в автобус, попросив высадить сопляка в Киттуре и поводить по рынку, пока кто-нибудь его не возьмет.

– Спровадили сюда без единой пайсы, – сказал Раманна. – Мальцу оставалось полагаться только на собственную сообразительность.

И он опять положил ладонь на макушку Зияуддина.

– Которой у него, должен сказать, маловато – даже для муслима!

Зияуддин подружился с шестью другими мальчиками, мывшими у Раманна посуду, и спал с ними в стоявшей за лавкой палатке. Как-то в воскресенье, в полдень, Раманна опустил на окнах лавки жалюзи и медленно покатил на своем кремово-синем мотороллере «Баджай» в храм Киттама-Дэви, разрешив мальчикам последовать за ним на своих двоих. Когда он вошел в храм, чтобы поднести богине кокос, мальчики присели на зеленые подушки его мотороллера и принялись обсуждать значение слов, написанных большими красными буквами языка каннада на карнизе храма:

ЧТИ ТВОЕГО БЛИЖНЕГО, БОГА ТВОЕГО

– Это значит, что твой ближний – и есть твой Бог. – Такую теорию выдвинул один из них.

– Нет, это значит, что Бог близок к тебе, если ты по правде веришь в Него, – возразил ему другой.

– Нет, это значит, значит… – попытался объяснить Зияуддин.

Однако закончить ему не дали.

– Да ты же читать-писать не умеешь, деревня! – хором воскликнули мальчики.

Когда же Раманна закричал, призывая их в храм, он метнулся вслед за всеми, но, сделав несколько шагов, замер и возвратился к мотороллеру:

– Я муслим, мне туда входить не положено.

Он произнес это по-английски и до того серьезно, что один из мальчиков в течение целой минуты не смог найтись с ответом и только по прошествии ее усмехнулся.

За неделю до начала дождей Зия уложил свою котомку и сказал:

– Я еду домой.

Он собирался исполнить долг перед семьей, поработать вместе с отцом, матерью и братьями, пропалывая, или засеивая поля некоего богача, или собирая на них урожай, и все это за несколько рупий в день. Раманна выдал ему пять «дополнительных» рупий (вычтя из них по десять пайс за каждую из двух разбитых Зией бутылок колы), дабы иметь гарантию того, что мальчишка вернется к нему из деревни.

Он и вернулся, четыре месяца спустя, но больным витилиго – розоватые пятна покрывали его губы, пальцы и мочки ушей. За лето лицо Зияуддина утратило младенческую припухлость, он возвратился отощавшим и с некоторой диковатостью в глазах.

– Что с тобой произошло? – спросил Раманна, выпустив его из объятий. – Ты должен был вернуться полтора месяца назад.

– Ничего, – ответил мальчик, потирая пальцем обесцветившиеся губы.

Раманна немедля приказал принести ему приличной еды. Зияуддин схватил тарелку и, точно зверек, зарылся в нее лицом, а лавочник поневоле спросил:

– Тебя что же, дома совсем не кормили?

«Сопляка» показали всем завсегдатаям, многие из которых не один уже месяц спрашивали о нем, а некоторые, успевшие перебраться в открывшиеся поблизости от вокзала чайные, бывшие и поновее, и почище, даже возвращались в заведение Раманны, лишь бы взглянуть на Зияуддина. Когда пришла ночь, Тхимма несколько раз обнял мальчика, а после дал ему целых две монеты по двадцать пять пайс, и Зияуддин молча принял их и опустил в карман штанов. Увидев это, Раманна крикнул пьянчуге:

– Не давай ему чаевых! Он обратился в вора!

Мальчика, пояснил Раманна, поймали на краже предназначавшейся для клиента самсы. Тхимма спросил у лавочника, не шутит ли тот.

– Я бы и сам в это не поверил, – пробормотал Раманна. – Но я видел все своими глазами. Он забрал самсу из кухни и…

И Раманна впился зубами в воображаемую еду.

Зияуддин, скрипя зубами, уже заталкивал в лавку – задом – ящик со льдом.

– Но… он был таким честным парнишкой… – напомнил пьяница.

– Может, он и всегда крал, да только никто об этом не знал. В наши дни никому нельзя верить.

В ящике погромыхивали бутылки. Зияуддин вдруг замер на месте.

– Я патан![1] – И он ударил себя в грудь. – Мы родом из земли далеко на севере, где горы покрыты снегом! Я не индус! Я фокус-покус не делаю!

И он ушел в глубь лавки.

– Что это на него нашло? – спросил пьяница.

Лавочник объяснил, что Зияуддин то и дело несет теперь разную чушь про патан-ватан; наверное, набрался ее на севере штата у какого-нибудь муллы.

Тхимма так и покатился со смеху. А потом, подбоченившись, крикнул в глубь магазина:

– Зияуддин, патаны все белокожие, точно Имран Хан[2], а ты черный, как африканец!

На следующее утро в лавке «Чай и самса» разразилась буря. Зияуддина поймали на месте преступления. Раманна Шетти вытащил его за ворот рубашки к завсегдатаям и потребовал:

– Скажи правду, сын лысой женщины. Ты крал? Скажи правду сейчас же, и, может быть, я дам тебе возможность исправиться.

– Я и говорю правду, – ответил Зияуддин, прикоснувшись согнутым пальцем к своим розовым, обесцвеченным витилиго губам. – Я ни одной самсы ни разу и пальцем не тронул.

Раманна сгреб его за плечи, швырнул на землю, пнул ногой и выбросил из чайной, другие же мальчики, сбившись в плотную стайку, равнодушно взирали на это, точно овцы, наблюдающие за стрижкой одной из них. Раманна со стоном воздел окровавленный палец:

– Он укусил меня, скотина!

– Я патан! – крикнул поднявшийся на колени Зияуддин. – Мы пришли к вам и построили Тадж-Махал и Красный Форт в Дели. Ты не смеешь так обращаться со мной, сын лысой женщины, ты…

Раманна повернулся к завсегдатаям, кружком обступившим его с Зияуддином и пытавшимся сообразить, кто из них прав, кто не прав:

– Здесь никто не берет муслимов, а он лезет в драку с единственным, кто дал ему работу.

Через несколько дней Зияуддин уже проезжал мимо чайной на велосипеде с прицепленной к нему тележкой, в которой позвякивали, стукаясь один о другой, большие бидоны с молоком.

– Посмотри на меня, – насмешливо крикнул он своему бывшему хозяину. – Молочники мне доверяют!

Но и этой работы хватило ему не надолго: Зияуддина опять обвинили в покраже. И он прилюдно поклялся, что никогда больше у индуса работать не станет.

В то время по другую сторону вокзала железной дороги – там, где селились иммигранты-мусульмане, – открывались новые мусульманские рестораны, и Зияуддин нашел работу в одном из них. Он поджаривал на решетке, стоявшей у дверей ресторана, омлеты и тосты и кричал на урду и малайяламе:

– Муслимы, с каких бы концов света вы ни пришли, из Йемена или Керала, Аравии или Бенгала, заходите поесть в настоящую муслимскую лавку!

Однако и эта работа оказалась недолгой – новый хозяин тоже обвинил его в воровстве, да еще и оплеуху отвесил, когда Зияуддин попытался ему возразить, – и вскоре он объявился на железнодорожном вокзале – облаченным в красный мундирчик, таскавшим на голове груды багажа и ожесточенно спорившим с пассажирами об оплате:

– Я – патан! Во мне кровь патанов! Ты слышишь меня – я не жульничаю!

Он прожигал их яростным взглядом, и глаза его выпучивались, а на шее вздувались, обращая ее в горельеф, жилы. Понемногу он вырастал в одного из тех тощих, одиноких мужчин с горящими глазами, каких можно увидеть на каждом вокзале Индии, – они курят где-нибудь в уголке сигаретки-биди и вид имеют такой, точно готовы по первому требованию избить, а если придется, и убить кого угодно. И все-таки, когда давние завсегдатаи лавки Раманны окликали его по имени, Зияуддин улыбался им, и они вдруг замечали в нем нечто от мальчика с ухмылкой от уха до уха, который пристукивал по их столикам стаканчиками с чаем и калечил английские слова. И задумывались, что же с ним все-таки такое случилось.

В конце концов Зияуддин стал затевать драки с другими носильщиками, и его вышибли с вокзала, и несколько дней он бродил без дела, равно кляня и индусов, и мусульман. Потом вернулся на вокзал и снова таскал на голове чемоданы. Работником Зия был хорошим, уж это-то все признавали. А работы теперь хватало на всех. В Киттур пришли несколько набитых солдатами поездов – на рынке поговаривали, будто у дороги на Кочин собираются построить новую армейскую базу, – а спустя несколько дней солдаты куда-то подевались, однако следом стали прибывать грузовые составы с большими клетями, которые нужно было выгружать. Зияуддин прикусил язык и выносил клети из вагонов, а там и из вокзала – к поджидавшим их армейским грузовикам.

Как-то в воскресенье он лежал на платформе – спал, хоть было уже десять утра, смертельно устав за неделю тяжелой работы. Разбудило его щекотание в ноздрях: воздух был пропитан запахом мыла. Зияуддина обтекали ручейки пузырящейся пены. На краю платформы омывала свои темные тела компания носильщиков.

Аромат, источаемый мыльной пеной, заставил Зияуддина расчихаться.

– Эй, шли бы вы мыться в другое место! Дайте мне покой!

Носильщики захохотали, закричали, тыча белыми от пены пальцами в Зияуддина:

– Мы не какие-нибудь нечистые животные, Зия! Некоторые из нас – индусы!

– А я патан! – крикнул он в ответ. – И нечего так со мной разговаривать.

Но тут случилось странное: все купальщики побежали, как один, прочь от него, крича:

– Кули, сэр? Кули?

Невесть откуда на платформе появился, даром что ни один поезд давно уже к ней не подходил, чужеземец – высокий светлокожий мужчина с маленьким черным чемоданом в руке. Одет он был в чистую рубашку делового человека и в серые хлопковые брюки, и все в нем припахивало деньгами; носильщики от этого запаха просто с ума посходили, они, еще покрытые мыльной пеной, столпились вокруг пришельца, как толпятся зараженные страшной болезнью люди вокруг доктора, у которого может сыскаться снадобье от нее. Чужеземец отверг их всех и направился к единственному носильщику, не покрытому пеной.

– В какой отель? – спросил, с трудом поднявшись на ноги, Зияуддин.

Чужеземец пожал плечами, словно говоря: «На твое усмотрение». После чего взглянул с неодобрением на прочих, так и теснившихся поближе к нему носильщиков, почти нагих, покрытых мыльной пеной.

Зия показал им язык и повел чужеземца прочь от вокзала.

Они направились к дешевым отелям, которые рядами выстроились на привокзальных улочках. Остановившись у здания, облепленного вывесками – магазин электротоваров, химтоваров, аптека, сантехника, – Зияуддин указал на одну из них, красную, висевшую на втором этаже.

ОТЕЛЬ «ХОРОШИЙ»

ПИТАНИЕ И ПРОЖИВАНИЕ

ЛЮБЫЕ БЛЮДА И УСЛУГИ

КУХНЯ СЕВЕРНОЙ ИНДИИ

ЮЖНОЙ ИНДИИ КИТАЯ

ЗАПАДА И ТИБЕТА

ТАКСИ ПАСПОРТА ВИЗЫ КСЕРОКСЫ

ТЕЛЕФОННАЯ СВЯЗЬ

СО ВСЕМИ СТРАНАМИ МИРА

– Что скажете, сэр? Лучшее место в городе. – И Зияуддин прижал к сердцу ладонь. – Даю вам слово.

Отель «Хороший» прекрасно ладил с вокзальными носильщиками, «отстегивая» им по две с половиной рупии за каждого клиента, какого они приводили.

Чужеземец спросил, доверительно и негромко:

– Друг мой, а это и вправду хорошее место?

Самое главное слово он подчеркнул особо, произнеся его по-английски.

– Очень хорошее, – ответил, подмигнув, Зия. – Очень-очень.

Чужеземец, согнув палец, поманил им Зию к себе. И сказал ему в ухо:

– Я мусульманин, друг мой.

– Знаю, сэр. Я тоже.

– И не просто мусульманин. Я – патан.

Сторонний наблюдатель мог бы, пожалуй, решить, что Зия услышал волшебное заклинание. Он разинул рот и уставился на чужеземца.

– Простите меня, сэр… я… я не… я… Аллах послал вам самого правильного носильщика, сэр! Это совсем не тот отель, какой вам нужен, сэр! Если по правде, это очень плохой отель. Совсем не хороший…

И, перебрасывая чемоданчик чужеземца из одной руки в другую, Зия повел его вокруг вокзала – к мусульманским отелям, которые вообще ничего носильщикам не «отстегивали». А там, остановившись перед одним из них, спросил:

– Вот этот вам подойдет?

ОТЕЛЬ «ДАРУЛ-ИСЛАМ» ПИТАНИЕ И ПРОЖИВАНИЕ

Чужеземец задумчиво оглядел вывеску, зеленый арочный вход, изображение Великой мечети Мекки над ним, опустил руку в карман своих серых брюк и извлек на свет банкноту в пять рупий.

– Слишком большая плата за один чемодан, сэр. Довольно будет и двух. – И Зия прикусил губу: – Нет, и две – это слишком много.

Чужеземец улыбнулся:

– Какая честность. – И пристукнул двумя пальцами левой руки по правому плечу Зии: – У меня повреждена рука, друг мой. Я не донес бы сюда мой чемодан, не испытав изрядной боли. – И он вложил деньги в ладонь Зии. – Ты заслужил куда больше.

Зияуддин принял деньги. И взглянул в лицо чужеземца:

– А вы и вправду патан, сэр?

Когда же он услышал ответ чужеземца, все тело его затрепетало.

– Я тоже! – вскрикнул он и побежал, точно безумный, вопя: – Я тоже! Я тоже!

В ту ночь Зияуддину снились заснеженные вершины гор и целое племя светлокожих людей, дававших такие чаевые, каких не дают и боги. А поутру он пришел к тому отелю и увидел, что давешний чужеземец сидит на одной из стоящих перед отелем скамеек и попивает из желтой чашки чай.

– Не желаешь ли выпить со мной чая, мой маленький патан?

Зияуддин, засмущавшись, покачал головой, но чужеземец уже прищелкнул пальцами. Хозяин отеля, тучный мужчина с дочиста выбритой верхней губой и пышной, пушистой белой бородкой, напоминавшей формой юный месяц, с неудовольствием оглядел чумазого носильщика, однако, крякнув, махнул рукой, мол, сегодня он, так и быть, может присесть за один из столиков.

– Стало быть, ты тоже патан, мой юный друг? – спросил чужеземец.

Зияуддин кивнул. А следом назвал чужеземцу имя человека, сказавшего ему, что он – патан.

– Это был ученый муж, сэр, он целый год провел в Саудовской Аравии.

– О, – произнес чужеземец и покачал головой. – О, понимаю. Да, теперь понимаю.

Несколько следующих минут прошли в молчании. Потом Зияуддин сказал:

– Надеюсь, вы не задержитесь здесь надолго, сэр. Это плохой город.

Патан изогнул брови.

– Для муслимов, как мы, он плохой. Индусы не дают нам работы, не дают уважения. Говорю это по опыту, сэр.

Чужеземец достал записную книжку и начертал в ней нечто. Зия смотрел на него. Он разглядывал красивое лицо чужеземца, его дорогую одежду, вдыхал ароматы его пальцев и лица.

«Этот человек – твой земляк, Зия, – сказал себе мальчик. – Твой земляк!»

Патан допил свой чай, зевнул. И, словно забыв о Зие, ушел внутрь отеля и захлопнул за собой дверь.

Едва чужеземный гость скрылся за нею, хозяин постоялого двора встретился с Зией взглядом и резко дернул головой, – и грязный работяга понял, что никакого чая он здесь больше не дождется. Зия вернулся на вокзал, занял обычное свое место и стал ждать пассажира с железными сундуками или кожаными чемоданами, которые нужно будет оттащить к поезду. Однако душа его пылала от гордости, и во весь этот день он ни с кем не подрался.

На следующее утро Зию разбудил аромат свежего белья.

– Патан всегда встает на заре, друг мой.

Зияуддин зевнул, потянулся, открыл глаза: пара прекрасных синих глаз, какие бывают только у человека, подолгу смотревшего на снег, взирала на него сверху вниз. Зияуддин, не без труда поднявшись на ноги, извинился перед чужеземцем, пожал ему руку и едва удержался, чтобы не поцеловать его в щеку.

– У тебя есть какая-нибудь еда? – спросил патан.

Зия покачал головой – он никогда не ел до полудня.

Патан отвел его в привокзальную лавочку, где подавали чай и самсу, – ту самую, в которой когда-то работал Зия, и тамошние мальчишки изумленно смотрели, как он садится за столик, восклицая:

– Тарелку самого лучшего! Двое патанов желают поесть этим утром!

Чужеземец, склонившись к нему, сказал:

– Не надо так шуметь. Зачем им знать о нас – ведь это наш секрет.

И он быстро вложил в ладонь Зии бумажку. Тот развернул ее и увидел трактор и восходящее солнце. Пять рупий!

– Вы хотите, чтобы я донес ваш чемодан до Бомбея? За такие деньги в Киттуре это устроить можно.

Он откинулся на спинку стула, а мальчик-слуга поставил перед ними две чашки чая и большую, разрезанную пополам и политую жидким кетчупом самсу. Патан и Зия съели каждый по половинке. А затем патан, выковыряв из зубов кусочек самсы, объяснил, что он хотел бы получить за свои пять рупий.

Через полчаса Зия сидел в одном из углов вокзала, рядом с залом ожидания. И когда клиенты просили его поднести их багаж, он качал головой и отвечал: «У меня нынче другая работа». На вокзал приходили поезда, и Зия считал их. А поскольку держать полное число поездов в уме ему было трудно, он перебрался в тень росшего прямо посреди вокзала дерева и всякий раз, как раздавался свисток паровоза, проводил по земле черту пальцем большой ноги, а когда таких палочек набиралось пять, перечеркивал их. Одни поезда были товарными, другие привозили полные вагоны вооруженных солдат, третьи приходили почти пустыми. «И куда они только едут? – гадал Зия. – Столько поездов, столько людей…» Веки его смыкались, он задремывал, но тут подходил новый состав, и Зия проводил большим пальцем ноги новую черту. Когда же он поднялся с земли, чтобы пойти поесть, то обнаружил, что ухитрился отсидеть часть пометок, смазав их своим телом, и ужаснулся, и постарался хоть как-то расшифровать их, однако удалось ему это не сразу.

Вечером он пришел к отелю и увидел на скамье перед ним пившего чай патана. Этот большой человек заулыбался, заметив Зияуддина, и три раза прихлопнул ладонью по скамье рядом с собой.

– А мне здесь вчера вечером чаю не дали, – пожаловался Зияуддин и рассказал о случившемся.

Лицо патана потемнело. Чужеземец человек справедливый, понял Зияуддин. И к тому же влиятельный: не произнеся ни слова, он обернулся к хозяину постоялого двора и смерил его гневным взглядом, и через минуту прибежал мальчик с желтой чашкой в руке и поставил ее перед Зией. И Зия, втянув носом ароматы кардамона и сладкого кипяченого молока, сказал:

– Семнадцать поездов прибыли в Киттур. И шестнадцать Киттур покинули. Я сосчитал их все, как вы и просили.

– Хорошо, – отозвался патан. – А теперь скажи мне, во многих ли из этих поездов приехали индийские солдаты?

Зияуддин недоуменно уставился на него.

«Во-многих-ли-из-этих-поездов-приехали-индийские-солдаты?»

– Солдаты были во всех… я не знаю…

– Индийские солдаты были в шести поездах, – сказал патан. – Четыре ушли в Кочин, два вернулись обратно.

На следующий день Зияуддин полчаса просидел под деревом, росшим в углу вокзала, прежде чем пришел первый поезд. Он отмечал поезда, проводя большим пальцем ноги по земле, а когда они приходить перестали, пошел в вокзальный буфет.

– Явился! – воскликнул владелец буфета. – Опять наскандалишь! Хватит с меня.

– Я скандалить не собираюсь, – ответил Зия. – Я нынче при деньгах. – И он опустил на столик бумажку в одну рупию: – Положи ее в твой денежный ящик и дай мне самсу с курятиной.

В этот вечер Зия сообщил патану о прибытии одиннадцати составов с солдатами.

– Молодец, – сказал ему большой человек.

И, протянув увечную руку, он слабо потрепал Зияуддина по щеке. А после вытащил из кармана еще пять рупий, и юноша принял их без колебаний.

– Подсчитай завтра, у скольких поездов будут стоять на вагонах красные кресты.

Зияуддин закрыл глаза и повторил про себя: «Красные кресты на вагонах». А после вскочил на ноги, отсалютовал по-военному и сказал:

– Благодарю вас, сэр!

И патан рассмеялся – тепло, сердечно, по-чужеземному.

Назавтра Зияуддин снова сидел под деревом, выцарапывая большим пальцем колонки полосок. Первая: число поездов. Вторая: число поездов с солдатами. Третья: число поездов с красными крестами.

Шестнадцать, одиннадцать, восемь.

Подошел еще один поезд. Зия вгляделся в него, прищурясь, и сдвинул ступню к первой из трех колонок.

С мгновение он подержал ее в воздухе, потом опустил на землю, постаравшись не смазать уже сделанные пометки. Поезд ушел, и сразу за ним прибыл еще один, наполненный солдатами, но Зияуддин добавлять его к своему списку не стал. Он сидел и смотрел на прочерченные им полоски так, точно увидел в них нечто новое.

Когда он пришел в четыре часа к отелю, патан был там. Большой человек прохаживался, сцепив за спиною руки, вдоль скамей. И, увидев мальчика, скорым шагом приблизился к нему.

– Ты сосчитал поезда?

Зияуддин кивнул.

Но, когда они оба сели, спросил:

– Для чего вы просили меня об этом?

Патан протянул через столик нездоровую руку и попытался погладить Зияуддина по голове.

– Ты все же спросил. Наконец-то. – Он улыбнулся.

Лунобородый владелец отеля появился без вызова и напоминания, поставил на столик две чашки и отступил, потирая руки и улыбаясь. Патан отпустил его легким движением головы. Он отпил чаю; Зияуддин к своему не притронулся.

– Знаешь ли ты, сколько поездов с солдатами и красными крестами прошло через вокзал?

Зияуддин покачал головой.

– Прошло в Каликут.

Чужеземец приблизил свое лицо к лицу Зияуддина. И мальчик увидел то, чего не замечал прежде, – шрамы на носу и щеках патана, маленький надрез на мочке его левого уха.

– Индийская армия строит базу где-то между Киттуром и Каликутом. Для одной и только одной причины… – Он воздел толстый палец. – Чтобы поступить с мусульманами Южной Индии так, как поступили с ними в Кашмире.

Зияуддин уставился в чашку с чаем. Рубчатая молочная пенка покрывала его поверхность.

– Я муслим, – сказал он. – И сын муслима.

– Именно. Именно. – Толстые пальцы чужеземца накрыли чашку. – Теперь послушай: за каждый увиденный тобою поезд ты будешь получать небольшую награду. Не обязательно пять рупий, но что-нибудь да получишь. Патан обязан заботиться о других патанах. Это простая работа. Сложную исполняю здесь я. Ты же…

– Мне нездоровится, – сказал Зияуддин. – Завтра я это делать не смогу.

Чужеземец обдумал услышанное и сказал:

– Ты лжешь мне. Могу я спросить – почему?

Палец Зии прошелся по обесцвеченным витилиго губам:

– Я муслим. И сын муслима.

– В этом городе пятьдесят тысяч муслимов, – надтреснутым от раздражения голосом произнес чужеземец. – И каждый бурлит от гнева. Каждый готов к действию. Я предложил тебе эту работу из одной только жалости. Потому что понял, как поступили с тобой индусы. Если б не это, я предложил бы ее одному из тех пятидесяти тысяч.

Зияуддин встал и отбросил ногой стул.

– Ну так и предложи ее одному из тех пятидесяти тысяч.

Выйдя с территории отеля, он обернулся. Патан, смотревший ему в спину, негромко спросил:

– Вот, значит, как платишь ты мне за доброту, маленький патан?

Зияуддин не ответил. Он смотрел в землю. Большой палец его ступни медленно нарисовал кружок. Зияуддин набрал в легкие воздуху и испустил хриплое, бессловесное шипение.

Потом он побежал. Он отбежал от гостиницы, обежал вокруг вокзала, устремляясь туда, где жили индусы, добежал до чайной Раманна Шетти и, обогнув ее, влетел в синюю палатку, в которой жили услужающие мальчики. Там он сел между ними, сжав пестрые губы и крепко сплетя на коленях пальцы.

– Что привело тебя к нам? – спросил старший из мальчиков. – Ты не можешь остаться здесь, ты же знаешь. Шетти прогонит тебя.

Они приютили его на ночь – в память о прежних временах. Когда же они проснулись, его среди них уже не было. Попозже, в тот же день, его видели на вокзале железной дороги, он ругался там с клиентами, крича:

– …я фокус-покус не делаю!

План города

В географическом центре Киттура возвышается дом с облезлым фасадом – это порнографический кинотеатр «Говорящий Ангел»; к сожалению, если вы спросите у кого-то из жителей города, как вам пройти туда или сюда, он воспользуется в качестве отправного пункта именно этим зданием. Кинотеатр стоит в самой середке Зонтовой улицы, являющейся сердцем торгового района города. Значительную часть экономики Киттура образует производство свертываемых вручную биди, и потому не удивительно, что самым высоким зданием города является «Биди-Билдинг Инженера», что на Зонтовой улице, принадлежащий Мабруру Инженеру, которого считают богатейшим человеком города. Совсем неподалеку располагаются самое известное в городе кафе-мороженое – «Продажа Наилучшего Мороженого и Самые Свежие Фруктовые Соки» и звуковой кинотеатр «Белый жеребец» – единственный в городе, показывающий фильмы на английском языке. В 1986 году на Зонтовой улице открылся также первый в Киттуре китайский ресторан «Дворец Мин». На ней же стоит храм Ганапати, точная копия знаменитого храма, находящегося в Гоа, и место ежегодного чествования этого слоноголового бога. Если вы пойдете по Зонтовой улице от «Говорящего Ангела» на север, то попадете, миновав Майдан Неру, в католический пригород Киттура Валенсию, главной достопримечательностью которого является храм Богоматери Валенсийской. На дальнем конце Валенсии возвышаются Двойные Ворота – возведенный в эпоху колониализма арочный проход, который ведет в Баджпи. Когда-то здесь стоял носивший это имя лес, но теперь располагается быстро разрастающийся пригород. Если же вы направитесь от «Говорящего Ангела» на юг, то сначала подниметесь на Маячную гору, а затем спуститесь с нее к Источнику Холодной Воды. От расположенного вблизи Источника оживленного перекрестка начинается дорога, ведущая в Гавань – такое название носит прилегающая к порту населенная местность. К югу от Гавани можно увидеть Султанову Батарею – выкрашенный в черную краску форт, глядящий на дорогу, которая тянется за реку Калиамма, к Деревне Соляного Рынка, самой южной оконечности Киттура.

День первый (ближе к вечеру): Гавань

Если вы прошли по дороге Источника Холодной Воды, миновали улицу Масджид, ощутили в воздухе запах соли и увидели множество стоящих на открытом воздухе лотков, заваленных большими креветками, креветками маленькими, мидиями и устрицами, значит, вы уже приблизились к Аравийскому морю.

Гавань, как называется примыкающая к порту местность, населена по преимуществу мусульманами. Главная ее достопримечательность – это Даргах, гробница Юсуфа Али, увенчанное куполом белое здание, к которому ежегодно совершают паломничество тысячи мусульман Южной Индии. Древний баньян, который стоит за могилой святого человека, неизменно украшен зелеными и золотистыми ленточками, считается, что он обладает способностью исцелять калек. Вокруг гробницы обычно сидят десятки выпрашивающих подаяние прокаженных, увечных, людей, пораженных старческими немощами, и жертв частичного паралича.

Пройдя на другой конец Гавани, вы окажетесь в промышленной зоне, здесь в закопченных, ветхих строениях расположены десятки текстильных мастерских, в которых применяется потогонная система труда. Гавань отличается самым высоким в Киттуре уровнем преступности, здесь нередки полицейские облавы, аресты и поножовщина. В 1987 году вблизи Даргаха произошли столкновения индусов с мусульманами, заставившие полицию на шесть дней выставить вокруг Гавани оцепление. После этого индусы перебрались отсюда в Баджпи и в Деревню Соляного Рынка.

Аббаси откупорил бутылку – «Джонни Уокер, красный ярлык», второе по качеству виски, известное Богу и человеку, – налил на два пальца в пару стаканов, украшенных гравированной эмблемой «Эйр Индия Махараджа». Затем открыл старый холодильник, достал ведерко со льдом и пальцами положил в стаканы по три кубика льда, добавил холодной воды, помешал все чайной ложкой. А затем нагнулся, чтобы плюнуть в один из стаканов.

О нет, слишком просто, Аббаси. Слишком просто.

Он сглотнул слюну. Расстегнул молнию на хлопковых брюках, позволил им соскользнуть вниз. Прижал указательный палец правой руки к среднему, погрузил их в свое анальное отверстие, вынул, окунул в один из стаканов и еще раз помешал.

После чего подтянул и застегнул брюки. Посмотрел, сведя брови, на немного изменившее цвет виски. Осталась самая сложная часть процедуры – необходимо устроить так, чтобы правильный стакан достался правильному человеку.

Он взял поднос со стаканами и вышел из буфетной.

Служащий Управления штата по электроснабжению сидел, улыбаясь, у письменного стола Аббаси. Это был человек очень толстый и смуглый, одетый в голубой костюм «сафари», из нагрудного кармана его рубашки торчала стальная шариковая ручка. Аббаси аккуратно опустил поднос на стол перед ним.

– Прошу, – с преувеличенным радушием произнес Аббаси.

Чиновник взял тот стакан, что оказался ближе к нему, пригубил виски, облизнулся. Затем медленными глотками выпил все до дна и вернул стакан на поднос.

– Настоящий мужской напиток.

Аббаси иронически улыбнулся.

Чиновник сложил на брюхе ладони.

– Пятьсот, – сказал он. – Пятьсот рупий.

Аббаси был человеком невысокого роста, с седыми прядями в бороде, которую он не красил, как делали многие пожилые мужчины Киттура, ибо полагал, что седина придает ему вид человека проницательного, а это было отнюдь не лишним, поскольку он знал, что приобрел у знакомых репутацию существа простоватого, подверженного систематическим приступам идеализма.

От предков своих, обслуживавших в Хайдерабаде Дворец приемов, Аббаси унаследовал изысканную учтивость и благородство манер, которые приспособил к особенностям двадцатого столетия, добавив к ним толику сарказма и пародии на себя самого.

Он сложил ладони в индуистском намасте, низко склонился перед чиновником:

– Сахиб, вы же знаете, мы только что снова открыли нашу фабрику. Понесли большие расходы. Если бы вы могли проявить некоторую…

– Пятьсот. Пятьсот рупий.

Чиновник развернул стакан эмблемой «Эйр Индия» к себе, вгляделся в нее одним глазом, как если бы некая малая часть его души стеснялась того, что он делает. Потом поднес пальцы ко рту и сказал:

– И в наши дни, мистер Аббаси, человеку тоже нужно чем-то кормиться. А цены растут с такой быстротой. После смерти госпожи Ганди эта страна начала разваливаться на куски.

Аббаси закрыл глаза. Потом подошел к письменному столу, выдвинул ящик, достал из него пачку банкнот, пересчитал их и положил деньги перед чиновником. Толстяк тоже пересчитал их, купюра за купюрой, облизывая ради каждой указательный палец, достал из кармана брюк синюю круглую резинку и дважды обвил ею банкноты.

Однако Аббаси знал: испытания его на этом не закончились.

– Сахиб, на нашей фабрике существует традиция – не отпускать без подарка ни одного гостя.

Он позвонил в колокольчик, и в кабинет мгновенно вошел, держа в руках рубашку, Уммар, его управляющий. Все это время Уммар ждал за дверью.

Чиновник вынул белую рубашку из картонной коробки, осмотрел ее вышивку: золотого дракона с уходящим на спину рубашки хвостом.

– Великолепно.

– Мы поставляем их в Соединенные Штаты. Эти рубашки носят профессиональные танцоры, исполняющие то, что там называют «показательными танцами». Они надевают их и кружат под красными фонарями дискотек.

Аббаси положил ладони на голову и закружился, непристойно подергивая бедрами и ягодицами; чиновник взирал на него похотливыми глазками.

Затем он хлопнул в ладоши и сказал:

– Станцуйте для меня еще раз, Аббаси.

После чего поднес рубашку к носу и трижды втянул ноздрями воздух.

– Этот узор… – чиновник провел толстым пальцем по очертаниям дракона, – он прекрасен.

– Из-за него-то я и закрыл фабрику, – сказал Аббаси. – Чтобы вышить такого дракона, требуется очень кропотливая работа. У белошвеек, которые ее исполняют, портится зрение. Однажды мне указали на это, и я подумал: мне же не хочется держать перед Аллахом ответ за поврежденные глаза моих работниц. И потому я сказал им: расходитесь по домам – и закрыл фабрику.

Чиновник иронически улыбнулся. Вот и еще один муслим из тех, что глушат виски и через слово поминают Аллаха.

Он вернул рубашку в коробку, сунул ее под мышку.

– Почему же тогда вы снова открыли фабрику?

Аббаси сложил пальцы в щепоть и поднес их ко рту:

– Человеку нужно чем-то кормиться.

Они вместе спустились по лестнице, Уммар следовал за ними, держась тремя ступеньками выше. Когда они достигли первого этажа, чиновник заметил справа от себя темный проход. И свернул в него. В тускло освещенном помещении сидели, держа на коленях белые рубашки, женщины, вышивавшие, стежок за стежком, драконов. Чиновнику захотелось увидеть побольше, и Аббаси сказал:

– Так войдите внутрь, сахиб. Я подожду вас здесь.

Он отвернулся и стоял, глядя в стену, ожидая, когда Уммар проведет чиновника по цеху, познакомит с двумя-тремя работницами и выведет наружу. Прежде чем уехать, чиновник протянул Аббаси руку.

«Не стоило мне прикасаться к нему», – подумал Аббаси, как только закрыл за чиновником дверь.

В шесть вечера, через полчаса после того, как белошвейки покинули цех, Аббаси запер фабрику, уселся в свой «Амбассадор» и покатил из Гавани в Киттур; думать сейчас он мог лишь об одном.

О коррупции. В этой стране ей не было видно ни конца ни края. За последние четыре месяца – с тех самых пор, как он решил снова открыть фабрику, – ему пришлось заплатить: служащему Управления электроснабжения; служащему Управления водоснабжения; половине служащих киттурской Службы сбора подоходных налогов; шести разным чиновникам Телефонного управления; служащему Комиссии по земельному налогу киттурского городского совета; санитарному инспектору Комитета здравоохранения штата Карнатака; делегации Всеиндийского профсоюза работников малых предприятий; делегациям киттурской партии Конгресса, киттурской партии «Бхаратия Джаната», киттурской Коммунистической партии и киттурской Мусульманской лиги.

Белый «Амбассадор» поднялся по подъездной дорожке к большому зданию с белыми стенами. По крайней мере четыре раза в неделю Аббаси приезжал в «Канара-Клуб», чтобы поиграть в бильярд на зеленом столе в маленькой комнате с кондиционером и выпить с друзьями. Он обладал точным ударом, однако после второй порции виски рука Аббаси утрачивала обычную твердость, и потому друзья предпочитали играть с ним длинные партии.

– Что тебя гложет, Аббаси? – спросил Сунил Шетти, также владевший в Гавани рубашечной фабрикой. – Уж больно опрометчиво ты сегодня играешь.

– Очередной посетитель из электрического управления. На сей раз – настоящий ублюдок. Темнокожий. Из какой-то низшей касты.

Сунил Шетти сочувственно заурчал. Аббаси ударил по шару и промазал.

В середине партии игрокам пришлось отойти от стола, чтобы подождать, пока неторопливо пересекавшая комнату мышь не пройдется вдоль стен и не отыщет дырку, в которую можно нырнуть.

Аббаси ударил кулаком по краю стола:

– На что уходят наши членские взносы? Они тут даже полы в чистоте держать не способны! Вконец проворовались.

Высказавшись подобным образом, он уселся спиной к плакату СОБЛЮДАЙТЕ ПРАВИЛА ИГРЫ и, опершись подбородком о кий, стал следить за игроками.

– А ты здорово расстроен, наш Аббаси, – заметил Раманна Падивал, хозяин магазина готовой одежды на Зонтовой улице, слывший лучшим в городе бильярдистом.

Дабы не дать этому мифу укорениться в сознании друзей, Аббаси велел принести всем виски. Игра прервалась, все стояли, прикладываясь к обернутым бумажными салфетками стаканчикам. И, как это водится, первой темой, к которой обратился общий разговор, стало само виски.

– Вы знакомы с человеком, который ходит из дома в дом, предлагая по двадцать рупий за старые картонные коробки из-под красного «Джонни Уокера»? – спросил Аббаси. – Как по-вашему, кому он их потом продает?

Все захохотали.

– Для муслима, Аббаси, ты на редкость наивен, – сказал, отсмеявшись, Падивал, продававший также и подержанные автомобили. – Разумеется, он продает их тем, кто гонит поддельное виски. И потому красный «Джонни Уокер», покупаемый тобой в магазине, это подделка, даже если продается в настоящей бутылке, которую достают из настоящей коробки.

Аббаси медленно заговорил, пальцем описывая в воздухе круги:

– Стало быть, я продаю коробку человеку… который продает ее другому человеку, который гонит эту отраву и продает ее мне? Получается, я сам же себя и надуваю?

Падивал, изумленно взглянув на Сунила Шетти, сказал:

– Для муслима этот человек воистину…

Именно это местные фабриканты и говорили – еще с той поры, как Аббаси закрыл свое производство из-за того, что труд в нем повреждал глаза работниц. Большинство здешних игроков в бильярд владело – или вкладывало в них деньги – фабриками, на которых женщины работали в совершенно одинаковых условиях, и ни одному даже в голову не приходило закрыть хоть одну из них лишь потому, что какая-то работница ослепла.

Сунил Шетти сказал:

– Пару дней назад я прочитал в индийской «Таймс», что, по словам главы «Джонни Уокера», в среднем индийском городке «Красного ярлыка» продают больше, чем его производят во всей Шотландии. Во всем, что касается трех вещей, – и он сосчитал их, загибая пальцы, – черного рынка, подделок и коррупции, мы самые что ни на есть чемпионы мира. Если бы соревнования по ним включили в Олимпийские игры, Индия неизменно получала бы по три золотых, серебряных и бронзовых медали.

После полуночи Аббаси, пошатываясь, вышел из клуба и дал монету охраннику, который поднялся из кресла, чтобы поприветствовать его и помочь усесться в машину.

Пьяный, он пронесся по городу, а после поехал к Гавани и вскоре услышал запах моря.

Когда вдали показался его дом, Аббаси остановил машину у обочины дороги, решив, что ему нужно выпить еще. Он всегда держал под сиденьем своего «Амбассадора» – там, где жена не смогла бы найти ее, – бутылочку виски и теперь, наклонившись, похлопал ладонью по полу машины. Ушибив голову о приборную доску, он отыскал бутылку, а следом и стакан.

А выпив, понял, что домой ему идти нельзя – жена учует запах спиртного, едва лишь он переступит порог. И разыграется очередная сцена. Никак она не могла понять, почему ее муж столько пьет.

Он проехался по Гавани, поставил машину у мусорной свалки и, перейдя улицу, вошел в чайную. За узким пляжем виднелось море, по воздуху плыл аромат жареной рыбы.

На черной доске у входа в чайную было написано мелом: МЕНЯЕМ ПАКИСТАНСКИЕ ДЕНЬГИ И ВАЛЮТУ. Стены лавочки были украшены фотографией Великой мечети Мекки и плакатом, на котором юноша и девушка склонялись перед Тадж-Махалом. На веранде чайной стояли четыре скамьи. Привязанная к столбику у торца веранды крапчатая, белая с коричневым, коза жевала жухлую траву.

На одной из скамей сидели мужчины. Аббаси тронул ближайшего из них за плечо, тот обернулся:

– Аббаси.

– Мехмуд, брат мой, освободи мне немного места.

Мехмуд, толстый безусый мужчина с бахромчатой бородой, так и поступил. Аббаси уселся рядом с ним. Ему говорили, что Мехмуд крадет автомобили, что четверо сыновей Мехмуда перегоняют их в деревню, которая стоит на границе со штатом Тамил-Наду, и живут исключительно перепродажей ворованных машин.

Рядом с Мехмудом сидел Калам, который, если верить слухам, возил из Бомбея гашиш и отправлял его морем в Шри-Ланка; за ним – Саиф, зарезавший в Тривандруме человека; а за ним – маленький беловолосый мужчина, которого все называли Профессором и никак иначе и который, как уверяли, был самой темной в этой компании личностью.

Эти люди были контрабандистами, автомобильными ворами, бандитами, а то и кем похуже, но, пока они пили с Аббаси чай, ничего дурного случиться с ним не могло. Такой была культурная традиция Гавани. Пырнуть человека ножом при свете дня – это сколько угодно, а вот ночью – ни в коем разе, и уж тем более если он пьет чай. Да и в любом случае, после беспорядков солидарность мусульман Гавани значительно укрепилась.

Профессор завершал рассказ из жизни Киттура двенадцатого столетия – историю про арабского моряка по имени Саад, который увидел город с моря как раз в ту минуту, когда уже распрощался с последней надеждой добраться до суши. Саад воздел руки к небу и пообещал Аллаху, что, если ему удастся высадиться на эту землю, он навсегда отречется от игры и винопийства.

– И что же, сдержал он свое слово?

Профессор подмигнул:

– Догадайтесь.

Профессор всегда был желанным участником ночных бесед, потому что знал очень много интересного о Гавани, о восходящей к Средним векам истории Киттура, – например, о том, как султан Типу поставил здесь однажды, чтобы отогнать британцев, батарею французских пушек. Теперь Профессор ткнул пальцем в Аббаси:

– Ты нынче сам не свой. О чем задумался?

– О коррупции, – ответил Аббаси. – О коррупции. Она точно демон, который сидит у меня в мозгу и ест его ножом и вилкой.

Все остальные придвинулись поближе к нему. Аббаси считался богачом и потому должен был обладать сведениями о коррупции намного большими, чем у всех прочих. И Аббаси рассказал им о сегодняшнем утре.

Торговавший наркотиками Калам, выслушав его, улыбнулся и сказал:

– Это еще пустяки, Аббаси. – И указал на море: – У меня там вот уж месяц стоит метрах в двухстах от берега судно, груженное наполовину цементом, наполовину кой-чем еще. А почему? Да потому что меня пытается выдоить портовый инспектор. Я заплатил ему, но он пожелал получить еще больше, гораздо больше. Вот судно и болтается в море, нагруженное наполовину цементом, наполовину кой-чем еще.

– Я думал, что когда к власти в стране придет этот молодой человек, Раджив, то все наладится, – сказал Аббаси. – А он всех нас подвел. Такая же дрянь, как любой другой политик.

– Нам нужен человек, который не спасует ни перед кем, – сказал Профессор. – Всего лишь один честный, храбрый человек. Такой за один день сделал бы для страны больше, чем Ганди и Неру.

Эти слова были встречены хором всеобщего согласия.

– Ну да, – согласился, поглаживая бороду, Аббаси. – А на следующее утро он уже плавал бы в реке Калиамма. Вот так.

И Аббаси изобразил утопленника.

И с этим также согласились все до единого. Однако Аббаси, еще не договорив, подумал: «Неужели это правда? Неужели мы не способны к борьбе?»

Он увидел, как поблескивает торчащий из-за брючного пояса Профессора нож. Аббаси уже почти протрезвел, однако виски перенесло его в какие-то странные сферы, наполнило ум странными мыслями.

Автомобильный вор предложил выпить еще по чашке чая, но Аббаси зевнул, скрестил на груди руки и покачал головой.

Назавтра он с бьющейся в голове болью пришел на работу в десять сорок.

Уммар открыл перед ним дверь. Аббаси кивнул, взял у него почту. И, сгорбившись, начал подниматься по лестнице, которая вела к его кабинету, но вдруг остановился. На пороге ведшего в цех прохода стояла, глядя на него, одна из белошвеек.

– Я плачу тебе не для того, чтобы ты попусту тратила время, – рявкнул он.

Белошвейка повернулась и исчезла. Аббаси торопливо поднялся по лестнице.

Он надел очки, прочитал почту, потом газету, зевнул, выпил чаю, открыл бухгалтерскую книгу, украшенную эмблемой банка штата Карнатака, просмотрел список клиентов, которые расплачивались исправно, и список тех, кто вообще не платил. И все думал о вчерашней игре в бильярд.

Дверь скрипнула, отворяясь. В щели появилось лицо Уммара.

– Что?

– К вам пришли.

– Кто?

– Из правительства.

Двое мужчин в полистероловых рубашках и синих расклешенных брюках оттолкнули Уммара и вошли в кабинет. Один из них, кряжистый, с большим животом и усами борца с деревенской ярмарки, сказал:

– Служба сбора подоходного налога.

Аббаси встал:

– Уммар! Не стой на месте! Пошли кого-нибудь из женщин, пусть принесет нам чаю из приморской чайной. И круглых бомбейских печений к нему.

Дородный налоговый инспектор без приглашения уселся у стола. Его спутник, тощий человечек, руки которого, казалось, никак не могли отлипнуть одна от другой, поколебался, суетливо поерзывая, однако дородный махнул рукой: сядь, – и он тоже сел.

Аббаси улыбался. Усатый инспектор заговорил:

– Мы только что прошлись по вашему цеху. Посмотрели на женщин, которые там работают, проверили качество рубашек, которые они вышивают.

Аббаси улыбался, ожидая продолжения.

На этот раз продолжение последовало быстро:

– Сдается нам, что вы зарабатываете намного больше, чем указываете в декларации.

Сердце Аббаси забилось быстрее. «Спокойно», – сказал он себе. Выход всегда найдется.

– Намного, намного, намного больше.

– Сахиб, сахиб, – произнес Аббаси, прихлопывая ладонями воздух, словно желая умиротворить его. – В нашей мастерской существует обычай: каждый, кто приходит сюда, не покидает нас без подарка.

Уммар, уже сообразивший, что от него требуется, ждал за дверью с двумя рубашками. Теперь он вошел и, подхалимски улыбаясь, вручил их чиновникам налоговой службы. Они приняли взятку, не произнеся ни слова, только тощий, прежде чем схватить свою, взглянул, словно ожидая разрешения, на толстого.

– Чем еще могу я услужить двум сахибам? – спросил Аббаси.

Усатый улыбнулся. Его напарник тоже. Усатый поднял перед собой три пальца:

– Каждому.

По три сотни на брата – как-то маловато, настоящие профессионалы налоговой службы меньше пяти отродясь не брали. Аббаси решил, что эта парочка вышла на промысел впервые. И в конечном итоге удовлетворится сотней на каждого – плюс рубашки.

– Позвольте сначала предложить вам подкрепиться. Пьют ли сахибы «Красный ярлык»?

Суетливый взволновался настолько, что едва из кресла не выпрыгнул. Толстый усмирил его гневным взглядом.

– «Красный ярлык» подойдет.

Похоже, ничего лучшего, чем самогонка, им пока еще ни разу не предлагали, догадался Аббаси.

Он прошел в буфетную, достал бутылку. Налил виски в три стакана с эмблемой «Эйр Индия Махараджа». Открыл холодильник. Переложил в каждый стакан по два кубика льда, добавил немного холодной воды. Плюнул в два стакана и передвинул их на дальний край подноса.

И тут новая мысль ворвалась в его мозг, точно метеор, прилетевший с небес, куда более чистых. Нет. Мысль медленно растекалась по его сознанию. Нет, угощать этим виски этих мужланов он не станет. Может, оно и поддельное, может, и продается коробками, купленными неведомо где под лживым предлогом, и все-таки оно в тысячу раз чище того, к чему достойны прикоснуться их губы.

Он выпил один стакан, потом второй, потом третий.

Спустя десять минут Аббаси, тяжело ступая, вернулся в кабинет. Он запер за собой дверь и привалился к ней телом.

Толстый налоговик резко спросил:

– Зачем вы заперли дверь?

– Сахибы. Мы с вами находимся в портовом городе, в Гавани, здесь существуют древние обычаи и традиции, история которых насчитывает немало столетий. Любой человек может прийти сюда по собственной воле, однако выйти отсюда ему удается только с разрешения местных жителей.

Произнеся это, Аббаси, насвистывая, подошел к письменному столу, снял с телефона трубку и поднес ее, точно оружие, к лицу толстяка:

– Хотите, я позвоню сейчас в налоговую службу? И выясню, посылали ли вас сюда. Хотите?

Обоим явно стало не по себе. Тощий так и вовсе покрылся потом. Аббаси подумал: «Я был прав. Они проделывают это впервые».

– Взгляните на ваши руки. В них рубашки, которые вы приняли от меня, а это взятка. Вы держите в руках улики.

– Послушайте…

– Нет! Это вы послушайте! – грянул Аббаси. – Вы не уйдете от меня живыми, если не подпишете признания в том, что попытались сделать. Хотите посмотреть, удастся ли вам выбраться отсюда, давайте посмотрим. Это портовый город. У меня здесь друзья, куда ни взгляни. Мне стоит лишь щелкнуть пальцами – и вы умрете, оба, и трупы ваши поплывут по Калиамме. Вы мне не верите?

Толстый налоговик смотрел в пол, тощий обливался потом в количествах никем доселе не виданных.

Аббаси отпер дверь, распахнул ее:

– Убирайтесь. – А затем широко улыбнулся и склонился перед ними: – Сахибы.

Налоговики, не промолвив ни слова, шмыгнули в дверь. Аббаси услышал топот их ног на лестнице, изумленный вскрик Уммара, как раз начавшего подниматься по ней с подносом, на котором стояли чашки с чаем и тарелка с печеньями из Британии.

Аббаси опустил лоб на прохладное дерево письменного стола и задумался о том, что он такое натворил. Теперь у него в любую минуту могут отключить электричество. А налоговые инспектора вскоре вернутся, только их будет гораздо больше, и они принесут с собой ордер на арест.

Он ходил кругами по кабинету, думая: «Что же со мной происходит?» Уммар молча смотрел на него.

Прошел час, и, к удивлению Аббаси, никто ему из налоговой службы не позвонил. Вентиляторы на потолке кружились по-прежнему. И свет тоже горел.

В душе Аббаси созревала надежда. Эти двое были всего-навсего лопоухими новичками. Может быть, они просто вернулись в свою контору и занялись рутинной работой. А если и пожаловались, так со времени беспорядков чиновники побаиваются Гавани; вполне вероятно, они решили, что злить мусульманского бизнесмена всерьез пока еще не время. Он подошел к окну, окинул взглядом Гавань, весь этот ожесточенный, гнилой, заваленный отбросами и кишащий карманниками и головорезами с ножами за поясом городишко – единственное, похоже, место, в котором человек может чувствовать себя защищенным от коррупции, полонившей Киттур.

– Уммар! – крикнул он. – Я сегодня уеду в клуб пораньше. Позвони Сунилу Шетти, скажи, чтобы он тоже туда пришел. У меня есть для него хорошая новость! Я победил налоговую службу!

Он сбежал по лестнице вниз, однако на последней ее ступеньке вдруг остановился. Справа от него стоял открытый проход в цех. За те шесть недель, что проработала заново открывшаяся фабрика, Аббаси не прошел сквозь этот проход ни разу – в цеху заправлял Уммар. Однако сейчас проход зиял справа – черный, ставший неизбежным.

И Аббаси понял, что выбора у него нет, он может только войти в эту дыру. И понял также: все случившееся нынче утром было непонятно почему, но уловкой, направленной на то, чтобы заманить его туда, в место, которого он избегал с тех пор, как открыл фабрику.

Женщины сидели на полу тускло освещенного зала, слабые флуоресцентные лампы помаргивали над их головами, каждое рабочее место было помечено буквами, нанесенными на стены красной краской. Женщины держали перед глазами белые рубашки, прошивая их золотистыми нитями; и каждая, когда он вошел, замерла. Аббаси повел ладонью от запястья: продолжайте. Он не хотел, чтобы их глаза смотрели на него, – глаза, все слабевшие и слабевшие, пока пальцы женщин вышивали золотом рубашки, которые он сможет с выгодой продать американским танцовщикам.

Слабевшие? Да нет, не так. Вовсе не по этой причине он запихал их в боковую комнату, мимо которой так легко пройти.

Каждую из тех, кто находился здесь, ждала слепота.

Он опустился на стоявший в центре зала стул.

Окулист ясно сказал ему – тонкая работа, которой требуют рубашки, порождает на сетчатке женщин разрывы. И даже показал Аббаси пальцами толщину этих разрывов. Как ни освещай эту комнату, сетчаткам легче не станет. Глаза человека попросту не приспособлены к тому, чтобы часами вглядываться в столь замысловатые узоры. Две белошвейки уже ослепли, потому-то он фабрику и закрыл. А когда открыл снова, все его прежние работницы немедля вернулись к нему. Они знали, что их ожидает, однако другой работы для них попросту не было.

Аббаси зажмурился. Сильнее всего ему хотелось услышать Уммара, кричащего сверху, что его зовут к телефону.

Однако никто на помощь ему не пришел, он так и сидел на стуле, а женщины вокруг него вышивали, стежок за стежком, и пальцы их говорили ему: посмотри на нас, мы все ослепнем!

– У вас болит голова, сахиб? – спросил женский голос. – Хотите, я принесу вам аспирина и воды?

Неспособный поднять на нее взгляд, Аббаси ответил:

– Прошу вас, расходитесь по домам. Возвращайтесь завтра. А сейчас, пожалуйста, идите домой. Вам всем заплатят.

– Сахиб недоволен нами?

– Нет. Я просто прошу вас, уйдите. Вам оплатят полный рабочий день. Приходите завтра.

Он услышал шарканье ног и понял: все ушли.

Рубашки они оставили на рабочих местах. Аббаси поднял одну с пола – дракон на ней был наполовину закончен. Он потискал пальцами ткань. И ощутил их подушечками тонкое шитье коррупции.

«Фабрика закрывается! – хотел он крикнуть дракону. – Ну как – ты доволен мной? Фабрика закрывается».

А что потом? Кто пошлет его сына в хорошую школу? И что останется делать ему – засесть где-нибудь в доках с ножом в руке или начать воровать, как Мехмуд, автомобили? Эти женщины пойдут к кому-то другому и получат точно такую же работу.

И он хлопнул себя ладонями по бедрам.

Тысячи людей, сидящих в чайных, в университетах, на своих рабочих местах, каждый день и каждую ночь проклинают коррупцию. И никто не нашел пока способа, который позволит убить этого демона, но убить так, чтобы при этом никому не пришлось отдавать собственную долю награбленной им добычи. Так почему же именно он – заурядный бизнесмен, давным-давно пристрастившийся к виски, бильярду и разговорам с головорезами, – обязан решать эту проблему?

Но всего только миг спустя Аббаси понял, что уже разрешил ее.

И предложил Аллаху компромисс. Пусть он, Аббаси, пойдет в тюрьму, но фабрика пусть работает. И Аббаси, закрыв глаза, помолился, чтобы Аллах принял его условия.

Однако прошел час – и никто арестовывать его не пришел.

Аббаси вернулся в свой кабинет, открыл окно. И увидел только дома, переполненную людьми дорогу, старые стены. Он открыл все окна, все до единого, но ничего, кроме стен, не увидел. Тогда он залез на крышу собственного здания, вышел, пронырнув под бельевой веревкой, на террасу. И, подойдя к самому краю, поставил ногу на черепичную кровлю, нависавшую над входом в его мастерскую.

Отсюда видны были границы Киттура. На самом краю города возвышались, один рядом с другим, минарет, шпиль католического собора, башня буддистского храма – точно столбы с указателями, которые уведомляют прибывающих океаном гостей города о трех его религиях.

Он увидел уходящее вдаль от Киттура Аравийское море. На водах его сияло солнце. Чье-то судно неторопливо покидало Гавань, устремляясь туда, где голубая вода меняла цвет, становясь темно-синей. Еще чуть-чуть – и оно войдет в пятно бриллиантового сияния, в оазис чистейшего света.

День второй (утро): Маячная гора

После того как вы подкрепитесь в Гавани креветками и рисом под соусом карри, вам, возможно, захочется осмотреть Маячную гору и ее окрестности. Прославленный маяк, построенный португальцами и отремонтированный британцами, теперь уже не работает. У подножия его сидит пожилой страж в синем мундире. Если посетители одеты бедно, а разговаривают на тулу или каннада, он скажет им: «Вы что, не видите? У нас закрыто». Если же одеты они хорошо, а переговариваются по-английски, скажет: «Добро пожаловать» – и проведет их внутрь маяка, а затем по спиральной лестнице на самый его верх, откуда открывается живописный вид на Аравийское море. В недавние годы Городской совет открыл в маяке читальный зал, в его книжной коллекции можно найти «Историю Киттура», написанную отцом Базилем Д’Эсса из ордена иезуитов. Вокруг маяка разбит парк имени Дешпреми Хемачандра Рао, названный так в честь борца за свободу родины, который в эпоху британского правления вывесил на маяке трехцветный флаг партии Конгресса.

Это происходит самое малое два раза в год. Арестованный, запястья коего скованы наручниками, направляется к полицейскому участку Маячной горы, голова его высоко поднята, на лице выражение надменной скуки, по пятам за ним следуют – чуть ли не вприпрыжку, чтобы не отстать, – двое полицейских, держащихся за приклепанную к наручникам цепь. Странно, но выглядит все так, точно человек в наручниках тащит за собой полицейских, – так, точно он вывел на прогулку двух обезьянок.

За последние девять лет человека этого, известного всем как Рамакришна Ксерокс, арестовывали на гранитной мостовой, украшающей вход в парк имени Дешпреми Хемачандра Рао, двадцать один раз, и все за продажу учащимся техникума Святого Альфонсо – по бросовым, надо сказать, ценам – незаконных фотокопий либо перепечаток книг. Полицейский приходит поутру к Рамакришне, сидящему перед разложенными по синей простынке книгами, упирается в них своей лати[3] и говорит:

– Пошли, Ксерокс.

Услышав это, книготорговец поворачивается к своей одиннадцатилетней дочери Риту, торгующей вместе с ним книгами, и тоже говорит:

– Ступай домой и будь хорошей девочкой, милая.

А затем протягивает перед собой обе руки, дабы их сковали наручниками.

В тюрьме Ксерокса расковывают и заводят в камеру. Он же, держась за прутья решетки, потчует полицейских, дабы снискать их расположение, разного рода рассказами. Он может, к примеру, поведать им неприличную историю о студентке колледжа, которую видел этим утром облаченной в американские джинсы, или позабавить новейшим ругательством на языке тулу, услышанным им, когда он ехал автобусом в Деревню Соляного Рынка, или, если у них есть настроение повеселиться подольше, рассказать, как делал уже не раз и не два, о том, чем всю жизнь зарабатывал на хлеб его отец: выносил дерьмо из домов богатых землевладельцев, что было традиционным занятием людей его касты. День напролет старик переминался с ноги на ногу у задней стены дома землевладельца, ожидая, когда в воздухе повеет запахом человеческого говна, а учуяв этот запах, приближался вплотную к дому и, полуприсев, ждал – как ждет мяча крикетный вратарь. (Ксерокс сгибал ноги в коленях и показывал – как.) Услышав же «бух», с которым захлопывалась дверь сортира, старик, в чем и состояла основная его обязанность, вытаскивал из дырки в стене ночной горшок, опорожнял его в ближайших кустах роз, протирал дочиста своей набедренной повязкой и возвращал обратно, чтобы им могла воспользоваться следующая состоятельная особа. Вот это и была работа, которой он отдал всю свою жизнь, представляете?

Стражники всякий раз хохочут.

Они приносят Ксероксу завернутую в бумагу самсу, предлагают чай. У стражников он считается порядочным человеком. В полдень его отпускают на волю, и он низко кланяется стражникам и говорит: «Большое вам спасибо». А после этого в участок звонит Мигель Д’Суза, поверенный издателей и книготорговцев Зонтовой улицы, и орет в трубку: «Опять отпустили, да? Для вас законы страны вообще что-нибудь значат?» Инспектор Рамеш, держа трубку подальше от уха, просматривает в газете котировки акций на Бомбейской фондовой бирже. Ничем другим в своей жизни заниматься Рамеш не хочет – только читать котировки акций.

Под вечер Ксерокс уже возвращается к работе. Фотокопированные или задешево перепечатанные труды Карла Маркса, «Mein Kampf» и иные изданные кем-то книги плюс фильмы и музыкальные альбомы – в общем, всякая всячина – лежат на синей простыне, расстеленной по мостовой Маячной горы, а маленькая Риту, девочка с длинным, еще без горбинки, носом и почти неприметными усиками, сидит, распрямив спину, и наблюдает за тем, как покупатели берут книги и пролистывают их.

– Положите на место, – говорит она, если покупатель книгу отвергает. – Положите точно туда, откуда взяли.

– «Бухгалтерское дело для поступающих»? – кричит Ксероксу один покупатель.

– «Передовое акушерство»? – кричит другой.

– «Радости секса»?

– «Mein Kampf»?

– Ли Якокка?

– Сколько просите? – спрашивает, перелистывая книгу, молодой человек.

– Семьдесят пять рупий.

– Вы меня изнасиловать хотите? Это слишком много!

Молодой человек уходит, поворачивает назад, возвращается и говорит:

– Назовите вашу последнюю цену, у меня времени нет тут торчать.

– Семьдесят две рупии. Хотите, берите, не хотите, не надо. У меня и другие покупатели найдутся.

Книги эти копируются, а иногда и печатаются старенькими типографскими машинами Деревни Соляного Рынка. Машины Ксерокс любит. Он поглаживает копировальное устройство ладонью, он обожает в нем все – то, как оно словно молнии мечет, работая, как урчит и погуживает. Читать по-английски Ксерокс не умеет, но знает, что в английских словах кроется сила, а у английских книг есть своя аура. Он смотрит на украшающий обложку «Mein Kampf» портрет Адольфа Гитлера и чувствует его властность. Смотрит на лицо Халиля Джебрана, поэтичное и таинственное, и чувствует поэтичность и тайну. Смотрит на лицо Ли Якокка, отдыхающего, сцепив на затылке ладони, и чувствует, что сам отдохнул. Вот почему он однажды сказал инспектору Рамешу: «Я вовсе не хочу осложнять жизнь вам, сэр, или издателям, просто я люблю книги, люблю делать их, держать в руках, продавать. Мой отец, сэр, всю жизнь выносил чужое говно, он даже читать и писать не умел. Он так гордился бы мной, если бы узнал, что я зарабатываю на жизнь книгами».

Только один раз отношения Ксерокса с полицией испортились всерьез. Случилось это, когда кто-то позвонил в участок и донес, что Ксерокс продает копии книги Салмана Рушди «Сатанинские стихи», нарушая тем самым законы Республики Индия. В тот раз, когда его привели скованным в участок, ни любезного обхождения, ни чая он не дождался.

Рамеш даже ударил его по лицу.

– Ты разве не знаешь, что это запрещенная книга, а, сын лысой женщины? Муслимов взбунтовать хочешь? Добиться того, чтобы меня и всех остальных полицейских сослали в Деревню Соляного Рынка?

– Простите меня, – взмолился Ксерокс. – Я и понятия не имел, что эту книгу запретили, правда же… Я всего лишь сын человека, который всю жизнь выносил говно, сэр. И целыми днями ждал, когда хлопнет дверь сортира. Я свое место знаю, сэр. Я и не думал бросать вам вызов. Это просто ошибка, сэр. Простите меня, сэр.

Д’Суза, поверенный книготорговцев, маленький человечек с черными намасленными волосами и аккуратными усиками, прослышав о случившемся, прискакал в полицейский участок. Он взглянул на запрещенную книгу – толстую, в бумажной обложке с изображением ангела – и покачал головой, словно не веря своим глазам.

– Этот гребаный сын неприкасаемого возомнил, будто он имеет право копировать «Сатанинские стихи». Ну и наглость.

А затем Д’Суза уселся перед столом инспектора и заорал:

– Я говорил вам, что это случится, если вы его не накажете! Теперь вам за все отвечать!

Рамеш сердито взглянул на Ксерокса, с покаянным видом лежавшего, как ему и было велено, на нарах.

– Не думаю, чтобы кто-нибудь видел, как он ее продавал. Все обойдется.

И, дабы успокоить законника, Рамеш приказал констеблю сбегать за бутылочкой рома «Старый монах». В ожидании бутылочки у них состоялась беседа.

Рамеш, зачитывая куски из книги, повторял:

– Честное слово, не понимаю, почему вокруг нее подняли столько шума.

– Муслимы, – отвечал, покачивая головой, Д’Суза. – Это же бешеные люди. Бешеные.

Появился «Старый монах». Бутылку они уговорили за полчаса, и констебль отправился за следующей. Ксерокс неподвижно лежал в камере, глядя в потолок. Полицейский и законник выпивали. Д’Суза поведал Рамешу о своих горестях, инспектор поведал законнику о своих. Один хотел стать пилотом, парить в облаках и обхаживать стюардесс, другой желал только одного – по-любительски играть на фондовой бирже. И все.

В полночь Рамеш сказал законнику:

– Хочешь узнать секрет?

Воровато оглядываясь, он провел законника в кутузку и показал ему секрет. Один из прутьев в решетке камеры легко вынимался. Полицейский вынул его, помахал им по воздуху и вернул на место.

– Вот так можно тайком подкинуть улики, – сказал он. – Конечно, в нашем участке это делают не часто, но когда делают, то именно так.

Законник захихикал, вынул прут, положил его себе на плечо и спросил:

– Ну что, похож я на Ханумана?

– Точь-в-точь как в телевизоре, – ответил полицейский.

Законник попросил открыть дверь камеры, что и было сделано. И собутыльники увидели заключенного, спавшего на нарах, прикрыв локтем лицо от едкого света голой лампочки в потолке. Под краем дешевой полистероловой рубашки тянулся поясок голой кожи, за ней различалась поросль густых черных волос, показавшихся двум зрителям опушкой тех, которыми заросли его чресла.

– Гребаный сын неприкасаемого. Ишь как храпит.

– Его отец говно выносил, а этот тип думает, будто он может нас говном поливать!

– «Сатанинские стихи» он продает. Под самым моим носом, а?

– Эти люди считают, что им теперь вся Индия принадлежит. Разве нет? Им теперь и всю работу отдай, и все университетские степени, и все…

Рамеш стянул с похрапывавшего заключенного штаны, поднял повыше прут, а законник сказал:

– Врежь ему, как Хануман в телевизоре!

Ксерокс с воплем проснулся. Рамеш протянул прут Д’Сузе. Та к полицейский с законником и забавлялись, по очереди: один лупил Ксерокса по коленным суставам, совсем как божественная обезьяна в телевизоре, а другой – то ниже колена, то выше, опять-таки как та же божественная обезьяна в телевизоре. А после они, хохоча, целуясь и пошатываясь, выползли из камеры и закричали, чтобы кто-нибудь ее запер.

В ту ночь Ксерокс заходился, просыпаясь, криком.

Утром Рамеш пришел в участок, выслушал рассказ констебля о Ксероксе и сказал:

– Черт, значит, мне это не приснилось.

Он приказал констеблю доставить заключенного в районную больницу имени Гавелока Генри и потребовал утреннюю газету, надо же было посмотреть, как там цены на бирже.

На следующей неделе в участке появился – шумно, потому что на костылях, – Ксерокс, по пятам за ним шла его дочь.

– Вы можете переломать мне ноги, однако книги я продавать не перестану. Такова моя участь, сэр, – сказал Ксерокс. И улыбнулся.

Рамеш тоже улыбнулся, но постарался не встретиться с ним глазами.

– Я иду на гору, сэр, – сказал Ксерокс, подняв перед собой костыль. – Продавать книги.

Все прочие полицейские обступили Ксерокса и его дочь, попросили простить их – и Рамеш вместе с ними. Он велел позвонить Д’Сузе, полицейские позвонили. Законник пришел прямо в парике, с двумя помощниками, тоже в черных мантиях и париках. Узнав же о причине, по которой полиция призвала его к себе, Д’Суза расхохотался.

– Этот тип попросту смеется над вами, – сказал он Рамешу. – С такими ногами ему на гору не подняться.

И Д’Суза ткнул пальцем в самую середку Ксероксова тела.

– А если ты попытаешься продавать их, помни: в следующий раз тебе не одни только ноги переломают.

Констебль хохотнул.

Ксерокс взглянул на Рамеша, улыбнулся заискивающе, как и всегда, низко поклонился, сложив у груди ладони, и сказал:

– Да будет так.

Д’Суза присел, чтобы выпить с полицейскими «Старого монаха» и поиграть с ними, по обыкновению своему, в карты. Рамеш сообщил, что на прошлой неделе потерял на бирже деньги, законник почмокал губами, покачал головой и сказал, что в большом городе вроде Бомбея одни только мошенники, лгуны да головорезы и живут.

Ксерокс же развернулся на костылях и покинул участок. Дочь последовала за ним. Они направились к Маячной горе. Подъем занял два с половиной часа, шесть раз они останавливались, чтобы Ксерокс выпил чашку чая или стаканчик сока сахарного тростника. Потом его дочь расстелила перед входом в парк имени Дешпреми Хемачандра Рао синюю простыню, и Ксерокс опустился на нее. Сидя на простыне, он медленно вытянул перед собой ноги и положил рядом с ними толстую книгу в бумажной обложке. Дочь его тоже села и выпрямила, глядя на книгу, спину. Книга была запрещена по всей Республике Индия, но только ее и собирался продавать в этот день Ксерокс: «Сатанинские стихи» Салмана Рушди.

День второй (ближе к вечеру): Мужская средняя школа и техникум Святого Альфонсо

Неподалеку от упомянутого парка возвышается массивная серая готическая башня, на стене которой изображен герб с девизом: LUCET ET ARDET[4]. Это мужская средняя школа и техникум Святого Альфонсо, они были учреждены в 1858 году и являются старейшими в штате Карнатака образовательными заведениями. Наибольшую известность получила управляемая иезуитами школа, многие ее выпускники поступают в Индийский институт технологии, Региональный инженерный колледж штата Карнатака и другие престижные университеты Индии и иных стран.

После взрыва прошло несколько секунд, если не целая минута, а профессор химии Лазрадо так и не шелохнулся. Он сидел за своим столом, разведя в стороны руки и приоткрыв рот. Со стоявшего на задах комнаты лабораторного стола валил дым, желтоватая пыль наполняла ее подобно цветочной пыльце, в воздухе витала вонь фейерверка. Ученики уже успели покинуть класс и теперь наблюдали за происходящим сквозь дверь, из безопасности коридора.

Из соседнего класса вышел со своими учениками преподаватель математики Гомати Дас, следом появился профессор Норонха, английская и древняя история, приведший собственный выводок обладателей любопытных глаз. Директор школы, отец Альмейда, протолкался сквозь толпу и вошел, прикрыв ладонью нос и рот, в классную комнату. А войдя, опустил ладонь и воскликнул:

– Что за безобразие тут творится?

– В классе взорвалась помпа, падре. Вон там, на лапораторном столе. Грохнула во время лекции. Примерно через минуту после того, как я начал урок.

Отец Альмейда прищурился, вглядываясь в густой дым, а затем повернулся к ученикам:

– Молодежь этой страны идет прямым ходом в ад, обрекая на позор имена своих отцов и дедов…

И он, прикрыв руками лицо, осторожно приблизился к покореженному взрывом лабораторному столу.

– Бомба еще дымится, – крикнул он. – Закройте дверь и вызовите полицию.

Отец Альмейда подошел к Лазрадо, тронул его за плечо:

– Вы слышите? Нам следует закрыть дверь и…

Багровый от стыда, содрогающийся от ярости Лазрадо вдруг повернулся и закричал – директору, преподавателям, ученикам:

– Вы долпаёпы! Долпаёпы!

Спустя несколько мгновений техникум опустел: одни мальчики собрались в его парке, другие в коридоре крыла Науки и Естествознания, там, где с потолка свисала научная диковина – скелет акулы, выброшенной морем на берег несколько десятилетий назад. Пятеро из них стояли особняком в тени большого баньяна. От всех прочих они отличались тем, что носили свободного покроя брюки с лейблами на задних карманах или на боку штанин, и самоуверенным выражением лица. То были: Шаббир Али, отцу которого принадлежал единственный в городе пункт видеопроката; дети махинатора черного рынка близнецы Ирфан и Резван Бахт; Шанкара П. инни, отец которого служил в Заливе пластическим хирургом, и Пинто, отпрыск владевшей кофейными плантациями семьи.

Бомбу подложил один из них. Каждого из этой пятерки не раз надолго изгоняли из школы за дурное поведение, каждый оставался на второй год по причине плохих оценок, и каждому грозили исключением за непослушание. Если кто и подложил бомбу, так точно один из них.

Да они, похоже, и сами так думали.

– Твоя работа? – спросил Шаббир Али у Пинто, и тот покачал головой.

Али, безмолвно повторяя вопрос, оглядел остальных.

– Ну так и я этого не делал, – заявил он, покончив с опросом.

– Может, это сделал Бог, – сказал Пинто.

Остальные захихикали. При этом они понимали: вся школа подозревает именно их. Двойняшки Бахт сказали, что пойдут в Гавань – поедят баранины с рисом и овощами, посмотрят на волны; Шаббир Али предпочел отправиться в видеолавку отца или домой, посмотреть порнографический фильм; Пинто решил составить ему компанию.

В школе остался только один из них.

Уйти он пока не мог: ему так понравилось случившееся – дым, сотрясение. Кулаки его были стиснуты.

Он смешался с общей толпой, прислушиваясь к гомону, впивая его, точно мед. Некоторые из учеников вернулись в здание и теперь стояли на балконах трех его этажей, перекликаясь с оставшимися внизу, и это усиливало шум, придавая техникуму сходство с ульем, в который кто-то воткнул палку. Он понимал – это его гомон: ученики говорят о нем, профессора клянут его на все корки. Он был богом этого утра.

Столько лет заведение это разговаривало с ним свысока – разговаривало грубо: учителя секли его, классные руководители оставляли после занятий и грозили исключением. (И, он был уверен в этом, за спиной они смеялись над ним за то, что он хойка, выходец из низшей касты.)

Вот теперь он им всем ответил. Кулаки его были сжаты.

– Думаешь, это террористы?.. – услышал он слова одного из мальчиков. – Кашмирцы или пенджаби?..

«Нет, идиоты! – хотелось крикнуть ему. – Это я! Шанкара! Низкорожденный!»

И тут он увидел профессора Лазрадо, все еще растрепанного, окруженного любимыми учениками, «хорошими мальчиками», надеющегося получить от них поддержку и помощь.

И странно, ему захотелось подбежать к Лазрадо, коснуться его плеча, словно говоря: «Старик, я знаю твое горе, я понимаю, как ты унижен, я сочувствую твоему гневу» – и тем покончить с давним раздором, существовавшим между ним и профессором химии. Ему захотелось стать одним из тех учеников, на которых Лазрадо опирался в такие минуты, одним из «хороших мальчиков». Но желание это было не из самых сильных чувств.

Самым сильным было торжество. Он наблюдал за страданиями Лазрадо – и улыбался.

А затем повернул голову влево, потому что там кто-то сказал: «Полиция едет».

Он торопливо прошел на задний двор колледжа, открыл калитку и побежал по длинной каменной лестнице, ведшей к начальной школе. После того как появился новый проход – через спортивные площадки, – этой дорогой почти никто больше не пользовался.

Дорога называлась «Старой Судейской». Суд давно уж перенесли в другое место, законники уехали отсюда, и дорога опустела еще годы назад – после того, как на ней покончил с собой заезжий бизнесмен. Шанкара же ходил по ней с детства, она была любимой его частью города. И хотя он мог вызывать машину прямо к колледжу, Шанкара всегда приказывал шоферу ждать его у подножия лестницы.

Вдоль дороги стояли баньяны, но даже в их густой тени Шанкара обычно потел до безобразия. (Он всегда был таким, всегда мгновенно обливался потом, как будто некий внутренний жар неудержимо накапливался в его теле.) Большинству учеников их матери клали в карманы носовые платки, а у Шанкары платка никогда не было, и потому он придумал отчасти дикарский способ обсушивания своего тела: срывал с первого попавшегося дерева большие листья и протирал ими руки и ноги, пока не краснела и не начинала зудеть кожа.

Впрочем, сегодня он остался сухим.

Пройдя половину спуска с горы, он свернул с дороги в рощу и вышел на поляну, полностью укрытую от тех, кто не ведал о ее существовании. Там стояла беседка, а в ней – отлитое из потемневшей ныне бронзы изваяние Иисуса. Шанкара знал это изваяние уже не один год, с тех пор, как наткнулся на него, играя в прятки. В статуе присутствовало нечто неправильное – темная кожа, перекошенный рот, яркие глаза. Даже слова на постаменте: Я ЕСМЬ ВОСКРЕСЕНИЕ И ЖИЗНЬ – выглядели как горький упрек Богу.

Шанкара увидел, что у ног изваяния еще осталось немного минерального удобрения – того самого порошка, которым он воспользовался, чтобы устроить взрыв. И быстро забросал эти остатки сухими листьями. А потом прислонился к постаменту. «Долпаёпы», – сказал он и захихикал.

И ему сразу же показалось, что весь его великий триумф к этому хихиканью и свелся.

Он сидел у ног темного Иисуса, и напряжение, опасливый трепет понемногу покидали его. Изображения Иисуса всегда навевали на Шанкару покой. Было время, когда он подумывал обратиться в христианство – у христиан же нет каст. У них каждого человека судят по делам, совершенным им за время жизни. Но после того, что учинили с ним отцы-иезуиты – высекли в понедельник утром посреди актового зала, на виду у всей школы, – он дал себе слово в христианство не переходить. Ничего, способного с большей, чем католическая школа для мальчиков, надежностью отвратить индуса от христианства, пока еще придумано не было.

Попрощавшись с Иисусом и убедившись в том, что остатков удобрения у основания статуи не видно, он продолжил спуск с холма.

Почти на середине спуска его поджидал шофер, маленький смуглый человечек в нечистой форме цвета хаки.

– Что ты тут делаешь? – закричал на него Шанкара. – Я же говорил тебе: жди меня внизу. И никогда сюда не поднимайся!

Шофер низко поклонился, сложив перед собой ладони:

– Сэр… не гневайтесь… я слышал… бомба… ваша матушка попросила меня убедиться, что вы…

Как быстро распространяются слухи. Случившееся уже стало чем-то бóльшим, нежели он, обзавелось собственной жизнью.

– Бомба… а, ерунда, – сказал Шанкара водителю, спускаясь с ним по лестнице. «Не совершаю ли я ошибку, – подумал он, – может, мне лучше преувеличить ее значение?»

В происходившем присутствовала ирония, нимало не привлекательная. Мать послала на его поиски шофера, как будто он маленький, – он, взорвавший бомбу! Шанкара стиснул зубы. Шофер открыл перед ним дверцу белого «Амбассадора», но Шанкара, вместо того чтобы сесть в машину, вдруг закричал:

– Ты ублюдок! Сын лысой женщины!

А потом примолк, набрал в грудь воздуха и добавил:

– Долпаёп! Ты долпаёп!

И, истерически хохоча, все-таки полез в машину, а шофер молча смотрел на него.

По дороге домой он думал о том, в какой степени любой хозяин может рассчитывать на преданность своего водителя. От собственного Шанкара многого по этой части не ожидал; он, вообще-то говоря, подозревал, что шофер у него – брамин.

Когда машина остановилась на красный свет, он услышал, как в соседнем с его собственным «Амбассадоре» две леди обсуждают взрыв в школе:

– …говорят, полиция оцепила и школу, и техникум. И пока она не поймает террориста, никто оттуда не выйдет.

Ладно, выходит, ему повезло: задержись он там чуть дольше, оказался бы в полицейской западне.

Когда они доехали до особняка, Шанкара влетел в него с черного хода и, перескакивая через ступеньки, понесся в свою комнату. Незадолго до взрыва ему явилась идея послать в «Герольд Зари» манифест: «Лазрадо – дурак, а бомбу взорвали в его классе, чтобы доказать это всему свету». Он поверить не мог в то, что оставил эту бумажку лежать на своем столе, и теперь мигом разорвал ее. А после, не уверенный в том, что клочки никто не сможет сложить, дабы восстановить написанное, подумал, не проглотить ли их, но решил, что проглотит только ключевые слоги – «радо», «бом» и «класс», – а остальные сжег на карманной зажигалке.

А кроме того, думал он, ощущая, как его подташнивает от устраивающихся в желудке обрывков бумаги, это не то сообщение, которое следовало бы передать прессе, потому что гнев его был направлен не на одного лишь Лазрадо, но шел много дальше. Если бы полиция попросила его сделать заявление, он сказал бы так: «Я взорвал бомбу, чтобы положить конец существующей уже пять тысяч лет кастовой системе. Я взорвал ее, желая показать, что ни об одном человеке не следует судить, как судили обо мне, лишь по тому, кем ему выпало появиться на свет».

От этих возвышенных слов ему стало немного легче. Он был уверен: в тюрьме с ним обращались бы не как с другими, а может быть, как со своего рода мучеником. Комитеты борьбы за права хойка устраивали бы ради него демонстрации, полицейские не решались бы и пальцем его тронуть, а потом, выйдя на свободу, он увидел бы большую толпу встречающих – так началась бы его политическая карьера.

Теперь он чувствовал, что просто обязан послать в газету анонимное письмо – чего бы это ни стоило. Он взял чистый листок и начал писать, ощущая в животе жжение от проглоченной бумаги.

Вот! Готово! Он перечитал написанное.

«Манифест бесправного хойка. Почему сегодня была взорвана бомба!»

И передумал. Все же знают, что он хойка. Все и каждый. Сплетничают об этом, и сплетни их схожи с безликим зудением, доносившимся сегодня из-за черных дверей классных комнат. Все в его школе, даже во всем городе, знают, что, как ни богат Шанкара Прасад, он всего лишь сын женщины-хойка. И если он пошлет такое письмо, все мгновенно поймут, кто подложил бомбу.

Он вздрогнул. Нет, это всего лишь крик зеленщика, подкатившего свою тележку прямо к задней стене дома: «Помидоры, помидоры, красные зрелые помидоры, покупайте красные зрелые помидоры!»

Ему хотелось отправиться в Гавань и снять, назвавшись чужим именем, номер в дешевом отеле. Там его никто не нашел бы.

Он прошелся по комнате, а затем захлопнул дверь, бросился на кровать и натянул на себя простыню. Однако и в сумрак под нею все равно пробивался крик продавца: «Помидоры, помидоры, красные зрелые помидоры, покупайте красные зрелые помидоры!»

Утром мать смотрела старый черно-белый индийский фильм, взятый напрокат в видеолавке отца Шаббира Али. Так она проводила теперь каждое утро, пристрастившись к старым мелодрамам.

– Шанкара, я слышала, в твоей школе случился какой-то скандал, – сказала она, обернувшись на стук его ног по ступеням лестницы.

Он не ответил, сел за стол. Он уже и не помнил, когда в последний раз обращался к матери со связным предложением.

– Шанкара, – сказала она и поставила перед ним тарелку с гренком. – Сегодня придет твоя тетя Урмила. Прошу тебя, останься дома.

Он надкусил гренок и снова ничего не ответил. Мать казалась ему собственницей, настырной, пытающейся застращать его. Шанкара знал, впрочем, что она побаивается сына: все-таки он наполовину брамин; мать считала, что стоит ниже его, потому что была чистокровной хойка.

– Шанкара! Ну пожалуйста, скажи, ты останешься? Сделай мне одолжение, только сегодня.

Он бросил гренок на тарелку, встал и направился к лестнице.

– Шан-ка-ра! Вернись!

Как бы ни клял он мать, страхи ее были ему понятны. Она не хотела встречаться с браминкой один на один. Единственным, что позволяло матери притязать на приемлемость, на респектабельность, был рожденный ею мальчик, наследник, – а если его не окажется дома, ей и показать будет нечего. Она обратится просто-напросто в хойка, пролезшую в дом брамина.

Если она чувствует себя жалкой в их присутствии, так сама же и виновата, думал Шанкара. Сколько раз он повторял ей: мать, не обращай внимания на наших родственников-браминов. Перестань унижаться перед ними. Раз мы им не нужны, значит, не нужны.

Но мать этого не могла, ей все еще хотелось, чтобы они ее приняли как свою. А пропуском к ним был Шанкара. Не то чтобы и сам он представлялся браминам вполне приемлемым. Они видели в нем плод пиратского приключения его отца, Шанкара ассоциировался у них (он в этом не сомневался) со всем теперешним падением нравов. Смешайте в одном горшке поровну добрачный секс и нарушение кастового закона – что получится? Вот этот пронырливый маленький сатана: Шанкара.

Кое-кто из родственников-браминов, та же тетя Урмила, приходили к ним в гости годами, хотя им, похоже, никогда особо не нравилось трепать его по щеке, или посылать ему воздушные поцелуи, или делать другие гадости, какие тетушки позволяют себе с племянниками. Оказываясь рядом с ней, Шанкара чувствовал, что его всего лишь считают терпимым.

А вот хер вам, не желает он быть терпимым.

Он приказал шоферу ехать на Зонтовую улицу и безучастно смотрел в окно машины на мебельные магазины и лотки, с которых торговали соком сахарного тростника. Вышел он у кинотеатра «Белый жеребец».

– Не жди меня, я позвоню, когда закончится фильм.

Поднимаясь по ступенькам кинотеатра, Шанкара увидел изо всех сил машущего ему рукой хозяина стоявшего неподалеку магазина. Родственник со стороны матери. Родственник сначала посылал ему широченные улыбки, а после принялся жестикулировать, призывая его зайти в магазин. Родственники-хойка всегда относились к Шанкаре с особым почтением – то ли потому, что он был наполовину брамином и, следовательно, по кастовым понятиям стоял намного выше их, то ли потому, что он был богат и, следовательно, стоял намного выше их по понятиям классовым. Выругавшись про себя, Шанкара отвернулся и пошел дальше. Неужели эти тупые хойка не понимают? Нет на свете ничего, что он ненавидел бы сильнее, чем их заискивание перед ним, перед его полубраминством. Да если бы они презирали его, если бы заставляли заползать в их магазины на карачках, чтобы искупить тем самым грех полубраминства, он бы к ним каждый день приходил!

Была и еще одна причина, по которой ему не хотелось посещать вот именно этого родича. До Шанкары доходили слухи, что пластический хирург Кинни содержит в этой части города любовницу – еще одну хойка. И он сильно подозревал, что родственнику она знакома, что родственник думает: ах наш Шанкара, бедный, бедный Шанкара, как мало ему известно об изменах его отца. А Шанкаре было известно об изменах его отца все, – отца, которого он не видел уже шесть лет, который больше и не писал домой, и по телефону не звонил, хоть и продолжал присылать коробки со сладостями и заграничным шоколадом. И все же Шанкара чувствовал: кое-что отец его в жизни понимает.

Любовница хойка, живущая рядом с кинотеатром; еще одна красавица хойка в женах. Сейчас он жил у Залива, на свободе и в роскоши, перекраивая богатым арабкам носы и губы. И там у него тоже любовница есть, и сомневаться нечего. Люди, подобные отцу, ни к какой касте, религии или расе не принадлежали – просто жили в свое удовольствие. Единственные в этом мире настоящие мужчины.

Касса оказалась закрытой. СЛЕДУЮЩИЙ СЕАНС В 8.30 ВЕЧЕРА. Шанкара торопливо сбежал по лестнице, стараясь не встретиться глазами с хозяином магазина. Быстро пройдя по улице и два раза свернув за угол, он дошел до «Продажи Наилучшего Мороженого» и потребовал молочный коктейль с чику[5].

Он быстро проглотил коктейль и, чувствуя, как в мозг его впитывается сахар, откинулся на спинку стула, усмехнулся и сказал сам себе:

– Долпаёп!

Ладно, он это сделал; унизил Лазрадо за то, что тот унизил его.

– Еще один коктейль с чику! – крикнул он. – И с двойным мороженым!

В школе Шанкара всегда был паршивой овцой. Неприятности начались у него лет в восемь-девять. Однако больше всего натерпелся он от пришепетывавшего учителя химии. Как-то утром Лазрадо застукал его, когда он курил сигарету у стоявшего вне школы лотка, с которого торговали сахарным соком.

– Каждый, кто начинает курить до двадцати лет, перестает развиваться как нормальное человеческое существо, – вопил мистер Лазрадо. – Пудь твой отец здесь, а не в Заливе, он поступил пы с топой в точности как я…

И до конца того дня Шанкара стоял на коленях у двери кабинета химии. Стоял, глядя в пол и думая только одно: «Он сделал это потому, что я хойка. Будь я христианином или бантом[6], он бы меня так не унизил».

В ту ночь он лежал в постели, и вдруг его осенило: «Раз он причинил мне боль, так и я причиню ему боль». То была мысль ясная и краткая, явившаяся ему как луч солнца, как кредо всей его жизни. Начальная эйфория обратилась в нетерпение, он вертелся с боку на бок, повторяя: Мустафа, Мустафа. Он должен пойти к Мустафе.

К Мустафе, который делает бомбы.

Имя это Шанкара услышал несколько недель назад, в доме Шаббира Али.

Они – все пятеро членов «дурной компании» – смотрели в тот вечер у Шаббира Али очередной порнофильм. Там одну женщину имели сзади, здоровенный негр вставлял ей и вставлял. Шанкара и не знал, что можно и так, как не знал этого и Пинто, даже попискивавший от удовольствия. Шаббир Али наблюдал за удивленными друзьями со своего рода удивленной отстраненностью: он видел этот фильм множество раз и возбуждаться от него перестал. Он жил в столь близком знакомстве с грехом, что его уже ничто не пронимало – ни блуд, ни изнасилование, ни даже содомия; постоянное созерцание порока едва ли не вернуло ему невинность.

Когда фильм закончился, мальчики повалились на кровать Шаббира Али, грозясь, что прямо сейчас и подрочат, на что хозяин отвечал: даже думать забудьте.

Шаббир Али выдал им, чтобы было чем позабавиться, презерватив, и они стали по очереди втыкать в него пальцы.

– Для чего он тебе, Шаббир?

– Для моей девушки.

– Не заливай, ты же гомик.

– Сам ты гомик!

Потом все завели разговор о сексе – один лишь Шанкара в нем не участвовал, а только слушал, притворяясь, будто размышляет о чем-то своем. Он понимал, что его все равно в такой разговор не примут, поскольку все знают: он девственник. В техникуме была одна девочка, которая «обсуждала» это дело с мужчинами; Шаббир Али «обсуждал» с ней и намекал, что одним обсуждением дело не ограничилось. Шанкара попытался дать им понять, что и он «обсуждал» с женщинами и, может, даже поимел одну шалаву на Старой Судейской. Впрочем, ему было ясно, что остальные мальчики видят его насквозь.

Али принялся показывать им то да се – за презервативом последовала гантель, которую он держал под кроватью, номера «Хастлера» и «Плейбоя», официальный журнал НБА.

– А вот это что? Догадайтесь, – сказал он. «Это» было маленькой черной штуковиной с таймером.

Никто не догадался, и он сказал:

– Это детонатор.

– Для чего он? – спросил Шанкара, встав с кровати и поднеся штуковину к свету.

– Чтобы детонировать, идиот. (Все расхохотались.) Его в бомбы вставляют.

– Сделать бомбу проще простого, – сообщил Шаббир. – Берешь мешок с удобрением, суешь в него детонатор – и все дела.

– Откуда он у тебя? – спросил кто-то из мальчиков, не Шанкара.

– Мустафа дал, – почти шепотом ответил Шаббир.

Мустафа, Мустафа. Шанкара сразу вцепился в это имя.

– А где он живет? – поинтересовался один из близнецов.

– Да там, в Гавани. На перечном складе. А что? – И Шаббир Али пнул близнеца кулаком: – Собираешься бомбу сделать?

– А чего ж?

Снова смешки. Шанкара в тот вечер ничего больше не сказал, только повторял про себя: Мустафа, Мустафа, боясь, что забудет это имя, если так и промолчит весь вечер.

Он сидел, помешивая третий молочный коктейль, и тут в кафе вошли и уселись за соседний столик двое полицейских. Один заказал апельсиновый сок, другой спросил, какие сорта чая подают в этом кафе. Шанкара встал – и снова сел. Он знал: сейчас они заговорят о нем. И сердце его забилось сильнее.

– Взорвался всего-навсего детонатор, он и разбросал удобрение по всему классу. Идиот, который изготовил бомбу, думал, что это совсем просто: сунул детонатор в пакет с удобрением – и все. И хорошо, что он так думал, иначе кто-то из мальчиков мог и погибнуть.

– Куда катится молодежь нашей страны?

– Теперь у них на уме только секс, – секс да насилие. Вся страна обращается в один сплошной Пенджаб.

Один из полицейских заметил, что Шанкара смотрит на них, и сам уставился на него. Шанкара отвернулся. Может, лучше было остаться с тетей Урмилой? Может, вообще не стоило сегодня из дома выходить?

Да, но кто поручился бы, что она – тетя там или не тетя – не выдаст его? От браминов всего можно ждать. Когда он был еще мальчиком, его свозили на свадьбу одного родственника-брамина. Мать такие праздники не посещала, но отец посадил его в машину, а потом сказал – иди поиграй с двоюродными братьями. Мальчики предложили ему поучаствовать в соревновании. Они посыпали брусок ванильного мороженого дюймовым слоем соли, и побеждал тот, кому удавалось это съесть. «Идиот, – крикнул один из них, когда Шанкара воткнул в мороженое чайную ложку и отправил его вместе с солью в рот. – Мы же пошутили!»

Годы шли, и ничего не менялось. Как-то раз один мальчик из школы, брамин, пригласил его в гости. Он согласился прийти, мальчик ему нравился. Его принимали в гостиной – семья была «современная», несколько лет провела за границей. В гостиной он увидел миниатюрную Эйфелеву башню, фарфоровых молочниц и поверил, что здесь с ним дурно обращаться не станут.

Его угостили чаем, печеньями – в общем, постарались, чтобы он чувствовал себя как дома. А уходя, он обернулся и увидел, что мать его друга взяла в руки тряпку. И уже протирает ею кушетку, на которой он сидел.

Похоже, его кастовая принадлежность мгновенно становилась очевидной даже для тех, кому до нее и дела-то никакого не было. Однажды он играл в крикет на Майдане Неру и заметил старика, который простоял весь матч на окружающей поле стене, наблюдая за ним. А когда игра закончилась, подозвал Шанкару и несколько минут разглядывал его лицо, шею, запястья. Шанкара все это время стоял, ощущая полную свою беспомощность, просто смотрел на морщины, лучами расходившиеся от глаз старика.

– Ты ведь сын Васудева Кинни и женщины-хойка, верно?

Старик настоял на том, чтобы Шанкара немного прошелся с ним.

– Твой отец всегда был упрямцем. Он ни за что не согласился бы на брак по сговору. В конце концов он нашел твою мать и сказал всем браминам: идите вы к черту. Нравится вам, не нравится, а я все равно женюсь на этой прекрасной женщине. Я-то понимал, чем все закончится, – тем, что ты окажешься выродком. Не брамином и не хойка. Я сказал об этом твоему отцу. Он меня не послушал.

Старик похлопал его по плечу. Старик прикасался к нему так естественно и спокойно, что Шанкара решил: он не фанатик, не помешанный на своей касте человек, он просто рассуждает о печальной истине, основе нашей жизни.

– У тебя тоже есть каста, – сказал старик. – Брамо-хойка, промежуточная. Священные книги упоминают о ней, и мы знаем, где-то она существует. Это целый народ, живущий отдельно от всех людей. Тебе следует поговорить с кем-нибудь из них, жениться на одной из их девушек. И тогда все снова будет хорошо, все будет нормально.

– Да, сэр, – ответил Шанкара и сам не понял – почему.

– Нынче каст уже нет, – с сожалением сообщил старик. – Брамины едят мясо. Кшатрии получают образование и пишут книги. Люди из низших каст переходят в христианство, в ислам. Ты ведь слышал о том, что произошло в Минакшипурами, не так ли? А полковник Каддафи пытается истребить индуизм, и христианские священники усердно помогают ему в этом.

Пройдя еще немного, они пришли к остановке автобуса.

– Ты должен отыскать твою касту, – сказал старик. – Твой народ.

Он слегка приобнял Шанкару и залез в автобус, где сразу затеял свару с молодыми людьми, пытавшимися не подпустить его к сиденью. Шанкара почувствовал жалость к этому старому брамину. Сам он в жизни своей на автобусе не ездил, у него всегда был шофер.

Вот человек более высокой, чем моя, касты, однако он беден, подумал Шанкара. И в чем же тогда смысл каст?

Может быть, старик рассказал ему всего лишь небылицу? Если ты скажешь себе: каста – это не более чем выдумка, – исчезнет ли она, как дым; если скажешь: «я свободен» – поймешь ли, что был свободен всегда?

Он прикончил четвертый коктейль. Его подташнивало.

Покидая кафе-мороженое, он испытывал только одно желание – навестить Старую Судейскую дорогу. Посидеть под статуей темного Христа.

Он оглянулся посмотреть, не идут ли за ним полицейские. Конечно, в такой день, как этот, приближаться к Христу и думать нечего. Полиция наверняка следит за всеми подходами к школе.

И тут он вспомнил о Дэриле Д’Суза. Вот с кем ему следует повидаться! За все двенадцать лет учебы один только профессор Дэрил Д’Суза и отнесся к Шанкаре по-человечески.

Впервые Шанкара увидел профессора на политическом митинге. Митинг этот состоялся на Майдане Неру в «День гордости и самовыражения хойка» и стал, как уверяла на следующий день газета, величайшим политическим событием в истории Киттура. Десять тысяч хойка заполнили Майдан, чтобы потребовать для себя прав самостоятельной прослойки общества и воздаяния за пять тысячелетий несправедливого обращения с ними.

Первый оратор, вышедший к микрофону для разогрева толпы, говорил о проблеме языка. Официальным языком города, провозгласил он, должен стать тулу, язык простого человека, а не каннада, язык браминов.

Последовала громовая овация.

Профессора, который сам к хойка не принадлежал, пригласили на митинг, как человека постороннего, но сочувствующего. Он сидел на сцене рядом с Членом Парламента от Киттура, который как раз и был хойка – и предметом гордости их общины. В парламент он избирался трижды и даже состоял в младших членах кабинета министров. Хойка, все как один, считали это свидетельством того, что они вправе ставить перед собой самые высокие цели.

Выступило еще несколько ораторов, предварявших главного, и, наконец, к микрофону приблизился Член Парламента. И закричал:

– Хойка, братья и сестры, в прежние времена нас даже в храм не пускали, известно ли вам это? Священник стоял в дверях и говорил: ты низкорожденный!

Он сделал паузу, чтобы это оскорбление смогло должным образом взволновать слушателей.

– Низкорожденный! Прочь отсюда! Но с тех пор, как меня избрали в парламент, – избрали вы, мой народ, – разве смеют брамины так обращаться с вами? Разве говорят они вам «низкорожденные»? Мы составляем девяносто процентов населения этого города! Киттур – это мы! И если они нанесут нам удар, мы ответим ударом! Если они попытаются покрыть нас позором, мы…

После его выступления кто-то в толпе узнал Шанкару. Его отвели в палатку, где отдыхал после произнесения речи Член Парламента, и представили как сына пластического хирурга Кинни. Великий человек, сидевший со стаканом в руке на деревянном стуле, с силой опустил стакан на столик, расплескав при этом спиртное. Он пожал Шанкаре руку и указал на землю рядом с собой: присядьте.

– В свете вашего семейного положения и высокого положения в обществе, вы – будущее сообщества хойка, – сказал Член Парламента. И, помолчав, рыгнул.

– Да, сэр.

– Вы поняли, что я сказал? – спросил великий человек.

– Да, сэр.

– Будущее принадлежит нам. Мы составляем девяносто процентов населения этого города. С браминским дерьмом покончено, – сказал он и тряхнул в воздухе кистью руки.

– Да, сэр.

– И если они ударят вас, ответьте им ударом. Если они… Если они… – Рука великого человека описывала в воздухе круги, словно силясь помочь ему закончить начатое второпях предложение.

Шанкаре хотелось вопить от радости. «Браминское дерьмо»! Именно так называл он это про себя, и надо же – Член Парламента, член кабинета министров Раджива Ганди говорит его, Шанкары, словами!

Затем помощник великого человека вывел Шанкару из палатки.

– Мистер Кинни, – помощник сжал руку Шанкары, – если бы вы смогли внести маленькое пожертвование, которое поможет нам провести сегодня вечерний прием. Какую-нибудь небольшую сумму…

Шанкара пошарил по карманам. Пятьдесят рупий. Он отдал их помощнику. Тот низко поклонился и еще раз заверил Шанкару в том, что он – будущее сообщества хойка.

Шанкара понаблюдал за происходившим вокруг. Сотни людей уже выстраивались в очереди, тянувшиеся к лоткам. Там бесплатно раздавали пиво и четвертушки рома – в виде награды тем, кто пришел на митинг и приветствовал ораторов криками. Шанкара неодобрительно покачал головой. Мысль о том, что он часть девяноста процентов населения, ему как-то не нравилась. И он вдруг подумал, что брамины-то, собственно говоря, беззащитны: прежняя элита Киттура жила ныне в постоянном страхе, она боялась, что хойка, банты, конканы, да кто угодно, отнимут ее дома, ее богатства. Сама усредненная нормальность хойка – все, что они делали, немедля обращалось в среднюю норму, обращалось просто по определению – внушала Шанкаре неприязнь.

Наутро, почитав газету, он решил, что, пожалуй, был слишком строг к хойка. И, вспомнив о сидевшем на сцене профессоре, велел шоферу узнать, где тот живет. Он походил немного взад-вперед перед калиткой профессорского дома, потом открыл ее, подошел к двери и нажал на кнопку звонка.

Дверь открыл сам профессор. Шанкара сказал:

– Сэр, я – хойка. Вы единственный в городе человек, которому я доверяю. Мне хочется поговорить с вами.

– Я знаю, кто вы, – ответил профессор Д’Суза. – Входите.

Профессор Д’Суза и Шанкара уселись в гостиной, где у них состоялась продолжительная беседа.

– Кто он, ваш Член Парламента? К какой касте принадлежит? – спросил профессор.

Шанкару его вопрос поставил в тупик.

– Он один из нас, сэр. Хойка.

– Не совсем, – сказал профессор. – Он коллаба. Вам знакомо это название? Никаких хойка, мой дорогой друг, не существует. Эта каста состоит из семи субкаст. Последнее слово вам понятно? Субкаста? Хорошо. Член Парламента – коллаба, а это высшая из семи субкаст. Коллаба всегда были миллионерами. Работавшие в Киттуре британские антропологи с интересом отмечали этот факт еще в девятнадцатом столетии. Коллаба годами эксплуатировали остальные шесть субкаст. И вот пожалуйста, этот человек снова разыгрывает карту хойка, чтобы его переизбрали в парламент, чтобы он мог сидеть в Нью-Дели, в своем кабинете, и получать пухлые, набитые наличными конверты от бизнесменов, которым хочется открыть в Гавани новые пошивочные мастерские.

Семь субкаст? Коллаба? Шанкара и не слышал о них никогда. Он изумленно смотрел на профессора.

– В том-то ваше, индусов, и горе, – сказал профессор. – Вы – загадка даже для самих себя!

Шанкара стыдился своей принадлежности к индусам: ведь всю эту гадость, систему каст, придумали его предки. И одновременно его раздражал Дэрил Д’Суза. Кто дал этому человеку право читать ему, Шанкаре, лекции о кастах? Как вообще смеют делать это христиане? Разве и сами они не индусы – до определенной степени? Вот и оставались бы индусами и боролись бы с браминами изнутри, но нет, они избрали путь полегче, перешли в христианство.

Шанкара подавил раздражение, обратив его в улыбку.

– Но как же нам быть с системой каст, сэр? Как избавиться от нее?

– Одно из решений этой проблемы состоит в том, чтобы поступить по примеру наксалитов[7], которые просто-напросто устранили все высшие касты, – ответил профессор. Он обладал странным женским обыкновением макать в молоко большие круглые печенья и торопливо поедать их, пока они не раскисли. – Устраните систему – и вы сможете начать с чистого листа.

«С чистого листа». Этот американский оборот очень понравился Шанкаре.

– Я тоже считаю, что нам следует начать с чистого листа, сэр. Уничтожить кастовую систему и начать с чистого листа.

– Вы нигилист, мой мальчик, – сказал, одобрительно улыбаясь, профессор. И впился зубами в мокрое печенье.

Больше они не встречались: профессор помногу разъезжал, а Шанкаре заявиться к нему еще раз не позволяла застенчивость. Однако разговора с профессором он не забыл. И сейчас, одурело бродя по улицам и прислушиваясь к бурлению молочных коктейлей в своем животе, Шанкара думал: «Он – единственный, кто поймет, что я сделал. Я признаюсь ему во всем».

Дом профессора был заполнен учащимися. Присутствовал также репортер из «Герольда Зари», задававший известному человеку вопросы о терроризме. На столе стоял черный магнитофон. Приехавший к дому на моторикше Шанкара затесался в толпу учащихся и стал наблюдать за происходящим.

– Это несомненный акт нигилизма, совершенный одним из учеников школы, – говорил, не отрывая глаз от магнитофона, профессор. – Его следует изобличить и посадить в тюрьму.

– Скажите, сэр, что говорит нам этот случай о сегодняшней Индии, сэр?

– Перед нами пример нигилизма нашей молодежи, – ответил профессор Д’Суза. – Она запуталась, сбилась с пути. Она… (Пауза.) Она утратила нравственные ориентиры нашей нации. Забыла о наших традициях.

Шанкара, задыхаясь от гнева, выскочил из дома профессора.

Он снова поймал моторикшу, доехал до дома Шаббира Али, позвонил у двери. Дверь открыл бородатый мужчина в длинной североиндийской рубахе, из-под которой выглядывала волосатая грудь. Шанкара, никогда прежде отца Шаббира Али не видевший, не сразу понял, что это он самый и есть.

– Я запретил ему даже разговаривать с дружками, – сказал отец. – Вы развратили моего сына.

И он захлопнул дверь перед носом Шанкары.

Стало быть, великий Шаббир Али, человек, который «обсуждает» с женщинами и играет с презервативами, заперт в своем доме. Собственным отцом. Шанкара едва не расхохотался.

Моторикши ему уже надоели, поэтому он позвонил по телефону-автомату домой и велел прислать за ним машину к дому Шаббира Али.

Вернувшись домой, он прошел в свою спальню и заперся в ней. Лег на кровать. Снял с телефона трубку, положил ее обратно, сосчитал до пяти и снял снова. В конце концов прием сработал. В Киттуре это все, что вам нужно сделать, чтобы влезть в чужую жизнь.

Теперь он мог прослушивать «кросс-соединения».

Телефонная линия потрещала-потрещала и ожила. Разговор шел между мужчиной и женщиной, – возможно, мужем и женой. Языка их Шанкара не понимал, – малайялам, решил он, а разговаривают, скорее всего, муслимы. Интересно о чем. Может быть, мужчина жалуется на здоровье или женщина просит у него денег на хозяйственные нужды? Но зачем говорить об этом по телефону? А вдруг мужчина живет не в Киттуре? Впрочем, где бы они ни жили и о чем бы ни разговаривали на непонятном ему языке, Шанкара слышал в их разговоре интимные нотки. Хорошо иметь жену или подругу, думал он. Не приходится все время сидеть одному. Если бы у него был хоть один настоящий друг! Тогда бы он, наверное, и бомбу подкладывать не стал, и не оказался бы теперь в такой беде.

Внезапно тон мужчины изменился. Он перешел на шепот.

– По-моему, на линии кто-то сопит, – сказал он (так, во всяком случае, решил Шанкара).

– Да, ты прав. Нас подслушивает какой-то извращенец, – ответила женщина (так, во всяком случае, решил Шанкара).

Мужчина повесил трубку.

«Я получил в наследство худшее, что есть в обеих кастах, – думал Шанкара, лежа на кровати и все еще прижимая к уху трубку. – Тревоги и страх браминов и склонность хойка действовать, не подумав. И это худшее сплавилось воедино, породив на свет урода – меня».

Он сходит с ума. Да, так и есть. Ему захотелось снова покинуть дом. Вот только не заметил ли шофер, до чего он неспокоен?

Чтобы шофер не увидел его, он выскользнул из дома черным ходом.

«Да шофер, скорее всего, ничего и не заподозрил, – сказал себе Шанкара. – Скорее всего, он считает меня бесполезным богатым щенком, таким же, как Шаббир Али».

Все эти богачи подобны Шаббиру Али, с горечью думал он, все живут, соблюдая что-то вроде закона. Говорят обо всем, но ничего не делают. Хранят дома презервативы, однако в дело их не пускают, хранят детонаторы, но не взрывают их. Одни разговоры, разговоры и разговоры. Вот и вся их жизнь. Вроде соли на ванильном мороженом. Они посыпают мороженое солью и выставляют его напоказ, но никто из них лизать эту соль не собирается! Мы же пошутили! И насчет бомб да взрывов – это тоже были одни разговоры. Если тебе известен закон, ты понимаешь: все это лишь разговоры. Только он, Шанкара, и воспринимал их всерьез, думал, что они трахают баб и бомбы взрывают. А закона он не знал, потому что по-настоящему не был для них своим – ни для браминов, ни для хойка, ни даже для испорченных щенков.

Шанкара принадлежал к тайной касте – брамо-хойка. Пока ему удалось найти лишь одного ее представителя – себя самого, но и это обособляло его от всех каст, какие создало человечество.

Он снова взял моторикшу, доехал до начальной школы и, убедившись, что никто за ним не следит, поднялся, глядя в землю и держа руки в карманах, по Старой Судейской дороге.

Раздвигая ветви деревьев, он дошел до статуи Христа и сел на землю. В воздухе все еще стоял сильный запах удобрения. Шанкара закрыл глаза, попытался успокоиться – не получилось, он задумался о самоубийстве, произошедшем здесь многие годы назад. О самоубийстве ему рассказал Шаббир Али. Неподалеку от дороги – может быть, даже на этом самом месте – нашли повесившегося на ветке дерева человека. Под ним лежал чемодан, открытый. В чемодане полицейские обнаружили золотые монеты и записку: «В мире без любви самоубийство – единственный путь преображения». Имелось там и письмо, адресованное жившей в Бомбее женщине.

Шанкара открыл глаза. Он словно видел прямо перед собой мужчину из Бомбея, висящего, помахивая ногами, под взглядом Христа.

И он задумался: не ждет ли и его такая же участь? Не закончится ли все тем, что его повесят по приговору суда?

И Шанкара снова припомнил всю череду роковых событий. После разговора в доме Шаббира Али он поехал в Гавань. Спросил там, как найти Мустафу, продавца удобрений, его направили на рынок. Отыскав ряд зеленщиков, он снова спросил Мустафу и услышал в ответ: «Поднимись наверх». Поднявшись по лестнице, он переступил порог наитемнейшего помещения, наполненного, как ему показалось, тысячью одновременно кашлявших людей. Он тоже закашлялся. Когда глаза его привыкли к темноте, он понял, что это склад перца. Вдоль закопченных стен стояли огромные мешки; рабочие, непрестанно кашляя, ворочали их. Он снова спросил:

– Где здесь Мустафа?

Мужчина, лежавший прямо у двери в тележке с подвядшими овощами, махнул рукой в сторону.

Пройдя в указанном ему направлении, Шанкара увидел троих мужчин, игравших за круглым столом в карты.

– Мустафы нет, – сказал один из них, узкоглазый. – А что тебе нужно?

– Мешок удобрения.

– Зачем?

– Чечевицу выращивать, – ответил Шанкара.

Узкоглазый усмехнулся:

– И все?

– Нет. Вообще бобовые. Фасоль. И горох.

Узкоглазый усмехнулся снова. Потом положил карты на стол, отошел куда-то, приволок здоровенный мешок и поставил его перед Шанкарой.

– В чем еще нуждаются твои бобовые?

– В детонаторе, – ответил Шанкара.

Двое оставшихся за столом мужчин тоже положили карты. Одновременно.

В комнатушке, упрятанной в самой глубине дома, ему показали детонатор, объяснив, как выставлять на нем время и включать таймер. Денег, которые имел при себе Шанкара, не хватило, поэтому через неделю он снова приехал на рынок, а оттуда отправился на моторикше, везя мешок и детонатор, к началу Старой Судейской дороги. И спрятал свои покупки вблизи статуи Христа.

Затем в одно из воскресений он побродил вокруг школы. Все было, как в фильме «Мотылек», одном из его любимых, в той сцене, где герой планирует побег из тюрьмы, – так же волнующе. Он словно впервые увидел свою школу, увидел примечающими все тонкости глазами беглеца. А после этого, в тот самый роковой понедельник, принес в школу мешочек с удобрением, приладил к нему детонатор, поставил его на час дня и засунул мешочек под стол в заднем ряду, зная, что там никто никогда не сидит.

И стал ждать, считая минуты, точь-в-точь как герой «Мотылька».

В полночь зазвонил телефон.

Шаббир Али.

– Лазрадо вызывает нас в свой кабинет, друг! Завтра утром!

Явиться в его кабинет надлежало всем пятерым. Там и полицейские будут.

– Он хочет проверить нас на детекторе лжи. – Шаббир сделал паузу, а потом вдруг завопил: – Я знаю, что это ты! Почему ты не признался? Почему сразу не признался?

Шанкара похолодел.

– Иди ты на хер! – рявкнул он и бросил трубку.

И тут же подумал: господи, значит, Шаббир все знал. Ну конечно! Все они знали. Вся их дурная компания. И к этому времени они наверняка раззвонили о нем по всему городу. Надо признаться прямо сейчас, подумал он. Та к будет лучше всего. Может, полиция даст ему какую-нибудь поблажку за то, что он сам во всем покаялся. И он набрал «100», полагая, что это номер полиции.

– Будьте добры, мне нужно поговорить с заместителем генерального инспектора.

– Ха?

За этим последовало недоуменное повизгивание.

Решив, что так его поймут быстрее, Шанкара перешел на английский:

– Я хочу признаться. Это я подложил бомбу.

– Ха?

Еще одна пауза. Его перевели на другой номер.

Он повторил то же самое другому человеку.

Еще одна пауза.

– Проститепроститепростите?

Шанкара в отчаянии бросил трубку. Идиотская индийская полиция – они там даже на звонок по-человечески ответить не умеют; как же им, черт побери, удастся поймать его?

Телефон зазвонил снова. Ирфан, один из близнецов.

– Нам только что позвонил Шаббир, друг, говорит, это мы сделали. Я не делал! И Ризван тоже! Шаббир все врет!

И тут он понял: Шаббир обзванивал всех подряд и каждого обвинял во взрыве – надеялся вытянуть из кого-нибудь признание. А он едва не попался в эту ловушку! И теперь у него появился новый повод для тревоги: что, если полиции удастся установить, кто звонил по «100»? Мне нужен план, думал он, план. Да, так он и сделает – если его найдут, он скажет, что хотел донести на Шаббира Али. «Шаббир – муслим, – так он им скажет. – Он хотел покарать Индию за Кашмир».

На следующее утро Лазрадо ждал их в кабинете директора школы, рядом с восседавшим за своим столом отцом Альмейда. Оба вглядывались в пятерых подозреваемых.

– У меня пудут научные улики, – заявил Лазрадо. – На остатках помпы сохранились отпечатки пальцев.

И, почувствовав, что подозреваемые ему не поверили, прибавил:

– Отпечатки пальцев уцелели даже на хлепах, найденных в гропнице фараона! Они неуничтожимы. Мы найдем долпаёпа, подложившего попму, пудьте уверены.

И он поднял перед собой обвиняющий перст:

– Вы, Пинто, вы же христианин! Стыд и позор!

– Я этого не делал, сэр, – сказал Пинто.

«Может, и мне стоит воскликнуть что-нибудь в этом роде, – подумал Шанкара, – тоном обиженной невинности. На всякий случай».

Лазрадо пронзал мальчиков взглядом, надеясь, что виновный выдаст себя. Проходили минуты. И Шанкара понял: нет у него никаких отпечатков. И детектора лжи тоже нет. Он просто впал в отчаяние. Его унизили, высмеяли перед всей школой, обратили в шута – и он жаждет мести.

– Долпаёпы! – возопил вдруг Лазрадо. А затем дрожащим голосом прибавил: – Смеетесь надо мной, да? Пока надрываете, потому что я не выговариваю пукву «пэ»?

Мальчики уже едва удерживались от хохота. Даже директор, увидел Шанкара, и тот потупился, стараясь не рассмеяться. И Лазрадо понимал это, по лицу было видно. Над ним всю жизнь смеялись из-за присущего ему дефекта речи, думал Шанкара. Потому он и сволочится на уроках. А теперь бомба уничтожила труд всей его жизни: он никогда уже не сможет с гордостью, пусть даже неоправданной, оглядываться на прожитые им годы, как оглядываются другие профессора, никогда не сможет сказать на торжественном вечере, посвященном его уходу на пенсию: «Мои ученики, хоть я и пыл с ними строг, люпили меня». Кто-нибудь непременно прошепчет за его спиной: ну да, любили так сильно, что даже бомбу в твой класс подложили!

И внезапно Шанкара подумал: ну почему я не оставил его в покое? Зачем унизил – так же, как унижают меня и мою маму?

– Это сделал я, сэр.

Все повернулись к Шанкаре.

– Это сделал я, – повторил он. – Отпустите других мальчиков и накажите меня.

Лазрадо ударил кулаком по столу:

– Ты издеваешься надо мной, уплюдок?

– Нет, сэр.

– Конечно, издеваешься! – завопил Лазрадо. – Шутки строишь! Хочешь пуплично высмеять меня!

– Нет, сэр, я…

– Заткнись! – выкрикнул Лазрадо. – Заткнись!

И, согнув палец, погрозил им всей комнате сразу:

– Долпаёпы! Долпаёпы! Упирайтесь вон!

Шанкара и четверо невиновных вышли из кабинета. Шанкара видел: они тоже не поверили его признанию, тоже решили, что он смеялся учителю в лицо.

– Это уж перебор, – сказал Шаббир Али. – Для тебя и вправду нет ничего святого, друг.

Шанкара курил, стоя у здания школы. Он ждал Лазрадо. Когда отворилась дверь служебного входа и профессор химии вышел из нее, Шанкара бросил сигарету на землю, раздавил ее носком полуботинка. И некоторое время смотрел на учителя, жалея, что никакой возможности подойти к старику и извиниться у него нет.

День второй (вечер): Маячная гора (ее подножие)

Вы находитесь на дороге, по сторонам которой растут древние баньяны; в воздухе стоит запах нима, над вами проплывают по небу орлы. Старая Судейская дорога – длинная и пустынная, имеющая репутацию пристанища проституток и сутенеров – спускается от вершины горы к начальной мужской школе Святого Альфонса.

Рядом со школой вы увидите беленую мечеть, построенную во времена султана Типу. Согласно местной легенде, в ней предавали пыткам христиан из Валенсии, заподозренных в симпатиях к британцам. Мечеть является предметом юридического спора школьных властей с местной мусульманской общиной – обе стороны претендуют на владение землей, на которой она стоит. Исповедующим ислам ученикам школы разрешается покидать каждую пятницу классы, чтобы посвятить в этой мечети один час намазу, – при условии, что они представят письменные ходатайства своих отцов или – если отцы их работают в Заливе – опекунов мужского пола. От находящейся перед мечетью автобусной остановки можно доехать автобусом-экспрессом до Деревни Соляного Рынка.

Вблизи мечети расположены по крайней мере четыре лотка, с которых пассажирам автобусов продают сок сахарного тростника, а также приготовленные по-бомбейски бельпури и чармури.

Без десяти девять громкий дребезг школьных звонков уведомил всех, что утро нынче не простое – Утро Мучеников, тридцать седьмая годовщина дня, в который Махатма Ганди пожертвовал своей жизнью ради того, чтобы могла жить Индия.

В тысячах миль отсюда, в самом сердце страны, в холодном Нью-Дели, президенту предстояло вот-вот склонить голову перед священным вечным огнем. И звонки, отдававшиеся эхом по всему величавому готическому зданию начальной школы Святого Альфонса – по всем его тридцати шести классам со сводчатыми потолками, двум надворным уборным, лаборатории химии и биологии, а также трапезной, в которой завершал завтрак кое-кто из священников, – известили школу о том, что и ей пора сделать то же самое.

Сидевший в учительской мистер Д’Мелло, заместитель директора школы, сложил газету – шумно, как пеликан складывает крылья. Бросив ее на сандаловый стол, мистер Д’Мелло не без труда – мешал живот – поднялся на ноги. Он был последним из преподавателей, еще остававшимся в учительской.

Шестьсот двадцать три мальчика, вытекая из классов, выстроились в длинную шеренгу, которая начала продвигаться к Сборной площади. И спустя десять минут они образовали геометрический узор, частую решетку, в центре которой возвышался флагшток.

Рядом с флагштоком стоял старый деревянный помост. А рядом с помостом встал мистер Д’Мелло и, набрав в легкие воздуху, крикнул:

– Вни-ма-нннье!

Ученики замерли. Бум! Это их ступни ударили в землю площади. Утро изготовилось к торжественной церемонии.

Почетный гость ее спал. С верхушки флагштока свисал государственный триколор, обмяклый и какой-то жеваный, нисколько не интересующийся устроенным в его честь торжеством. Старый школьный служитель, Альварец, дернул за синий шнур, и неподатливая тряпица уважительно напряглась.

Мистер Д’Мелло махнул флагу рукой, и легкие его снова раздулись:

– Са-лююют!

Деревянный помост начал звучно потрескивать – это по ступенькам его поднимался отец Мендонза, директор начальной школы. По знаку мистера Д’Мелло он откашлялся в фонивший микрофон и приступил к произнесению речи о величии юной жизни, отданной за свою страну.

Вереница черных ящиков разносила, усиливая, подрагивавший голос директора по площади. Мальчики слушали речь как завороженные. Иезуит говорил о том, что кровь Бхагата Сингха и Индиры Ганди оплодотворила землю, на которой они сейчас стоят, и гордость переполняла их.

Мистер Д’Мелло, натужно щурясь, вглядывался в маленьких патриотов. Он знал – весь этот вздор может в любое мгновение прийти к концу. Тридцать три года, проведенные им в школе для мальчиков, позволили ему постигнуть все тайны человеческой природы.

Директор школы подбирался, запинаясь, к главной части своей утренней речи.

– Вы, разумеется, знаете, что в День Мучеников правительство снабжает все школы нашей страны билетами, которые позволяют ученикам смотреть в следующее воскресенье, в «День бесплатного кино», любые фильмы, – сказал он.

Площадь словно пронизал электрический ток. Мальчики даже дышать перестали.

– Однако в этом году… – тут голос директора школы дрогнул, – «Дня бесплатного кино», к сожалению, не будет.

Миг – ни звука. Затем вся площадь испустила громкий, мучительный, неверящий стон.

– Правительство совершило ужасную ошибку, – продолжал, желая объяснить, в чем дело, директор школы. – Ужасную, ужасную ошибку… Оно попыталось направить вас в Дом Греха…

Мистер Д’Мелло не понимал, о чем, собственно, талдычит директор. Пора уже было покончить с речью и вернуть щенков в классы.

– Я не могу найти слов, которые позволят описать вам… это кошмарное недоразумение. Мне очень жаль. Я… мы…

Мистер Д’Мелло уже искал взглядом Гириша, но тут его внимание привлек беспорядок, возникший на дальнем краю площади. Ну вот, неприятности начались. Заместитель директора сумел спуститься, преодолевая сопротивление своего живота, с помоста, а затем с неожиданным проворством пронизал ряды мальчиков и вскользнул в опасную зону. Школьники оборачивались, привставая на цыпочки, чтобы посмотреть, как он продвигается на зады площади. Правая рука его подергивалась.

Бурой расцветки собака поднялась на площадь с раскинувшихся внизу спортивных площадок и теперь скакала за спинами мальчиков. Некоторые из них, несомненные смутьяны, негромко посвистывали и прищелкивали языками, пытаясь подманить ее поближе.

– Немедленно прекратить! – Д’Мелло, уже хватавший ртом воздух, топнул ногой, норовя припугнуть собаку. Но забалованное животное ошибочно приняло приближение толстяка за новую потачку. Учитель бросился к собаке, и та отпрянула, однако, едва он остановился, чтобы перевести дыхание, снова прыжками понеслась к нему.

Мальчики уже гоготали не таясь. Волны смуты гуляли по площади. В громкоговорителях вихлялся голос впадавшего в отчаяние директора школы.

– …вам не следует выходить из рамок приличия… «День бесплатного кино» – это привилегия, а не право…

– Камнем ее! Камнем! – крикнул кто-то Д’Мелло.

И охваченный паникой учитель подчинился. Хрясь! Камень попал собаке в живот. Она завизжала от боли – учитель увидел в ее глазах укор: какое вероломство! – а затем бросилась наутек, вниз по ступенькам, к спортивным площадкам.

Живот мистера Д’Мелло стянул приступ тошноты. Бедное животное ранено. Обернувшись, он увидел море ухмыляющихся мальчишеских лиц. Это обладатель одного из них подстрекнул его бросить камень в собаку. Мистер Д’Мелло бросился к ним, наугад сцапал какого-то мальчишку, с миг помедлил, дабы убедиться, что это не Гириш, и наотмашь ударил его, дважды.

Войдя в учительскую, мистер Д’Мелло увидел, что преподаватели школы сгрудились у сандалового стола. Одеты все они были почти одинаково: цветные, в мелкую клетку, рубашки с короткими рукавами, коричневые или синие расклешенные брюки; впрочем, имелось среди них и несколько женщин в персиковых либо желтых сари – полистерол и хлопок.

Мистер Роджерс, преподаватель биологии и геологии, зачитывал вслух программку «Дня бесплатного кино», напечатанную в местной каннадаязычной газете:

Фильм первый: «Спасем тигра».

Фильм второй: «Значение физических упражнений».

Фильм третий: «Преимущества национальных видов спорта» (особое внимание в нем уделяется «каббади» и «хо-хо»).

Безмятежное переворачивание страницы, а затем настоящая бомба:

Куда отправится ваш сын или дочь в «День бесплатного кино» (1985):

Мужская средняя школа Святого Милагреса. Фамилии от А до Н: кинотеатр «Белый жеребец»; фамилии от О до Я: кинотеатр «Бельмор».

Мужская средняя школа Святого Альфонса. Фамилии от А до Н: кинотеатр «Бельмор»; фамилии от О до Я: кинотеатр «Говорящий Ангел».

– Половина нашей школы! – От волнения в голосе мистера Роджерса проступили свистящие нотки. – Половина нашей школы в «Говорящем Ангеле»!

Молодой мистер Гопалкришна Бхатт, всего год как вышедший из учительского колледжа в Белгауме, имел обыкновение присоединяться в подобных случаях к общему хору. Вот и теперь он фаталистически поднял вверх руки:

– Какое недоразумение! Послать наших детей в такое место!

Мистер Пандит, старший преподаватель языка каннада, при виде подобной наивности своих коллег язвительно усмехнулся. Это был низкорослый мужчина с серебристой гривой волос и пугающими воззрениями.

– Да какое там недоразумение? У них же все продумано! «Говорящий Ангел» подкупил гнусных политиканов Бангалора, всех до единого, чтобы они направили наших мальчиков в Дом Греха!

Учителя разделились на два лагеря: одни полагали случившееся недоразумением, другие – заговором, имеющим целью развращение юношества.

– А что думаете вы, мистер Д’Мелло? – спросил молодой мистер Бхатт.

Вместо ответа мистер Д’Мелло вытянул из-под сандалового стола плетеный стул и повлек его к открытому окну в дальнем конце учительской. Утро стояло солнечное, из окна открывался вид на голубое небо, округлые холмы, пустынный простор Аравийского моря.

Небо слепило глаза светлой голубизной, идеальной для медитации. Несколько совершенной формы облачков, подобных желаниям с гарантией исполнения, плыли по его лазури. Нисходя к горизонту и опадая к белым гребешкам волн Аравийского моря, небесный свод окрашивался во все более глубокие тона. Мистер Д’Мелло принял красоту этого утра в свое смятенное сознание.

– Так как же, мистер Д’Мелло, недоразумение это или нет?

Гопалкришна Бхатт, подпрыгнув, уселся на подоконник и заслонил собой море. Весело болтая ногами, молодой человек озарил старшего коллегу улыбкой, в которой недоставало одного зуба.

– Единственное недоразумение, какое с нами случилось, мистер Бхатт, – ответил заместитель директора, – пришлось на пятнадцатое августа тысяча девятьсот сорок седьмого года, когда мы решили, что этой страной должна править народная демократия, а не военная диктатура.

Молодой учитель закивал:

– Да, да, как это верно. Но ведь всегда можно ввести чрезвычайное положение, сэр, – разве оно чем-то хуже?

– И этот шанс мы тоже упустили, – ответил мистер Д’Мелло. – А теперь они убили единственного политика, который знал, как исцелить нашу страну.

Он снова закрыл глаза, дабы сосредоточиться на образе пустынного берега и тем изгнать из своего сознания мистера Бхатта.

Однако мистер Бхатт сказал:

– В утренней газете упомянуто имя вашего любимца, мистер Д’Мелло. На четвертой странице, вверху. Вам есть чем гордиться.

И прежде, чем мистер Д’Мелло успел остановить его, мистер Бхатт зачитал следующее:

Городской «Ротари-Клуб» назвал имена победителей Четвертого ежегодного конкурса англоязычных ораторов.

Тема: «Наука – благо или проклятие рода человеческого?»

Первая премия: Хариш Паи, мужская средняя школа Святого Милагреса («Наука как благо»).

Вторая премия: Гириш Раи, мужская средняя школа Святого Альфонса («Наука как проклятие»).

Заместитель директора школы вытянул газету из рук своего младшего коллеги.

– Мистер Бхатт, – пророкотал он, – я множество раз повторял всем вам: любимчиков среди моих учеников у меня нет.

Он снова закрыл глаза, однако мирное состояние разума уже покинуло его.

«Вторая премия» – эти слова вновь уязвили мистера Д’Мелло. Весь позапрошлый вечер он трудился с Гиришем над этой речью – над ее содержанием, манерой произнесения, позой, которую мальчику надлежало принять, подойдя к микрофону, над всем! И всего лишь вторая премия? Глаза его наполнились слезами. Что ж, в наши дни мальчикам полезно привыкать к поражениям. Но тут в учительской поднялся шум, и мистер Д’Мелло, даже не разомкнув век, понял: появился директор и теперь преподаватели подхалимски вьются вокруг него. Сам же мистер Д’Мелло так и остался сидеть, хоть и знал, что покой его будет недолгим.

– Мистер Д’Мелло, – услышал он подрагивающий голос. – Какое ужасное недоразумение… половина наших мальчиков останется в этом году без дарового кино.

Директор взирал на него, замерев у сандалового стола. Мистер Д’Мелло скрипнул зубами. Он свирепо сложил газету, неторопливо поднялся на ноги, неторопливо повернулся лицом к учительской. Директор промокал платком лоб. Отец Мендонза был человеком очень высоким и очень лысым, хоть голую макушку его и прикрывали скудные пряди сильно напомаженных волос. Большие глаза директора таращились сквозь толстые стекла очков, огромное чело с поблескивавшими на нем бисеринами пота напоминало древесный лист, покрывшийся после полива каплями.

– Могу ли я кое-что предложить, отче?

Рука директора замерла, оставив носовой платок прижатым ко лбу.

– Если мы не поведем мальчиков в «Говорящего Ангела», они сочтут это признаком нашей слабости. И хлопот с ними у нас лишь прибавится.

Директор покусал губы:

– Да, но… опасности… эти ужасные афиши… невыразимая словами греховность…

– Я все устрою, – веско произнес мистер Д’Мелло. – И позабочусь о соблюдении дисциплины. Даю вам слово.

Иезуит обнадеженно закивал. А перед тем как покинуть учительскую, взглянул на Гопалкришну Бхатта и сказал – с благодарностью в голосе, не услышать которую было попросту невозможно:

– Вам придется сопровождать моего заместителя, когда он отправится с мальчиками в «Говорящего Ангела»…

Слова отца Мендонзы эхом звучали в голове Д’Мелло, пока он шел к своему классу, чтобы начать наконец свой утренний урок. «Моего заместителя». Он знал, что был не первым, кого иезуит избрал на этот пост. И давнее оскорбление по-прежнему уязвляло его – даже по прошествии немалого времени. Пост принадлежал ему по праву старшинства. Тридцать лет он преподавал в школе Святого Альфонса язык хинди и арифметику, тридцать лет поддерживал в школе порядок. Однако отец Мендонза, приехавший из Бангалора с прикрывавшими лысину напомаженными власами и шестью чемоданами, набитыми «современными» идеями, заявил, что ему требуется человек «тонкий». И мистер Д’Мелло, у которого имелась пара глаз и зеркало (дома), немедля понял, что означает это слово.

Он был человеком тучным, доживавшим последние из своих «средних лет», он дышал через рот, и ноздри его уже заросли густым волосом. Главным украшением его тела было массивное брюхо, тугой узел плоти, чреватый внезапной остановкой сердца – и далеко не ею одной. Шагая, Д’Мелло вынужден был оттопыривать зад, наклонять вперед голову, морщить нос, подбирая его к наморщенному же лбу, отчего казалось, будто он злобно косится по сторонам. «Людоед, – хором кричали мальчишки, завидев его. – Людоед, людоед, людоед!»

В полдень он усаживался у своего любимого окна в учительской и съедал морского окуня под соусом карри, которого приносил в школу в кастрюльке из нержавеющей стали. Коллегам Д’Мелло запах карри не нравился, и потому питался он в одиночестве. А покончив с едой, неторопливо относил кастрюльку во двор, к раковине общего пользования. Мальчики, игравшие во дворе, при его появлении замирали. Поскольку о том, чтобы склониться к раковине, нечего было и думать (брюхо, ничего не попишешь), ему приходилось наполнять кастрюльку водой и поднимать ее ко рту. Он несколько раз подряд прополаскивал рот, изрыгая шафрановые струи. И каждый раз мальчики визжали от счастья. Когда же он возвращался в учительскую, они сбегались к раковине, чтобы полюбоваться кучкой собравшихся у отверстия стока тонких рыбьих костей, похожих на отложения, из которых еще вырастет когда-нибудь коралловый риф. Трепет и отвращение смешивались в голосах мальчишек, когда они принимались скандировать в унисон, все громче и громче: «Людоедлюдоедлюдоед!»

«Главное затруднение, сопряженное с избранием мистера Д’Мелло в мои заместители, состоит в том, что он питает чрезмерную склонность к отходящему ныне в прошлое насилию над учениками», – писал в правление ордена иезуитов молодой директор школы. Мистер Д’Мелло сек учеников слишком часто и слишком подолгу. Бывало, он писал что-нибудь на классной доске, а левая рука его уже тянулась к тряпке, предназначенной для вытирания оной. Дописав же, мистер Д’Мелло поворачивался и запускал тряпкой в задний ряд, и сидевшие там ученики с визгом ныряли под стол, опрокидывая при этом скамейку.

Числилось за ним и кое-что похуже. Отец Мендонза в подробностях изложил правлению рассказанную ему пугающую историю. Однажды, это случилось много лет назад, сидевший в первом ряду, прямо перед мистером Д’Мелло, маленький мальчик заговорил с одноклассником. Учитель никакого замечания ему не сделал. Просто сидел, наливаясь гневом. И вдруг – так об этом рассказывали – мозг его словно заволокло мглой. Он сорвал мальчика со скамьи, поднял его перед собой и понес в дальний конец классной комнаты, а там запер несчастного в шкаф. И до конца урока мальчик бил кулаками в дверь шкафа. «Я задыхаюсь!» – кричал он. Удары кулаков в дверь становились все громче и громче, потом все тише и тише. Когда же дверь наконец открыли – целых десять минут спустя, – воздух класса наполнился вонью мочи, а мальчик выпал из шкафа на пол недвижным кулем.

Да и в прошлом мистера Д’Мелло имелись темные пятна. Шесть лет обучался он на священника в Валенсийской семинарии, а потом вдруг покинул ее, разругавшись с начальством. Если верить слухам, он оспорил священную Догму, заявив, что в такой стране, как Индия, политика Ватикана в отношении контроля рождаемости решительно нелогична, – и потому ушел, махнув рукой на потраченные впустую шесть лет жизни. По другим же сведениям, он оказался вольнодумцем, пренебрегавшим регулярными посещениями храма.

А затем настал день, когда школу посетила христианка из самой Британии, щедро жертвовавшая средства на поддержку осуществлявшихся в Индии достойных начинаний. В то утро отец Мендонза с особым усердием напомадил еще сохранившиеся на его голове пряди волос. Он упросил мистера Пандита сопровождать вместе с ним британскую леди во время осмотра школы. Преподаватель языка каннада с превеликой учтивостью рассказывал иностранке о славной истории школы Святого Альфонса, о ее выдающихся выпускниках, о роли, которую она сыграла в насаждении начал цивилизации в этом варварском уголке Индии, бывшем некогда дикой пустыней, перенаселенной слонами. Отец Мендонза начал уже склоняться к мысли о том, что мистер Пандит и есть самый тонкий человек, какого только можно сыскать в этой части света. И вдруг иностранка завизжала, да как! Она в ужасе растопырила перед собою пальчики. На последней скамье класса, за спинами попискивавших от смеха учеников, возвышался Джулиан Д’Эсса, отпрыск владельцев кофейной плантации, выставив всем напоказ свои причиндалы. Мистер Пандит бросился, разумеется, к безумному негодяю, но вред, и вред непоправимый, был уже нанесен. Иезуит увидел, как заграничная благотворительница пятится прочь от него с полными ужаса глазами, как если бы он-то и был эксгибиционистом.

В тот вечер отцу Мендонзе позвонил из Бангалора, дабы утешить его, один из старейших членов правления ордена иезуитов. Не узрел ли наконец «реформатор» истину? Современные, касающиеся образования идеи хороши лишь в Бангалоре, а не в таком застойном болоте, как Киттур, лежащий в милях, милях и милях от цивилизации.

«Для того чтобы руководить школой, в которой учатся шесть сотен юных животных, – сказал старейший член правления рыдавшему молодому директору, – вам без настоящего людоеда не обойтись».

И через два месяца после его появления в школе Святого Альфонса отец Мендонза вызвал в свой кабинет мистера Д’Мелло. Другого выбора у меня нет, сказал отец Мендонза, и попросил мистера Д’Мелло стать его заместителем. Для управления такой школой, как эта, необходим, заявил иезуит, человек, подобный мистеру Д’Мелло.

«Остановись на минуту, – сказал себе Д’Мелло. – Переведи дыхание». Еще немного, и он войдет в класс – с объявлением войны. Пока все складывалось хорошо, до задней двери он добрался без помех. Взять их врасплох. О том, что Мендонза передумал насчет «Говорящего Ангела», все они, надо полагать, уже знают. Мальчики, разумеется, решили, что школьное начальство попросту струсило. И сейчас опасность достигла высшей точки – равно как и возможность преподать им урок, который они запомнят навсегда.

В классе было тихо – слишком тихо.

Д’Мелло вошел на цыпочках. В последнем ряду, где сидели обычно рослые болваны-переростки, целая стая их слиплась в безмолвную груду, рассматривая журнал. Д’Мелло постоял, нависнув над ними. Журнал был обычным, понятно каким журналом.

– Джулиан, – негромко произнес Д’Мелло.

Отроки испуганно обернулись, журнал полетел на пол. Джулиан встал, ухмыляясь. Он был самым рослым, самым переростком из переростков. Перевернутый треугольник волос дыбился под его расстегнутой на груди рубашкой, а когда он закатывал рукава и напрягал мышцы, Д’Мелло видел бицепсы, вспухавшие бледными толстыми трубами. Поскольку Джулиан Д’Эсса был наследником династии кофейных плантаторов, выгнать его из школы никакой возможности не было. А вот наказывать – сколько угодно. Маленький демон смотрел на Д’Мелло с развратной улыбкой. И в ушах Д’Мелло зазвучал голос Д’Эсса, подстрекавший его к самому худшему: «Людоед! Людоед! Людоед!»

Он за воротник вытянул мальчишку из-за стола. Хрясь! – воротник оторвался. Трясущийся локоть Д’Мелло замер – прижавшись к щеке мальчишки.

– Убирайся из класса, животное… и встань за дверью на колени…

Вытолкав Джулиана в коридор, он постоял, прижав ладони к коленям и переводя дух. Потом поднял журнал и на виду у всего класса выдрал из него несколько страниц.

– Вот, значит, какое чтение вы предпочитаете, э? Да вам еще и «Говорящего Ангела» подавай? Хотите полюбоваться афишами на его стенах, этими Фресками Порока?

Д’Мелло прошелся по классу, локоть его подергивался, голос гремел:

– Даже прокаженные стыдятся заходить в «Говорящего Ангела»! Накрывают головы одеялами и, дрожа от срама, суют свои три рупии кассирам. Внутренние стены кинотеатра оклеены плакатами фильмов разряда Х, в которых изображаются все разновидности бесстыдства. Смотреть такие фильмы – значит растлевать и души свои, и тела!

И он запустил журналом в стену. Мальчишки полагают, что он боится их? Нет! Он не из этих «новомодных» учителей, которых натаскивают в Бангалоре и Бомбее! Он питается насилием, ест его на десерт! Поскупишься на розгу, погубишь ребенка.

Мистер Д’Мелло упал в свое кресло. Дышать было нечем. Тупая боль распускала в груди длинные корни. И все же он ощутил удовлетворение, увидев, что речь его потребное действие возымела. Мальчишки сидели, и ни один из них даже пикнуть не смел. Воротник, оторванный у Джулиана перед всем классом, заставил их притихнуть. Однако мистер Д’Мелло понимал – это вопрос времени, всего лишь вопрос времени. В свои пятьдесят семь лет он никаких иллюзий относительно природы человека уже не питал. Похоть снова воспламенит сердца этих юнцов, посеяв в них жажду бунта.

Он приказал им открыть учебники по хинди. Страница 168.

– Кто прочитает стихотворение?

Класс молчал, поднялась лишь одна рука.

– Читай, Гириш Раи.

С первой скамьи встал мальчик в больших, как у комика, очках. Густые волосы его разделял посередке пробор, на маленьком лице теснились прыщи. Учебник ему не требовался, стихотворение он знал наизусть.

Нет, произнес цветок,

Не бросай меня, произнес цветок,

На постель целомудренной девы,

В свадебный экипаж,

На площадь Веселой Деревни.

Нет, произнес цветок,

Брось меня на пустом пути,

Которым идут герои,

Чтобы гибнуть за свой народ.

Мальчик сел. Класс молчал, посрамленный на миг чистотой его произношения, звуками чуждого языка.

– Ах, если бы все вы походили на этого ученика, – негромко произнес мистер Д’Мелло.

Впрочем, он не забыл о том, что его любимец осрамился на конкурсе «Ротари-Клуба». Приказав классу по шесть раз переписать стихотворение в тетради, он две, а то и три минуты не смотрел в сторону Гириша. А затем пальцем поманил его к себе.

– Гириш… – Голос его дрогнул. – Гириш… почему ты не занял на конкурсе первое место? Как мы сможем добраться до Дели, если ты перестанешь получать первые премии?

– Простите, сэр… – произнес мальчик. И понурился от стыда.

– Гириш… в последнее время ты получил их так много… что-нибудь произошло?

На лице мальчика отобразился испуг. И мистер Д’Мелло запаниковал.

– Кто-то донимает тебя? Кто-то из мальчиков? Д’Эсса ничем тебе не грозил?

– Нет, сэр.

Д’Мелло обвел взглядом рослых мальчишек, сидевших в заднем ряду. Повернул голову направо, чтобы взглянуть на жестокую улыбку Д’Эсса. И заместитель директора школы принял решение.

– Гириш… завтра… я не хочу, чтобы ты ходил в «Говорящего Ангела». Ты пойдешь в «Бельмор».

– Но почему, сэр?

Мистер Д’Мелло гневно выпрямился.

– Что значит «почему»? Потому что я так сказал, вот почему! – взревел он.

Весь класс оторвался от тетрадей – мистер Д’Мелло кричит на своего любимца?

Гириш Раи покраснел. Казалось, он того и гляди заплачет, и сердце мистера Д’Мелло смягчилось. Он улыбнулся, похлопал мальчика по плечу:

– Ну-ну, Гириш, не плачь… Остальные мальчишки меня не волнуют. Пусть таскаются в «Говорящего Ангела» хоть каждый день, пусть читают журналы. Они развращены, им ничем уже не поможешь. А ты – другое дело. Тебя я туда не пущу. Иди в «Бельмор».

Гириш кивнул, вернулся к своему месту на передней скамье. Он все еще с трудом сдерживал слезы. Сердце мистера Д’Мелло таяло от жалости: он говорил с бедным мальчиком слишком резко.

Когда урок закончился, он подошел к передней скамье, постучал по ней пальцем:

– Гириш, у тебя есть какие-либо планы на вечер?

Какой ужасный день, какой ужасный. Мистер Д’Мелло шел по проселочной дороге, тянувшейся от школы к его дому в поселке учителей. Страшное «хрясь» камня снова и снова отдавалось эхом в его голове… и глаза несчастного животного…

Он возвращался домой с томиком стихов под мышкой. Рубашку его покрывали теперь брызги красного карри, кончики воротника изогнулись, точно сожженные солнцем листья. И каждые несколько минут он останавливался, чтобы распрямить ноющую спину и отдышаться.

– Вам нездоровится, сэр?

Мистер Д’Мелло обернулся: его нагонял Гириш Раи с огромным ранцем цвета хаки на спине.

Несколько ярдов учитель и ученик прошагали бок о бок, потом мистер Д’Мелло остановился, указал вперед:

– Ты видишь это, мальчик?

На середине пути от школы к дому учителя стояла кирпичная стена с широким проломом посередине. И сама она, и пролом провели здесь многие годы, на этой дороге вообще мало что изменилось с тех пор, как тридцать лет назад мистер Д’Мелло перебрался сюда, чтобы поселиться в отведенной ему, молодому учителю, квартире. За проломом различались на другой дороге, соединявшейся с этой, три фонарных столба, и вот уж почти двадцать лет мистер Д’Мелло каждый вечер останавливался у пролома, чтобы вглядеться в них. Двадцать лет он смотрел на эти столбы, пытаясь разрешить все одну и ту же загадку. Как-то утром – два десятка лет назад – он, проходя мимо пролома, увидел, что на всех трех столбах написаны мелом одни и те же слова:

«Смерть Натану К.»

Он пролез в пролом, подошел к фонарным столбам, потер зонтом надписи, пытаясь разгадать их тайну. Что они означали? Мимо катил тележку с овощами какой-то старик. Д’Мелло попытался выяснить у него, кто такой Натан К., однако зеленщик только пожал плечами. И Эрнст Д’Мелло стоял в окутавшем деревья тумане и терялся в догадках.

На следующее утро надписи исчезли. Кто-то намеренно стер их. А придя в школу, он просмотрел в газете колонку некрологов и глазам своим не поверил – той ночью в Гавани убили человека по имени Натан Ксавье! Поначалу он думал, что столкнулся с каким-то планировавшим убийство тайным обществом. Затем его одолела тревога еще более темная. А что, если эти слова написали китайские шпионы? Годы прошли, а загадка так и осталась неразрешенной, и он вспоминал о ней всякий раз, как проходил мимо пролома.

– А вы не думаете, сэр, что это были пакистанские шпионы? – спросил Гириш. – Что они-то и убили Натана К.?

Мистер Д’Мелло только крякнул. Он понял, что ему не следовало делиться этим воспоминанием с Гиришем. Понял, что каким-то образом принизил себя. Учитель и ученик пошли дальше.

Мистер Д’Мелло смотрел, как лучи закатного солнца падают, пробивая листву баньяна, на землю, оставляя на ней лужи света, подобные лужицам воды, которые оставляет вышедший из ванны ребенок. Он взглянул в небо и невольно прочитал вслух строчку из написанных на хинди стихов: «Золотая рука солнца, ласкающая облака…»

– Я знаю это стихотворение, сэр, – сообщил тоненький голос. И Гириш Раи прочитал остаток строфы: – «…подобна руке любовника, ласкающей любимую».

Они шли.

– Так ты не равнодушен к поэзии? – спросил Д’Мелло. И, прежде чем мальчик ответил, открыл ему еще одну свою тайну. В юности он хотел стать поэтом – национальным, никак не меньше, новым Бхарати или Тагором.

– Так почему же вы не стали, сэр?

Учитель рассмеялся:

– Может ли, о мой ученый друг, человек жить одной лишь поэзией в этой дыре, именуемой Киттуром?

Загорались один за другим фонари. Почти уж настала ночь. Мистер Д’Мелло различил вдали освещенную дверь своего жилища. Подходя к дому, оба молчали. Он и отсюда слышал вопли маленьких негодяев. Интересно, что они ломают теперь?

Гириш Раи смотрел на него.

Мистер Д’Мелло стянул с себя рубашку, повесил ее на прибитый к стене крючок. Мальчик смотрел, как заместитель директора, оставшийся в одной лишь майке, медленно опускается в кресло-качалку, стоявшее посреди его гостиной. Две девочки в одинаковых красных платьицах носились по комнате кругами, вопя во все горло. Старый учитель не обращал на них никакого внимания. Какое-то время он вглядывался в мальчика и пытался понять, почему, впервые за время работы в школе, пригласил в свой дом ученика.

– Почему мы отпустили пакистанцев, сэр? – вдруг выпалил Гириш.

– О чем это ты, мальчик? – Д’Мелло наморщил сразу и нос, и лоб, прищурился.

– Почему в шестьдесят пятом мы позволили пакистанцам уйти от нас? Они же были в наших руках. Вы однажды упомянули об этом в школе, но ничего не объяснили.

– Ах, это! – Мистер Д’Мелло радостно хлопнул себя ладонями по бедрам.

Еще одна из его любимых тем. Великий срам 1965 года. Индийские танки вошли в предместья Лахора, а наше правительство выбило у них из-под гусениц землю. Какой-то чиновник получил взятку, и танки были отозваны.

– С тех пор как скончался Сардар Патель, страна покатилась под откос, – сказал он, и мальчик кивнул.

– Мы живем среди хаоса и коррупции. Нам осталось только одно – делать нашу работу, а потом возвращаться домой, – сказал он, и мальчик кивнул.

Учитель удовлетворенно вздохнул. Он был сильно польщен: за все проведенные им в школе годы еще ни один ученик не чувствовал себя столь же оскорбленным, как и он сам, колоссальным промахом 65-го года. Поднявшись из кресла, он снял с книжной полки томик стихов на хинди.

– Только верни его, ладно? И в безупречном состоянии. Без клякс и пометок, – сказал он, и мальчик кивнул.

Гириш украдкой оглядывал дом, удивляясь бедности, в которой жил учитель. Стены гостиной были голы, если не считать подсвеченного изображения Святейшего Сердца Иисуса. Но и на этой картине шелушилась краска, а по стенам комнаты шныряли обнаглевшие гекконы.

Пока Гириш листал сборник стихов, девочки в красных платьях поочередно повизжали ему в уши, а затем с воплями умчались в другую комнату.

Женщина в просторном зеленом платье, расшитом белыми цветами, принесла мальчику стакан с чем-то сладким и красным. Взглянув ей в лицо, мальчик смутился и не смог ответить на ее вопросы. Она показалась ему совсем молодой. Должно быть, мистер Д’Мелло женился очень поздно, подумал мальчик. Наверное, в молодости он был слишком застенчив и не решался даже приблизиться к женщинам.

Д’Мелло нахмурился, придвинулся к Гиришу:

– Почему ты улыбаешься? Что тебя развеселило?

Гириш покачал головой.

Учитель продолжил свою речь. Он говорил о том, от чего все еще закипала его кровь. Когда-то Индией правили три иноземные державы: Англия, Франция и Португалия. Ныне на смену им пришли три порожденные ею самою мерзости: Предательство, Посредственность и Подлость.

– Проблема кроется здесь, – он постучал себя по ребрам, – в звере, который сидит внутри нас.

И Д’Мелло начал рассказывать Гиришу то, чего никому еще не рассказывал. Неведение по части истинной природы школьников он сохранял лишь в течение первых трех месяцев своей учительской жизни. В те его ранние дни, признался Д’Мелло, он, бывало, заходил после уроков в школьную библиотеку, чтобы почитать сборник стихотворений Тагора. Он внимательно прочитывал страницу за страницей, по временам останавливаясь, закрывая глаза и представляя себе, что и ему выпало счастье жить в пору борьбы за свободу – в те священные годы, когда человек мог прийти на митинг и увидеть, как Ганди крутит свое колесо, как Неру выступает перед толпой.

Когда же он покидал библиотеку, в голове его роились образы Тагора. В этот час, напитавшийся электричеством от садившегося солнца, кирпичная стена школы обращалась в длинную ленту чеканного золота. Вдоль стены поднимались в небо баньяны, в их темных глубоких кронах мерцали, подобно серебряным ожерельям, крошечные листья, как будто деревья перебирали, погрузившись в медитацию, бусины четок. Мистер Д’Мелло замирал на месте. Вся земля, казалось ему, выпевала строки Тагора. Потом он шел вдоль спортивных площадок, разбитых в котловане, что находится рядом со школой. И в грезы его грубо вторгались растленные вопли.

– Что за крики несутся оттуда по вечерам? – как-то раз наивно поинтересовался он у коллеги.

Старый учитель ссыпал в эту минуту щепоть табака на краешек нечистого носового платка. Втянув его носом, старик ухмыльнулся:

– А это они там заголяются. Только и всего.

– Заголяются?

Многоопытный преподаватель подмигнул ему:

– Только не говорите мне, что в вашей школе такого не делали…

Впрочем, взглянув в лицо Д’Мелло, он понял: и впрямь не делали.

– Это самая древняя из школьных игр, – пояснил старый учитель. – Сойдите вниз, посмотрите сами. Мне не хватит слов, чтобы описать ее.

На следующий вечер Д’Мелло сошел вниз. Пока он спускался по ступенькам лестницы, крики становились все более громкими.

А на следующее утро он вызвал всех участников игры – всех, даже пострадавших в ней, – к себе в кабинет. И спросил нарочито спокойным тоном:

– По-вашему, здесь у нас что – высоконравственная, руководимая католиками школа или публичный дом?

В то утро он здорово всех их побил.

А закончив, обнаружил, что правый локоть его подергивается.

На следующий вечер спортивная площадка безмолвствовала. Он же, чтобы оградить себя от зла, цитировал вслух Тагора: «Где головы подняты ввысь и разум избавлен от страха…»

Несколько дней спустя он, проходя мимо спортивных площадок, заметил, что его правый локоть снова подрагивает. С площадок поднимался прежний, уже знакомый ему, черный вой.

– Тогда-то чешуя и отпала от глаз моих, – сказал мистер Д’Мелло. – И иллюзий относительно человеческой природы у меня не осталось.

Мистер Д’Мелло озабоченно вгляделся в Гириша. Мальчик пытался растворить в красном напитке широкую улыбку.

– Они ведь не делали этого с тобой, не правда ли, Гириш, – когда ты вечерами играл с ними в крикет? Не заголяли?

(Мистер Д’Мелло уже предупредил Д’Эсса и его переразвитых головорезов: если они сунутся с этим к Гиришу, он заживо сдерет с них шкуру. И тогда они узнают, какой он на самом деле людоед.)

Он с тревогой смотрел на Гириша. Мальчик молчал.

Внезапно он опустил стакан на столик, встал и, подступив к учителю, протянул ему сложенный листок бумаги. Заместитель директора, изготовившись к худшему, развернул листок.

И увидел подарок: стихотворение, написанное на целомудренном хинди.

Муссон

В эти влажные, душные дни,

Когда вспышка за громом спешит

И весь мир под расколотым небом дрожит,

Я все удивляюсь, отчего же Господь

Даровал нам столь влажные, душные дни.

– Ты сам сочинил это? Потому и краснел?

Мальчик радостно кивнул.

Боже милостивый! – подумал Д’Мелло. За тридцать лет учительства никому и в голову не пришло преподнести ему что-либо подобное.

– Но почему же такая неровная схема рифмовки? – нахмурился Д’Мелло. – В подобных вещах следует быть поаккуратнее…

Учитель указал, один за другим, на изъяны стихотворения. Мальчик внимательно слушал его и кивал.

– Можно я завтра принесу вам еще одно? – спросил он.

– Поэзия – дело хорошее, Гириш, но… ты утрачиваешь интерес к викторинам.

Мальчик снова кивнул.

– Мне больше не хочется участвовать в них, сэр. Мне хочется играть после уроков в крикет. А не получается, потому что…

– Ты должен участвовать в викторинах! – Мистер Д’Мелло поднялся из кресла. И объяснил: – В таком городишке, как наш, необходимо сразу хвататься за любую возможность прославиться. Неужели ты этого не понимаешь, мальчик? Сначала поучаствуй в викторинах, приобрети известность, затем ты получишь важный пост, а уж тогда можно будет и стихи сочинять. А крикет, что способен он дать тебе? Разве он прославит тебя? Не выбравшись отсюда, ты никогда не сможешь посвятить себя поэзии, понимаешь?

Гириш кивнул. И допил красный напиток.

– Да, а завтра, Гириш… ты отправишься в «Бельмор». И обсуждать это я больше не хочу.

Гириш кивнул.

После его ухода мистер Д’Мелло долгое время просидел в кресле-качалке, размышляя. То, что Гириш Раи вдруг заинтересовался поэзией, – отнюдь неплохо, думал он. Возможно, следует поискать поэтический конкурс, в котором сможет принять участие Гириш. Мальчик, разумеется, победит – и возвратится домой с кучей золота и серебра. И может статься, «Герольд Зари» напечатает на последней странице его фотографию. А мистер Д’Мелло будет стоять за спиной мальчика, гордо возложив руки ему на плечи. «Учитель, который воспитал расцветающего гения нашей поэзии». Затем они победят в Бангалоре, команда ученик – учитель выиграет поэтическое состязание штата Карнатака. А после этого – что же еще? Нью-Дели! Сам президент наградит их обоих медалью. После полудня они будут свободны, съездят автобусом в Агру, вместе посетят Тадж-Махал. Сердце мистера Д’Мелло подпрыгивало от радости, чего с ним не случалось уже многие годы, с самого начала учительства. И перед тем, как заснуть прямо в кресле, он зажмурился и истово взмолился: «Господи, ты только сохрани чистоту этого мальчика».

На следующее утро, в десять минут одиннадцатого, толпа невинных учеников школы Святого Альфонсо, фамилии которых начинались с букв, поместившихся между О и Я, спешила в порнографический кинотеатр, великодушно распростерший перед ними объятия во исполнение особого заказа правительства штата Карнатака. Сидевший на корточках над входом в кинотеатр старый штукатурный ангел взирал на них с двусмысленным благоволением.

Едва войдя в кинотеатр, ученики обнаружили, что их надули.

Стены, прославленные развратностью украшавших их плакатов, оказались затянутыми черной тканью. Ни единой картинки, на которой мог отдохнуть человеческий взор, видно не было. Об этом договорился с дирекцией кинотеатра мистер Д’Мелло. Детишек надлежало оградить от созерцания Фресок Порока.

– К черной ткани не подходить! – крикнул мистер Д’Мелло. – Не прикасаться к черной ткани!

Он продумал все. Мистер Альварец, мистер Роджерс и мистер Бхатт шныряли среди учеников, удерживая их вдали от афиш. Им помогали двое служителей кинотеатра – предположительно, те самые, что наделяли билетами укрывавшихся под одеялами зрителей. Мальчиков разбили на две группы. Одна прошествовала в зал второго этажа, другую загнали в зал первого. И прежде, чем они успели сообразить, что происходит, их заперли в этих залах. Все прошло без сучка без задоринки – план мистера Д’Мелло сработал на славу. Мальчики пришли в кинотеатр «Говорящий Ангел», однако ничего, кроме снятых правительством фильмов, увидеть в нем не смогли. Мистер Д’Мелло победил.

В зале второго этажа погас свет, мальчики взволнованно загомонили. Засветился экран.

Закрутилась бобина ободранной, выцветшей пленки.

СПАСЕМ ТИГРА!

Мистер Д’Мелло стоял вместе с другими преподавателями за спиной школьников, облегченно отирая лицо. Походило на то, что в конце концов все обойдется. Молодой мистер Бхатт, дав ему несколько минут покоя, придвинулся к заместителю директора и попытался завести непринужденную беседу.

Заместитель же, игнорируя молодого мистера Бхатта, смотрел на экран. На нем вспыхнули кадры, запечатлевшие шаловливых тигрят, а следом появилась надпись: «Если вы не защитите этих тигрят сегодня, будут ли у нас тигры завтра?»

Мистер Д’Мелло зевнул. Штукатурные ангелы вглядывались в него из четырех углов зала, на носах и ушах их пузырилась, точно от ожогов, выцветшая краска. В кино он теперь ходил очень редко. Слишком дорого: приходилось покупать билеты еще и для жены, и для двух визгуний. Но в детстве – разве не составляли фильмы всю его жизнь? Вот этот самый кинотеатр, «Говорящий Ангел», был одним из любимых пристанищ Д’Мелло; он сбегал с уроков, приходил сюда и одиноко сидел в зале – смотрел фильмы и мечтал. А ныне во что превратился этот зал. Даже темноте не удавалось скрыть поразившую кинотеатр порчу. Грязные, в больших мокрых пятнах стены. Продырявленные сиденья. Совокупное наступление распада и упадочничества: история этого кинотеатра повторяла историю всей страны.

Экран почернел. В зале захихикали.

– Тишина! – рявкнул мистер Д’Мелло.

Засветилось название «дополнительного фильма».

ЗНАЧЕНИЕ ФИЗИЧЕСКОГО ЗДОРОВЬЯ ДЛЯ ПРАВИЛЬНОГО РАЗВИТИЯ РЕБЕНКА

Один за другим замелькали кадры, показывавшие, как мальчики принимают душ, купаются, бегают и едят, и каждый из кадров сопровождался соответственной надписью. Мистер Бхатт снова приблизился к заместителю директора. На сей раз он осторожно прошептал: «Подошла ваша очередь совершить обход – если, конечно, вам хочется».

О чем идет речь, мистер Д’Мелло понял; чего он не понял, так это конфиденциальности, прозвучавшей в голосе молодого человека. По его же, мистера Д’Мелло, предложению учителя поочередно патрулировали затянутый черной тканью вестибюль, дабы убедиться в том, что никто из шалопаев-переростков не улизнул из зала, намереваясь полюбоваться порнографическими картинками. И Гопалкришна Бхатт только что завершил патрулирование Фресок Порока. На миг мистера Д’Мелло охватило недоумение, но затем его озарило. Из ухмылки молодого человека явственно следовало, что он успел украдкой посмаковать гнусные картинки. Мистер Д’Мелло обвел взглядом прочих учителей – и они тоже старались подавить ухмылки.

Он покинул зал, исполнившись презрения к коллегам.

Мистер Д’Мелло шел мимо черных стен, не ощущая ни малейшего желания заглянуть под ткань. Как же мистеру Бхатту и мистеру Пандиту хватило низости сделать это? Вот ведь он – перешел вестибюль из конца в конец и ни малейшего соблазна заглянуть под черную ткань не испытал.

В колодце лестницы, ведшей на галерею второго этажа, мерцал, вспыхивая и угасая, свет. Стены галереи также были укрыты черной тканью. Челюсть мистера Д’Мелло отвисла, он прищурился, глядя вверх. Нет, это ему не привиделось. Там, наверху, различался мальчик, на цыпочках подбиравшийся, отвернув лицо в сторону, к черной ткани. Джулиан Д’Эсса, подумал мистер Д’Мелло. Естественно. Но тут мальчик приподнял уголок черной ткани, заглянул под нее, и мистер Д’Мелло увидел его лицо.

– Гириш! Что ты делаешь?

Услышав голос мистера Д’Мелло, мальчик обернулся. И замер. Учитель и ученик смотрели друг на друга.

– Простите, сэр… я… простите… они… они…

Кто-то захихикал за спиной Гириша, и внезапно он исчез, точно сорванный с места невидимыми руками.

Мистер Д’Мелло торопливо полез по лестнице вверх. Но одолеть сумел только две ступеньки. Грудь горела. Желудок норовил подобраться к горлу, руки намертво вцепились в перила, и он постоял, переводя дух. В лестничном колодце мерцала голая лампочка – вспыхивала и гасла, вспыхивала и гасла. На заместителя директора навалилась дурнота. Сердце стучало в груди все тише и тише, растворяясь в ней, как таблетка в воде. Он попытался позвать Гириша на помощь, но не смог вымолвить ни слова. Протянув, словно в поисках помощи, руку, он поймал уголок черной ткани. Ткань с треском разорвалась, открыв стену. Орды совокупляющихся человеческих существ, замерших в позах изнасилований, противоправных наслаждений, скотоложства, отделились от нее и заплясали перед его глазами насмешливой кавалькадой; мир ангельских упоений, которые он до сей поры так презирал, вспыхнул, открываясь ему. Он увидел все и все понял – наконец-то.

Там, на лестнице, и нашел его труп молодой мистер Бхатт.

День третий (утро): Рынок и Майдан

Мемориальный Майдан Джавахарлала Неру (прежде – Мемориальный Майдан Короля Георга V) – это расположенная в центре Киттура большая немощеная площадь. Вечерами ее заполняют люди, играющие в крикет, запускающие бумажных змеев и обучающие своих детей езде на велосипеде. По краям Майдана располагаются торговцы, предлагающие мороженое и сладости. На этой площади происходят все большие политические митинги Киттура. От нее ведет к Центральному рынку, крупнейшему в Киттуре рынку свежей продукции, улица Хайдера Али. От рынка можно очень быстро дойти до Городского совета Киттура, районной больницы имени Гавелока Генри и двух главных отелей города – «Главного Межконтинентального» и «Международного Тадж-Махала». В 1988 году неподалеку от площади открылся первый храм, обслуживающий исключительно живущих в Киттуре хойка.

С такими волосами, с такими глазами он легко мог бы выдавать себя за святого и зарабатывать на пропитание, всего лишь сидя со скрещенными ногами у храма на шафрановой тряпице. Так, во всяком случае, говорили владельцы рыночных лавок. А этот умалишенный только и знал, что сидеть с утра до вечера на корточках у осевой разгородки улицы Хайдера Али да таращиться на проезжавшие мимо автобусы и автомобили. На закате его волосы – темно-каштановые кудри, приводившие на память голову горгоны, – начинали сиять, точно бронза, а райки светиться. И пока длился вечер, он сохранял сходство с пожираемым мистическим огнем поэтом-суфией. Некоторые из лавочников могли рассказать о нем не одну историю: как-то вечером они увидели его скакавшим по главной улице на спине черного буйвола, он размахивал руками и ногами и кричал, точно бог Шива, въезжающий в город на буйволе Нанди.

Временами он вел себя как человек вполне разумный – осмотрительно переходил улицу или терпеливо сидел у храма Киттур-Дэви с другими бездомными, ожидавшими, когда им принесут и разложат по их сложенным чашей ладоням угощение, оставшееся от свадебного обеда или от церемонии посвящения в брамины. А в другие времена его замечали перебиравшим кучки собачьего кала.

Никто не знал его имени, религии или касты, а потому никто и не пробовал заговорить с ним. Только один человек, калека с деревянной ногой, раз или два в месяц приходивший по вечерам к храму, останавливался перед ним, чтобы дать ему еды.

– Почему вы притворяетесь, будто не знаете, кто он? – кричал калека, тыча костылем в его каштановые кудри. – Вы же так часто видели его прежде! Он был царь и бог пятого маршрута!

На миг внимание лавочников обращалось к безумцу, однако он так и продолжал сидеть, глядя в стену, обратившись спиной к ним и к городу.

Два года назад, когда он приехал в Киттур, у него были имя, каста и брат.

«Я – Кешава, сын Лакшминарьяна, цирюльника из деревни Гурупура» – так говорил он по дороге в Киттур, самое малое шесть раз, автобусным кондукторам, сборщикам дорожной пошлины и просто незнакомцам, осведомлявшимся, кто он такой. Вот эта формула, мешочек с постельными принадлежностями под мышкой да пальцы брата, сжимавшие его локоть, когда оба они попадали в толпу, и было всем, что он привез с собой в город.

А у брата имелись: десять рупий, мешочек с постельными принадлежностями под мышкой, под правой, и адрес родственника, записанный на клочке бумаги, который он комкал в левой ладони.

В Киттур братья прибыли пятичасовым вечерним автобусом, то было первое их посещение города. Они сошли на автобусной станции. В середине дороги Рынок – Майдан, самой широкой во всем Киттуре улицы, кондуктор сказал им, что дальше он их за уплаченные ими шесть рупий и десять пайс не повезет. Вокруг сновали автобусы, из их дверей высовывались мужчины в хаки и со свистками в зубах, издавали визгливый свист и кричали пассажирам: «Хватит на девок глазеть, сукины дети! Мы и так уж опаздываем!»

Кешава держался за подол братниной рубахи. Два велосипеда описали вокруг них несколько кругов, едва не переехав ступни Кешавы; велосипеды, моторикши, автомобили неслись во все стороны, угрожая отдавить ему пальцы ног. Он словно оказался на морском берегу, улица сплывала под ним, как сплывает под волнами песок.

В конце концов братья набрались храбрости и подошли к созерцавшему улицу мужчине с обесцвеченными витилиго губами.

– Где тут Центральный рынок, дяденька?

– Чего? А, рынок… рынок там, за Гаванью.

– А далеко отсюда до Гавани?

Дяденька направил их к авторикше, стоявшему, потирая пальцем десны.

– Нам нужно на рынок, – сказал Виттал.

Водитель, не вынув пальца изо рта и обнажив большие десны, какое-то время глядел на них. Потом все-таки вынул палец и осмотрел его влажный кончик.

– На какой – Лакшми или Центральный?

– На Центральный рынок.

– Вас сколько?

Затем:

– Багажа много?

А затем:

– Вы откуда?

Кешава решил, что в большом городе, подобном Киттуру, принято задавать такие вопросы, что моторикша имеет на это право.

– Рынок далеко отсюда? – спросил, уже отчаявшись, Виттал.

Водитель сплюнул им под ноги.

– Ну а как же? Это город, а не деревня. Тут все от всего далеко.

И он, глубоко вздохнув, мокрым пальцем начертил в воздухе несколько петель, показывая, какими окольными путями придется им добираться до рынка. И вздохнул еще глубже, словно давая понять, что рынок находится в немыслимой дали. Сердце Кешава упало: выходит, водитель автобуса их обманул. Ведь он обещал ссадить братьев в двух шагах от Центрального рынка.

– А сколько возьмете, дяденька, чтобы отвезти нас туда?

Водитель оглядел братьев с головы до ног, потом с ног до головы, словно прикидывая их рост, вес и нравственные достоинства.

– Восемь рупий.

– Это слишком много, дяденька! Возьмите четыре!

– Семь двадцать пять, – ответил водитель и ткнул пальцем: садитесь. А затем заставил их, ничего не объяснив, ждать в тележке, держа на коленях мешки.

Вскоре двое других пассажиров поторговались с ним относительно места доставки и цены и тоже погрузились в тележку; один из них молча плюхнулся на колени Кешавы. Однако водитель так и не стронулся с места. И только когда еще один пассажир уселся за его спиной, когда в рассчитанную на троих тележку набилось шесть человек, водитель начал бить ногой по педали своего драндулета.

Как и куда они ехали, Кешава почти не видел, первыми его впечатлениями от Киттура стали: мужчина, сидевший у него на коленях, запах касторового масла, которым этот мужчина намаслил волосы, и дуновения дерьма, исходившие от него, когда он подергивался. Ссадив переднего пассажира, а за ним и двух задних, авторикша покружил немного по темной и тихой части города и повернул на новую громыхающую улицу, залитую белым светом мощных газовых ламп.

– Это Центральный рынок? – прокричал Виттал водителю, и тот указал на вывеску:

МУНИЦИПАЛЬНЫЙ ЦЕНТРАЛЬНЫЙ РЫНОК КИТТУРА:

Всевозможные овощи и фрукты превосходной свежести и по честным ценам

– Спасибо, брат, – сказал, преисполнившись великой благодарности, Виттал. И Кешава тоже поблагодарил водителя.

Выгрузившись из тележки, они снова оказались в самом средоточии света и шума и замерли, ожидая, когда глаза их привыкнут к окружающему хаосу.

– Брат, – сказал Кешава, взволнованный тем, что он увидел вдруг нечто знакомое. – Брат, разве мы не отсюда уехали?

Тут они огляделись вокруг и поняли, что стоят всего в нескольких футах от места, в котором высадил их водитель автобуса. Как они проглядели вывеску, все время находившуюся прямо за ними, ни один, ни другой понять не смогли.

– Нас надули! – взволнованно сообщил Кешава. – Моторикша надул нас, брат! Он…

– Заткнись! – И Виттал ударил брата по затылку. – Это ты во всем виноват! Разве не ты захотел взять моторикшу?

В братьях-то они состояли всего несколько дней.

Кешава был смуглым, круглолицым, а Виттал – высоким, тощим, светлокожим, и лет ему было на пять больше. Мать их давно умерла, а отец куда-то запропал; мальчиков взял к себе дядя, и росли они среди своих двоюродных братьев (которые называли их просто «братьями»). Потом умер и дядя, а тетя призвала к себе Кешаву и сказала, что он должен поехать вместе с Витталом, которого отправляли в большой город, чтобы он там работал у родственника, владевшего бакалейной лавкой. Тогда-то они и узнали, что их связывает друг с другом нечто большее, чем с прочими братьями, двоюродными.

Известно обоим было только одно: родича следует искать где-то на Центральном рынке Киттура. И все. Робея, они углубились в темноту той части рынка, где торговали овощами, а после проникли через заднюю дверь в ангар, освещенный гораздо лучше, поскольку в нем продавали фрукты. Они поднялись на второй этаж по лестнице, ступени которой были усеяны подгнившими плодами и мокрой соломой. И спросили:

– Скажите, как нам найти лавку нашего родственника? Его зовут Джанардхана, он из Деревни Соляного Рынка.

– Это какой же Джанардхана – Шетти, Рай или Падивал?

– Не знаю, дяденька.

– А кто он, ваш родственник, – бант?

– Нет.

– Не бант? Может, джайн?

– Нет.

– Тогда какой же он касты?

– Он хойка.

Хохот.

– На этом рынке хойка нету. Одни муслимы и банты.

Однако мальчики выглядели такими растерянными, что мужчина, с которым они разговаривали, пожалел их, порасспросил кой-кого и выяснил, что у каких-то хойка и вправду имеется лавка – и совсем рядом с рынком.

Они спустились по лестнице, снова вышли на рынок. Лавку Джанардханы, объяснили им, легко узнать по плакату, на котором изображен мускулистый мужчина в белой майке. Такого не проглядишь. Они переходили от лавки к лавке, пока Кешава не воскликнул:

– Вот он!

Под изображением мужчины с большими мышцами сидел тощий, небритый владелец лавки, что-то читавший, спустив на кончик носа очки, в записной книжке.

– Мы ищем Джанардхану, который из деревни Гурупура, – сказал Виттал.

– А зачем вам знать, где он есть?

Тощий мужчина уставился на них с большим подозрением.

И Виттал выпалил:

– Дяденька, мы из вашей деревни. Ваши родичи.

Лавочник вытаращил глаза. Потом облизал кончиком языка губы и перелистнул страницу записной книжки.

– С чего это вы взяли, что мы – родичи?

– Так нам сказали, дяденька. Наша тетя сказала. Одноглазая Камала.

Лавочник положил записную книжку на землю.

– Одноглазая Камала… ага, понятно. А родители ваши где?

– Матушка померла много лет назад, после того как родила Кешаву – вот этого. А четыре года назад и отец от нас отказался – просто взял да и ушел.

– Ушел?

– Да, дяденька, – подтвердил Виттал. – Одни говорят, что он ушел в Варанаси, чтобы практиковать йогу на берегу Ганга; другие – что в святой город Ришикеш. Мы его уже много лет не видели, а растил нас наш дядя Тхимма.

– Ну а он?..

– А он в прошлом году помер. Мы и остались бы дома, да только для тети нас оказалось слишком много, всех прокормить она не может. А в этом году еще и засуха сильная была.

Что поразило лавочника? Может, то, какой они путь проделали, ни словом его не предупредив, рассчитывая на родственную связь, которой, считай, почти и не было, просто надеясь, что он о них позаботится? Лавочник порылся под прилавком, вытащил бутылку арака, свинтил с нее крышечку, отхлебнул. Потом накрыл бутылку крышечкой и снова спрятал.

– Из деревень то и дело приезжают люди, которым нужна работа. И все думают, что мы, горожане, будем помогать им ни за что ни про что. Как будто у нас своих животов нету.

Лавочник еще раз отхлебнул из бутылки, и настроение его улучшилось. Вообще-то, наивность, с которой они рассказывали про своего папашу, отправившегося в «святой город Ришикеш» или в Варанаси, «чтобы практиковать йогу», его даже позабавила. Скорее всего, старый сукин сын обзавелся где-то полюбовницей, одобрительно улыбаясь, думал он, да настрогал с ней новых ублюдков, – а как еще из деревни-то выберешься? Он потянулся, подняв над головой руки, зевнул и уронил ладони на живот, громко пришлепнув по нему.

– Ладно, выходит, вы теперь сироты. Бедняжки. Человек должен всегда держаться за родичей – кто еще есть у него в этой жизни?

Лавочник потер живот. Нет, ты посмотри, вылупились на меня, как будто я царь какой-нибудь, подумал он, и внезапно ощутил себя человеком немаловажным. С тех пор как он перебрался в Киттур, такое ощущение посещало его не часто.

Он почесал ноги.

– Ну а как там деревня поживает?

– В деревне все, как раньше, дяденька, если засухи не считать.

– А сюда вы, значит, автобусом приехали? – спросил лавочник и прибавил: – И прямо с автобусной станции ко мне пришли, так?

Услышав ответ, он даже со скамейки вскочил:

– Моторикша? Сколько вы ему заплатили? Это ж ворье, каких мало. Семь рупий?!

Лавочник побагровел:

– Да вы же идиоты! Кретины!

И наверное, из-за того, что они позволили так себя облапошить, лавочник целых полчаса даже смотреть в их сторону не желал.

Совершенно раздавленный унижением Виттал стоял в уголке, уставясь в землю. А Кешава оглядывался по сторонам. За головой лавочника возвышались красно-белые штабеля зубной пасты «Колгейт-Пальмолив», банки солодового молока «Хорликс», с потолка свисали, точно свадебные флаги, блестящие пакеты с порошковым солодом, а при входе в лавку стояли пирамиды из синих бутылок с керосином и красных – с кулинарным жиром.

Кешава был мальчиком маленьким, щуплым, темнокожим, с огромными медленными глазами. Кое-кто из людей, хорошо его знавших, говорил, что он наделен проворством колибри, птички, беспрестанно бьющей крыльями и вечно всем докучающей. Другие считали его ленивым меланхоликом, способным часами сидеть и смотреть в потолок. Когда ему выговаривали за такое его поведение, он улыбался и отворачивался, как если бы ничего о себе не знал и мнения на свой счет не имел никакого.

Лавочник снова достал бутылку арака, отхлебнул немного. И настроение его снова улучшилось.

– Мы тут пьем не так, как деревенские, – сказал он, заметив, как смотрит на него Кешава. – Мы – от случая к случаю, по глоточку. Клиенты и не замечают никогда, что я выпимши.

Он подмигнул:

– Вот так оно в городе и водится: делай что хочешь, главное, чтобы никто ничего не заметил.

Он запер ставни лавки и повел Виттала с Кешавой по рынку. Здесь повсюду спали на земле, накрывшись тонкими одеялами, люди; задав им несколько вопросов, Джанардхана отвел мальчиков в проулок за рынком. И по всему проулку тоже спали, образовав длинную линию, мужчины, женщины, дети. Лавочник разбудил одного из мужчин и вступил с ним в переговоры; Виттал и Кешава ждали в сторонке.

– Если они лягут здесь, им придется платить Хозяину, – жалобно сообщил разбуженный.

– Так чего мне с ними делать-то? Спать же им где-нибудь нужно!

– Оно, конечно, рискованно, но если хочешь оставить мальчишек здесь, отведи их в самый конец проулка.

Проулок упирался в стену, с которой все время что-то стекало, – видать, у канализационных труб стык прохудился. От стоявшего у стены большого мусорного бака исходила жуткая вонь.

– Значит, дяденька не возьмет нас в свой дом, брат? – шепотом спросил Кешава, когда лавочник, дав им несколько советов, как надлежит устраиваться на ночь под открытым небом, удалился. Виттал лишь ущипнул его.

– Я есть хочу, – промолчав несколько минут, пожаловался Кешава. – Может, пойдем к дяденьке, попросим у него еды?

Братья, уже завернувшиеся в одеяла, лежали бок о бок прямо под мусорным баком.

В ответ на слова Кешавы брат всего только накрылся с головой одеялом и замер в нем, как в коконе.

Кешава никак не мог поверить, что ему придется спать здесь – да еще на пустой желудок. Как ни худо было дома, какая-нибудь еда там находилась непременно. На него вдруг навалились, соединясь, все разочарования этого вечера, усталость, замешательство, и он пнул ногой укрывшегося под одеялом брата. Брат, точно только этого вызова и ждал, сбросил одеяло, схватил обеими руками голову Кешавы и дважды ударил его затылком о землю.

– Если еще раз пикнешь, клянусь, я брошу тебя в этом городе одного.

И он, снова укутавшись в одеяло, повернулся к брату спиной.

Кешаву, у которого уже разболелась голова, слова брата напугали. Поэтому он промолчал.

Лежа с раскалывающейся головой на земле, он туповато гадал, где принимают решения насчет того, что вот этот человек и вон тот непременно должны быть братьями, а еще о том, как люди приходят на землю и как ее покидают. Глупое какое-то любопытство. Потом он стал думать о еде. Он находился в туннеле, и туннель этот был его голодом, а в конце туннеля, если идти по нему и дальше, он получит, обещал сам себе Кешава, целую гору риса, всю покрытую горячей чечевицей и большими кусками курятины.

Он открыл глаза. В небе горели звезды. И Кешава стал смотреть на них, чтобы забыть о вони отбросов.

Когда они утром пришли к лавке, ее хозяин, орудуя длинной палкой, подвешивал к потолку пакеты с порошковым солодом.

– Ты, – сказал он, ткнув пальцем в Виттала.

Он показал мальчику, как крепить пластиковый пакет к концу палки, как поднимать его и надевать на потолочный крюк.

– У меня на это дело каждое утро минут сорок пять уходит, а бывает, и час. Та к что работай без спешки. Ты же хотел работать, так?

И лавочник с обычным для богатого человека многословием прибавил:

– В этом мире кто не работает, тот не ест.

Пока Виттал вешал пакеты на крюки, лавочник велел Кешаве сесть за прилавок, выдал ему шесть листков бумаги с отпечатанными на них портретами киноактрис и шесть коробок благовонных палочек. Мальчику следовало вырезать портреты, укладывать их на коробки, накрывать целлофаном и клейкой лентой прикреплять целлофан к коробке.

– Когда на коробку наклеена красивая девушка, за нее можно взять на десять пайс больше, – пояснил лавочник. – Знаешь, кто это?

Он показал Кешаве картинку, которую только что вырезал сам.

– Известная женщина, снимается в индийских фильмах.

Кешава начал вырезать следующую актрису. Прямо перед ним стояла под прилавком спрятанная туда лавочником бутылка спиртного.

В полдень пришла с едой жена лавочника. Она посмотрела на Виттала, который сразу отвел взгляд в сторону, на Кешаву, глядевшего ей в лицо, и сказала:

– На обоих еды не хватит. Отошли одного к цирюльнику.

И Кешава, следуя указаниям лавочника, которые он запомнил назубок, пошел по незнакомым улицам и пришел в ту часть города, где работал уличный цирюльник. Столик цирюльника стоял у стены, а зеркало висело на гвозде, вбитом между знаком борцов за ограничение рождаемости и плакатом, призывающим всех остерегаться туберкулеза.

Перед зеркалом сидел обернутый в белую простынку клиент, цирюльник брил его. Кешава подождал, когда клиент уйдет.

Цирюльник поскреб затылок, оглядел Кешаву с головы до ног.

– Чем же мне тебя занять, мальчик?

Поначалу он смог придумать только одно: поручил Кешаве держать зеркало перед клиентами, чтобы они, побрившись, могли затем осмотреть себя. Потом велел ему стричь ногти и подрезать мозоли на ступнях бреющихся или стригущихся клиентов. А потом – сметать волосы с тротуара.

– Дай и ему поесть, он хороший мальчик, – сказал цирюльник жене, когда в четыре часа она принесла чай и печенья.

– Это мальчишка лавочника, значит, он и сам прокормиться может. Да к тому же он хойка, ты что же, хочешь, чтобы он ел с нами?

– Он хороший мальчик, пусть поест. Хоть немного.

И только увидев, с какой жадностью набросился Кешава на печенья, цирюльник сообразил, почему лавочник прислал его сюда.

– Боже! Так ты целый день ничего не ел?

Когда на следующее утро Кешава пришел к цирюльнику, тот похлопал его по спине. Он все еще не придумал занятия для Кешавы, однако большой проблемы в этом уже не видел. Так или иначе, нельзя было позволить, чтобы мальчик с таким милым лицом целый день голодал в лавке. И в полдень Кешаву покормили. Жена цирюльника ворчала, однако он вывалил на тарелку мальчика большую порцию рыбы с карри.

– Он старательный, он заслужил.

В этот вечер Кешава обходил с цирюльником дома: они вставали посреди двора и ждали, когда к ним выйдет какой-нибудь клиент. Затем Кешава расставлял деревянный стульчик, цирюльник завязывал на шее клиента белую простынку и спрашивал, как его сегодня подстричь. А покончив со стрижкой, махал простынкой, стряхивая с нее завитки волос, после чего направлялся с Кешавой к следующему дому, высказывая дорогой мнение о последнем клиенте.

– У этого не встает, по обвислым усам видать, – сказал он об одном.

А увидев непонимающий взгляд Кешавы, добавил:

– Похоже, ты об этой стороне жизни пока мало что знаешь, а, мальчик?

И, пожалев о своей болтливости, прошептал:

– Только жене ничего не пересказывай.

Всякий раз, как они переходили улицу, цирюльник хватал мальчика за руку.

– У нас тут dangerous[8], – говорил он, произнося ключевое слово по-английски, подрагивающим голосом, словно в иностранном словце уже содержалась целая драма. – В нашем городе на миг зазеваешься, и все – тебя уже нет. Dangerous.

К ночи Кешава вернулся в проулок за рынком. Брат крепко спал, лежа ничком на земле, он так утомился, что даже накрываться ничем не стал. Кешава развернул простыню и накрыл ею Виттала до самого носа.

Поскольку Виттал уже спал, Кешава положил свой матрасик вплотную к братнину, так, чтобы соприкасались их руки. Потом полежал, глядя на звезды, и уснул.

Среди ночи его разбудил страшный шум: трое котят скакали по нему, гоняясь друг за другом. Кешава уже видел утром, как сосед по проулку наливает котятам молоко в миску. Тельца у них были желтые, а зрачки вытянутые, похожие на отметины от когтей.

– Деньги-то приготовили? – спросил сосед, когда Кешава подошел к котятам, чтобы погладить их. И объяснил, что Виттал и Кешава должны заплатить местному «хозяину» – одному из тех, кто собирает на улицах Киттура плату с бездомных в обмен на «защиту» – главным образом, от него самого.

– Но где же он, этот Хозяин? Мы с братом ни разу его здесь не видели.

– Нынче ночью увидишь. Нас уже предупредили. Так что готовь деньги, не то он тебя поколотит.

В следующие несколько недель жизнь Кешава шла словно по накатанной колее. По утрам он работал у цирюльника, а когда работа заканчивалась, оказывался предоставленным самому себе. Он бродил по рынку, до отказа, как ему казалось, забитому сверкавшими на солнце дорогими вещами. Даже кормившиеся отбросами рыночные коровы и те выглядели куда более толстыми, чем коровы его деревни. Он гадал, что может быть в отбросах такого, от чего коровы жиреют? Одна из них, черная, с огромными рогами, расхаживала по рынку, точно волшебное животное, явившееся из какой-то другой земли; в деревне Кешава любил кататься на коровах верхом, ему очень хотелось забраться и на эту, но здесь, в городе, он сделать это не решался. И еще. Ему казалось, что в Киттуре, куда ни глянь, непременно увидишь еду, здесь даже бедняки не голодали. Он своими глазами видел у храма джайнов, как еду целыми половниками накладывают в сложенные чашкой ладони бедняков. Видел лавочника, пытавшегося выспаться посреди рыночного шума, засунув голову в мотоциклетный шлем. Видел лавки, в которых торговали стеклянными браслетами, белыми рубашками и майками, лежавшими в целлофановых пакетах; видел карты Индии с нарисованными на ней штатами.

– Эй! Прочь с дороги, деревенщина!

Он обернулся. Мужчина, правящий буйволом, а буйвол запряжен в телегу, в которой высилась пирамида картонных коробок; интересно, что в них? – погадал мальчик.

Жаль, нет у него велосипеда, он бы гонял взад-вперед по большой дороге и показывал язык вечно осыпавшим его руганью грубиянам, управлявшим воловьими упряжками. Но больше всего ему хотелось стать автобусным кондуктором. Кондукторы высовывались из окон автобусов, крича будущим пассажирам, чтобы те поторапливались, и страшно ругались, когда другой, соперничавший с ихним автобус отъезжал первым; они были облачены в форму цвета хаки, а с шеи у них свисали на красных шнурках черные свистки.

Однажды вечером едва ли не все, кто был на рынке, подняли лица к небу, чтобы понаблюдать за обезьянкой, которая шла над их головами по телефонному проводу. Кешава следил за ней как зачарованный. Красноватая мошонка моталась меж ее ног, огромные красные яйца стукались о провод то с одной, то с другой стороны. Обезьянка перескочила на крышу дома, на стене которого сияло нарисованное синее солнце с расходящимися лучами, и уселась там, безразлично поглядывая на людскую толпу.

И тут в Кешаву врезался, сбив его с ног, моторикша. Еще не успев подняться, он увидел перед собой водителя, гневно оравшего:

– Вставай! Сын лысой женщины! Вставай! Вставай!

Водитель уже занес над головой кулак, и Кешава, прикрыв ладонями лицо, взмолился о пощаде.

– Оставь мальчишку в покое.

Над Кешавой возвышался толстый мужчина в синем саронге, наставивший на водителя трость. Водитель, бормоча что-то, вернулся к своей машине.

Кешаве захотелось вцепиться в руки мужчины в синем саронге, поцеловать их, но тот уже растворился в толпе.

И снова коты разбудили Кешаву посреди ночи. И прежде, чем он успел заснуть, с другого конца проулка донесся громкий свист. «Брат пришел!» – закричал кто-то. За криком последовало шуршание одежды и простыней; вокруг Кешавы поднимались с земли люди. В самом начале проулка стоял, уперев руки в бока, пузатый человек в белой майке и синем саронге. Стоял и ревел:

– Так вы, мои маленькие, мои дорогие коротышки, думали, что, забравшись в эту дыру, сможете не платить вашему бедному, давно осиротевшему Брату, так, что ли?

И толстяк, называвший себя Братом, начал обходить одного за другим ночевавших в проулке людей. Кешава смотрел на него во все глаза: это был его рыночный спаситель. Брат тыкал тростью в каждого из лежавших на земле и спрашивал:

– Сколько времени прошло с тех пор, как ты мне заплатил? А?

Виттал перепугался, однако сосед прошептал ему:

– Не бойся, он только потребует, чтобы ты несколько раз присел и попросил у него прощения, а потом отвяжется. Он же знает, что в этом проулке денег ни у кого нет.

Дойдя до Виттала, толстяк остановился и осмотрел его с головы до ног.

– А вы, сэр, мой махараджа Майсура, могу ли я потревожить вас на секунду, – произнес он. – Ваше имя?

– Виттал, сын цирюльника из деревни Гурупура, сэр.

– Хойка?

– Да, сэр.

– Давно ли ты объявился в этом проулке?

– Четыре месяца назад, – выпалил Виттал, и это была чистая правда.

– И много ли денег я получил от тебя за этот срок?

Виттал молчал.

Толстяк ударил его по лицу, да так, что Виттал отшатнулся, споткнулся о свой матрас и полетел на землю.

– Не бейте его, бейте меня!

Мужчина в синем саронге повернулся к Кешаве.

– Он мой брат, единственный родственник в мире! Побейте меня вместо него. Пожалуйста!

Толстяк опустил трость, вгляделся в мальчика сузившимися глазами.

– Хойка – и такой храбрый? Большая редкость. Если судить по опыту, приобретенному Братом в Киттуре, твоя каста состоит из одних трусов.

Он указал тростью на Кешаву и обратился ко всему проулку сразу:

– Вы все, смотрите, как он заступается за брата. Вах, вах! Отрок, ради тебя я пощажу сегодня шкуру твоего родича.

И он коснулся тростью головы Кешавы.

– Придешь ко мне в четверг. На автобусную станцию. Для такого храбреца, как ты, работа у меня всегда найдется.

Когда на следующее утро Кешава рассказал о выпавшей ему великой удаче цирюльнику, тот ужаснулся.

– А кто же теперь зеркало будет держать? – спросил он.

И схватил мальчика за запястье.

– Эти автобусные люди, они dangerous. Останься со мной, Кешава. Ты можешь спать в моем доме, тогда этот Брат больше не тронет тебя, ты будешь мне как сын.

Но Кешава слишком любил автобусы. И теперь он каждый день приходил на автобусную станцию у Центрального рынка, получал тряпку, ведро с водой и мыл их. Он стал самым усердным из мойщиков. А оказавшись внутри автобуса, садился за руль и изображал водителя: хррр-хррр!

– Хорошего малого мы приобрели, – говорил Брат водителям и кондукторам, а те смеялись и соглашались с ним.

Сидя за рулем и играя в водителя, Кешава орал во все горло и в выражениях не стеснялся, если же кто-то, остановив его, спрашивал: «Как тебя зовут, горлодер?» – он сильно смущался, выкатывал глаза, хлопал себя по макушке и только после этого отвечал:

– Кешава – да, вот именно. Кешава. По-моему, так.

И люди хохотали, говоря:

– Похоже, у этого малого мозга за мозгу зашла.

Одному кондуктору Кешава понравился до того, что он пообещал взять мальчика с собой в рейс, который начинался в четыре пополудни.

– Но всего в один, понимаешь? – строго предупредил он Кешаву. – В пять пятнадцать тебе придется из автобуса выйти.

Впрочем, высадил он Кешаву на станции только в половине одиннадцатого.

– Он приносит удачу, – сказал кондуктор, ероша волосы мальчика. – Мы сегодня все автобусы христиан обогнали, подчистую.

И вскоре все кондукторы стали предлагать ему прокатиться с ними. Брат, а он был человек суеверный, узнав об этом, объявил, что Кешава привез из родной деревни настоящую удачу.

– Такой молодой человек, как ты, такой честолюбивый! – Он пристукнул тростью по заду Кешавы. – Когда-нибудь ты можешь даже кондуктором автобуса стать, горлодер!

– Это правда? – У Кешавы расширились глаза.

Кешава садился в автобусы, когда они с ревом отъезжали от станции в пять вечера, в самый час пик, пропуская вперед 243-й.

И сидел впереди, рядом с водителем, точно группа поддержки, состоящая из одного человека.

– Вы хотите, чтобы он обошел нас? – спрашивал Кешава у водителя. – Чтобы христиане обгоняли автобусы индусов?

Кондуктор протискивался сквозь гущу пассажиров, выдавая билеты, собирая деньги, но не выпуская свистка из зубов.

Автобус набрал скорость, едва не сбив при этом корову. Номер 5 летел по дороге вровень с номером 243, перепугавшийся владелец мотороллера едва успел, спасая свою жизнь, свернуть влево, а затем – пассажиры хором закричали «ура!» – номер 5 обогнал соперника. Автобус индусов победил!

Вечерами Кешава мыл автобусы и пристраивал благовонные палочки к изображениям богов, Ганапати и Кришны, заткнутым шоферами за зеркальца заднего вида.

По воскресеньям, после полудня, он был свободен. И изучал Центральный рынок – от продавцов зелени на одном его конце до продавцов одежды на другом.

Он научился замечать то, что замечали другие. Узнал, какая цена на рубашки правильная, а какая грабительская; узнал, как отличить хорошую досу[9] от плохой. Вообще стал тонким знатоком рынка. И научился сплевывать – не как раньше, просто ради того, чтобы прочистить горло или нос, но с определенной надменностью, со стилем. Когда опять полили дожди и на рынок съехались из деревень новые люди, он посмеивался над ними: «Эх вы, деревенщина!» Он освоился с жизнью рынка и научился пересекать забитую транспортом улицу: просто останавливал машины поднятой рукой и юлил между ними, не обращая внимания на гудки разгневанных водителей.

Если происходил крикетный матч, весь рынок начинал жужжать. Кешава перемещался от лавки к лавке, у каждого лавочника имелся маленький черный транзистор, из которого через потрескивание доносился и голос комментатора. И весь рынок гудел, точно улей, в каждой ячейке которого засел крикетный комментатор.

Ночами люди ели у обочины дороги. Рубили хворост, набивали им печурки и сидели, освещаемые огнем, и вид у всех был изнуренный, мрачный. На плитах булькал овощной суп, иногда жарилась рыба. Кешава оказывал этим людям мелкие услуги – убирал пустые бутылки, подвозил на велосипедах этих людей хлеб, рис, большие куски льда из ближайших лавок, и за это его приглашали к столу.

С Витталом он теперь почти не виделся. Ко времени, когда Кешава возвращался в проулок, брат уже негромко похрапывал, завернувшись в одеяло.

Однажды вечером его ждал сюрприз: цирюльник, предостерегавший Кешаву насчет dangerous людей с автобусной станции, повел его смотреть фильм, крепко держа на всем пути до кинотеатра за руку. Когда же они вышли после фильма на улицу, цирюльник попросил Кешаву подождать, пока он поговорит со знакомым, торговавшим у кинотеатра листьями бетеля. Ожидая его, Кешава услышал барабанный бой, крики, пошел на них и, свернув за угол, увидел у спортивной площадки человека, колотившего в высокий барабан. Рядом с ним стояла металлическая доска, на которой были изображены красками боровшиеся один с другим толстые мужчины в синем исподнем.

На площадку барабанщик Кешаву не пустил. Вход стоит две рупии, сказал он. Кешава вздохнул и направился обратно к кинотеатру, но по дороге увидел мальчишек, перелезавших через забор площадки, и последовал их примеру.

Борцы сражались в яме для прыжков, расположенной в центре площадки, – на одном трусы были серые, а на другом желтые. Рядом с ямой стояли, потряхивая для разминки руками и ногами, шесть или семь других борцов. Кешава никогда еще не видел людей с такими узкими талиями и огромными плечами, от одного только взгляда на которые у него перехватило дух.

– Начинается схватка богатыря Говинда с богатырем Шамшером, – объявил мужчина с мегафоном.

Этим мужчиной был Брат.

Борцы прикоснулись к земле, поднесли пальцы ко лбу, а затем бросились один на другого, точно бараны. Тот, что был в серых трусах, споткнулся, поскользнулся, и тот, что был в желтых, прижал его к земле; потом серый придавил желтого. Так оно и продолжалось некоторое время, пока Брат не растащил их, крича: «Какая схватка!»

Покрытые грязью бойцы отошли в сторону, омылись водой. Под трусами у них оказались, к удивлению Кешавы, еще одни трусы, в которых они и омывались. Один из них вдруг потянулся к другому и схватил за ягодицу. Кешава даже глаза протер, не сразу поверив, что увидел это.

– Следующая пара: богатырь Балрам и богатырь Раджеш, – объявил Брат.

Наполнявшая яму светлая земля уже потемнела в самой середке – там, где происходила основная борьба. Зрители сидели на травянистом откосе над ямой. Брат прогуливался вокруг нее, комментируя происходящее. «Вах, вах!» – восклицал он, когда один борец прижимал к земле другого. Над ямой вилось облако комаров, тоже, наверное, взволнованных состязаниями.

Кешава прошелся вдоль толпы зрителей, увидел пары мальчиков, державшихся за руки, некоторые из мальчиков прижимались щекой к груди друга. Ему стало завидно: ах, если бы и у него был друг, с которым он мог бы держаться за руки.

– Бесплатно пролез? – Это Брат подошел к нему. Он положил ладонь на плечо Кешавы и подмигнул. – Идея не из лучших – денежки-то за билеты мне идут, выходит, ты обжулил меня, негодник!

– Мне пора, – сказал, поеживаясь от стыда, Кешава. – Меня цирюльник ждет.

– К черту цирюльника! – взревел Брат. Он посадил Кешаву рядом с собой и снова принялся комментировать матч через мегафон.

– Я был таким же, как ты, – сказал, прервав комментарий, Брат. – Нищим мальчишкой, с пустыми карманами заявившимся сюда из деревни. И посмотри, чего я добился…

Он широко развел руки в стороны, и Кешава увидел, как они обхватывают борцов, продавцов арахиса, комаров, стоявшего у входа человека с барабаном, – Брат словно правил всем, что было важного в мире.

В ту ночь цирюльник пришел в проулок и обнял Кешаву, который уже укладывался спать.

– Эй! Куда ты исчез после кино? Мы думали, ты совсем пропал.

Он положил ладонь на голову Кешавы, поерошил его волосы.

– Ты мне теперь как сын, Кешава. Я скажу жене, что мы должны взять тебя в дом. Она согласится, и ты придешь ко мне. Это последняя твоя ночь здесь.

Кешава повернулся к брату, который откинул, чтобы послушать их разговор, угол одеяла.

Виттал накрылся с головой и повернулся к ним спиной.

– Делай с ним, что хочешь, – пробормотал он. – Я работаю, у меня своих забот хватает.

Однажды вечером, когда Кешава мыл автобус, чья-то трость пристукнула рядом с ним по земле.

– Горлодер! – Это был Брат, одетый в его обычную белую майку. – Ты нам нужен на митинге.

Автобус номер 5 доставил на Майдан Неру всех мальчишек автобусной станции. Здесь собралась огромная толпа. В землю были врыты колья, с которых свисали маленькие копии флага партии Конгресса.

В самой середке площади соорудили большой помост, над которым висел огромный портрет усатого мужчины в темных очках, воздевшего перед собой руки – так, точно он благословлял все сущее. Под портретом сидели шестеро мужчин в белых одеждах. Седьмой говорил в микрофон:

– Он хойка, но сидит рядом с премьер-министром Радживом Ганди и дает ему советы! И теперь весь мир видит, что хойка заслуживают доверия, что на них можно положиться, какую бы ложь ни распространяли о нас банты и представители других высших каст!

Спустя недолгое время к микрофону вышел и сам Член Парламента – тот, что был изображен на портрете.

И Брат тут же прошипел:

– Кричите!

Мальчики, стоявшие на задах толпы, набрали в грудь воздуху и завопили:

– Да здравствует герой народа хойка!

Они прокричали это шесть раз, и Брат приказал им умолкнуть.

Великий человек выступал целый час:

– У нас будет храм хойка. Что бы ни говорили брамины, чтобы ни говорили богачи, в этом городе будет храм хойка. Со священниками хойка. С богами хойка. И с богинями хойка. С дверьми хойка, с колокольчиками хойка и даже с ковриками у дверей и дверными ручками хойка! А почему? Потому что мы составляем девяносто процентов населения города! У нас есть здесь права!

Брат приказал мальчикам кричать: «Мы девяносто процентов города! Мы девяносто процентов города!» Мальчики заорали, один только Кешава подошел поближе к Брату и прокричал ему в ухо:

– Нас же не девяносто процентов. Это неправда.

– Заткнись и кричи.

По окончании митинга с грузовиков стали раздавать бутылки с вином, и люди побежали, толкаясь, чтобы успеть схватить их.

– Эй, – поманил к себе Кешаву Брат. – Иди сюда, выпей, ты это заслужил.

Брат хлопнул его по спине, другие силой влили в горло Кешавы вино, он закашлялся.

– Наша голосистая звезда!

Когда Кешава вернулся той ночью в проулок, Виттал ожидал его, скрестив на груди руки.

– Ты пьян.

– Ну и что? – Кешава толкнул его в грудь. – Ты мне кто, отец?

Виттал повернулся к игравшему со своими котами соседу и закричал:

– Этот малый потерял в городе все представления о приличиях. Он больше не отличает хорошее от плохого. Он водится с пьяницами и бандитами.

– Предупреждаю тебя, не говори таких слов о Брате, – негромко сказал Кешава.

Однако Виттал не умолкал:

– О чем ты только думаешь, болтаясь по городу в такой поздний час? По-твоему, я не знаю, в какого скота ты обратился?

Он замахнулся на Кешаву кулаком, но младший брат перехватил его руку.

– Не прикасайся ко мне.

И, не совсем понимая, что он делает, Кешава собрал свою постель и пошел по проулку.

– Куда это ты собрался? – крикнул ему вслед Виттал.

– Я ухожу.

– А спать где будешь?

– У Брата.

Он почти уже вышел из проулка, когда услышал, как старший брат окликает его по имени. По щекам Кешавы текли слезы. Одного зова ему было мало; ему хотелось, чтобы Виттал побежал за ним, догнал, обнял, попросил вернуться.

Чья-то рука легла ему на плечо, и сердце Кешавы подпрыгнуло. Однако, обернувшись, он увидел не Виттала, а соседа. Секунду спустя прибежали и коты и с истошным мяуканьем принялись лизать ступни Кешавы.

– Ты же знаешь, Виттал так вовсе не думает! Он волнуется за тебя, вот и все, – ты связался с опасными людьми. Забудь о том, что он сказал, и вернись.

Но Кешава лишь головой покачал.

Было уже десять часов. Кешава пошел в мастерскую, где ремонтировали автобусы. В темноте двое мужчин в масках резали синим огнем металл; пар, искры, запах едкого дыма и громкий шум.

Спустя некоторое время один из мужчин резко дернул рукой вверх, и Кешава, не понимая, что это значит, пошел за автобусы. Там он обнаружил комнату, а в ней, на полу, женщину, которой никогда прежде не видел. Опустившись на корточки, она массировала ступни Брата, сидевшего, по пояс голым, в плетеном кресле.

– Возьмите меня к себе, Брат, мне негде ночевать. Виттал прогнал меня.

– Бедный мальчик! – Брат, не поднявшись из кресла, обратился к женщине, которая занималась его ногами: – Видишь, что происходит в этой стране со структурой семьи? Брат выгоняет брата на улицу!

И он повел Кешаву в соседнее здание, где находилось, как объяснил Брат, принадлежавшее ему общежитие для самых лучших работников автобусной станции. Он открыл дверь, за нею рядами стояли кровати, и в каждой лежало по мальчику. Брат сорвал с одного из них одеяло. Мальчик спал, подложив под голову руки.

Брат пинком разбудил его:

– Вставай и убирайся из этого дома.

Мальчик, не протестуя, начал торопливо собирать вещи, а затем отошел в угол и присел там на корточки, – он совершенно смешался и не знал, куда идти.

– Пошел вон! Ты уже три недели на работе не появлялся! – закричал Брат.

Кешаве было жалко скорчившегося в углу мальчика, ему хотелось крикнуть: «Нет, не прогоняйте его, Брат!» Однако Кешава понимал: сегодня на кровати будет спать либо он, либо этот бедняга.

И через несколько секунд мальчика в углу уже не было.

Между двумя потолочными балками была протянута длинная бельевая веревка, с нее свисали, перекрываясь, белые саронги живших здесь мальчиков, словно толпа жмущихся друг к другу привидений. Стены комнаты были заклеены плакатами с портретами киноактрис и с восседающим на павлине богом Айяппой.

Все мальчики повскакивали и, разглядывая Кешаву, принялись отпускать шуточки на его счет. Он же, не обращая на них никакого внимания, доставал из мешка свои вещи: запасную рубашку, ополовиненный пузырек с маслом для волос, немного скотча и шесть портретов киноактрис, которые он стянул из лавки своего родственника. Портреты Кешава прикрепил над кроватью скотчем.

Один из мальчиков подошел поближе, за ним потянулись и другие.

– Ты имена-то этих бомбейских курочек знаешь? Назови их.

– Вот эта – Хема Малини, – сказал Кешава. – А это Рекха, жена Амитабха Баччана.

Мальчики захихикали:

– Нет, парень, не жена. Она его любовница. Он каждое воскресенье вставляет ей в своем бомбейском доме.

Эти слова так рассердили Кешаву, что он вскочил и закричал нечто бессвязное. А после целый час пролежал на кровати ничком.

– Экий он смурной. Как женщина, чувствительный и смурной.

Кешава накрыл голову подушкой и стал думать о Виттале – где тот сейчас, почему не спит с ним рядом. И заплакал в подушку.

К нему подошел один из мальчиков.

– Ты хойка? – спросил он.

Кешава кивнул.

– Я тоже, – сказал мальчик. – А все остальные – банты. Они на нас сверху вниз смотрят. Нам с тобой нужно держаться друг за друга.

И он перешел на шепот:

– Я должен тебя предупредить. По ночам один из них ходит тут, хватает ребят за письки.

Кешава вытаращил глаза:

– Это который?

Ночь он провел без сна и, если кто-нибудь приближался к его кровати, тут же садился. И только утром, увидев, как чистившие зубы мальчики истерически хихикают, понял, что его разыграли.

А через неделю ему уже казалось, что он всегда жил в этом общежитии.

Несколько недель спустя к нему подошел Брат.

– Сегодня твой большой день, Кешава, – сказал он. – Вчера ночью одного из кондукторов убили в драке у винной лавки.

Он взял Кешаву за руку и поднял ее вверх, как будто тот победил в борцовском состязании:

– Первый хойка, ставший кондуктором в нашей компании! Гордость его народа!

Так Кешава стал кондуктором одного из двадцати шести автобусов, ходивших по пятому маршруту. Он получил новенькую форму цвета хаки, черный свисток на красном шнурке и книжечку билетов – бордовых, зеленых и серых – с напечатанным на каждом номером 5.

На ходу он, держась рукой за металлическую стойку, свешивался из автобуса наружу, а в зубах сжимал свисток, с помощью которого подавал сигналы водителю: свистнет раз – останавливайся, два раза – не останавливайся. На остановках Кешава спрыгивал на дорогу и кричал пассажирам: «Залезайте, залезайте!» А как только автобус трогался с места, заскакивал на спускавшиеся от двери железные ступеньки, хватался за стойку и снова свешивался наружу. Время от времени он, вопя и толкаясь, протискивался сквозь гущу набившихся в автобус пассажиров, собирал деньги и раздавал билеты. Необходимости в них не было – каждого пассажира Кешава уже знал в лицо, – однако традиция требовала раздачи билетов, и он отрывал их и вручал пассажирам, а если какой-нибудь пассажир оказывался слишком далеко от него, передавал через других.

По вечерам вокруг него собирались на автобусной станции мальчики-мойщики, завидовавшие его стремительной карьере.

– Закрепите ее! – иногда кричал он, указывая на стойку, за которую держался в автобусе. – Целый день сегодня лязгала, совсем разболталась.

Закрепив стойку, мальчики рассаживались вокруг Кешавы на корточках и смотрели на него снизу вверх, как на звезду, и он говорил:

– Это работа нешуточная. Конечно, в автобус и девушки, бывает, садятся, но приставать к ним нельзя: я все-таки кондуктор. А тут еще вечные волнения из-за христианских ублюдков – вдруг они перегонят нас и захапают всех пассажиров. Нет, сэр, на этой работе нам шутки шутить не приходится.

Когда пошли дожди, он опустил на окна кожаные шторки, чтобы пассажиры не промокали, однако вода все равно просачивалась внутрь, и автобус отсыревал. Ветровое стекло мутнело, серебристые пятна воды липли к нему, точно шарики ртути, наружный мир становился размытым, и Кешава выставлялся, держась за стойку, под дождь, дабы убедиться, что водитель не сбился с маршрута.

Как-то вечером, когда он лежал в общежитии на кровати, суша волосы полотенцем одного из мальчиков (другой в это время массировал ему ступни – таковы были новые привилегии Кешавы), в спальню зашел, катя старый ржавый велосипед, Брат.

– Ты у нас теперь важная персона, – сказал он, – нечего тебе по городу пешком таскаться. Мои кондуктора должны передвигаться с удобством.

Кешава поставил велосипед у своей кровати и проспал ночь рядом с ним, к большой потехе прочих мальчиков.

А еще как-то вечером он увидел на автобусной станции калеку, тот сидел с чашкой чая, скрестив ноги так, точно хотел показать всем свой деревянный протез.

Один из мальчиков хмыкнул:

– Узнаешь своего благодетеля?

– Ты о чем?

Мальчик ответил:

– Это на его велосипеде ты теперь ездишь!

А затем объяснил, что калека был когда-то кондуктором, таким же, как Кешава, но выпал из автобуса, и нога его попала под ехавший мимо грузовик, и ее пришлось отрезать.

– Благодаря этому у тебя теперь есть велосипед!

Он загоготал и хлопнул Кешаву по спине.

Калека неторопливо пил чай, внимательно вглядываясь в содержимое чашки, точно в единственное удовольствие, какое осталось в его жизни.

Если Кешава не работал на маршруте, Брат посылал его доставлять на велосипеде разные разности; однажды ему пришлось привязать к багажнику большой кусок льда и отвезти его в дом Мабрура Инженера, самого богатого в городе человека, у которого вышел в тот день весь запас льда для виски. Зато вечерами Кешава был свободен, и ему дозволялось кататься на велосипеде для собственного удовольствия. Обычно он летел на полной скорости по главной улице, вытянувшейся вдоль Центрального рынка, по обе ее стороны горели в лавках керосиновые лампы, свет и краски рынка приводили Кешаву в такое возбуждение, что он снимал с руля руки и радостно гикал, тормозя, лишь когда возникала опасность врезаться в моторикшу.

Вроде бы все у него складывалось удачно, и тем не менее в одно из утр соседи по спальне обнаружили, что он лежит на кровати, вглядывается в фотографии киноактрис и вставать ни в какую не хочет.

– Опять кукситься начал, – говорили соседи. – Эй, взял бы да подрочил, враз полегчает.

На следующее утро он пошел к цирюльнику. Старика дома не было. Жена цирюльника сидела, расчесывая волосы, на рабочем стульчике мужа.

– Ты подожди его, подожди, он все время о тебе говорит. Знаешь, так по тебе скучает.

Кешава покивал, похрустел суставами пальцев и раза три или четыре обошел вокруг стульчика.

В тот вечер, когда он причесывался в спальне, мальчики схватили его за руки и потащили к двери.

– Он уж не первый день грустит. Пора отвести его к женщине.

– Нет, – возражал Кешава, – не сегодня. Мне к цирюльнику нужно. Я обещал, что приду к…

– Вот мы тебя в цирюльню и отведем! Там тебя так обреют, будь здоров!

И они, усадив Кешаву на моторикшу, повезли его в Гавань. Проститутка «встречалась» с мужчинами в доме, который стоял рядом со швейными фабриками, и как Кешава ни кричал, как ни уверял, что не хочет иметь с ней дела, ему отвечали только одним: это избавит тебя от плохого настроения и сделает таким же нормальным, как все прочие.

В следующие дни он и вправду выглядел более нормальным. Как-то вечером, после окончания смены, он увидел, как новый мойщик, мальчишка, недавно взятый Братом на работу, сплюнул, моя автобус, на землю. Кешава подозвал его и ударил по щеке.

– Не смей плеваться около автобуса, понял?

До этого случая он никого еще по лицу не бил.

А тут на душе у него сразу полегчало. И с того вечера он регулярно поколачивал мойщиков, как и все остальные кондукторы.

С работой на пятом маршруте он справлялся все лучше и лучше. Обмануть его было уже невозможно. Если школьники, возвращаясь из кино, показывали ему школьные проездные билеты, он говорил:

– Не пойдет. Проездные действительны только для поездок в школу и из школы. А которые развлекаться ездили, должны покупать билеты.

С одним из школьников – рослым, красивым, друзья называли его Шаббиром – у Кешавы вечно происходили стычки. Он видел, как другие пассажиры с завистью поглядывают на рубашки, которые носил этот мальчик. Кешава не понимал, почему он вообще ездит автобусом, ведь у таких, как Шаббир, есть машины с водителями.

Однажды вечером, когда автобус остановился перед женской школой, этот богатый мальчик уселся на женское место, рядом с одной из девочек:

– Прошу прощения, мисс Рита. Я всего лишь хочу поговорить с вами.

Девочка отодвинулась от него, отвернулась к окну.

– Почему же вы не хотите просто поговорить со мной? – спросил мальчик в бомбейской рубашке и улыбнулся, точно какой-нибудь развратник. Его сидевшие на задних местах друзья засвистели и захлопали в ладоши.

Кешава подскочил к нему:

– Хватит! В моем автобусе к женщинам приставать не положено!

И Кешава, схватив богатого мальчика за руку, отдернул его от девочки.

Мальчик по имени Шаббир уставился на него разъяренным взглядом. Кешава ответил ему таким же.

– Ты слышал? – Он оторвал билет и помахал им, чтобы показать всю серьезность своего предупреждения, перед носом мальчика. – Слышал?

Богатый мальчик ухмыльнулся.

– Да, сэр, – ответил он и протянул кондуктору руку, как бы для пожатия.

Кешава, недоумевая, принял ее; сидевшие сзади мальчики заревели от хохота. Когда же Кешава отнял руку, в ладони его осталась лежать бумажка в пять рупий.

Кешава бросил ее к ногам мальчика:

– Сделаешь так еще раз, сын лысой женщины, я выкину тебя из автобуса.

Сходя, девочка оглянулась на Кешаву. Он увидел в ее взгляде благодарность и понял, что поступил правильно.

Один из пассажиров прошептал ему:

– Ты хоть знаешь, кто этот мальчик? Его отцу принадлежит магазин видеопроката, он лучший друг Члена Парламента. Видишь буквы «CD» на его нагрудном кармане? Его отец покупает эти рубашки в Бомбее и привозит их сыну. Говорят, каждая стоит сотню рупий, а может, и две.

Кешава ответил:

– Пусть ведет себя в моем автобусе поприличнее. Здесь нет богатых и бедных, билеты у всех одинаковые. И к женщинам лезть никому нельзя.

В тот вечер Брат, услышав об этой истории, обнял Кешаву:

– Мой доблестный кондуктор! Я горжусь тобой!

А потом он поднял руку Кешавы вверх, и все зааплодировали.

– Этот отважный деревенский мальчик показал городскому богатею, как следует вести себя в пятом автобусе!

На следующее утро, когда Кешава высунулся, держась за металлическую стойку, из автобуса и дунул, ободряя водителя, в свисток, стойка вдруг затрещала – и переломилась. Кешава на всем ходу вылетел из автобуса, ударился о дорогу, покатился и врезался головой в каменный бордюр.

После этого он несколько дней пролежал, сжавшись в комок, на своей кровати в общежитии, ему все время хотелось плакать. Потом повязку с головы сняли, кровотечение прекратилось. Однако он продолжал молчать. Когда же соседи подходили и встряхивали его, Кешава кивал и улыбался, словно говоря: да, со мной все в порядке.

– Так почему же ты не встаешь и не идешь на работу?

Кешава не отвечал.

– Он куксится целыми днями. Мы его таким никогда не видели.

Кешава не выходил на работу целых четыре дня, а потом все увидели его высунувшимся из автобуса и кричащим на пассажиров – совсем таким, как прежде.

Прошло две недели. Однажды утром он почувствовал, как ему на плечо легла тяжелая рука. Сам Брат пришел повидать его.

– Мне сказали, что за последние десять дней ты проработал всего один. Это очень плохо, сын мой. Тебе нельзя раскисать. – Брат сжал руку в кулак. – Ты должен быть полным жизни.

И Брат потряс кулаком перед лицом Кешавы, как бы показывая, что такое полнота жизни.

Стоявший поблизости мальчик постучал себя пальцем по лбу:

– До него уже ничего не доходит. Он рехнулся. Ушиб башку и стал идиотом.

– Да он всегда был идиотом, – сказал другой, причесывавшийся перед зеркалом. – А теперь ему и хочется только спать да жрать, и все задаром.

– Заткнитесь! – сказал Брат. И замахнулся на них тростью. – Не смейте говорить так о моей голосистой звезде!

Он ласково пристукнул тростью по голове Кешавы.

– Видишь, что они говорят о тебе, Кешава? Что ты притворяешься – просто для того, чтобы красть у Брата еду и спать на его кровати. Видишь, какими оскорблениями они тебя осыпают?

Кешава расплакался. Прижал к груди колени, опустил на них голову и зарыдал.

– Мой бедный мальчик! – Брат и сам чуть не заплакал. Он присел на кровать, обнял Кешаву.

А уже уходя, сказал:

– Кто-то должен сообщить о случившемся его родным. Мы не можем держать его здесь, если он не работает.

– Так мы уже ходили к его брату, – сказал один из соседей Кешавы.

– И что?

– Он о Кешаве даже слышать не хочет. Говорит, что они больше не родственники.

Брат ударил кулаком по стене.

И помахал занывшим от удара кулаком.

– Парень должен получить помощь от брата. Других вариантов нет! – закричал он. – Я сам займусь этим куском дерьма, я ему покажу! Я заставлю его вспомнить о долге перед младшим братом!

Никто Кешаву из общежития не выгонял, но однажды вечером он, придя в спальню, увидел, что на кровати его сидит какой-то мальчик. Новичок водил пальцем по лицам киноактрис, а другие мальчишки поддразнивали его:

– А, так это его жена, говоришь? Никакая она не жена, идиот!

Все выглядело так, точно этот мальчик жил здесь всегда, а другие были его соседями.

И Кешава просто ушел. Драться за свою постель ему не хотелось.

Ночь он просидел у закрытых ворот Центрального рынка, кое-кто из уличных торговцев узнавал его и кормил. Он не благодарил их, даже не говорил им «здравствуйте». Та к продолжалось несколько дней. В конце концов один из торговцев сказал ему:

– В этом мире кто не работает, тот не ест. Еще не все потеряно, пойди к Брату, извинись, попроси, чтобы он вернул тебя на прежнюю работу. Ты же знаешь, он к тебе, как к родному, относится…

Кешава еще несколько ночей пробродил вокруг рынка, а после, днем, ноги сами привели его в общежитие. Брат снова сидел в своей гостиной, и ступни ему снова массировала женщина.

– Какое красивое платье было на Рекхе в том фильме, тебе не кажется, что…

В комнату вошел Кешава.

– Чего тебе? – спросил, вставая, Брат.

Кешава попытался произнести хоть какие-нибудь слова, протянул руки к мужчине в синем саронге.

– Этот идиот-хойка окончательно спятил! От него воняет! Выбросьте его отсюда!

Чьи-то руки схватили Кешаву, отволокли на некоторое расстояние и бросили на землю.

Потом чьи-то ноги в кожаных ботинках били его по ребрам.

А еще некоторое время спустя он услышал шаги, затем кто-то приподнял его. Затем в землю ударили деревянные костыли и мужской голос спросил:

– Выходит, и ты Брату больше не нужен, а?..

Кешава смутно понял, что ему предлагают какую-то еду, принюхался к ней. Еда воняла касторовым маслом и дерьмом, он от нее отказался. Запах отбросов стекался к нему со всех сторон, он поднял лицо к небу, и, когда глаза его закрылись, их наполнили звезды.

История Киттура

(выдержки из «Краткой истории Киттура» отца Базиля Д’Эсса из ордена иезуитов)

Слово «Киттур» возникло в результате искажения «Kiri Uru» («Маленький город») либо «Kittamma’s Uru» («Город Киттамы»). Киттама – это богиня, исцеляющая людей от оспы, храм ее стоял когда-то вблизи того места, на котором сейчас расположен железнодорожный вокзал. Датированное 1091 годом письмо сирийского христианина-купца рекомендует всем его собратьям великолепную естественную гавань города Киттур, расположенного на Малабарском берегу. Однако в ходе двенадцатого столетия город этот, по-видимому, исчез: арабские купцы, посещавшие Киттур в 1141 и 1190 годах, описывали лишь запустение и дикую местность. В четырнадцатом столетии дервиш по имени Юсуф Али начал исцелять в Гавани прокаженных; когда он умер, тело его погребли в строении с белым куполом – здание это, называемое «Даргах Великого Юсуфа Али», и поныне привлекает к себе паломников. В конце пятнадцатого столетия «Киттур, именуемый такожде слоновьей твердыней» упоминается в записях о взыскании налогов правителями империи Виджаянагара как одна из ее провинций. В 1649 году состоявшая из четырех человек депутация португальских миссионеров во главе с отцом Кристофоро Д’Альмейдой прошла побережьем от Гоа до Киттура, описав его как «прискорбное скопление идолопоклонников, магометан и слонов». Магометан португальцы изгнали, идолов разломали, а от диких слонов оставили лишь груды грязных костей. В следующие сто лет Киттур – переименованный в Валенсию – переходил из рук в руки, обращаясь в собственность то португальцев, то маратхи, то князей Майсура. В 1780-м правитель Майсура Хайдер Али нанес близ Гавани сокрушительное поражение армии Ост-Индской компании; согласно подписанному в том же году «Киттурскому трактату», Компания отказалась от притязаний на «город Китторе, называемый также Валенсией или Гаванью». После кончины Хайдера Али в 1782 году Компания договор нарушила, разбив близ Гавани военный лагерь; в воздаяние ей Типу, сын Хайдера Али, воздвиг «Султанову Батарею» – грозную крепость из черного камня, оснащенную французскими пушками. После смерти Типу в 1789 году Киттур перешел в собственность Компании и был включен в состав провинции, получившей название «Мадрасское Президентство». Подобно большей части Южной Индии, участия в антибританском восстании 1857 года город не принял. В 1921-м активист партии Индийский Национальный Конгресс поднял на старом маяке трехцветный флаг – так в Киттур пришла борьба за свободу отечества.

День третий (ближе к вечеру): «Говорящий Ангел»

Средоточием ночной жизни Киттура является кинотеатр «Говорящий Ангел». По утрам каждого четверга стены городских домов оклеивают рукописными афишами; обычно на них изображается полнотелая дева, расчесывающая пальцами волосы, а чуть ниже красуется название фильма: «ЕЕ НОЧИ», «ВИНО И ЖЕНЩИНЫ», «ТАЙНЫ ВЗРОСЛЕНИЯ», «ВО ВСЕМ ВИНОВАТ ДЯДЮШКА». Особенно же бьют в глаза слова «Малаялам Колор» и «Только для взрослых». К восьми утра у «Говорящего Ангела» выстраивается длинная очередь безработных мужчин. Сеансы начинаются в 10 утра, в полдень, в 2 дня, в 4 дня и в 7.10 вечера. Цены на билеты варьируются от 2,20 рупии за место в передних рядах до 4,50 рупии за место в «Семейном кругу» – на балконе. Неподалеку от кинотеатра расположен отель «Вудсайд», привлекающий немалое число любопытных своим прославленным «Парижским кабаре», где каждую пятницу выступает мисс Зина из Бомбея, а каждое второе воскресенье – мисс Айеша и мисс Зимбу из Бахрейна. В первый понедельник каждого месяца отель посещает разъездной врач-сексолог доктор Курвилла, БМБХ, ДМ, МХ, ДДПН[10]. В окрестностях отеля можно найти также менее дорогие и сомнительные бары, рестораны, отели и сдаваемые внаем квартиры. А поскольку здесь же находится и здание ИМКА, возможность получить в этом районе благопристойное и чистое жилье имеют и люди, еще не забывшие о приличиях.

В два часа ночи дверь здания ИМКА распахнулась и из него вышел на улицу коренастый господин.

Это был малого роста мужчина с огромным выпуклым лбом, придававшим ему сходство с карикатурным профессором. Его волосы, густые и волнистые, как у подростка, были намаслены и плотно прижаты к черепу, на висках и в бакенбардах уже проступила седина. Из ИМКА он вышел, глядя в землю, теперь же, словно впервые заметив, что его окружает реальный мир, на миг остановился, огляделся вокруг, а затем направился к рынку.

И сразу же услышал трель свистка. Полицейский, кативший на велосипеде по улице, притормозил рядом с ним и, сняв ногу с педали, уперся ею в тротуар.

– Как ваше имя, приятель?

Похожий на профессора мужчина ответил:

– Гурурадж Каматх.

– Чем же вы занимаетесь, что так поздно гуляете по ночам?

– Поисками истины.

– Кончайте шутки шутить, ладно?

– Я журналист.

– Какой газеты?

– А сколько у нас тут газет?

Полицейский, который, возможно, надеялся поймать этого господина на каком-нибудь правонарушении, а затем припугнуть или потребовать мзду, – и то и другое он проделывал с большим удовольствием – разочарованно вздохнул и покатил дальше. Однако едва он проехал несколько ярдов, как у него появилась новая мысль, заставившая полицейского остановиться и обернуться к низкорослому мужчине.

– Гурурадж Каматх. Это не вы писали о беспорядках?

– Я, – ответил низкорослый.

Полицейский потупился:

– Меня зовут Азиз.

– И?..

– Вы оказали огромную услугу всем меньшинствам нашего города, сэр. Меня зовут Азиз. И я хочу… поблагодарить вас.

– Я всего лишь исполнил мой долг. Как уже было сказано, я занимаюсь поисками истины.

– И все равно спасибо. Если бы и другие люди думали, как вы, сэр, никаких беспорядков в этом городе больше не было бы.

В конечном счете неплохой оказался человек, думал Гурурадж, глядя вслед Азизу и его велосипеду. Он всего лишь исполняет свой долг.

Гурурадж пошел дальше.

И, поскольку никто за ним не наблюдал, позволил себе гордо улыбнуться.

В дни, последовавшие за беспорядками, этот маленький человек стал звучавшим среди хаоса голосом разума. Точными, язвительными словами он рассказывал читателям о разрушениях, учиненных изуверами-индусами, которые грабили лавки мусульман; спокойным, бесстрастным тоном обличал фанатизм и отстаивал права религиозных меньшинств. Он стремился лишь к одному – помочь своими статьями жертвам беспорядков, а между тем эти статьи сделали его в Киттуре знаменитостью. Звездой.

Две недели назад он пережил самый сильный во всей его жизни удар. Отец Гурураджа умер от пневмонии. А через день после того, как Гурурадж возвратился в Киттур из деревни своих предков, где он обрил голову и сидел рядом со священником в храме все тех же предков, читая на санскрите стихи прощания с душой отца, выяснилось, что его назначили заместителем главного редактора, а это был второй по значимости пост в редакции газеты, которой он отдал двадцать лет жизни.

Вот так жизнь все и выравнивает, сказал себе Гурурадж.

Ярко светила луна, окруженная большим гало. Он и забыл уже, как прекрасны ночные прогулки. Сильный и чистый свет устилал поверхность земли яркой пеленой, и все вокруг отбрасывало четкие тени. Похоже, полнолуние наступило только вчера, подумал Гурурадж.

Но и в этот поздний час люди продолжали трудиться. Он услышал ровный, низкий звук, подобный дыханию ночного мира, – впереди показался грузовик, в кузов которого забрасывали лопатами землю, предназначавшуюся, скорее всего, для какой-то стройки. Водитель спал в кабине, из одного окна ее торчала рука, из другого ноги. И, словно за грузовиком трудились некие привидения, в кузов его летели сзади комья земли. Рубашка на спине Гурураджа взмокла от пота, он подумал: «Так и простудиться недолго. Пора возвращаться». Но от этой мысли Гурурадж ощутил себя стариком и решил продолжить прогулку: повернул налево, сделал несколько шагов, а затем повернул направо и пошел по самой середине Зонтовой улицы. С раннего детства он мечтал пройтись по середине большой дороги, однако ему никогда не удавалось ускользнуть от бдительного присмотра отца на срок, который позволил бы осуществить эту мечту.

Внезапно он остановился. А потом быстро свернул в боковую улочку.

Там совокуплялись две собаки. Гурурадж присел и постарался разглядеть все в подробностях.

Покончив со своим делом, собаки распростились. Сука убежала в глубь улочки, а пес, еще распираемый посткоитальной гордостью, поскакал в сторону Гурураджа и едва не шаркнул, пробегая мимо, боком по его штанине. Гурурадж последовал за псом.

Выскочив на большую улицу, пес обнюхал валявшуюся посреди мостовой газету. А затем взял ее в зубы и бегом вернулся в улочку. Гурурадж побежал за ним. Все дальше и дальше углублялся в улочку пес, преследуемый редактором. Но наконец остановился, уронил толстую газету на землю, обернулся, рыкнул на Гурураджа и начал драть газету в клочки.

– Хороший пес! Хороший!

Гурурадж повернул голову направо, чтобы понять, кто это сказал. И увидел призрака: мужчину в хаки со старой, времен Второй мировой войны, винтовкой в руках, с желтоватым, кожистым лицом, покрытым ямочками и шрамами. Глаза у старика были узкие, раскосые. Подойдя к нему поближе, Гурурадж подумал: «Ну конечно. Это же гуркх»[11].

Гуркх сидел на деревянном стуле посреди тротуара, перед опущенной металлической шторой банка.

– Почему вы так сказали? – спросил Гурурадж. – Почему похвалили рвущую газету собаку?

– Потому что она поступает правильно. В этой газете нет ни единого слова правды.

И гуркх – Гурурадж решил, что это ночной сторож банка, – встал со стула и шагнул к псу.

Тот немедля оставил газету и бросился наутек. Осторожно подобрав разорванную, обслюнявленную газету, гуркх стал листать ее.

Гурурадж поморщился.

– Скажите, что вы там ищете? Мне известно все, что напечатано в этой газете.

Гуркх выпустил из рук замаранную газету.

– Прошлой ночью произошел несчастный случай. На улице Цветочного Рынка. Машина задавила человека и уехала.

– Знаю, – сказал Гурурадж. Писал об этой истории не он, однако ему приходилось каждый день читать верстку всей газеты. – Повинным во всем оказался служащий мистера Инженера.

– Ну да, так сказано в газете. Однако сделал это вовсе не служащий.

– Вот как? – улыбнулся Гурурадж. – А кто же?

Гуркх взглянул Гурураджу прямо в глаза, улыбнулся и наставил на него дуло винтовки:

– Я могу сказать вам кто, но после этого мне придется вас пристрелить.

Глядя в дуло, Гурурадж подумал: «Я разговариваю с сумасшедшим».

Назавтра Гурурадж пришел в редакцию в шесть утра. Первым, как и всегда. Для начала он подошел к телексу, просмотрел бумажную ленту с отпечатанными на ней сильно смазанными новостями из Дели, Коломбо и других городов, в которых Гурурадж в жизни своей не бывал. В семь он включил радио и принялся набрасывать основные темы утреннего раздела новостей.

В восемь появилась мисс Д’Мелло. Тишину редакции нарушил клекот пишущей машинки.

Мисс Д’Мелло составляла обычную свою колонку, «Мерцай, мерцай». Колонка была ежедневная, дамская, оплачивал ее владелец женской парикмахерской, и мисс Д’Мелло, отвечая на вопросы читательниц, озабоченных уходом за волосами, ненавязчиво привлекала их внимание к товарам, которые продавал этот парикмахер.

С мисс Д’Мелло Гурурадж не разговаривал, никогда. Ему не нравилось, что газета печатает проплачиваемую колонку, он считал это неэтичным. Однако у холодности его отношения к мисс Д’Мелло имелась и другая причина: женщина она была незамужняя, и ему нисколько не хотелось, чтобы кто-то заподозрил, будто он питает к ней хотя бы малейший интерес.

Родственники и друзья отца годами твердили Гуре, что ему следует съехать из здания ИМКА и жениться, и он почти уже сдался, полагая, что женщина может пригодиться для ухода за отцом, понемногу впадавшим в старческое слабоумие, однако теперь необходимость в жене полностью отпала. И жертвовать своей независимостью было незачем.

В одиннадцать, когда Гурурадж вышел из своего кабинета, комнату редакции уже застилал дым – то была единственная не нравившаяся ему особенность его рабочего места. Репортеры сидели за своими столами, пили чай и курили. Сдвинутый в сторону телетайп рвало витками размазанных, переполненных орфографическими ошибками сообщений о делийских новостях.

После завтрака Гурурадж отправил прислуживавшего в редакции мальчика на поиски Менона – это был молодой журналист, восходящая звезда газеты. Менон явился в его кабинет с двумя расстегнутыми верхними пуговицами рубашки и сверкавшей на шее золотой цепочкой.

– Присаживайтесь, – сказал Гурурадж.

Он показал Менону две статьи о наезде, совершенном на улице Цветочного Рынка, которые отыскал этим утром в архиве газеты. Первая, указал он, была напечатана еще до суда, вторая – после оглашения приговора.

– Обе статьи написаны вами, не так ли?

Менон кивнул.

– В первой сказано, что человека задавила красная «Марути-Сузуки». Во второй – белый «Фиат». Как же было на самом деле?

Менон просмотрел обе статьи.

– Я всего лишь процитировал полицейские рапорты.

– То есть, насколько я понимаю, взглянуть на машину своими глазами вы не удосужились.

В этот вечер он съел обед, принесенный в его комнату вахтершей ИМКА. Женщиной она была болтливой, но Гурураджу казалось, что вахтерша задумала женить его на своей дочери, поэтому он с ней особо не разговаривал.

Ложась спать, он поставил будильник на два часа ночи.

Проснулся он с быстро бьющимся сердцем; включил свет, взглянул, прищурясь, на часы. Без двадцати два. Он надел брюки, вернул волнистые пряди волос на отведенные им места и почти бегом устремился вниз по лестнице, к воротам ИМКА, а от них к банку.

Гуркх сидел на своем стуле, держась за древнюю винтовку.

– Послушайте, вы тот несчастный случай своими глазами видели?

– Конечно, нет. Я вот здесь сидел. Такая у меня работа.

– Тогда откуда же вы, черт возьми, узнали, что полиция подменила машину?..

– А по сарафанному радио услышал.

И гуркх начал рассказывать, негромко. Он объяснил редактору газеты, что ночные сторожа образуют подобие сети, которая распространяет по Киттуру правдивую информацию: один сторож приходит к своему соседу за сигареткой и что-нибудь ему рассказывает, а сосед в свой черед отправляется за сигареткой к следующему сторожу. Вот так сведения по городу и расходятся. В том числе и секретные. Та к сохраняется правда о том, что на самом деле случилось в течение суток.

Безумие, немыслимое безумие. Гурурадж вытер со лба пот.

– Так что же произошло на самом деле – Инженер, возвращаясь домой, задавил человека?

– И оставил его помирать.

– Этого не может быть.

Глаза гуркха вспыхнули:

– Вы живете здесь уже многие годы, сэр. И отлично знаете – очень даже может. Да Инженер упился допьяна, домой от любовницы возвращался, вот и сбил парня, точно бродячего пса какого, и укатил, а его оставил валяться, кишки по всей улице размазались. Утром беднягу нашел мальчишка-газетчик. Ну, полиция-то прекрасно знает, кто гоняет ночами по этой улице пьяным в дым. Так что поутру двое констеблей явились к Инженеру. А он даже кровь с передних колес машины не смыл.

– Но почему же тогда…

– Да он же первый богач в городе. Хозяин самого высокого в городе дома. Разве ж таких в тюрьму сажают? Вызвал работника своей фабрики, сказал ему: признайся, что это ты бедолагу задавил. Парень дал показания, под присягой. Мол, так и так, ночью двенадцатого мая я, пьяный, вел машину и задавил несчастную жертву. Потом мистер Инженер, чтобы заткнуть всем рты, дал судье шесть тысяч рупий, ну и полиции тоже кое-что сунул, правда, поменьше, тысячи четыре или пять, – судебная-то власть все же поважнее полиции будет. А после пожелал, чтобы ему вернули его «Марути-Сузуки», потому как машина новая, модная, да и вообще она ему нравится, вот он и сунул полицейским еще тысчонку, и они заявили, что человека сбил «Фиат», а Инженер получил свою машину назад и теперь снова носится на ней по городу.

– Боже мой.

– Работнику впаяли четыре года. Судья мог и больше дать, да пожалел прохвоста. Оправдать-то его, конечно, было никак нельзя. Ну и вот (сторож опустил воображаемый судейский молоток): четыре года.

– Я не могу в это поверить, – сказал Гурурадж. – Киттур не такой город.

Сторож лукаво прищурился, улыбнулся. Некоторое время он смотрел на тлеющий кончик своей биди, потом протянул ее Гурураджу.

Утром Гурурадж открыл единственное окно своей комнаты, вгляделся в Зонтовую улицу, сердце города, в котором он родился, вырос и почти наверняка умрет. Иногда ему казалось, что он знает здесь каждое здание, каждое дерево, каждую черепицу на крыше каждого из домов. Сверкающая в утреннем свете улица словно говорила ему: «Нет, рассказ гуркха не может быть правдой». Четкость написанных по трафарету рекламных щитов, поблескивающие спицы велосипеда, на котором катил по улице развозчик газет, подтверждали: «Да, гуркх врет». Однако, шагая к редакции, Гурурадж увидел сплошную темную тень баньяна, лежавшую поперек улицы, точно лоскут ночи, который утро забыло смести своей метлой, и душа его снова пришла в смятение.

Начался рабочий день. Он успокоился. Он старательно избегал мисс Д’Мелло.

Под вечер Гурураджа вызвал к себе главный редактор. Это был тучный старик с отвислыми брылами, с густыми, белыми, словно заиндевевшими бровями, руки его подрагивали, когда он подносил к губам чашку с чаем. На шее редактора рельефно проступали жилы, да и каждая часть его тела, казалось, криком кричала, требуя ухода на покой.

После ухода старика место его предстояло занять Гурураджу.

– Насчет этой истории, в которой вы попросили Менона покопаться еще раз… – сказал, отпив чаю, главный редактор. – Забудьте о ней.

– Но в ней имеются несоответствия касательно марки машины, которая…

Старик покачал головой:

– Полицейские, составляя первый протокол, совершили ошибку, только и всего.

Голос его понизился, тон стал небрежным, а Гурурадж по опыту знал: это означает, что дальнейшие споры бессмысленны. Старик допил чай и налил себе еще чашку.

Грубость главного редактора, хлюпанье, с которым тот прихлебывал чай, усталость, скопившаяся за несколько бессонных ночей, все это взвинтило Гурураджа, и он выпалил:

– В тюрьму могли посадить невиновного, а преступник гуляет на свободе. И все, что вы можете сказать, – забыть об этой истории?

Главный редактор снова поднес ко рту чашку, и Гурураджу показалось, что старик утвердительно кивнул.

Он вернулся в ИМКА, поднялся в свою комнату. Лег на кровать и лежал, глядя в потолок. Когда в два часа зазвонил будильник, Гурурадж еще не спал. А выйдя на улицу, услышал свисток – проезжавший мимо полицейский помахал ему, точно старому знакомому, рукой.

Луна быстро убывала; еще несколько суток – и ночи станут совсем темными. Он шел все тем же маршрутом, точно ритуал совершал: сначала медленно, потом, перейдя главную улицу и нырнув в боковую, все прибавлял и прибавлял шаг, пока не добрался до банка. Гуркх сидел на своем стуле – винтовка на плече, тлеющая биди в пальцах.

– О чем сообщило сегодня сарафанное радио?

– Сегодня ни о чем.

– А несколько ночей назад? Что еще из напечатанного в газете неправда? Расскажите.

– Насчет беспорядков. Газета все переврала, все.

У Гурураджа замерло сердце.

– Как это?

– Она уверяла, будто индусы напали на муслимов, так?

– Но ведь индусы и напали на мусульман. Это все знают.

– Ха.

На следующее утро Гурурадж на работу не вышел. Он отправился в Гавань – впервые с того дня, когда приезжал туда, чтобы расспросить лавочников о последствиях беспорядков. Он обошел каждый ресторан и каждый рыбный базар, сожженный во время погромов.

А затем вернулся в газету и, влетев в кабинет главного редактора, сказал:

– Прошлой ночью я услышал совершенно невероятную историю об индусско-мусульманских беспорядках. Хотите, расскажу ее вам?

Старик пил чай.

– Мне сказали, что беспорядки спровоцировал наш Член Парламента, вступив для этого в сговор с мафией Гавани. И что погромщикам и Члену Парламента удалось передать всю сожженную и разрушенную собственность в руки своих людей, прикрывавшихся фиктивным фондом, который называется «Трастовый фонд строительства нового киттурского порта». Все тогдашние бесчинства были спланированы заранее. Мусульманские головорезы громили лавки мусульман, индусские головорезы – лавки индусов. Произошел просто-напросто передел собственности, замаскированный под религиозные беспорядки.

Редактор поставил чашку на стол:

– Кто вам это рассказал?

– Знакомый. Это правда?

– Нет.

Гурурадж улыбнулся:

– Так я, собственно, и думал. Спасибо.

И вышел из кабинета, провожаемый встревоженным взглядом своего начальника.

На следующее утро он опять пришел на работу с опозданием. Редакционный мальчик, подойдя к его столу, крикнул:

– Вас требует главный редактор!

– Почему вы не появились сегодня в Городской управе? – спросил, прихлебывая чай, старик. – Мэр просил вас прийти, он выступил с заявлением об индусско-мусульманских отношениях, осудил действия «Бхаратия Джаната», ему хотелось, чтобы вы его выслушали. Вы же знаете, как он уважает вас за ваши усилия.

Гурурадж пригладил волосы; сегодня он их не намаслил и они торчали в разные стороны.

– Да кому они нужны, его заявления?

– Виноват?

– По-вашему, в редакции найдется хоть один человек, который не знает, что вся эта политическая борьба – чистое надувательство? Что на самом деле «Бхаратия Джаната» и партия Конгресса договариваются и делят между собой взятки от компаний, которые ведут строительство в Баджпи? Мы оба знаем это уже не первый год, однако делаем вид, будто все обстоит иначе. Вам это не кажется странным? Послушайте. Давайте напечатаем в сегодняшнем номере одну лишь правду и ничего, кроме правды. Только в сегодняшнем. Один-единственный день ничего, кроме правды. Вот все, чего я хочу. Никто ведь этого даже не заметит. А завтра мы вернемся к нашему обычному вранью. Я хочу всего один день сообщать правду, писать правду и редактировать правду, написанную другими. Единственный в жизни день провести настоящим журналистом. Что вы на это скажете?

Главный редактор посидел немного, нахмурившись, словно обдумывая предложение Гурураджа, а затем сказал:

– Приходите сегодня вечером, после ужина, ко мне домой.

В девять часов вечера Гурурадж прошел по переулку Роз к дому с большим парком и стоящей в нише ограды голубой статуей играющего на флейте Кришны и нажал на кнопку дверного звонка.

Редактор провел его в гостиную, плотно закрыл ее двери и попросил Гурураджа присесть, указав ему на коричневую софу.

– Итак, расскажите мне, что не дает вам покоя.

Гурурадж рассказал.

– Предположим, что вы имеете по этому делу все необходимые доказательства. Вы пишете статью, в которой говорится, что у нас не только насквозь прогнившая полиция, но и продажная судебная власть. Судья призывает вас к ответу за оскорбление суда. И вас арестовывают – даже если написанное правда. Вы, я, да и все, кто работает в прессе, мы делаем вид, будто в нашей стране существует свобода печати, но ведь мы же знаем, что это не так.

– А что насчет индусско-мусульманских беспорядков? О них мы тоже писать правду не можем?

– В чем состоит эта правда, Гурурадж?

Пока Гурурадж рассказывал, в чем она состоит, главный редактор улыбался. А дослушав до конца, приложил к вискам ладони и захохотал, надрывая бока и сотрясая, казалось, весь ночной город.

– Даже если то, что вы говорите, это действительно правда, – сказал старик, когда ему удалось совладать со смехом, – и, заметьте, я не подтверждаю и не опровергаю ни одного вашего слова, напечатать ее мы ни под каким видом не сможем.

– Но почему же?

Редактор снова улыбнулся:

– Как по-вашему, кому принадлежит наша газета?

– Рамдасу Паи, – ответил Гурурадж, поскольку именно этот бизнесмен с Зонтовой улицы был указан на первой странице газеты как ее владелец.

Редактор покачал головой:

– Нет, не ему. Совсем не ему.

– Но кому же?

– А вы пораскиньте мозгами.

И Гурурадж увидел главного редактора в новом свете. Ему показалось, что вокруг головы старика образовался нимб, состоящий из всего, что он узнал на протяжении своей карьеры, но опубликовать так и не смог; тайное знание это осеняло главного редактора, точно гало полную луну. Такова судьба каждого журналиста нашего города, нашего штата, нашей страны, а возможно, и всего мира, думал Гурурадж.

– Неужели вы никогда ни о чем не догадывались, Гурурадж? Должно быть, это потому, что вы так и не женились. Без женщины понять, как устроен мир, невозможно.

– А вы слишком уж хорошо понимаете, как он устроен.

Они смотрели друг на друга, и каждый страшно жалел другого.

Шагая на следующее утро к редакции, Гурурадж думал: я иду по земле, состоящей из лжи. Невинный человек сидит за решеткой, преступник разгуливает на свободе. Все знают, что это так, и никому не хватает храбрости попытаться хоть что-нибудь изменить.

С этого времени Гурурадж каждую ночь спускался по грязной лестнице ИМКА, безучастно поглядывая на богохульные надписи и похабные рисунки на ее стенах, и шел по Зонтовой улице, не обращая внимания на лаявших, шнырявших под ногами и спаривавшихся бродячих собак, пока не добирался до гуркха, который улыбался ему и приветственно вскидывал старое ружье. Они уже стали друзьями.

Гуркх рассказывал ему о множестве мерзостей, свершавшихся в их маленьком городе, о том, кто кого убил за последние несколько лет, о том, сколько берут судьи Киттура, а сколько – его полицейские начальники. Они разговаривали почти до зари, а потом Гурурадж уходил, чтобы немного поспать перед работой. Как-то раз он, помявшись, сказал:

– Я ведь все еще не знаю вашего имени.

– Гауришанкар.

Гурурадж ожидал, что гуркх спросит и о его имени, ему хотелось сказать: «Теперь, когда я потерял отца, вы – мой единственный друг, Гауришанкар».

Но гуркх просто сидел, закрыв глаза.

Возвращаясь в четыре утра в ИМКА, Гурурадж думал: «Кто он, этот человек, этот гуркх?» Старик несколько раз упоминал мимоходом о том, что был слугой в доме отставного генерала, и Гурурадж вывел из этого, что Гауришанкар служил в армии, в полку гуркхов. Но как он попал в Киттур, почему не вернулся в родной Непал – это так и оставалось загадкой. Завтра я расспрошу его обо всем, решил Гурурадж. А потом расскажу ему о себе.

У входа в здание ИМКА росло дерево ашока[12], и Гурурадж остановился, чтобы полюбоваться им. Свет луны обливал дерево, оно казалось сегодня каким-то другим, словно готовившимся с минуты на минуту обратиться во что-то еще.

«Они для меня не коллеги, они нечто менее животных».

Гурурадж не мог больше выносить даже вида своих товарищей по работе; входя в редакцию, он отводил взгляд в сторону, прошмыгивал к себе в кабинет и, плотно закрыв дверь, принимался за работу. И хотя он продолжал редактировать материалы, которые получал, смотреть на свежий номер газеты ему было уже не по силам. Особенный ужас нагоняло на Гурураджа его собственное, набранное крупным шрифтом имя, и он попросил освободить его от работы, которая прежде доставляла ему наибольшее наслаждение, – от сочинения собственной колонки – и оставить за ним только обязанности редактора. В прежние дни Гурурадж засиживался в редакции до поздней ночи, ныне же покидал ее ровно в пять вечера, торопливо возвращался в свою комнату и валился на кровать.

Ровно в два он просыпался. Чтобы избавиться от необходимости искать в темноте брюки, он спал теперь не раздеваясь. И, почти бегом спустившись по лестнице, выскакивал из здания ИМКА и спешил к гуркху.

И вот настала ночь, когда это случилось. Гуркх больше не сидел перед банком. На его месте оказался совсем другой человек.

– Откуда ж мне знать, сэр, – сказал новый ночной сторож. – Я получил эту работу только вчера, а куда подевался старик, мне не сказали.

Гурурадж бегал от магазина к магазину, от дома к дому, задавая каждому ночному сторожу, какой ему попадался, один и тот же вопрос: что случилось с гуркхом?

– В Непал уехал, – в конце концов сказал ему один из сторожей. – Вернулся к семье. Столько лет деньги на это копил, а теперь уехал.

Гурураджа точно кулаком в грудь ударили. Только один человек и знал, что происходит в городе, и вот он покинул страну. Увидев, как Гурурадж хватает ртом воздух, ночные сторожа обступили его, усадили, принесли ему пластиковую бутылку с холодной водой. Он попытался объяснить им, что связывало его с гуркхом все эти недели, какую утрату он понес.

– Гуркх-то, сэр? – покачал головой один из сторожей. – Вы уверены, что он рассказывал вам все это? Он же полный идиот. Ему в армии мозги покурочили.

– А сарафанное радио? Оно все еще работает? – спросил Гурурадж. – Может кто-нибудь из вас рассказать мне о том, что он слышал сегодня?

Ночные сторожа вытаращились на него, и Гурурадж увидел, как недоумение в их глазах сменяется испугом. «Похоже, они сочли меня сумасшедшим», – подумал он.

Он проблуждал всю ночь меж темных домов, среди скопищ спящих людей. Он проходил мимо больших, безмолвных, пасмурных зданий, в стенах которых покоились сотни оцепенелых тел. «Я единственный в городе человек, который бодрствует в этот час», – говорил он себе. Но потом увидел на холме большой многоэтажный дом, светившийся яркими огнями. В семи его окнах горел свет, дом сверкал, он показался Гурураджу живым существом, чудищем со светящейся утробой.

И тут Гурурадж понял: гуркх вовсе не покинул его. Не поступил с ним так, как поступали все, кого он знал в своей жизни. Гуркх кое-что оставил ему: дар. Отныне Гурурадж будет слушать собственное сарафанное радио. Он простер к сверкающему зданию руки и почувствовал, как его наполняет оккультная сила.

Через несколько дней, придя, опять с опозданием, на работу, он услышал за своей спиной шепоток: «И с отцом его под конец то же самое было…»

И подумал: «Надо вести себя поосторожнее, чтобы никто не заметил моих внутренних изменений».

А подойдя к двери своего кабинета, Гурурадж увидел рабочего, который снимал с двери табличку с его именем. «Я потерял все, ради чего усердно трудился многие годы», – подумал он. Однако ни сожаления, ни иных эмоций не ощутил, все это происходило словно бы с кем-то другим. К двери привинтили новую табличку:

КРИШНА МЕНОН

Заместитель редактора «Герольда Зари», единственной и лучшей газеты Киттура

– Гурурадж, послушайте! Я не хотел этого, я…

– Не стоит оправдываться. На вашем месте я поступил бы точно так же.

– Вы не хотите поговорить со мной немного, Гурурадж? Мы готовы помочь вам все устроить.

– О чем это вы?

– Я же знаю, вы лишились отца… Но мы можем сосватать вам женщину – из хорошей семьи.

– Я спрашиваю, о чем вы?

– Мы думаем, что вы немного больны. Вы, наверное, знаете, в редакции об этом давно уже поговаривают. И я настаиваю: возьмите неделю отпуска. Может быть, две недели. Съездите куда-нибудь, отдохните. Поезжайте в Западные Гхаты, будете жить в горах, любоваться облаками.

– Хорошо. Я возьму три недели.

Три недели он целыми днями спал, а ночами бродил по городу. Ночной полицейский больше не приветствовал его, как прежде, словами «Здравствуйте, редактор», хотя Гурурадж и видел, как тот, проезжая мимо на велосипеде, оборачивается, вглядываясь в него. Да и ночные сторожа посматривали на него как-то странно, и Гурурадж усмехался: «Даже здесь, в полночном Аиде, я обратился в чужака». Мысль эта воодушевляла его.

Он купил детскую грифельную доску и кусок мела. И в тот же вечер написал вверху доски:

ВОСТОРЖЕСТВУЕТ ОДНА ЛИШЬ ИСТИНА

Ночная газета Единственный корреспондент, редактор, рекламодатель и подписчик Гурурадж Манджешвар Каматх, эсквайр

Он переписал из утреннего выпуска газеты заголовок: «Член Городского совета от партии БД обрушился с критикой на конгрессмена», но перечеркнул его, стер и написал следующее:

2 октября 1989 года

Член Городского совета от партии БД, которому срочно потребовались деньги на строительство нового особняка в переулке Роз, обрушился с критикой на конгрессмена. Завтра он получит от партии Конгресса большой бумажный пакет с наличными и перестанет обрушиваться на конгрессмена с критикой.

После этого он лег на кровать и закрыл глаза, нетерпеливо ожидая, когда на город опустится тьма, которая вновь обратит его в пристойное место.

В одну из ночей Гурурадж вдруг сообразил: это последняя ночь его отпуска. Уже светало, и он поспешил вернуться в здание ИМКА. А подойдя к нему, замер. Он совершенно ясно увидел стоявшего прямо у этого здания слона. Уж не спит ли он на ходу? Что может в такой час делать посреди города слон? Это выходит за пределы разумного. И все же слон казался таким настоящим, таким осязаемым; только одно и заставило Гурураджа усомниться в его реальности: слон стоял совершенно неподвижно. И Гурурадж сказал себе: «Слоны все время шевелятся, издают какие-то звуки, стало быть, никакого слона ты не видишь». Он закрыл глаза и пошел к двери здания, а снова открыв их, увидел перед собой дерево. Гурурадж прикоснулся к его коре и подумал: «Я увидел первую в моей жизни галлюцинацию».

Когда он на следующий день пришел в редакцию, все сказали: Гурурадж снова стал самим собой. Соскучился по работе и очень хочет вернуться к ней.

– Спасибо вам за предложение устроить мой брак, – сказал он главному редактору, когда пил с ним чай в его кабинете. – Но я уже женат – на моей работе.

Сев в отделе новостей среди только что вышедших из колледжа молодых коллег, Гурурадж принялся с прежним радостным рвением редактировать их статьи. Когда же молодые люди разошлись, он остался в редакции и начал копаться в архиве.

Гурурадж вернулся сюда не просто так, у него родился замысел. Он задумал написать историю Киттура. Инфернальную историю Киттура, в которой будет перетолковано каждое событие, случившееся здесь за последние двадцать лет. Гурурадж брал старые номера газеты и внимательно прочитывал первые их страницы. А затем, орудуя красной шариковой ручкой, вычеркивал и переписывал слова, достигая тем сразу двух целей: первая состояла в том, чтобы обезобразить газеты прошлого, вторая – в том, чтобы выявить истинные отношения между словами и людьми, которые описывались этими словами в разделе новостей. Поначалу он избрал в качестве языка истины хинди – язык гуркха – и переписывал напечатанные на каннада заголовки, но затем перешел на английский и наконец остановился на шифре, в котором каждая буква латинского алфавита заменялась следующей за нею, – Гурурадж читал где-то, что этот шифр придумал для римлян Юлий Цезарь, – а чтобы запутать все еще сильнее, он стал заменять определенные слова значками, – к примеру, треугольник с точкой внутри соответствовал слову «банк». Некоторые из этих символов содержали в себе оттенок иронии. Скажем, нацистская свастика соответствовала партии Конгресса, символ борцов за ядерное разоружение – партии БД, ну и так далее.

Настал, однако же, день, когда он, просматривая работу, проделанную им за последнюю неделю, обнаружил, что успел позабыть смысл половины символов и написанного уже сам не понимает. И хорошо, подумал он, так и должно быть. Каждый, кто пишет об истине, всей истины знать не может. Каждое перенесенное на бумагу правдивое слово подобно полной луне, убывающей ночь за ночью, а после отходящей в совершенное забвение. Таков путь всего сущего.

Завершив же наконец переистолкование каждого номера газеты, он принялся стирать в их шапках слова «Герольд Зари», заменяя на «ВОСТОРЖЕСТВУЕТ ОДНА ЛИШЬ ИСТИНА».

– Какого дьявола вы делаете с нашими газетами?

Вопрос этот задал главный редактор. Как-то вечером он и Менон подкрались к сидевшему в пустой редакции Гурураджу.

Главный редактор, не произнося ни слова, перелистывал в архиве изуродованные номера, Менон заглядывал ему через плечо. Они увидели страницы, покрытые каракулями, красными значками, порезами, изображениями девушек с конскими хвостиками и окровавленными зубами, изображениями спаривающихся собак. Старик вышел из архива и захлопнул за собой дверь.

– Я же говорил вам – женитесь.

Гурурадж улыбнулся:

– Послушайте, мой старый друг, все это символические обозначения. Я могу растолковать…

Главный редактор покачал головой:

– Покиньте помещение редакции. Немедленно. Мне очень жаль, Гурурадж.

Гурурадж улыбнулся, словно желая сказать, что в объяснениях не нуждается. В глазах главного редактора стояли слезы, жилы на его шее ходили ходуном, как будто он что-то глотал и глотал. Слезы выступили и на глазах Гурураджа. Он подумал: «До чего же тяжело старику так поступать со мной. Как он, должно быть, старался отстоять меня». И Гурурадж представил себе совещание за закрытыми дверьми, на котором коллеги требовали его крови и один только этот достойный старик защищал его до последнего. Гурураджу хотелось сказать: «Простите меня, друг мой, за то, что я подвел вас».

Прогуливаясь той ночью, Гурурадж говорил себе, что сейчас он счастливее, чем был когда-либо. Вернувшись же перед самой зарей к ИМКА, он снова увидел слона. На этот раз слон, даже когда Гурурадж приблизился к нему, не стал растворяться в воздухе, обращаясь в дерево ашоки. Гурурадж подошел к огромному животному вплотную и увидел, как уши его, походившие цветом, формой и движениями на крылья птеродактиля, шевелятся; он обогнул слона, чтобы рассмотреть его сзади, – края расчерченных венами ушей были опушены розоватыми волосками. Как может быть нереальным такое обилие деталей? – подумал он. Это животное реально, и если весь прочий мир не способен увидеть его, то весь этот прочий мир становится от того лишь более скудным.

«Издай хотя бы один звук! – мысленно взмолился он. – Тогда я пойму, что ты мне не чудишься, что ты – настоящий слон!» И слон все понял, он поднял хобот и затрубил – так громко, что Гурурадж с испугом подумал: сейчас оглохну.

«Отныне ты свободен, – произнес слон, и громовые слова его представились Гурураджу газетными заголовками. – Иди и запечатлей истинную историю Киттура».

Несколько месяцев спустя о Гурурадже снова заговорили по всему городу. Газета поручила четверке молодых репортеров провести расследование.

Приглушив смешки, они вошли в дверь маяка, в котором располагался созданный Городским советом читальный зал. Библиотекарь ждал их, он приложил палец к губам и поманил репортеров за собой.

Журналисты увидели Гурураджа – он сидел на скамье, читая газету, наполовину прикрыв ею лицо. Рубашка на бывшем редакторе была изодранная, казалось, впрочем, что он прибавил в весе, – по-видимому, безделье пошло ему на пользу.

– Он больше не произносит ни слова, – сказал библиотекарь. – Только сидит здесь до заката, держа газету у самого лица. Рот он раскрыл всего один раз – когда я сказал ему, что мне очень нравились его статьи о беспорядках, вот тут он на меня наорал.

Один из молодых журналистов зацепил пальцем верхний край газеты и медленно потянул его вниз; Гурурадж никакого сопротивления не оказал. Журналист взвизгнул и отскочил.

И все увидели на самой внутренней странице газеты темную мокрую прореху. Изо рта Гурураджа торчали клочки бумаги, нижняя челюсть его мерно двигалась.

Языки Киттура

Официальным языком штата Карнатака, к которому относится Киттур, является каннада, один из четырех основных языков Южной Индии. На каннада печатается местная газета «Герольд Зари». Несмотря на то что его понимают практически все жители города, каннада – родной язык лишь для части браминов. Тулу – региональный язык, не имеющий, впрочем, письменности (хоть и считается, что столетия тому назад она существовала), – представляет собой здешний lingua franca. Существует два диалекта тулу. Диалект «высшей касты» все еще используется некоторыми из браминов, однако он отмирает, поскольку говорящие на тулу брамины постепенно переходят на каннада. Другим диалектом тулу, грубым и непристойным языком, превозносимым за разнообразие и забористость его бранных слов, пользуются банты и хойка – это язык киттурской улицы. На Зонтовой улице, являющейся коммерческим центром города, как и в ее окрестностях, доминирующим языком становится конкани. Это язык происходящих из Гоа браминов гауд-сарасват, которым принадлежит большая часть здешних магазинов (при том, что брамины, говорящие на тулу и каннада, стали начиная с 1960-х вступать в перекрестные браки, брамины-конкани и поныне отвергают любые брачные предложения чужаков). Еще на одном диалекте конкани, сильно отличающемся от первого и значительно испорченном влиянием португальского языка, говорят живущие в пригородной Валенсии католики. Для большей части мусульман, особенно для тех, что проживают в Гавани, родной язык – диалект малайялама; некоторые из наиболее обеспеченных мусульман, потомков старой хайдерабадской аристократии, говорят на хайдерабадском урду. Образующие значительную часть населения Киттура рабочие-мигранты, перебирающиеся с одной строительной площадки на другую, говорят преимущественно на тамильском. Средний класс понимает по-английски.

Следует отметить, что лишь немногие города Индии способны соперничать с Киттуром в том, что касается его уличного языка, столь богатого бранными словами, заимствованными из урду, английского, каннада и тулу. Наиболее распространенное здесь выражение «сын лысой женщины» требует особого объяснения. Когда-то вдовам высшего класса запрещалось снова выходить замуж, а чтобы сделать их непривлекательными для мужчин, им обривали головы. Таким образом, сын лысой женщины – человек почти наверняка незаконнорожденный.

День четвертый (утро): Зонтовая улица

Если вы, оказавшись в Киттуре, захотите что-то купить, уделите несколько часов прогулке по Зонтовой улице, коммерческому центру города. Вы увидите мебельные магазины, аптеки, рестораны, кондитерские, магазины книжные. (Здесь еще сохранилось и несколько продавцов изготовляемых вручную деревянных зонтов, хотя зонты эти уже стали редкостью вследствие импорта из Китая дешевых металлических.) На этой же улице находится и самый известный из киттурских ресторанов, «Продажа Наилучшего Мороженого и Самые Свежие Фруктовые Соки», а также редакция «Герольда Зари» – «единственной и лучшей газеты Киттура».

Каждый четверг в расположенном неподалеку от Зонтовой улицы храме Рамвиттала происходит интересное представление: двое традиционных музыкантов усаживаются на паперти и ночь напролет поют стихи из «Махабхараты», великого индийского эпоса, повествующего о героизме и стойкости.

Служащие мебельного магазина выстроились полукругом у стола мистера Ганеши Паи. День был особый: магазин посетила сама миссис Инженер.

Выбрав столик для телевизора, она направилась, чтобы завершить покупку, к письменному столу мистера Паи.

Лицо мистер Паи умащивал сандаловым маслом, а одевался в свободного покроя шелковые рубашки с треугольным вырезом, выставлявшим напоказ темные заросли, покрывавшие его грудь. На стене за его столом висели выполненные из золотой фольги изображения богини богатства Лакшми и жирного бога-слона Ганапати. Под изображениями курились благовонные палочки.

Миссис Инженер неторопливо уселась у стола. Мистер Паи выдвинул ящик, достал четыре красные карточки и предложил их почтенной покупательнице. Миссис Инженер прикусила губу, помедлила, а затем выдернула одну из его руки.

– Набор чашек из нержавеющей стали! – сказал, взглянув на выбранную ею бонусную карточку, мистер Паи. – Воистину волшебный подарок, мадам. Вы будете бережно хранить его многие годы.

Миссис Инженер довольно улыбнулась. Она открыла маленькую красную сумочку, отсчитала четыре бумажки по сто рупий и положила их на стол перед мистером Паи.

Мистер Паи окунул кончик пальца в чашу с водой, которую держал на своем столе для этой именно цели, пересчитал банкноты, а затем с улыбкой взглянул на миссис Инженер, словно ожидая чего-то.

– Остальное после доставки, – сказала, вставая, миссис Инженер. – И подарок прислать не забудьте.

– Она, может, и жена самого богатого в городе человека, но все равно остается скаредной старой мандой, – сказал мистер Паи после того, как миссис Инженер покинула магазин; стоявший за его спиной служащий фыркнул.

Мистер Паи обернулся и смерил его – маленького, смуглого юношу-тамила – гневным взглядом.

– Отправь кули, пусть доставит покупку, и быстро, – сказал мистер Паи. – Нужно получить с нее деньги, пока она о них не забыла.

Тамил выскочил из магазина. Велосипедисты-возчики занимали обычные их места – лежали в своих тележках, покуривая биди и глядя в пространство. Некоторые из них с унылой алчностью посматривали на другую сторону улицы – на лавочку «Продажа Наилучшего Мороженого», у которой стояли, облизывая вафельные фунтики с ванильным мороженым, полнотелые юноши в футболках.

Тамил ткнул пальцем в одного из возчиков:

– Твой черед, Ченнайя!

Ченнайя усердно жал на педали. Ему велено было ехать в переулок Роз кратчайшим путем, а для этого пришлось затянуть тележку с привязанным к ней столиком на Маячную гору. С верхушки горы тележка покатила самоходом. Спустившись в переулок Роз, он сбавил скорость, нашел дом, номер которого ему назвали в магазине, позвонил в дверь.

Он ожидал увидеть слугу, однако дверь открыла полная светлокожая женщина, и он понял, что это сама миссис Инженер.

Ченнайя втащил столик в дом, опустил его на указанное хозяйкой место.

Потом он вышел из дома и вернулся в него с ножовкой. В дом Ченнайя вошел, прижимая ее к ноге, но, когда он добрался до гостиной, в которой оставил еще не собранный столик, миссис Инженер увидела, как он вытянул перед собой державшую пилу руку, и инструмент этот вдруг показался ей огромным: в восемнадцать дюймов длиной, зубастый, весь в ржавчине, из-под которой местами проглядывали пятна первородного металлически-серого цвета, – ни дать ни взять акула, изваянная скульптором-примитивистом.

Ченнайя заметил страх в глазах женщины и, чтобы развеять его, заискивающе улыбнулся – преувеличенной, смахивающей на оскал черепа улыбкой не привыкшего унижаться человека, – а затем огляделся вокруг, словно припоминая, где он оставил столик.

Ножки у столика оказались разной длины. Ченнайя, закрыв один глаз, поочередно осмотрел ножки и начал пилить их, осыпая опилками пол. Движения его были до того медленными и точными, что казались лишь репетицией настоящих, только опилки, понемногу покрывавшие пол, и доказывали противное. Снова закрыв глаз, он сравнил ножки – теперь длина их была одинаковой – и отложил пилу. Затем Ченнайя отыскал на своем грязном белом саронге – единственном его одеянии – место почище и протер столик.

– Готово, мадам. – Он сложил на груди руки и замер в ожидании.

Постояв так, Ченнайя снова заискивающе улыбнулся и протер столик еще раз, дабы произвести на хозяйку дома хорошее впечатление столь бережным обращением с ее мебелью.

Однако миссис Инженер ничего этого не увидела, поскольку удалилась в одну из дальних комнат. А вернувшись оттуда, отсчитала семьсот сорок две рупии.

Потом поколебалась немного и добавила к ним еще три.

– Может, дадите немного больше, мадам? – выпалил Ченнайя. – Еще три рупии, а?

– Шесть рупий? Держи карман шире! – отрезала она.

– Путь-то неблизкий был, мадам. – Он поднял пилу, ткнул себя пальцем в шею. – Я привез столик в такую даль. У меня даже шея разболелась.

– Держи карман! Убирайся отсюда, бандит, не то я полицию позову, – убирайся и нож свой прихвати!

Сердито ворча, он вышел из дома, свернул деньги и завязал их в узел на подоле саронга. У калитки росло дерево ним; Ченнайе пришлось, выходя, нагнуться, чтобы не зашибить голову об ветку. Велосипедная тележка его стояла у дерева. Он бросил в нее пилу. Седло велосипеда было обмотано белой тряпицей. Ченнайя снял ее с седла и повязал тряпицей голову.

Мимо опрометью пронеслась кошка, за которой гнались две собаки. Кошка взлетела на дерево и метнулась вверх, с ветки на ветку; собаки, лая, принялись драть когтями кору. Усевшийся было на седло Ченнайя задержался, чтобы понаблюдать за происходящим. Начав крутить педали, он ни на что творящееся вокруг внимания обращать уже не будет, станет машиной для их верчения, движущейся к магазину хозяина. Ченнайя помедлил, вглядываясь в животных, наслаждаясь работой своего сознания. Потом подобрал с земли кожуру банана и пристроил ее на листву дерева – пусть напугает хозяев, когда те выйдут из дома.

Эта выдумка так порадовала Ченнайю, что он даже улыбнулся.

А налегать на педали ему все еще не хотелось – это было все равно что отдать ключи от себя усталости и повседневной рутине.

Однако десять минут спустя он уже возвращался к Зонтовой улице. Работал ногами, привстав, как обычно, над седлом, наклонившись вперед под углом в шестьдесят градусов. Только на перекрестках он распрямлял спину и расслаблялся, опускаясь на седло. По мере приближения к Зонтовой улице движение становилось все более плотным, замедлялось, и Ченнайя, утыкаясь передним колесом велосипеда в багажник какой-нибудь из машин, кричал: «Пошевеливайся, сукин сын!»

Наконец он увидел справа от себя вывеску: «Ганеш Паи: Вентиляторы и Мебель» – и остановился.

Ченнайе казалось, что деньги прожигают в его саронге дыру, ему хотелось как можно скорее отдать их хозяину. Он вытер ладонь о саронг, толчком открыл дверь магазина, вошел, присел на корточки рядом с углом стола мистера Паи. Ни сам мистер Паи, ни его служащий-тамил никакого внимания на Ченнайю не обратили. Развязав узел на подоле саронга, он опустил ладони между коленями и уставился в пол.

Шея снова заныла, Ченнайя, пытаясь расслабить ее, повертел головой из стороны в сторону.

– Прекрати.

Мистер Паи протянул руку за деньгами.

Ченнайя встал, медленно приблизился к хозяину, вручил мистеру Ганешу Паи банкноты. Тот окунул палец в воду, сосчитал деньги – семьсот сорок две рупии. Ченнайя смотрел на чашу с водой; на ней были вырезаны лепестки лотоса, а вдоль дна изготовивший ее ремесленник даже решетку для цветов изобразил. Мистер Паи щелкнул пальцами, надел на пачку круглую резинку и снова протянул к Ченнайе ладонь:

– Еще две рупии.

Ченнайя развязал на саронге еще один узел и протянул хозяину две рупии.

Эту сумму он должен был отдавать мистеру Паи после каждой доставки: одну рупию за обед, который ему выдадут в девять вечера, другую – за честь работать у мистера Ганеша Паи.

У магазина юноша-тамил давал наставления одному из возчиков, дюжему молодому парню, получившему здесь работу совсем недавно. Парню предстояло отвезти клиенту две уже лежавшие в его тележке коробки, и тамил говорил, постукивая по ним:

– В одной миксер, в другой вентилятор с четырьмя лопастями. Занесешь их в дом, да не забудь перед отъездом убедиться, что они работают.

Он назвал рабочему адрес и велел повторить вслух, точно учитель, имеющий дело с учеником-тугодумом.

Теперь черед Ченнайи должен был настать не скоро, поэтому он пересек улицу, направляясь к человеку, который, сидя на тротуаре, продавал маленькие четырехугольные билетики, разноцветные, точно леденцы. Увидев Ченнайю, продавец улыбнулся и с треском провел пальцем по обрезу стопки билетов:

– Желтый?

– Сначала скажи, не выиграл ли мой последний, – сказал Ченнайя, доставая из еще одного узла на саронге грязный клочок бумаги.

Продавец взял газету, глянул в нижний правый угол страницы и громко продиктовал:

– Выигравшие номера: 17-8-9-9-643-455.

Ченнайя знал английские названия цифр достаточно хорошо, чтобы прочитать номер своего билета. Некоторое время он, прищурясь, вглядывался в этот клочок бумаги, затем разжал пальцы, и билет, попорхав по воздуху, опустился на землю.

– Люди, прежде чем выиграть, покупают билеты по пятнадцать, шестнадцать лет, Ченнайя, – сказал ему в утешение продавец лотерейных билетов. – Но в конце концов тот, кто верит, непременно выигрывает. Та к устроен мир.

Ченнайя такие разговоры терпеть не мог, когда он слышал их, ему начинало казаться, что те, кто печатает лотерейные билеты, обирают его.

– Я не могу жить так все время, – сказал он. – У меня шея болит. Не могу больше.

Продавец кивнул:

– Так что, желтый?

Увязав билетик в узелок на саронге, Ченнайя доковылял до своей тележки и повалился в нее. И пролежал какое-то время, но усталость никуда не делась, к ней лишь добавилось отупение.

Внезапно по голове его пристукнул палец:

– Твой черед, Ченнайя.

Это был юноша-тамил из магазина.

Покупку следовало доставить в переулок Сурьянарайан-Рао. Юноша повторил адрес:

– Сурьянарайан, пятьдесят четыре…

– Хорошо.

Снова пришлось лезть в Маячную гору. Добравшись до середины подъема, Ченнайя спешился и дальше пошел пешком, волоча за собой тележку. На шее его вздулись жилы, воздух обжигал легкие, да и всю грудь. Та к дальше нельзя, твердили изнуренные конечности. Та к дальше нельзя. Но именно в такие минуты в нем нарастала потребность воспротивиться судьбе, и он тянул тележку, пока недовольство и гнев, весь этот день донимавшие Ченнайю, не вылились наконец в слова:

– Вам не сломать меня, мудаки! Меня вам никогда не сломать!

Если доставлять приходилось что-нибудь легкое, матрас к примеру, пользоваться велотележкой не разрешалось и вещь приходилось тащить на голове. Повторив адрес юноше-тамилу, он выступал в путь неторопливой, легкой походкой – ни дать ни взять толстяк, совершающий пробежку трусцой. Однако спустя недолгое время матрас наливался невыносимой тяжестью, придавливал шею и позвоночник, вонзал в спину копье боли. И вскоре Ченнайя впадал в полуобморочное состояние.

Этим утром он отволок матрас на железнодорожный вокзал. Клиентом оказался уроженец Северной Индии, покидавший вместе с семьей Киттур, и клиент этот – Ченнайя с самого начала догадался, что так и будет (глядя на подобного богача, по одной его осанке, по повадкам сразу понимаешь, порядочный он человек или нет), – отказался дать ему чаевые.

Однако Ченнайя настоял на своем:

– Ну ты, мудак! Гони мои деньги!

Он победил; клиент смилостивился и заплатил ему три рупии. Покидая вокзал, Ченнайя думал: «Я так ликую, а ведь он всего лишь отдал мне то, что задолжал. Вот к чему свелась моя жизнь».

От запахов и шума железнодорожного вокзала Ченнайю замутило. Он обогнул здание вокзала, присел у насыпи на корточки, подобрал полы саронга и задержал дыхание. Пока он сидел так, тужась, по рельсам загрохотал пассажирский состав. Ченнайя повернулся к нему спиной: пусть пассажиры видят, как он срет. Да, получится хорошо: мимо него пролетает поезд, а он испражняется, словно швыряя свое дерьмо в лица проезжающих.

Но тут Ченнайя обнаружил рядом с собой свинью, занимавшуюся ровно тем же, чем и он.

И сразу подумал: боже, во что я обратился? Он заполз за кусты и покончил там с этим делом, говоря себе: никогда больше не буду гадить вот так, в месте, где меня могут увидеть. Ведь есть же разница между человеком и скотом; есть же разница.

Он закрыл глаза.

От кустов исходил аромат базилика, доказывавший, что в мире есть и немало хорошего. Однако, открыв глаза, Ченнайя увидел, что его окружают только колючки, дерьмо и бродячие животные.

Он взглянул в небо, вздохнул. Какое оно ясное, подумал Ченнайя. Вот там все чисто. Он оторвал несколько листьев, подтерся ими, потом немного повозил левой ладонью по земле, чтобы отбить запах.

В два часа дня снова наступил его черед: требовалось доставить огромный штабель коробок в Валенсию. Тамил с особой тщательностью проверил, запомнил ли Ченнайя адрес: обогнуть больницу и двигаться к Семинарии, к домам священников-иезуитов.

– Сегодня у нас много работы, Ченнайя, – сказал он. – Так что отправляйся коротким путем – через Маячную гору.

Ченнайя крякнул, привстал с седла, чтобы перенести весь свой вес на педали, и покатил. И сразу же начала погромыхивать ржавая железная цепь, крепившая тележку к передним колесам велосипеда.

В конце главной улицы он попал в пробку. Остановился и немедля вновь ощутил все свое тело. Шея болела, спину пекло солнце. И, едва почувствовав боль, Ченнайя начал размышлять.

Почему некоторые утра выдаются трудными, а некоторые легкими? У других возчиков не было ни «хороших» дней, ни «плохих», они просто исполняли свою работу – как машины. А у него то такое настроение, то этакое. Он опустил голову, чтобы облегчить боль в шее, взгляд уткнулся в ржавую цепь, обвивавшую у его ног металлическую трубу, которая соединяла велосипед с тележкой. Пора смазать цепь, сказал он себе. Не забудь.

Снова вверх. Наклонившись вперед, Ченнайя выбивался из сил, воздух вонзался в его легкие, как раскаленная кочерга. На середине подъема он увидел спускавшегося навстречу слона с небольшой охапкой листьев на спине и с погонщиком, легко постукивавшим животное по уху железным прутом.

Ченнайя остановился – он не мог поверить своим глазам. И закричал слону:

– Эй ты, на что тебе листья, взял бы лучше мой груз! Он тебе больше к лицу, мудила!

За его спиной загудели машины. Погонщик слона, повернувшись к Ченнайе, взмахнул железным прутом. Прохожий закричал, чтобы он не задерживал движение.

– Неужели ты не видишь, что все в этом мире устроено неправильно? – спросил Ченнайя, обернувшись к водителю стоявшей прямо за ним машины, который колотил мясистой ладонью по кнопке сигнала. – Слон спускается с горы, прогуливается почти без всякой поклажи, а человеку приходится волочь в нее такую тяжесть!

Гудение машин обратилось в какофонию.

– Разве ты не видишь, что здесь все не так? – закричал Ченнайя.

Машины гудели. Это мир прогневался на его гнев. Мир хотел, чтобы Ченнайя убрался с дороги, но он был рад, что оказался именно здесь и не дает проезда стольким богатым и важным персонам.

В тот вечер небо расцветилось гигантскими розовыми полосами. После закрытия магазина возчики перебрались в лежащий позади магазина проулок; они выбегали оттуда по очереди, чтобы купить бутылочки деревенского вина, распивали их, а опьянев, нестройно пели на каннада песни из фильмов.

Ченнайя в этом никогда не участвовал. «Только зря деньги тратите, идиоты!» – временами кричал он коллегам, но они лишь издевательски хохотали в ответ.

Он не пил: пообещал себе, что не станет проматывать на спиртное так тяжело достающиеся ему деньги. И все же от винного аромата у Ченнайи потекли слюнки, а веселье и благодушное настроение прочих возчиков наполнили его душу ощущением одиночества. Он закрыл глаза. Открыть их его заставило какое-то позвякивание.

Неподалеку, на ступенях заброшенного дома, появилась, готовая заняться своим ремеслом, толстая проститутка. Извещая об этом, она хлопала ладонью о ладонь, держа в каждой по монете. К ней подошел клиент, поторговался. Договориться о цене им не удалось, и клиент с бранью удалился.

Ченнайя лежал в тележке, выставив наружу ступни, и с хмурой улыбкой наблюдал за происходящим.

– Эй, Камала! – крикнул он. – Может, дашь мне нынче задаром?

Проститутка, продолжая позвякивать монетами, отвернулась. Ченнайя смотрел на ее пухлые груди, на выступавшую из-под блузки темную ложбинку между ними, на ярко накрашенные губы.

А потом перевел взгляд на небо: нечего ему о сексе-то думать. Розовые полосы сияли меж облаков. Разве не там, размышлял Ченнайя, и сидит Бог или еще кто и смотрит вниз, на землю? Как-то вечером он доставил на железнодорожный вокзал пакет и услышал бродячего муслимского дервиша, который проповедовал там, стоя в углу, о Махди, последнем имаме, о том, как он сойдет на землю, чтобы воздать злу по заслугам. «Аллах есть творец всех людей, – бормотал дервиш, – и бедняков, и богачей. Он видит наши обиды и, когда мы страдаем, страдает с нами. И по скончании дней пошлет он Махди, на белом коне и с огненным мечом, дабы указать богачам их место и исправить все, что есть дурного в мире».

Несколько дней спустя Ченнайя зашел в мечеть, но от муслимов пахло так скверно, что он не стал там задерживаться. Однако о Махди он не забыл и всякий раз, увидев в небе розовую полосу, думал, что это некий справедливый Бог смотрит на землю и наливается гневом.

Ченнайя закрыл глаза и снова услышал звон монет. Немного повертевшись с боку на бок, он прикрыл лицо тряпицей, чтобы не обожгло солнце, и заснул. А через полчаса проснулся от резкой боли в ребрах. Это полицейские дубинками гнали из проулка возчиков, освобождая дорогу заезжавшему на рынок грузовику.

– Эй, вы, возчики! Поднимайтесь, убирайте ваши тележки!

Дети двух стоявших бок о бок домов устроили соревнование: чей воздушный змей поднимется выше. Владельцы их были укрыты от глаз. Чистя зубы палочкой нима, Ченнайя видел лишь самих змеев, черного и красного, боровшихся в небе за первенство. Победил, как обычно, владелец черного, его змей взлетел выше. Ченнайя задумался о бедном мальчишке с красным змеем: почему он никогда не побеждает?

Ченнайя сплюнул, подошел, чтобы помочиться, к стене.

В спину ему полетели смешки. Все остальные возчики мочились там, где спали.

Он ничего им не сказал. Ченнайя вообще с ними не разговаривал. Ему и смотреть-то на них было противно – на то, как они кланялись мистеру Ганешу Паи, как пресмыкались перед ним; да, он и сам поступал точно так же, но хотя бы испытывал гнев – внутри. Эти же были, судя по всему, не способны даже плохо подумать о своем хозяине, а он, Ченнайя, не мог уважать людей, в которых нет бунтарского духа.

Когда тамил вынес чай, Ченнайя без всякой охоты присоединился к другим возчикам и снова услышал повторявшиеся едва ли не каждое утро разговоры – о моторикшах, которые они купят, когда выберутся отсюда, о маленьких чайных, которые откроют.

«Да вы головами-то своими подумайте, – хотел он сказать им, – просто подумайте».

Мистер Ганеш Паи разрешал возчикам оставлять себе после каждой доставки всего две рупии, – значит, при трех доставках в день они зарабатывали шесть, а если вычесть траты на лотерею и вино, у них оставалось хорошо если две рупии; по воскресеньям возчики не работали, по индусским праздникам тоже, так что к концу месяца в карманах каждого набиралось от силы сорок – сорок пять рупий. Поездка в родную деревню, вечерок, проведенный в обществе шлюхи, особо длинная пьянка – и весь месячный заработок шел прахом. Но даже если ты станешь экономить на всем, то заработаешь к концу года сотни четыре – и будешь считать, что тебе еще повезло. Авторикша стоит двенадцать, а то и четырнадцать тысяч. Маленькая чайная – раза в четыре больше. Получается, что ты должен провести на этой работе лет тридцать – тридцать пять и только потом сможешь позволить себе что-то другое. И что же, они полагают, будто их сил хватит на такой долгий срок? Они хоть одного возчика, которому больше сорока, когда-нибудь видели?

Вы хотя бы изредка задумываетесь над такими вещами, а, бабуины?

И ведь каждый раз, как он пытался втолковать им это, они все равно отказывались коллективно потребовать прибавку. Считали, что им повезло: ведь за их работу готовы ухватиться тысячи людей, только свистни. И Ченнайя знал: в этом они правы.

Однако, несмотря на их логику, несмотря на их обоснованные страхи, совершенная бесхребетность возчиков сильно его раздражала. Из-за нее-то, думал он, мистер Ганеш Паи и не сомневается, что когда покупатель вручает возчику тысячи рупий наличными, то все эти деньги вернутся к нему, к мистеру Паи, – возчик себе даже одну бумажку взять не посмеет.

Естественно, Ченнайя давно уж задумал присвоить в один прекрасный день все деньги, какие выдаст ему покупатель. Забрать их и сбежать из города. Уж это-то он точно сделает, и, может быть, очень скоро.

Вечером этого дня возчики собрались в кружок. Мужчина в голубом костюме-сафари, важный человек, образованный, с блокнотом в руке, задавал им вопросы. Он сказал, что приехал сюда из Мадраса.

Человек спрашивал у одного возчика за другим, сколько ему лет. Точно никто не знал; на вопрос: «Но хотя бы примерные догадки у вас об этом есть?» – они просто кивали. «Восемнадцать, двадцать, тридцать – должны же вы иметь хоть какое-то представление?» И они опять кивали.

– Мне двадцать девять, – крикнул из своей тележки Ченнайя.

Теперь кивнул мужчина. И записал что-то в блокнот.

– Скажите мне, кто вы? – спросил Ченнайя. – Почему задаете нам эти вопросы?

Человек ответил, что он журналист, – на возчиков это произвело немалое впечатление, а то, что он работал в мадрасской газете, выходящей на английском языке, произвело впечатление даже большее.

Возчиков поражало, что столь хорошо одетый господин разговаривает с ними так учтиво, и они попросили его присесть на раскладушку, которую один из них тут же дочиста протер ладонью. Человек из Мадраса подтянул в коленях брюки и сел.

Теперь он пожелал узнать, как они питаются. Он составил в блокноте список всего, что они съедают за день, а затем замолчал и начал что-то черкать карандашом, возчики же почтительно ожидали, когда он закончит.

Потом он отложил блокнот и с широкой, почти торжествующей улыбкой объявил:

– Ваша работа отнимает у вас больше калорий, чем вы потребляете. Каждый день, при каждой доставке вы медленно убиваете сами себя.

В доказательство сказанного он показал им листки блокнота, испещренные закорючками, зигзагами и цифрами.

– Почему вы не займетесь чем-нибудь другим – не пойдете работать на фабрику? Да чем угодно! Почему не научитесь читать и писать?

Ченнайя выскочил из тележки.

– Не смотри на нас сверху вниз, сукин сын! – закричал он. – Тот, кто рождается в этой стране бедняком, бедняком и помирает. Для нас нет надежды, и нам не нужна жалость. Уж во всяком случае, твоя, жалость человека, который пальцем ни разу не пошевелил, чтобы помочь нам. Я плюю на тебя. Плюю на твою газету. Ничто никогда не меняется. И никогда не изменится. Посмотри на меня, – он развел перед собой ладони, – мне двадцать девять лет, а у меня уже согнулась и покривилась спина. Если я доживу до сорока, что со мной станется? Я превращусь в почерневшую, кривую жердину. Думаешь, я не знаю этого? Думаешь, без твоего английского и блокнота мне этого не понять? Но ведь вы же и держите нас в таком состоянии, вы, горожане, богатые мудаки. Вам выгодно держать нас за скот! И ты – мудак! Мудак, хоть и говоришь по-английски!

Мужчина снова отложил блокнот. Он смотрел в землю и, похоже, пытался найти ответ.

Кто-то стукнул Ченнайю по плечу – юноша-тамил из магазина мистера Ганеша Паи.

– Слишком много болтаешь! Иди, настал твой черед.

Некоторые из возчиков зафыркали, точно давая понять Ченнайе: так тебе и надо.

Вот видите! Он яростно глянул на английского журналиста из Мадраса, и взгляд его означал: «Даже права голоса и того у нас нет.

Стоит нам начать говорить, как мы тут же слышим: заткнитесь».

Странно, но человек из Мадраса не ухмылялся, он даже отвернулся, как будто ему стало стыдно.

Забравшись в этот день на Маячную гору, перевалив с тележкой через ее гребень, Ченнайя обычного душевного подъема не испытал. «На самом деле я не продвигаюсь вперед», – думал он. Каждый поворот колеса уничтожал его, приближал к распаду. Всякий раз, начиная крутить педали, он проворачивал колесо жизни вспять, толок свои мышцы и ткани в кашицу, из которой они возникли в чреве его матери; упразднял самого себя.

И Ченнайя вдруг замер посреди дороги, в самой гуще движения, ибо ему пришла в голову мысль, простая и ясная: «Так продолжаться не может».

Почему тебе не заняться чем-нибудь другим, не пойти на фабрику, – чем угодно, лишь бы улучшить твое положение?

В конце концов, ты столько лет доставлял на фабрику то одно, то другое – теперь осталось только внутрь попасть.

И на следующий день Ченнайя отправился к фабрике. Он увидел тысячи людей, входивших в нее, и подумал: «Каким же я был остолопом, ведь даже не попытался получить здесь работу».

Ченнайя сел на землю, охранники вопросов ему не задавали, полагая, что он явился за каким-то грузом.

Он прождал до полудня, и тогда в воротах фабрики показался мужчина. Судя по количеству тех, кто сопровождает его, подумал Ченнайя, это большой человек. Он проскочил мимо охранников и плюхнулся на колени:

– Сэр! Я хочу работать.

Мужчина уставился на него. Охранники кинулись оттаскивать Ченнайю, но большой человек сказал:

– У меня две тысячи рабочих, и ни один из них работать не хочет, а этот человек стоит на коленях и вымаливает работу. Вот жизненная позиция, которая необходима нам, чтобы двинуть страну вперед.

И он указал на Ченнайю пальцем:

– Долгосрочного договора ты не получишь. Понимаешь? Работа поденная.

– Все, что скажете, все.

– Какую работу ты можешь исполнять?

– Какую скажете, любую.

– Хорошо, приходи завтра. Сегодня нам разнорабочие не нужны.

– Да, сэр.

Большой человек достал из кармана пачку сигарет, закурил.

– Послушайте, что говорит этот человек, – сказал он своим сопровождающим, когда они, тоже закурив, обступили его.

Ченнайя повторил, что готов на любую работу, на любых условиях и за любую плату.

– Скажи еще раз! – приказал большой человек, и новые люди подошли, чтобы услышать Ченнайю.

В этот вечер он, вернувшись к магазину мистера Ганеша Паи, крикнул возчикам:

– Эй, мудаки, я нашел настоящую работу! Я ухожу отсюда!

Один только тамил и попытался остановить его:

– Ченнайя, может быть, подождешь денек, убедишься, что это и вправду хорошая работа? А тогда и уволишься.

– Не пойдет, я увольняюсь сейчас! – крикнул Ченнайя и ушел.

На следующее утро, еще на рассвете, он появился у ворот фабрики.

– Я хочу видеть большого человека, – сказал он и потряс, чтобы привлечь к себе внимание, прутья ворот. – Он велел мне прийти сегодня.

Охранник оторвался от газеты, которую читал, и смерил Ченнайю злобным взглядом:

– Пшел вон!

– Ты что, не помнишь меня? Я приходил…

– Пшел вон!

Ченнайя остался ждать у ворот; спустя час они открылись, из них выехала машина с затемненными окнами. Ченнайя побежал рядом с ней, стуча в окна: «Сэр! Сэр! Сэр!» Не меньше десяти рук вцепилось в него сзади. Ченнайю повалили на землю и чуток попинали.

Когда он прибрел под вечер к магазину мистера Паи, то увидел ожидавшего его юношу-тамила. И тот сказал:

– Я не говорил боссу о твоем уходе.

В эту ночь другие возчики к Ченнайе не лезли. Один из них даже поставил рядом с ним бутылку вина, наполовину полную.

Дождь лил не переставая. Ченнайя вел под струями тележку, рассекая водный поток, в который превратилась дорога. От дождя его защищал большой, похожий на саван лист белого пластика; Ченнайя привязал его к голове черной тряпкой и смахивал теперь на араба, облаченного в халат с капюшоном.

Для возчиков это было самое опасное время. Дорогу размывало, приходилось тормозить перед рытвинами, чтобы не перевернуть тележку.

Остановившись на одном из перекрестков, он увидел слева от себя моторикшу. Толстого малыша, сидевшего в его тележке, дождь явно веселил, он показал язык своему спутнику, мальчику постарше. Мальчик ответил ему тем же. Игра эта продолжалась, пока водитель моторикши не выбранил мальчишек, сердито поглядывая на Ченнайю.

А того снова мучила боль в шее. «Так продолжаться не может…» – думал он.

С другой стороны дороги к нему подъехал и встал рядом еще один возчик, совсем молодой парень.

– Мне велено доставить груз и побыстрее вернуться, – сообщил он. – Босс сказал, что ждет меня через час.

Он улыбался, а Ченнайе захотелось двинуть ему кулаком в зубы. Господи, сколько же недоумков на свете, думал он, считая про себя до десяти, чтобы успокоиться. Каким счастливым выглядит этот болван, губя себя непосильной работой. Ему хотелось крикнуть: «Ты бабуин! Ты и все остальные! Бабуины!»

Ченнайя опустил голову и вдруг обнаружил, что его тележка не желает трогаться с места.

– У тебя шина спустила! – закричал бабуин. – Остановись!

И, ухмыляясь, покатил дальше.

«Остановись?» – подумал Ченнайя. Ну уж нет. Бабуин – тот остановился бы, но не он. Пригнувшись, он нажал на педали и приказал спустившему колесу:

– Крутись!

И тележка покатила дальше, медленно и шумно, погромыхивая старыми колесами и несмазанной цепью.

Дождь идет, думал той ночью Ченнайя, лежа в тележке под листом пластика, защищавшем его от воды. Значит, прошла половина года. Сейчас, наверное, июнь или июль. И мне скоро исполнится тридцать.

Он немного сдвинул пластик, чтобы облегчить боль в шее. И не поверил своим глазам: даже под таким дождем какой-то мудила запустил змея! Ну да, тот самый мальчишка, у которого черный. Он словно дразнил небеса, молнию: давай, ударь в меня. Ченнайя следил за змеем и скоро забыл о боли.

Утром в проулок зашли двое в хаки, водители моторикш. Зашли, чтобы вымыть руки под краном в конце проулка. Возчики инстинктивно расступались, пропуская мужчин в форме. Пока они мыли руки, Ченнайя услышал их разговор о другом водителе, попавшем в полицию за то, что избил клиента.

– Ну и что? – сказал один из водителей. – И правильно сделал, что избил. Жаль только, не укокошил гада с концами, пока полицейские не сбежались!

Почистив зубы, Ченнайя направился к продавцу лотерейных билетов. За столиком его сидел, весело болтая ногами, совершенно не знакомый Ченнайе юноша.

– А куда подевался прежний продавец?

– Ушел.

– Куда ушел?

– В политику.

И юноша рассказал о том, что произошло с прежним продавцом. Скоро должны состояться выборы в Городской совет, и продавец присоединился к предвыборной кампании кандидата от партии «Бхаратия Джаната». Кандидат почти наверняка победит. А когда он победит, продавец будет сидеть на веранде его дома, и каждому, кто захочет повидаться с политиком, придется сначала отдать бывшему продавцу лотерейных билетов пятьдесят рупий.

– Такова жизнь. Политика – самый быстрый способ разбогатеть, – сказал юноша и пролистал одним большим пальцем пачку цветных билетиков. – Какой возьмете, дяденька? Желтый? Или зеленый?

Ченнайя ушел, не купив никакого.

Почему, думал он в ту ночь, и я не могу стать им – человеком, который идет в политику, чтобы разбогатеть? И, чтобы не забыть к утру об этой мысли, он с вывертом ущипнул себя за лодыжку.

Снова наступило воскресенье. Выходной. Ченнайя проснулся, когда стало слишком уж жарко, неторопливо почистил зубы, посматривая в небо, не летают ли там воздушные змеи. Прочие возчики собирались пойти посмотреть новый храм, открытый Членом Парламента специально для хойка, – с богами хойка и хойка священниками.

– Ты идешь, Ченнайя? – кричали они.

– А что сделал для меня хотя бы один из богов? – крикнул он в ответ, и возчики захихикали, дивясь опрометчивости его слов.

Бабуины, говорил он себе, снова забираясь в тележку. Идут кланяться какой-то статуе в храме, думают, она их богатыми сделает.

Бабуины!

Он полежал немного, прикрыв лицо рукой, но вскоре услышал звон монет.

– Вали сюда, Камала! – крикнул он проститутке, которая уже заняла свое обычное место и теперь поигрывала монетами.

После шестого его насмешливого призыва она рявкнула:

– Сгинь, не то Брата позову!

Упоминание о важной шишке, которой принадлежали в этой части города все бордели, заставило Ченнайю вздохнуть и повернуться на другой бок.

«Может, пришло время жениться?» – подумал он.

Правда, связей со своими родственниками он не поддерживал, да и не хотелось ему жениться на самом-то деле. Ну, наплодит он детей – а что их ждет? Самый бабуинский из всех поступков, какие совершают работяги. Они плодятся, словно говоря, что довольны своей долей и счастливы пополнить новыми людьми мир, который доверил им исполнение этой задачи.

У него же ничего, кроме гнева, не было, а если он женится, то может и гнев потерять.

Вертясь в тележке, Ченнайя вдруг заметил на своей ноге след, словно бы от удара. И нахмурился, пытаясь припомнить, откуда он взялся.

А на следующее утро, доставив груз и возвращаясь в магазин, Ченнайя уклонился в сторону и остановил тележку у находившегося на Зонтовой улице офиса партии Конгресса. Он поднялся на веранду, присел на корточки и стал ждать, когда из офиса выйдет какой-нибудь важный на вид человек.

У двери офиса висел плакат с Индирой Ганди, вскинувшей руку. Подпись гласила: «Мать Индира защитит бедняков». Ченнайя усмехнулся.

Совсем они спятили, что ли? Неужели и вправду считают, что найдется дурак, который поверит, будто политик станет защищать бедняков?

А потом он подумал: может, эта женщина, Индира Ганди, была какая-то особенная? Может, они и правы. В конце концов, ее же застрелили, верно? А это вроде как доказывало, что она собиралась помочь народу. И ему вдруг представилось, что в мире все же есть добрые сердцем мужчины и женщины – просто сам он отгородился от всех от них своей озлобленностью. И Ченнайя пожалел, что так нагрубил журналисту из Мадраса…

На веранду вышел мужчина в свободной белой одежде, сопровождаемый двумя прихлебателями; Ченнайя подбежал к нему и опустился на колени, сложив перед собой ладони.

Всю следующую неделю он, выкраивая время перед тем, как снова наставал его черед, разъезжал по населенным преимущественно мусульманами улицам, клеил на стены домов портреты кандидатов партии Конгресса и выкрикивал: «Голосуйте за Конгресс – партию муслимов! Победим БД!»

Неделя прошла. Состоялись выборы, были объявлены их результаты. Ченнайя приехал на своей велотележке к офису партии Конгресса, поставил ее у веранды, подошел к швейцару и сказал, что хочет увидеться с кандидатом.

– Он теперь человек занятой, подожди у двери, – ответил швейцар и положил ладонь на спину Ченнайи. – Ты сильно помог нам в Гавани, Ченнайя. В других местах БД нас одолела, но ты заставил муслимов отдать голоса нам!

Ченнайя разулыбался. Он остался ждать у штаб-квартиры партии и видел, как к ней подъезжают машины, как из машин вылезают богатые, важные персоны, которым не терпится поговорить с кандидатом. Смотрел на них и думал: «Вот здесь я и буду собирать деньги с богачей. Небольшие. Всего по пять рупий с каждого, кому охота повидать кандидата. Мне и этого хватит».

Сердце его взволнованно билось. Прошел час.

Ченнайя решил посидеть в приемной, чтобы уж наверняка увидеть Большого Человека, когда тот в нее выйдет. В приемной стояли скамьи и стулья, на них сидели в ожидании люди, человек десять. Ченнайя увидел свободный стул и подумал: может, и ему тоже сесть? Почему бы и нет – разве он не потрудился ради победы? Он почти уже опустился на стул, но тут швейцар сказал:

– Сядь лучше на пол, Ченнайя.

Прошел еще час. Всех, кто находился в приемной, уже призвали одного за другим к Большому Человеку, а Ченнайя так и сидел на полу, приложив к щекам ладони, ожидая.

В конце концов к нему подошел швейцар с коробкой, наполненной круглыми желтыми конфетами:

– Возьми одну.

Ченнайя взял конфетку, поднес ее ко рту, но затем вернул обратно.

– Мне не конфетка нужна! – Голос его быстро набирал силу. – Я развешивал плакаты по всему городу! А теперь хочу увидеть Большого Человека! Хочу получить работу у…

Швейцар отвесил ему оплеуху.

«Вот я-то и есть самый большой здесь дурак», – думал, возвратившись в проулок, Ченнайя. Все остальные возчики лежали в своих тележках, похрапывая. Была уже поздняя ночь, и только он один не мог заснуть. «Самый большой дурак, главный из здешних бабуинов».

На следующее утро, отправившись доставлять груз, Ченнайя попал на Зонтовой улице в очередную пробку – таких больших он еще не видал.

Он остановил тележку и сидел, каждые несколько минут сплевывая для препровождения времени на землю.

Когда же он добрался до места, выяснилось, что груз предназначается иностранцу. Человек этот настоял на том, чтобы помочь Ченнайе сгрузить мебель, чем ужасно его смутил. И, пока шла работа, он все время говорил что-то Ченнайе – по-английски, словно полагая, что в Киттуре этот язык известен каждому.

А под самый конец иностранец пожал ему руку и дал бумажку в пятьдесят рупий.

Ченнайя перепугался – где же он сдачу-то возьмет? Он попытался объяснить, что сдачи у него нет, но европеец лишь улыбнулся и закрыл дверь.

Только тут до Ченнайи все и дошло. И он в пояс поклонился двери.

Когда он вернулся в проулок, принеся с собой две бутылки вина, другие возчики стали приставать к нему с насмешливыми вопросами.

– Откуда у тебя деньги на это, а, Ченнайя?

– Не ваше дело.

Он выпил бутылку до донышка, а за ней и вторую. И, сходив в винную лавку, купил еще одну; проснувшись же на следующее утро, понял, что спустил на выпивку все деньги.

Все.

Он закрыл лицо ладонями и заплакал.

Доставив груз на железнодорожный вокзал, он подошел к водопроводному крану напиться и услышал разговор водителей моторикш об их товарище – том самом, который избил клиента.

– Он имел на это полное право, – говорил один из них. – Положение бедняков становится здесь нестерпимым.

Та к ведь сами-то они не бедняки, думал Ченнайя, плеща на лоб воду, живут в домах, и каталки у них собственные. Наверное, думал он, чтобы жаловаться на бедность, нужно хоть немного разбогатеть. А когда ты беден по-настоящему, у тебя нет права на жалобы.

– Посмотрите, во что норовят превратить нас здешние богачи! (И Ченнайя понял, что водитель указывает на него.) Им хочется обсчитывать нас, пока мы не станем вот такими!

Возвращаясь с вокзала, Ченнайя никак не мог выбросить эти слова из головы. Не мог отключиться от них. Они словно падали в его сознание, точно капли воды из протекающего крана. Думай, думай, думай. Проезжая мимо памятника Ганди, он снова задумался. Ганди был одет, как бедняк, – одет, как он, Ченнайя. Но что сделал Ганди для бедняков?

Да и существовал ли Ганди? – вдруг подумал Ченнайя. И вообще все это – Индия, река Ганг, мир за пределами Индии, существуют ли они?

Откуда ему знать?

Только одни люди стоят ниже, чем он. Нищие. Единственный ошибочный шаг – и он скатится к ним. Единственный несчастный случай. И он станет нищим. Как другие справляются с этой мыслью? А никак. Они предпочитают не думать.

Когда в этот вечер он остановился на перекрестке, к нему протянул руку старый нищий.

Ченнайя отвернулся от него и поехал к магазину мистера Ганеша Паи.

На следующее утро, в который раз переваливая через гору, – с пятью большими картонными коробками, составленными в тележке одна на другую, – он думал: все потому, что мы позволяем им это. Мы не решаемся сбежать с пачкой в пятьдесят тысяч рупий, потому что знаем: другие бедняки сцапают нас и отволокут назад, к богачу. Мы, беднота, сами построили тюрьму, в которой сидим.

Вечером он лежал, изнуренный, в своей тележке. Возчики развели костер. Кто-то подошел к Ченнайе, дал ему немного риса. Он исполнял самую тяжелую работу, и потому босс объявил всем, что Ченнайю надлежит кормить регулярно.

Он смотрел на двух трахавшихся собак. В том, что они делали, не было никакой страсти – собаки просто спускали пар. Вот все, что мне сейчас нужно, подумал он, – отодрать какую-нибудь бабу. А вместо этого приходится лежать здесь и думать.

Жирная проститутка сидела на своем крыльце.

– Дала бы ты мне, что ли, – сказал Ченнайя.

Она, даже не посмотрев на него, покачала головой.

– Всего разок. Я тебе потом заплачу.

– Отвали, не то Брата позову, – сказала она, подразумевая бандита, который владел здесь борделем и каждый вечер отбирал у женщин часть заработанных ими денег.

Ченнайя сдался; купил маленькую бутылку вина и стал его пить.

«Почему я так много думаю? Мысли – как занозы в моей голове, мне хочется выдернуть их. Но даже когда я выпью, они никуда не уходят. Я просыпаюсь ночью от жажды, а мысли тут как тут, в голове».

Он лежал в своей тележке, проснувшись. И был уверен, что и во сне к нему прицепился какой-то богач, потому что проснулся он разъяренным и потным. А потом услышал шум, издававшийся людьми, которые совокуплялись где-то неподалеку. Оглядевшись по сторонам, Ченнайя увидел, что один из возчиков отжаривает проститутку. Совсем рядом с ним. И подумал: а почему не я? Почему не я? Он же знал, что у этого малого денег не было, значит, она дала просто так, из снисхождения. А почему ему, Ченнайе, не дала?

Каждый вздох, каждый стон этой парочки был для него как удар палкой, и в конце концов Ченнайя не выдержал.

Он выбрался из тележки, прошелся по проулку, отыскал на земле кучу коровьего навоза, набрал его в горсть. И запустил им в любовников. Они закричали, а Ченнайя подскочил к ним и налепил дерьмо на физиономию женщины. А после всунул липкие от навоза пальцы ей в рот и держал их там, хоть она и кусалась; и чем крепче она кусалась, тем большее наслаждение он испытывал, пальцы Ченнайи оставались у нее во рту, пока не сбежались другие возчики и не оттащили его.

Однажды ему пришлось выехать за пределы города – в Баджпи, на стройку, он должен был доставить туда дверную раму.

– Раньше здесь стоял большой лес, – сказал ему один из рабочих-строителей. – Вон там, видишь, все, что от него осталось.

Он указал на далекую горстку деревьев.

И Ченнайя спросил у него:

– А для меня здесь работы не найдется?

На обратном пути он свернул с дороги и поехал к деревьям, на которые показывал строитель. Приблизившись к ним, слез с велосипеда и, обойдя их кругом, увидел среди деревьев высокую скалу, забрался на нее и окинул взглядом окрестности. Он был голоден, потому что ничего в этот день не ел, однако чувствовал себя хорошо. Да, он мог бы жить здесь. Было бы только немного еды, что еще ему нужно? И ноющие мышцы его отдохнули бы. Он прилег, опустил голову на камень, взглянул в небо.

И внезапно вспомнил о своей матери. А следом – о волнении, которое испытал, когда в семнадцать лет приехал из деревни в Киттур. В тот первый день двоюродная сестра провела его по городу, показала достопримечательности. Кожа у нее была белая, и это увеличивало очарование города. Больше он ее ни разу не видел. Вспомнил Ченнайя и о том, что за этим последовало, – о страшном сужении жизни, которая с каждым проведенным им в городе днем становилась все скуднее и мельче. И сейчас он понял: первый день в городе обречен на то, чтобы остаться самым лучшим, – вступая в город, человек в тот же миг обращается в изгнанника из рая.

«Я мог бы стать санньясином[13], – подумал он. – Питаться листьями и травами, жить восходами и закатами». Поднялся ветерок, деревья зашелестели, как будто посмеиваясь над ним.

В город он въехал уже затемно и, чтобы побыстрее добраться до магазина, избрал кратчайший путь – через Маячную гору.

Спускаясь с нее, он увидел впереди два фонарика, красный и зеленый, прикрепленные к чему-то большому, также спускавшемуся, а через секунду понял, что это слон.

Тот самый слон, которого он видел раньше, только теперь с крупа его свисали на проводе габаритные огни.

– Что это значит? – крикнул Ченнайя погонщику.

И погонщик прокричал в ответ:

– Не хочется, чтобы кто-нибудь врезался в нас по темному времени, – тут же ни одного фонаря нет!

Ченнайя откинул голову и захохотал; ничего смешнее он в жизни не видел – слон с габаритными огнями.

– Не заплатили они мне, – пожаловался погонщик.

Он уже привязал слона к торчавшему на обочине дороги столбу и теперь разговаривал с Ченнайей. У погонщика было немного арахиса, однако есть в одиночку ему не хотелось, вот он и рад был поделиться орехами с Ченнайей.

– Наняли, чтобы я покатал их малыша, и не заплатили. Видел бы ты их – пьянствуют с утра до вечера. А мне даже пятидесяти рупий, я больше-то и не просил, не дали.

Он похлопал слона по боку:

– И это после всего, что сделал для них Рани…

– Так устроен мир, – сказал Ченнайя.

– Поганый, выходит, мир, – отозвался, жуя орехи, погонщик. – Совсем поганый. – И он снова прихлопнул слона по боку.

Ченнайя поднял взгляд вверх. Слон косился на него темновато поблескивавшими глазами, точно на них выступили слезы. Он словно хотел сказать, вторя погонщику: «Неправильно тут все устроено».

Погонщик мочился на стену, глядя в небо, изогнув дугой спину и вздыхая с таким облегчением, словно большего счастья он за весь этот день не испытал.

А Ченнайя все вглядывался в грустные, влажные глаза слона. И думал: «Прости, что я обругал твоего брата, когда он потерся хоботом о мою тележку».

Погонщик стоял у стены, глядя, как Ченнайя разговаривает со слоном, и в нем разрастались опасливые предчувствия.

На другой стороне улицы, у торговавшей мороженым лавки, двое мальчишек облизывали эскимо, глазея на Ченнайю. Он лежал в своей тележке – на спине, смертельно уставший после целого дня работы.

«Не видели меня никогда, что ли?» – хотелось ему крикнуть, покрыв голосом шум движения. В животе у него урчало, он устал, проголодался, а обеда, который юноша-тамил вынесет возчикам из магазина мистера Ганеша Паи, оставалось ждать еще целый час.

Один из мальчишек отвернулся – точно гнев, горевший в глазах возчика, стал для него осязаемым; но другой, толстый, светлокожий, продолжал безразлично пялиться на Ченнайю, водя языком вверх и вниз по мороженому.

«Неужели у тебя нет никакого стыда, никакого понятия о достоинстве, а, жирный мудак?»

Ченнайя отвернулся от мальчишек и, чтобы успокоить нервы, заговорил вслух. На глаза ему попалась лежавшая в тележке ржавая пила. Что мешает мне, громко спросил он, перейти через улицу и искромсать мальчишку в лоскуты?

И от одной этой мысли Ченнайя почувствовал себя могучим человеком.

Чей-то палец постучал его по плечу. Если это жирный долбоеб, я его пополам распилю, клянусь Богом.

Но, обернувшись, он увидел юношу-тамила.

– Твой черед, Ченнайя.

Он подъехал к входу в магазин, и юноша вручил ему небольшой сверток из газетной бумаги, обвязанный белой веревочкой.

– Поедешь туда же, куда отвозил столик розового дерева. В дом миссис Инженер. Мы забыли послать ей подарок, и теперь она жалуется.

– О нет, – застонал Ченнайя. – Она же совсем чаевых не дает. Манда каких мало.

– Надо ехать, Ченнайя. Твой черед.

Ехал он без всякой спешки. И, останавливаясь на перекрестках, все оглядывался на валявшуюся в тележке пилу.

Миссис Инженер сама открыла ему дверь и велела подождать снаружи, сказав, что разговаривает по телефону.

– Еда, которую подают в «Львином клубе», так полнит, – услышал он сквозь дверь. – Я за последний год десять кило прибавила.

Ченнайя быстро огляделся вокруг. Ни одного огонька по соседству видно не было. За домом торчала какая-то хибарка, ночного сторожа, наверное, но и в ней свет не горел.

Он схватил пилу, вошел в дом. Хозяйка стояла спиной к нему, между ее блузкой и юбкой виднелась полоска белого тела. Ченнайя почувствовал запах ее духов. И подошел поближе.

Она обернулась, прикрыла трубку ладонью:

– Не сюда, идиот! Положи подарок на пол и убирайся!

Ченнайя в замешательстве замер.

– На пол! – взвизгнула она. – И вон отсюда!

Ченнайя кивнул, уронил пилу на пол и выскочил из дома.

– Эй! Не оставляй ее здесь! Боже!

Он снова вбежал в дом, схватил пилу, выбежал наружу, низко пригнувшись, чтобы не удариться о ветки дерева ним. Бросил пилу в тележку, пила громко лязгнула. Подарок… где же он? Ченнайя схватил подарок, вбежал в дом, опустил сверток на пол и захлопнул за собой дверь.

Послышалось испуганное мяуканье. С дерева за ним внимательно наблюдала кошка. Ченнайя подошел поближе к ней. Как прекрасны ее глаза, подумал он. Эти глаза подобны драгоценностям, упавшим с трона, намеку на мир красоты, которого он, Ченнайя, не знает и никогда не увидит.

Он протянул руки, и кошка спрыгнула к нему.

– Киска, киска, – шептал Ченнайя, гладя ее.

Кошка изгибалась в его руках, ей уже становилось не по себе.

Надеюсь, где-нибудь да и отыщется бедняк, который сможет нанести удар этому миру. Потому что никакого Бога, присматривающего за нами, нет. И никто не придет, чтобы выпустить нас из тюрьмы, в которой мы себя заперли.

Ему хотелось сказать все это кошке – быть может, она передаст его слова другому возчику, а тот наберется храбрости и нанесет необходимый удар.

Он присел у стены, так и держа кошку на руках, продолжая гладить ее. «Может, взять тебя с собой, а, киска?» Но чем он будет кормить ее? И кто станет заботиться о ней в его отсутствие? Ченнайя отпустил кошку. Он сидел, прислонившись спиной к стене, глядя, как кошка осторожно приближается к его тележке, а затем, крадучись, забирается под нее. Ченнайя изогнул шею – посмотреть, что она там делает, – но тут сверху донесся вопль. Это миссис Инженер орала на него из окна верхнего этажа своего дома:

– Я знаю, что ты задумал, бандит, я тебя насквозь вижу! Ни рупии от меня больше не получишь! Катись отсюда!

Ченнайя больше не злился на нее – понимал, что она права. Пора возвращаться в магазин. И скоро опять настанет его черед. Он сел в седло и нажал на педали.

В центре города образовалась пробка, и Ченнайе снова пришлось ехать через Маячную гору. Впрочем, и здесь машин тоже было полно, и продвигались они урывками, понемногу за раз. На середине подъема Ченнайе пришлось остановиться, и он, чтобы удержать тележку на месте, уперся ногой в дорогу. А когда сзади засигналили машины, опять привстал и начал крутить педали. Длинная вереница машин и автобусов следовала за ним – так, точно он тянул ее на незримой цепи.

День четвертый (ближе к вечеру): Перекресток Источника Холодной Воды

Уверяют, что Источник Холодной Воды никогда не иссякал, однако теперь он опечатан, а вокруг него построена кольцевая транспортная развязка. На примыкающих к источнику улицах во множестве селятся представители среднего класса. Здесь бок о бок живут люди свободных профессий, принадлежащие к самым разным кастам – банты, брамины, католики, – хотя те мусульмане, что побогаче, предпочитают жить в Гавани. Здесь же расположен и лучший из клубов города – «Канара-Клуб», большой белый особняк, окруженный ухоженными лужайками. Эти места представляют собой «интеллектуальный» район города, который может похвастаться «Львиным Клубом», «Ротари-Клубом», Масонской ложей, Образовательным центром учения Бахаи, Теософским обществом и филиалом «Французского Альянса», чей главный офис находится в Пондичерри. Из множества расположенных здесь медицинских учреждений наибольшей известностью пользуются больница общего профиля имени Гавелока Генри и стоматологическая клиника доктора Шамбху Шетти «Радостная улыбка». Вблизи перекрестка находится и самая престижная в Киттуре женская школа – средняя школа Святой Агнессы. Наиболее богатая часть района, центром которого является Перекресток Источника Холодной Воды, – это обсаженная китайскими розами улочка, носящая название «переулок Роз». На ней стоят особняки Мабрура Инженера, которого считают богатейшим человеком города, и киттурского парламентария Ананда Кумара.

– Одно дело – завернуть щепотку ганжи в лепешку и сжевать ее под конец дня, чтобы дать отдых мышцам, – это я человеку простить могу, действительно могу. Но курить наркоту – этот ваш «герыч» – в семь утра, а потом валяться в углу с высунутым языком, – такого я ни от кого на моей стройке не потерплю. Ты понял? Может, повторить тебе то же самое по-тамильски – или на каком там языке вы разговариваете?

– Я понял, сэр.

– Ну, и что скажешь? Что ты можешь сказать, сын лысой…

Соумия, держа брата за руку, смотрела, как прораб ругает ее отца. Прораб был человеком молодым, намного моложе отца, – однако он носил форму-хаки, выданную ему строительной компанией, и покручивал левой рукой бамбуковую дубинку, а рабочие, вместо того чтобы встать на защиту ее отца, молча слушали прораба. Он сидел в синем кресле, водруженном на земляной насыпи; сбоку от кресла на деревянном столбе шумно горела газовая лампа. За спиной прораба тянулся ров, выкопанный вокруг наполовину снесенного дома, – дом был забит сором, большая часть крыши его обвалилась, окна зияли пустотой. Прораб в форме и с палкой, с лицом, резко освещенным белым светом лампы, походил на правителя подземного мира, восседающего у врат своего царства.

Под насыпью полукругом выстроились рабочие. Отец Соумии стоял отдельно от всех, украдкой поглядывая на ее мать, пытавшуюся приглушить рыдания, прикрывая рот подолом сари. Мать со слезливым надрывом произнесла:

– Сколько раз я умоляла его бросить «герыч». Сколько раз говорила…

Соумия не понимала, зачем матери понадобилось при всех жаловаться на отца. Раджи сжал ее ладонь:

– Почему они ругают папочку?

В ответ Соумия сжала его ладонь. Молчи.

Прораб вдруг встал из кресла, спустился с насыпи и занес дубинку над головой отца:

– Слушать надо, что тебе говорят…

И дубинка полетела вниз.

Соумия зажмурилась и отвернулась.

Потом рабочие разошлись по палаткам, разбитым на пустоши, которая окружала темный, наполовину разрушенный дом. Отец Соумии лежал на синем матрасе, в стороне от всех; он уже храпел, прикрыв ладонями глаза.

В прежние дни она подошла бы к нему и устроилась у него под боком. Она и сейчас приблизилась к отцу, подергала его за большую ступню, но он ничем ей не ответил. Соумия отошла туда, где обычно готовила рис мать, и прилегла рядом с ней.

Утром ее разбудили молотки и кувалды. Бум! Бум! Бум! Она подошла к дому, оглядела его слезящимися со сна глазами. Отец был на крыше, вернее, на том, что от нее осталось, – сидел на одной из черных железных поперечных балок и пилил ее ножовкой. Под ним разбивали кувалдами стену двое рабочих; от их ударов вверх взлетали облака пыли, оседавшей на отце и его пиле.

Сердце Соумии взыграло.

Она побежала к матери, крича:

– Папочка опять на работе!

Мать работала вместе с другими женщинами; они как раз выходили из дома, неся на головах большие железные тазы, до краев наполненные мусором.

– Иди посмотри, не промок ли Раджи, – велела она, проходя мимо Соумии.

Только тут Соумия и заметила, что моросит дождь.

Раджи лежал на одеяле матери. Соумия разбудила его и отвела в палатку. Раджи хныкал, твердя, что хочет поспать еще. Соумия усадила его на синий матрас. Отец так и не притронулся к вчерашнему рису. Соумия налила в высохший рис дождевой воды, смешала все в кашицу и щепотками принялась засовывать ее Раджи в рот. Он ныл, что еда плохая, и, получая очередную щепоть, кусал пальцы Соумии.

Дождь пошел сильнее, Соумия услышала громкий крик прораба:

– Эй, вы, сыновья лысых женщин, работать как работали!

Едва дождь прекратился, как Раджи изъявил желание покачаться на качелях.

– Сейчас снова польет, – сказала Соумия, однако Раджи настоял на своем. Она подхватила брата на руки и отнесла к старой покрышке от грузовика, подвешенной у забора строительной площадки, усадила в нее и начала раскачивать, выкрикивая: «Раз! Два!»

Вскоре к ним подошел мужчина.

Его смуглая, мокрая кожа была белой от пыли, и Соумия не сразу узнала отца.

– Милая, – сказал он, – ты должна кое-что сделать для папочки.

Сердце ее колотилось слишком быстро, чтобы она могла произнести хоть слово. Ей хотелось, чтобы он сказал «милая» не так, как сейчас, – будто это самое обычное слово, выдыхаемое им вместе с воздухом, – но как раньше, когда оно исходило из самого сердца отца, когда он прижимал ее к груди, обнимал и горячо шептал ей что-нибудь на ухо.

Отец продолжал говорить – все так же странно, невнятно, замедленно, – объясняя, что она должна сделать, а потом ушел назад, к дому.

Соумия отыскала Раджи, который, орудуя осколком стекла, украденным из развалин дома, сосредоточенно резал на мелкие кусочки дождевого червя, и сказала:

– Нам нужно идти.

Оставлять Раджи одного было нельзя, хоть при выполнении поручения наподобие этого он и мог оказаться серьезной помехой. Один раз Соумия оставила его, так он стекляшку проглотил.

– Куда пойдем? – спросил Раджи.

– В Гавань.

– Зачем?

– В Гавани есть одно место, парк, там папочку ждут друзья. Но папочка туда пойти не может, потому что тогда прораб снова побьет его. Ты же не хочешь, чтобы прораб бил папочку на глазах у всех, верно?

– Не хочу, – ответил Раджи. – А что мы будем делать в парке?

– Мы дадим друзьям, которые его ждут, десять рупий, а они отдадут нам то, что очень нужно папочке.

– Что?

Она сказала ему.

Раджи, который всегда серьезно относился к деньгам, спросил:

– Сколько это стоит?

– Он сказал, десять рупий.

– И он дал тебе десять рупий?

– Нет. Папочка сказал, что мы должны их сами раздобыть. Придется просить подаяние.

Пока они шли по переулку Роз, Соумия не отрывала глаз от земли. Как-то раз она нашла на земле пять рупий – да, целых пять! Никогда же не знаешь, что можно найти там, где живут богатые люди.

Они отступили к обочине – белый автомобиль притормозил, чтобы перевалить через рытвину, и Соумия крикнула водителю:

– Дяденька, где здесь порт?

– Порт далеко отсюда, – крикнул он в ответ. – Иди по большой улице, а потом поверни налево.

Задние затемненные стекла машины были подняты, но сквозь водительское Соумия разглядела украшенную золотыми браслетами руку пассажира. Ей захотелось постучать в заднее окошко, однако она помнила правило, которое прораб установил для всех детей стройки: в переулке Роз не попрошайничать. Только на большой улице. И она удержалась.

Все дома переулка Роз сносили, а затем строили заново. Соумия не могла понять, зачем нужно ломать такие красивые, большие, белые дома. Может быть, со временем они просто становятся непригодными для житья, снашиваются, как обувь.

Когда на большой улице загорался красный свет и движение останавливалось, она переходила от авторикши к авторикше, смыкая и размыкая пальцы:

– Пожалейте, дяденька. Я голодаю.

Метод у нее был надежный. Она его у матери переняла. Делалось все так: прося милостыню, Соумия в течение трех секунд смотрела в глаза тому, у кого просила, а затем переводила взгляд на следующего пассажира авторикши.

– Тетенька, я голодная (потирая живот), дайте мне еды (складывая пальцы щепотью и поднося их ко рту).

– Большой Брат, я голодная.

– Дедушка, даже маленькая монетка могла бы…

Пока она трудилась на проезжей части улицы, Раджи сидел на тротуаре – ему полагалось хныкать каждый раз, как мимо проходил хорошо одетый человек. Особо Соумия на него не рассчитывала, но по крайней мере так с ним хлопот было меньше: он и за кошками не гонялся, и погладить бродячую собаку, которая могла оказаться бешеной, не норовил.

К полудню улицу заполнили машины. Из-за дождя оконные стекла их были подняты, и Соумии, чтобы привлечь к себе внимание, приходилось скрестись обеими ладонями в стекло, точно кошке. И вот стекло одной из машин поехало вниз, и Соумия решила, что ей улыбнулась удача.

Руки сидевшей в этой машине женщины были украшены очень красивыми, нанесенными золотой краской, узорами; Соумия уставилась на них, приоткрыв рот. И услышала, как женщина с золотыми руками говорит кому-то, сидящему рядом с ней:

– В последнее время в городе, куда ни кинь взгляд, сплошные нищие. Раньше такого не было.

Ее спутник наклонился вперед, чтобы разглядеть Соумию.

– И все такие смуглые… Откуда они?

– Да кто же их знает.

Всего пятьдесят пайс, и это за час работы.

Она попыталась залезть в остановившийся на красный свет автобус, попросить у пассажиров, однако кондуктор, увидев ее, перегородил собой дверь:

– Не выйдет.

– Почему, дяденька?

– Я, по-твоему, кто, богатей вроде мистера Инженера? Иди проси у кого-нибудь другого, соплюха!

И он, гневно глядя на нее, занес над головой, точно хлыст, красный шнурок своего свистка. Соумия соскочила на дорогу.

– Самый настоящий хреносос, – сообщила она Раджи, у которого нашлось, между тем, что ей показать: лист оберточного пластика с круглыми пузырьками воздуха. Сдавишь такой пузырек – и он громко хлопнет.

Проверив, не смотрит ли на нее кондуктор, Соумия опустилась на колени и положила лист на асфальт, прямо перед колесами автобуса. Раджи присел рядом на корточки.

– Нет, не так. Колеса мимо пройдут, – сказал он. – Сдвинь немного.

Когда автобус тронулся, колеса наехали на лист, пузырьки взорвались, перепугав пассажиров, а кондуктор высунулся в окно – посмотреть, что случилось. Дети припустились бежать.

Снова пошел дождь. Брат и сестра сидели на корточках под деревом. С него упал и разбился о землю кокос, и стоявший рядом мужчина с зонтом подпрыгнул на месте, выругался и убежал. Соумия захихикала, однако Раджи тоже побаивался получить кокосом по голове.

Когда дождь перестал, Соумия подобрала веточку и нарисовала на земле карту города, какой она ее себе представляла. Вот здесь переулок Роз. Вот здесь – все еще близко от переулка – они сейчас сидят. Здесь – Гавань. А здесь нужный им парк в Гавани.

– Ты все понял? – спросила она у Раджи.

Тот кивнул, завороженно глядя на карту.

– Чтобы попасть в Гавань, нам нужно пройти, – она начертила стрелку, – мимо большого отеля.

– А потом?

– А потом найти парк, который в Гавани.

– А потом?

– Там мы получим то, что нужно папочке.

– А потом?

По правде сказать, она и понятия не имела, стоит отель на пути к Гавани или не стоит, но из-за дождя улица опустела, и отель остался единственным местом, около которого сейчас можно было получить милостыню.

– У туристов деньги нужно просить по-английски, – поддразнивала она Раджи по дороге к отелю. – Ты хоть знаешь, как это делается?

Они остановились перед отелем, чтобы полюбоваться стайкой купавшихся в луже ворон.

Солнце сияло на воде, черные тела птиц лоснились от воды, капли которой летели во все стороны, когда вороны встряхивались; Раджи заявил, что ничего красивее в жизни своей не видел.

Перед отелем сидел безрукий и безногий мужчина. Заметив на другой стороне улицы детей, он завопил:

– Пошли прочь, чертовы отродья! Я же сказал вам: чтоб духу вашего тут не было!

Соумия закричала в ответ:

– Сам пошел к черту, урод! Это мы тебе говорили: чтоб духу твоего тут не было!

Мужчина сидел на деревянной доске с колесиками. Как только перед отелем останавливалась на светофоре машина, он подкатывал к ней и просил подаяние; с другой же стороны к машине подбегала Соумия и тоже просила.

Раджи сидел на тротуаре, зевал.

– Почему мы должны просить? Папочка же сегодня работает. Я видел, как он резал эти штуки… – Раджи раздвинул ноги и начал пилить между ними воображаемую балку.

– Молчи.

На красный свет остановились сразу два такси. Мужчина без рук и без ног покатил на своей доске к первой; Соумия подбежала ко второй, просунула в открытое окно обе ладони. В машине сидел иностранец. Когда он увидел Соумию, у него отвисла челюсть, а губы растянулись, образовав совершенное розовое «О».

– Он дал тебе денег? – спросил Раджи у сестры, вернувшейся к нему от такси с белым человеком.

– Нет. Вставай, – сказала она и подняла мальчика на ноги.

Впрочем, после того, как они миновали два красных света, Раджи все понял. Он ткнул пальцем в ее стиснутый кулачок.

– Белый человек дал тебе денег. У тебя есть деньги!

Она подошла к стоявшему у обочины авторикше:

– Гавань – это в какую сторону?

Водитель зевнул:

– Нет у меня денег. Проваливай!

– Я же не денег прошу. Я спрашиваю, где Гавань.

– А я тебе уже сказал: от меня ты ничего не получишь!

Соумия плюнула ему в лицо, схватила брата за руку, и оба побежали что было мочи.

Следующий водитель авторикши, к которому Соумия обратилась с вопросом, оказался человеком добрым.

– До Гавани путь долгий, очень долгий. Может, на автобусе поедете? Туда ходит триста сорок третий. А пешком вам часа два топать, это самое малое.

– У нас денег нет, дяденька.

Водитель дал им монетку в одну рупию и спросил:

– А родители-то ваши где?

Они сели в автобус, заплатили кондуктору.

– Где сходить будете? – крикнул он.

– В порту.

– Этот автобус в порт не идет. Вам нужен номер триста сорок три. А это номер…

Они вылезли из автобуса и пошли пешком.

И пришли к перекрестку Источника Холодной Воды. Здесь, как обычно, работал мальчик – однорукий и одноногий; он скакал на одной ноге от машины к машине – да так шустро, что Соумии никогда не удавалось опередить его, – и просил милостыню. Сегодня кто-то подал ему редиску, большую и белую, и он постукивал ею в ветровые стекла машин, чтобы на него обратили внимание.

– Не смейте здесь попрошайничать, сукины дети! – крикнул он Соумии с Раджи и угрожающе замахнулся редиской.

Они показали ему языки и закричали:

– Урод! Мерзкий урод!

Спустя еще час Раджи расплакался и дальше идти отказался, и Соумии, чтобы покормить его, пришлось порыться в мусорном баке. Она нашла там картонку с двумя печеньями, по одному на каждого.

Пошли дальше. Вскоре у Раджи захлюпало в носу.

– Пахнет морем.

И Соумия тоже услышала этот запах.

Они прибавили шагу. И вот что увидели по пути: мужчину, который вырисовывал на стоявшем при дороге рекламном щите английские слова; двух котов, дравшихся на крыше белого «Фиата»; нагруженную дровами конную телегу; шедшего по середине шоссе слона с охапкой листьев дерева ним на спине; разбитую в аварии машину; дохлую ворону с прижатыми к груди окоченелыми лапками и вспоротым животом, в котором кишмя кишели черные муравьи.

Та к они добрались до Гавани.

Над морем садилось солнце. Дети шли мимо переполненных людьми базаров, отыскивая парк.

– В Гавани нет парков, – сказал им торговавший арахисом старик-мусульманин, – потому здесь и воздух такой плохой. Вы не туда зашли, ребятки.

И, увидев, как вытянулись их лица, старик дал им горсть орехов – пожуйте.

Раджи аж взвыл. Он так проголодался… на черта ему орехи! Он запустил ими в мусульманина, и тот обозвал его дьяволенком.

Раджи это разозлило настолько, что он бросил сестру и побежал куда глаза глядят, а она припустилась за ним, однако догнать брата не смогла – пока он сам не остановился.

– Смотри! – взвизгнул он, указывая на череду калек, сидевших с перебинтованными руками и ногами перед домом с белым куполом.

Дети опасливо миновали прокаженных. И увидели человека, который лежал на скамье, закрыв перекрещенными ладонями лицо, и тяжело дышал. Пройдя мимо этой скамьи, Соумия заметила на берегу, у самого края воды, маленький зеленый сквер.

Тут уж и Раджи притих.

В сквере было шумно. Полицейский лупил по щекам мужчину, очень смуглого:

– Ты туфли украл? Ты?

Очень смуглый мужчина только головой мотал. Полицейский ударил его сильнее:

– Сын лысой женщины, нажрешься дури, а после обувь воруешь? Ах ты…

За кустами, совсем рядом с детьми, прятались трое беловолосых мужчин. Они замахали руками, подзывая к себе Соумию, чтобы и она тоже спряталась. Соумия и Раджи залезли в кусты и стали ждать, когда уйдет полицейский.

Она прошептала одному из беловолосых:

– Я дочь Рамачандрана, человека, который ломает дома богачей в переулке Роз.

Никто из них отца ее не знал.

– А что тебе нужно, девочка?

Она произнесла название так, как запомнила его:

– …ерыч.

Один из троих – похоже, он был у них главным – насупился:

– Скажи еще раз.

Соумия повторила то же слово, он кивнул. Потом достал свернутый из газетной бумаги пакетик, постучал по нему пальцем; из пакетика потекла струйка белого порошка, похожего на толченый мел. Беловолосый вытащил из другого кармана сигарету, разрезал ее по всей длине, вытряхнул табак, насыпал вместо него порошок и снова скрутил сигарету. Потом поднял ее перед собой и протянул свободную руку к Соумии:

– Двадцать рупий.

– У меня только девять, – сказала она. – Возьмите девять.

– Десять.

Она отдала ему деньги, забрала сигарету. И тут ее посетило страшное сомнение.

– Если вы взяли с меня лишнее, если надули, мы вернемся сюда с папочкой, и он всех вас побьет!

Беловолосые мужчины прижались друг к другу, затряслись и захохотали. У них явно не все были дома. Соумия схватила Раджи за руку и побежала с ним из сквера.

В голове ее мелькали обрывки сцены: она показывает папочке то, что принесла для него из такой дали. А он говорит: «Милая» – как говорил раньше, – пылко обнимает ее, и оба они чуть с ума не сходят от взаимной любви.

Вскоре у нее начало жечь левую ногу, и она согнула пальцы ступни, вгляделась в них. Раджи требовал, чтобы сестра несла его на руках, – в общем-то, это честно, думала Соумия, мальчик вел себя сегодня совсем неплохо.

Снова пошел дождь. Раджи расплакался. Она целых три раза пригрозила бросить его, а один раз и вправду бросила и прошла целый квартал, прежде чем он бегом догнал ее и сказал, что за ним погнался огромный белый дракон.

Они залезли в автобус.

– Билеты! – крикнул кондуктор, но Соумия, подмигнув ему, сказала:

– Большой Брат, довезите нас бесплатно, пожалуйста…

Кондуктор улыбнулся и разрешил им постоять у задней двери.

Когда они возвратились в переулок Роз, темень стояла уже непроглядная. Во всех особняках светились окна. Прораб сидел под своей газовой лампой, разговаривая с одним из рабочих. Дом стал ниже ростом – все его поперечные балки были отпилены.

Увидев детей, прораб закричал:

– Опять в окрестностях попрошайничали?

– Нет, не попрошайничали.

– Не ври! Вас целый день не было – чем еще вы могли заниматься? Только попрошайничать в переулке Роз!

Соумия презрительно приподняла верхнюю губу:

– Вы бы сначала спросили, попрошайничали мы там или нет, а потом бы уж и ругались!

Прораб смерил их гневным взглядом, но ничего не сказал, пораженный логикой девочки.

Раджи понесся вперед, выкликая мать. Дети нашли ее одиноко спящей, не сняв мокрого от дождя сари. Раджи подскочил к матери, боднул лбом и принялся, чтобы согреться, потираться о нее, точно котенок; спящая женщина застонала, повернулась на другой бок и стала рукой отталкивать Раджи.

– Амма, – тряс он ее, – амма! Я есть хочу! Соумия меня за весь день ничем не кормила! Заставляла ходить, в автобусы лезть, и все без еды! Белый человек дал ей сто рупий, а она мне ни поесть, ни попить не купила.

– Не ври! – прошипела Соумия. – А печеньки?

Но он продолжал трясти мать:

– Амма! Соумия мне целый день есть-пить не давала!

Дети подрались. Но тут чья-то рука легонько хлопнула Соумию по плечу:

– Милая.

Увидев отца, Раджи глупо ухмыльнулся и отскочил к матери. Соумия с отцом вышли из палатки.

– Ты принесла, милая? Принесла это?

Соумия глубоко вздохнула.

– Вот, – сказала она и вложила в его ладонь пакетик.

Отец поднял пакетик к носу, понюхал, а затем сунул за пазуху; Соумия увидела, как его руки опустились под саронгом до самого паха. Потом он выпростал одну руку. И Соумия поняла, что ее ждет, – отцовская ласка.

Отец взял ее за запястье, сильно сдавив:

– А где сто рупий, которые дал тебе белый человек? Я слышал, что сказал Раджи.

– Никто не давал мне сто рупий, папочка. Клянусь. Раджи врет, клянусь тебе.

– Не ври. Где сто рупий?

Отец замахнулся на нее. Она закричала.

Когда Соумия вернулась в палатку, чтобы лечь рядом с матерью, Раджи еще ныл, жалуясь, что он целый день ничего не ел, что его заставляли ходить туда-сюда, сначала в одно место, потом в другое. Но потом он увидел красные отметины на лице и на шее сестры и примолк. Она же упала на землю и мгновенно заснула.

Киттур: основные данные

ПОЛНОЕ НАСЕЛЕНИЕ (ПО ПЕРЕПИСИ 1981 ГОДА): 193 432 жителей

КАСТА И РЕЛИГИОЗНАЯ ПРИНАДЛЕЖНОСТЬ

(в % к полному населению)

ИНДУСЫ:

Высшие касты

Брамины:

Каннадаязычные: 4 процента

Конканиязычные: 3 процента

Тулуязычные: менее 1 процента

Банты: 16 процентов

Другие высшие касты: 1 процент

Отсталые касты

Хойка: 24 процента

Разнообразные отсталые касты и племена: 4 процента

Далиты (ранее именовавшиеся неприкасаемыми): 9 процентов

МЕНЬШИНСТВА

Мусульмане:

Сунниты: 14 процентов

Шииты: 1 процент

Ахмадие, бохора, исмаилиты: менее 1 процента

Католики: 14 процентов

Протестанты (англиканцы, пятидесятники, Свидетели Иеговы, мормоны): 3 процента

Джайны: 1 процент

Другие религии (в том числе парсы, иудеи, буддисты, брахмо-самаджи и базаи): менее 1 процента

89 жителей заявили, что они ни к какой религии либо касте не принадлежат.

День пятый (утро): Валенсия (вблизи первых перекрестков)

Католический район Валенсия начинается с Гомеопатической больницы имени отца Штайна, названной так в честь миссионера из немецких иезуитов, открывшего здесь богадельню. Валенсия – самый большой район Киттура, значительную часть ее обитателей составляют люди образованные, имеющие работу и владеющие собственными домами. Немногочисленные индусы и мусульмане, приобретавшие в Валенсии участки земли, ни с какими неприятностями здесь не сталкивались, а вот пытавшихся поселиться в этом районе протестантов порою встречали демонстранты, размахивавшие лозунгами и грозившие побить чужаков камнями. Каждое воскресное утро принарядившиеся местные жители, мужчины и женщины, собираются на мессу в кафедральном соборе Богоматери Валенсийской; пение хоралов и гимнов продолжается иногда все утренние часы.

Служившая у Адвоката кухаркой Джаямма всегда охотно давала понять, что если начать считать пережитые кем-либо беды и ужасы, то за ней по этой части никто не угонится. Ее дорогая матушка родила за двенадцать лет одиннадцать детей. Девять из них были девочками. Да, девять! Вот это беда так беда. Ко времени рождения Джаяммы, восьмой из дочерей, грудь матери уже пересохла, и ее, Джаямму, кормили из пластиковой бутылки молоком ослицы. Да, молоком ослицы! Вот это беда настоящая. Золота, которое скопил ее отец, хватило только на то, чтобы выдать замуж шестерых дочерей; последним трем пришлось остаться на всю жизнь старыми девами. Да, на всю жизнь. В течение сорока лет ее сажали то в один автобус, то в другой и посылали в разные города, чтобы она стряпала и наводила чистоту в чужом доме. Чтобы откармливала чужих детей. И ей даже не сообщали заранее, куда она отправится в следующий раз; она могла играть поздним вечером со своим племянником, толстопузеньким Бриджу, и вдруг услышать, как в соседней комнате ее невестка говорит чужаку, тому или этому: «Ну, значит, условились. Если она останется здесь, то будет только хлеб задаром есть, так что, поверьте, вы нам услугу оказываете». А наутро Джаямму уже сажали в автобус. И проходили месяцы, прежде чем ей удавалось снова увидеться с Бриджу. Вот такой была жизнь Джаяммы – беды и ужасы в рассрочку. У кого на этой земле найдется больше причин для жалоб?

Но по крайней мере один ужас, похоже, подходил к концу. Джаямме предстояло покинуть дом Адвоката.

Женщиной она была приземистой, сутулой, лет без малого шестидесяти, с лоснистыми, отливавшими серебром волосами, которые словно бы излучали свет. Большую черную бородавку над ее левой бровью сочли, когда она родилась, добрым предзнаменованием. А под глазами ее всегда, казалось, висели мешочки темной кожи, похожие на зубчики чеснока, сами же глаза слезились от хронического недосыпа и тревог.

Она уложила вещи в большой коричневый чемодан, с которым и приехала в дом Адвоката. Ничего в этом чемодане не прибавилось. Она не украла у Адвоката ни единой пайсы, хотя в доме его царил иногда такой беспорядок, что стянуть что-нибудь было проще простого. Однако Джаямма была женщиной честной. Она вынесла чемодан на парадное крыльцо и стала ждать, когда появится зеленый «Амбассадор» Адвоката. Хозяин обещал подвезти ее до автобусной станции.

– Прощай, Джаямма. Неужели ты и вправду нас покидаешь?

Шаила, принадлежащая к низшей касте служаночка адвокатского дома – и главная за последние восемь месяцев притеснительница Джаяммы, – ухмыльнулась. Ей уже исполнилось двенадцать, на следующий год можно замуж выдавать, однако выглядела она лет на семь-восемь. Смуглое лицо ее было припудрено детской присыпкой «Джонсон-и-Джонсон». Девчонка издевательски хлопала глазами.

– Бесовка низкорожденная! – прошипела Джаямма. – Следи за своими манерами!

Часом позже автомобиль Адвоката въехал в гараж.

– А ты разве не знаешь? – спросил Адвокат, когда Джаямма подошла к нему со своим чемоданом. – Я сказал твоей невестке, что мы могли бы попользоваться тобой еще какое-то время, и она согласилась. Я думал, тебе уже сообщили об этом.

Он захлопнул дверцу машины и пошел принимать ванну, а Джаямма оттащила свой старый коричневый чемодан на кухню и занялась обедом.

– Неужели я так никогда и не покину дом Адвоката, а, Господь Кришна?

На следующее утро старуха стояла у газовой плиты, помешивая чечевичную похлебку. Работая, она втягивала в себя воздух с таким шипением, точно у нее был обожжен язык.

– Сорок лет я прожила среди достойных браминов, Господь Кришна, в домах, где даже ящерицы и жабы были в их прежних жизнях браминами. И посмотри, что со мной стало: я застряла в этом чужом городе среди христиан, и каждый раз, как я собираюсь покинуть его, моя невестка велит мне остаться здесь на срок еще больший…

Джаямма отерла лоб и принялась задавать новые вопросы: что такого натворила она в прежнем существовании – может, она была убийцей, блудницей, пожирательницей детей, грубила святым людям и старцам? Почему ей выпала доля попасть сюда, в дом Адвоката, и жить рядом с низкорожденной?

Она поджарила лук, нарезала кориандр, бросила их в похлебку и, перемешивая ее, добавила туда же из пластиковых пакетиков порошки красного карри и глутамата натрия.

– Хай! Хай!

Джаямма вздрогнула и уронила в варево ложку. А затем метнулась к решетке, тянувшейся вдоль задней стены адвокатского дома, и выглянула наружу.

Шаила сидела, хлопая в ладоши, на заборе, окружавшем владения Адвоката, а по соседскому, христианскому двору с секачом в руках гонялась за петухом толстогубая Рози. Осторожно приоткрыв дверь, Джаямма вышла на задний двор, чтобы получше разглядеть происходящее. «Хай! Хай! Хай!» – ликующе вскрикивала Шаила. Петух, клекоча и кудахча, заскочил на растянутую поверх колодца зеленую сетку, и там Рози поймала наконец несчастную птицу и принялась перерезать ей горло. Петух до отказа высунул язык, глаза его полезли на лоб. «Хай! Хай! Хай!»

Джаямма перебежала кухню, нырнула в маленькую темную молельню и заперлась в ней.

– Кришна… Мой Господь Кришна…

Молельня служила также кладовкой для

риса и личным жилищем Джаяммы. При размере семь на семь футов в этой комнатушке оставалось между алтарем и мешками с рисом как раз столько места, чтобы Джаямма могла ночами свертываться в клубочек и спать, а ни о чем большем она Адвоката и не просила. (Первоначальное его предложение разделить комнату для слуг с низкорожденной девицей она отвергла наотрез.)

Джаямма протянула руку к алтарю, сняла с него черную шкатулку, медленно открыла. В шкатулке покоился отлитый из серебра бог-младенец – ползущий на четвереньках, голый, со сверкающими ягодицами, – бог Кришна, единственный друг и защитник Джаяммы.

– Кришна, Кришна, – негромко, нараспев произнесла Джаямма, держа малютку-бога в ладонях и потирая пальцами его серебряные ягодицы. – Ты видишь, что творится вокруг меня, – меня, высокородной браминки!

Она присела на один из мешков с рисом, стоявших рядком вдоль стены молельни, – каждый окружала канавка, засыпанная желтоватым дустом. А присев, подтянула колени к груди, привалилась затылком к стене и задышала глубоко и размеренно, впивая аромат дуста – странный, успокаивающий, удивительно влекущий. Потом, вздохнув, отерла лоб подолом своего алого сари. На потолке комнатушки играли пятна солнечного света, отраженного листьями росших вокруг дома бананов.

Джаямма закрыла глаза. От запаха дуста на нее напала дремота. Тело ее распрямилось, руки и ноги обмякли, и через несколько секунд она уже спала.

Разбудил ее маленький пухлый Картик, сын Адвоката, светивший ей в лицо фонариком. Такой у него был способ будить ее.

– Я есть хочу, – объявил он. – Что-нибудь готово?

– Брат! – Старуха вскочила на ноги. – У нас на заднем дворе творят черную магию! Шаила и Рози убили петуха и теперь занимаются черной магией!

Мальчик, скептически глядя на нее, выключил фонарик.

– О чем ты говоришь, старая карга?

– Пойдем, – глаза кухарки круглились от возбуждения, – пойдем!

Она уговорила маленького хозяина пройти с ней по длинному коридору к комнате слуг.

По пути они остановились у металлической решетки, сквозь которую виден был задний двор. Там росли невысокие бананы, висело на веревке постиранное белье, а за черной стеной двора начинались владения соседа-христианина. Во дворе никого не было. Сильный ветер сотрясал бананы, листок бумаги кружил по двору, точно дервиш. Мальчик увидел, как жутковато покачиваются на веревке простыни. Похоже, они прониклись теми же подозрениями, что и кухарка.

Джаямма знаком показала Картику: тише, как можно тише. И надавила на дверь в комнату слуг. Дверь оказалась запертой.

Когда старуха отперла ее, из комнаты пахнуло маслом для волос и детской присыпкой, – мальчик зажал нос.

Джаямма указала ему на пол комнаты.

На полу хорошо различался начерченный белый меловой треугольник, вписанный в красный, меловой же, квадрат; в вершинах треугольника возвышались горки сушеной мякоти кокоса. А внутри треугольника имелся еще один кружок, засыпанный иссохшими до черноты цветами. В самом центре кружка искрился синий стеклянный шарик.

– Это черная магия, – сказала Джаямма.

Мальчик кивнул.

– Шпионы! Шпионы!

В проеме двери стояла Шаила. Стояла и тыкала пальцем в Джаямму:

– Ты, старая карга! Разве я не говорила тебе, чтобы ты не лезла в мою комнату?

Лицо старухи задергалось.

– Брат! – воскликнула она. – Видишь, как эта низкорожденная разговаривает с браминами?

Картик погрозил девушке кулаком:

– Эй! Это мой дом, куда хочу, туда и захожу, поняла?

Шаила яростно уставилась на него:

– Думаешь, со мной можно обращаться как со скотиной? Ну погоди…

Перебранку прервали три громких гудка. Шаила опрометью понеслась к воротам, мальчик ушмыгнул в свою комнату и открыл там учебник, Джаямма в панике забегала по столовой, расставляя по обеденному столу тарелки из нержавеющей стали.

В прихожей хозяин дома снял туфли и бросил их в сторону стойки для обуви. Попозже Шаила поставит их на место. Он быстро принял душ и вышел в столовую – высокий усатый мужчина, отрастивший пышные бакенбарды в стиле предыдущего десятилетия. За обеденный стол хозяин неизменно усаживался по пояс голым, с одним лишь ожерельем брамина на дряблой груди. Поел он быстро и безмолвно, прервавшись лишь один раз – чтобы бросить взгляд в угол потолка. Порядок в доме поддерживался движениями хозяйских челюстей. Джаямма прислуживала за столом. Картик, как всегда, ел вместе с отцом. В гараже Шаила полила из шланга и досуха вытерла зеленый «Амбассадор».

После обеда Адвокат в течение часа читал газету в телевизионной комнате, затем туда вошел мальчик и начал рыться, отыскивая черный пульт, в груде бумаг и книг, наваленных на стоявший посреди комнаты столик из сандалового дерева. Джаямма и Шаила тоже робко вошли в комнату и присели на корточки в углу, ожидая, когда заработает телевизор.

В десять часов вечера в доме уже не горел ни один светильник. Хозяин и Картик спали в своих комнатах.

А в темной комнате служанки продолжалось злобное шипение:

– Ведьма! Ведьма! Безродная ведьма, ты черную магию делаешь!

– Браминская карга! Сумасшедшая старая браминская карга!

Раздор продолжался всю следующую неделю. Всякий раз, как Шаила проходила мимо кухни, старая кухарка-браминка призывала на намасленную голову низкорожденной девки мстительный гнев тысячи богов.

– Что же это за времена такие, если брамины допускают в свои дома девчонок из низшей касты? – ворчала она по утрам, помешивая чечевичную похлебку. – Что стало с законами касты, почему так низко пала вера, о Кришна?

– Опять сама с собой разговариваешь, старая дева? – Это девчонка просунула голову в дверь кухни, и Джаямма запустила в нее неочищенной луковицей.

Завтрак. Перемирие. Девушка выставила за порог своей комнаты тарелку из нержавеющей стали, Джаямма навалила на нее целую гору белого риса, щедро полив чечевичной похлебкой. «У меня никто голодать не будет, – бормотала она, – даже заклятый враг. Да, вот именно: даже заклятый враг. Брамины так не поступают».

После завтрака она разостлала на полу, прямо перед комнатой служанки, газету, надела очки и начала, раз за разом шумно вздыхая, читать – громко и медленно, складывая из букв слова, а из слов предложения. Когда же мимо прошла Шаила, Джаямма швырнула газету ей в лицо:

– Вот – ты же умеешь читать и писать, а? На, почитай газету!

Девушка гневно запыхтела и ушла в свою комнату, громко хлопнув дверью.

– Думаешь, я забыла, как ты обманула Адвоката, а, маленькая хойка? Он человек душевный, вот ты и пришла к нему под вечер с глупой улыбкой на твоей низкорожденной рожице и заныла: хозяин, я не умею читать. И писать не умею. Я хочу научиться читать. Я хочу научиться писать. И разве он не поехал сразу же на Зонтовую улицу, в книжный магазин Шенойя, и не накупил для тебя дорогих книг, чтобы ты читать-писать научилась? А ради чего? Где это видано, чтобы низкорожденные умели читать и писать? – поинтересовалась Джаямма у закрытой двери. – Что, разве не обманула ты Адвоката?

Разумеется, эта девица быстро утратила всякий интерес к книгам. Они валялись кучей у стены в ее комнате, сама же она дни напролет болтала с губастой соседкой-христианкой, а Джаямма взяла да и продала все ее книги скупщику макулатуры, муслиму. Ха! Показала ей!

Под конец рассказа Джаяммы о постыдном мошенничестве с чтением и письмом дверь в комнату служанки отворилась, из нее высунулась Шаила и осыпала Джаямму истошными проклятиями.

В тот вечер, за обедом, Адвокат сказал:

– Я слышал, что у нас всю неделю какой-то крик стоит… в доме должно быть тихо. Картику нужно готовиться к экзаменам.

Джаямма как раз принесла в столовую кастрюлю, держа ее обернутыми в края сари пальцами. Она опустила чечевичную похлебку на стол.

– Это не я шум поднимаю, хозяин, – это все хойка! Она не знает наших браминских порядков.

– Может, она и хойка, – сказал, слизывая с пальцев прилипшие рисинки, Адвокат, – но девушка она чистоплотная и трудолюбивая.

Убирая после обеда со стола, Джаямма все еще тряслась от негодования, вызванного хозяйским попреком.

Успокоилась Джаямма, только когда в доме погас свет и она улеглась, окутанная привычными парами дуста, в молельной и открыла черную шкатулочку. Малютка-бог улыбнулся ей.

О Кришна, если уж говорить о бедах и ужасах, кто видел их больше, чем Джаямма? И она в который раз поведала долготерпеливому божеству о том, как попала в Киттур; как невестка приказала ей: «Джаямма, оставь нас и уходи, жена Адвоката легла в бангалорскую больницу, кто-то должен ухаживать за маленьким Картиком», – предполагалось, что она, Джаямма, пробудет здесь месяц или два. А их прошло – с тех пор, как она в последний раз виделась со своим маленьким племянником Бриджу, как обнимала его и играла с ним в крикет, – уже восемь. О да, младенец Кришна, вот это беды так беды!

На следующее утро Джаямма снова уронила ложку в похлебку, потому что Картик, подкравшись сзади, ткнул ее пальцем под ребра.

Она прошла за ним из кухни в комнату служанки. Посмотрела, как мальчик разглядывает рисунок на полу и синий шарик в центре рисунка.

В глазах мальчика словно свет зажегся – свет хозяйской жадности, который Джаямма видела за сорок лет множество раз.

– Ты только посмотри, – сказал Картик. – Этой девчонке хватает наглости рисовать такие картинки в моем собственном доме…

Они вдвоем подобрались, пригнувшись, к желтой решетке, понаблюдали за Шаилой, направлявшейся вдоль дальней стены двора к христианским владениям. Со стороны накрытого зеленой сеткой широкого колодца донесся какой-то глухой стук. Вокруг колодца с квохтаньем забегали петухи и куры. У стены показалась Рози. Шаила и христианка поговорили немного. День был наполнен блеском, вспыхивавшим и угасавшим. Яркий свет разливался, и тут же отступал, и разливался снова, и глянцевые зеленые кроны кокосов загорались и меркли, будто огни фейерверка.

Рози ушла, Шаила бесцельно бродила по двору. Они увидели, как девушка наклонилась над кустами жасмина, сорвала несколько цветков и воткнула их себе в волосы. Пару мгновений спустя Картик начал размашистыми, скребущими движениями почесывать ногу – Джаямме он показался похожим на медведя, который чешет бок о ствол дерева. Пальцы его скребли кожу, поднимаясь от ляжек к паху; Джаямма с отвращением наблюдала за ним. Что сказала бы мать мальчика, увидев, чем он сейчас занимается?

Шаила уже шла вдоль бельевой веревки. Тонкие хлопковые простыни сверкали, когда на них падал пробивавшийся сквозь облака свет, точно экраны кинотеатров. Девушка завернулась в одну из них и вдруг превратилась в нечто округлое и бесформенное, в темноватое вздутие, похожее на живот беременной женщины. А затем из-под белой простыни поплыл заунывный звук. Девушка запела:

Звездочка шепчет о том,

Как мое сердце стремится

Еще раз увидеть тебя,

Мой малыш, мой голубчик, мой царь.

– Я знаю эту песенку… Жена моего брата пела ее Бриджу… моему маленькому племяннику…

– Тише. Она услышит тебя.

Шаила выбралась из-под свисавших с веревки полотнищ и неторопливо направилась к дальнему краю двора, туда, где росли вперемешку деревья ним и кокосовые пальмы.

– Интересно, часто ли она вспоминает о матери, о сестрах?.. – прошептала Джаямма. – Сладко ли жить девушке вдали от семьи?

– Мне надоело ждать! – пробурчал Картик.

– Нет, брат, постой!

Однако он уже заскочил в комнату служанки. Послышался торжествующий вопль, и Картик выбежал в коридор, сжимая в пальцах синий шарик.

Вечером Джаямма сидела на пороге кухни, просеивая рис. Очки ее сползли к середине носа, лоб избороздился морщинами. Она оглянулась на комнату служанки, запертую изнутри, – из комнаты доносились рыдания – и крикнула:

– Хватит реветь! Ты должна быть стойкой. Служанкам вроде нас, работающим у чужих людей, необходимо научиться стойкости.

Звучно глотавшая слезы Шаила завопила из-за запертой двери:

– Заткнись, браминская карга, сама только и знаешь, что жаловаться на судьбу! Это ты сказала Картику, будто я черной магией занимаюсь!

– Не смей обвинять меня в таких делах! Я никогда ему про твою черную магию не говорила!

– Врунья! Врунья!

– И вруньей меня обзывать не смей, хойка несчастная! Зачем же еще ты рисовала на земле треугольники, если не для черной магии? Меня тебе и на минуту не одурачить!

– Ты что, не поняла, что мои треугольники – это просто игра? Совсем из ума выжила, старая карга?

Джаямма захлопнула окно; крупинки риса рассыпались по порогу. Она ушла в молельню и закрылась там.

Ее разбудил звучавший в комнате служанки слезливый монолог – такой громкий, что он проникал сквозь стену молельни:

– Не хочу я здесь жить… Я не хотела покидать моих подруг, наши поля, наших коров и приезжать сюда. Но моя мать сказала: «Ты должна отправиться в город и поработать у адвоката Панчиналли, иначе тебе золотого ожерелья не добыть. А без золотого ожерелья кто возьмет тебя в жены?» Но я с тех пор, как пришла сюда, никакого золотого ожерелья не видела – только беды, беды, беды!

Тут уж и Джаямма закричала в стену:

– Беды, беды, беды – послушайте, как она разговаривает, совсем как старуха! Твое несчастье – ничто. Вот я знала настоящие беды.

Рыдания прекратились. Джаямма рассказала низкорожденной о нескольких своих бедах. В обеденный час она принесла миску риса к комнате служанки. Постучала в дверь, однако Шаила ее не отперла.

– Какая она у нас надменная маленькая мисс!

Джаямма колотила в дверь, пока та не открылась, а затем отдала девушке рис с чечевичной похлебкой и проследила, чтобы Шаила все съела.

На следующее утро две служанки уже сидели на пороге бок о бок.

– Скажи, Джаямма, что нового на свете?

Шаила сияла. Цветы в волосах, «джонсоновская» присыпка на лице – все вернулось по прежним местам. Джаямма, состроив презрительную гримасу, оторвалась от газеты:

– Зачем у меня-то спрашивать, ты ведь умеешь читать и писать, разве нет?

– Ну перестань, Джаямма, тебе же известно, что мы, низкорожденные, ничего такого не умеем… – Девушка чарующе улыбнулась. – Если бы вы, брамины, не читали за нас, мы бы совсем ничего не знали…

– Ладно уж, сиди, – снисходительно сказала старуха. И принялась медленно листать страницы, пересказывая новости, которые представлялись ей интересными. – Вот тут написано, что в округе Тумкур один святой человек овладел искусством, которое позволяет ему взлетать в воздух одним только усилием воли. Он может подниматься на высоту в семнадцать футов, а после плавно опускаться на землю.

– Правда? – недоверчиво спросила девушка. – А кто-нибудь видел, как он летает, или все просто верят ему на слово?

– Конечно же, многие видели! – сердито ответила Джаямма и в доказательство пристукнула пальцем по газетной странице. – Разве сама ты никогда не видела волшебства?

Шаила захихикала как ненормальная, вскочила на ноги, выбежала на задний двор и скрылась среди кокосовых пальм. И вскоре Джаямма услышала, как из-за них доносится ее песенка.

Дождавшись возвращения Шаилы в дом, она сказала:

– Что подумает твой муж, если увидит тебя такой дикаркой? У тебя все волосы растрепались.

И девушка опустилась на порог, а Джаямма умаслила ее волосы и свила из них поблескивающие черные косы, при виде которых в сердце любого мужчины возгорелось бы жаркое пламя.

В восемь вечера старуха и девушка вместе пошли смотреть телевизор. И смотрели до десяти, пока Картик его не выключил.

Посреди ночи Шаилу разбудил стук распахнувшейся двери ее комнаты.

– Сестра…

Шаила различила в темноте просунувшуюся в комнату среброволосую голову.

– Сестра… позволь мне провести эту ночь здесь… вокруг кладовки привидения шастают, да…

Тяжело отдувавшаяся, обильно потевшая Джаямма едва ли не ползком забралась в комнату служанки, привалилась к стене и уронила голову между коленей. Девушка пошла посмотреть, что происходит в кладовке, и возвратилась, хихикая.

– Джаямма… это не привидения, просто в доме христиан подрались два кота… вот и все…

Но старуха уже спала, рассыпав по полу седые волосы.

Начиная с этой ночи Джаямма, услышав, как за стеной ее спальни визгливо вопят прикинувшиеся котами демоны, приходила спать в комнату Шаилы.

Был канун праздника Навратри[14]. Никаких известий о том, когда она сможет отправиться домой, Джаямма от родных так и не получила, да и сам Адвокат не говорил об этом ни слова. Неочищенный пальмовый сахар снова подорожал. И керосин тоже. Джаямма прочла в газете, что в Керале один живущий в роще святой человек научился перелетать с дерева на дерево, – правда, деревья ему годились не абы какие, а только арековые пальмы. Ожидалось, что в следующем году состоится неполное солнечное затмение, а это могло быть предзнаменованием конца света. Член коалиционного кабинета В. П. Сингх обвинил премьер-министра в коррупции. Правительство могло пасть в любой день, и тогда в Дели наступит хаос.

Вечером, после обеда, Джаямма обратилась к Адвокату с предложением – в священный день она могла бы посетить с Картиком храм Киттама-Дэви, стоящий у железнодорожного вокзала.

– Матери его не стало, но он же не должен из-за этого забывать о молитвенном обычае, правда? – робко произнесла она.

– Хорошая мысль… – И Адвокат снова уткнулся в газету.

Джаямма вздохнула, набираясь храбрости.

– Если бы вы могли дать мне пять рупий на рикшу…

Миг спустя она постучалась в дверь девушки. И торжествующе разжала перед Шаилой ладонь:

– Пять рупий! Адвокат дал мне пять рупий!

Джаямма искупалась, обильно намыливаясь сандаловым мылом, в отведенной слугам ванной комнате. Потом заменила алое сари на пурпурное и направилась к комнате мальчика, наслаждаясь запахом своей кожи и чувствуя себя важной персоной.

– Одевайся, брат, а то мы пропустим пятичасовую пуджа[15].

Мальчик сидел на кровати, нажимая на кнопки маленькой, в ладонь величиной, электронной игры. Бип! Бип! Бип!

– Я не пойду.

– Брат, это же храм. Мы должны пойти туда!

– Нет.

– Брат… Что сказала бы твоя матушка, если б она…

Мальчик отложил игру, подошел к двери и захлопнул ее перед носом Джаяммы.

Она лежала в кладовке, ища утешение в ароматах дуста и созерцании серебряных ягодиц младенца Кришны. Дверь со скрипом приотворилась. Темное, покрытое детской присыпкой «Джонсон и Джонсон» личико улыбнулось Джаямме.

– Джаямма, а Джаямма… возьми в храм меня вместо…

Вскоре обе служанки степенно восседали в авторикше.

– Подожди здесь, – сказала Джаямма у входа в храм. Она купила, потратив собственные пятьдесят пайс, пучок цветов. – Держи.

Когда они вошли в храм, Джаямма подвела девушку к священнику, чтобы та отдала ему корзинку с цветами.

Верующие толпились вокруг серебряного лингама[16]. Маленькие мальчики подпрыгивали, пытаясь притронуться к развешанным вокруг божества серебряным колокольчикам. Ничего у них не получалось – их отцам приходилось поднимать детей на руках. Джаямма удержала попытавшуюся подскочить повыше Шаилу:

– Хочешь, подсажу тебя?

В пять часов началась пуджа. Бронзовые блюда, пламя, поднимающееся над камфарными кубиками. Две женщины дули в огромные раковины; потом послышались удары в бронзовый гонг, все ускорявшиеся, ускорявшиеся. А затем появился брамин с медным блюдом, на одном из краев которого горел огонь, и Джаямма уронила на блюдо монету, а девушка провела над священным огнем ладонями.

Они посидели на веранде храма, под свисающими со стен гигантскими барабанами, в которые бьют во время свадеб. Джаямма заметила направлявшуюся к воротам храма женщину в блузке без рукавов и сказала, что это сущий скандал. Шаила же считала, что такие безрукавки «очень спортивные». Потом показался шедший в храм отец с плачущей дочерью. Джаямма с Шаилой поворковали над ней, и девочка притихла.

Храм две служанки покинули неохотно. Пока они ждали на улице рикшу, с деревьев взлетали птицы. Садилось солнце, сияющие облака висели один над другим, точно орденские ленточки. Джаямма заспорила с водителем моторикши о цене, за которую он отвезет их домой. Шаила, слушая их, хихикала, сердя и старуху, и водителя.

– Джаямма, ты слышала Великую Новость?

Старуха подняла взгляд от расстеленной на пороге газеты, сняла очки и заморгала, глядя на девушку.

– Насчет цены на пальмовый сахар?

– Нет, другую.

– Насчет мужчины из Касаргода, который родил младенца?

– И не эту. – Девушка стыдливо улыбнулась. – Я выхожу замуж.

Джаямма приоткрыла рот. Потом опустила голову, подняла с пола очки, потерла глаза.

– Когда?

– Через месяц. Мои родственники обо всем уже договорились. Адвокат сказал мне об этом вчера. Он пошлет мое золотое ожерелье прямо в нашу деревню.

– Думаешь, ты теперь царица, да? – сердито спросила Джаямма. – Раз тебя выдают за какого-то деревенского олуха?

Но Шаила уже бежала к стене, за которой лежали владения соседа, поделиться новостью с губастой христианкой. И весь этот день девушка напевала:

– А я замуж выхожу, а я замуж выхожу!

Джаямма предостерегла ее из кухни:

– По-твоему, выйти замуж – такое уж большое счастье? А знаешь ли ты, что случилось с моей сестрой Амбикой?

Однако девушка была слишком занята собой и ничего слушать не желала. Просто пела и пела:

– А я замуж выхожу, а я замуж выхожу!

Поэтому ночью историю несчастной Амбики, понесшей наказание за грехи ее прежней жизни, пришлось выслушать младенцу Кришне.

Амбика, шестая из дочерей и последняя из выданных замуж, считалась в семье красавицей. Один богатый врач пожелал, чтобы она стала женой его сына. Когда жених посетил их дом, дабы познакомиться с Амбикой, он поминутно удалялся в уборную. «Видите, какой он застенчивый», – хихикали женщины. Всю брачную ночь он пролежал спиной к Амбике. И всю ночь прокашлял. А утром она увидела на простынях кровь. И муж сообщил ей, что она вышла за человека, больного туберкулезом, да еще и в последней стадии. Он хотел честно предупредить об этом невесту, но ему не позволила мать. «Несчастная девочка, кто-то наложил на твою семью заклятие черной магии», – говорил он, когда тело его начинали бить приступы кашля. А месяц спустя он умер на больничной койке. И его мать уверила всю деревню, что и Амбика, и все ее сестры прокляты, и желающих взять замуж других сестер уже не нашлось.

– Вот потому-то я и осталась девицей, – уведомила Джаямма младенца Кришну. – А у меня были такие густые волосы, такая золотистая кожа, меня красавицей считали, понимаешь?

И она, подозревая, что малютка бог не очень-то ей поверил, изогнула дугою брови, совсем как актриса в кино.

– Иногда я думаю, что это звезды решили оставить меня незамужней. А вдруг и меня обманули бы, как Амбику? Лучше уж быть старой девой, чем взять да и стать вдовой… А эта малышка из низшей касты все утро пела о том, что выходит замуж… – И, лежа в темноте, Джаямма голосом низкорожденной пропела специально для малютки бога: – А я замуж выхожу, а я замуж выхожу…

Настал день прощания с Шаилой. Адвокат сказал, что сам отвезет ее домой в своем зеленом «Амбассадоре».

– Я уезжаю, Джаямма.

Старуха расчесывала, сидя на пороге, свои серебристые волосы. В том, как Шаила произнесла ее имя, ей послышалась намеренная издевка.

– Скоро я выйду замуж.

Старуха продолжала расчесывать волосы.

– Пиши мне иногда, ладно, Джаямма? Ведь вы, брамины, умеете сочинять такие хорошие письма, лучше не бывает…

Джаямма швырнула пластмассовую расческу в угол кладовки:

– Чтоб тебя черти в ад утащили, мелкая низкорожденная гнида!

Прошло несколько недель. Теперь Джаямме приходилось выполнять и ту работу, которой прежде занималась девушка. Помыв после поданного ею же обеда посуду, она чувствовала, что сил у нее никаких уже не осталось. О том, чтобы нанять новую служанку, Адвокат ни словом не обмолвился. И Джаямма поняла: отныне ей придется работать и за низкорожденную тоже.

Вечерами она, распустив длинные серебристые волосы, прогуливалась по заднему двору. И как-то ей помахала рукой Рози, толстогубая христианка.

– Как там Шаила? Вышла она замуж?

Впавшая в замешательство Джаямма сумела только улыбнуться в ответ.

Она начала присматриваться к Рози. Как все-таки беззаботны эти христианки – едят что хотят, выходят замуж и разводятся, когда им захочется.

В одну из ночей вернулись два демона. Долгие минуты Джаямма пролежала, словно парализованная, вслушиваясь в визгливые вопли призраков, снова принявших обличие котов. А потом, стиснув в руках статуйку младенца Кришны и погладив его серебряные ягодицы, присела на окруженный канавкой с дустом мешок риса и запела:

Звездочка шепчет о том,

Как мое сердце стремится

Еще раз увидеть тебя,

Мой малыш, мой голубчик, мой царь.

На следующий вечер, за обедом, Адвокат заговорил с ней. Он получил письмо от матери Шаилы.

– Они пишут, что их не устраивает размер золотого ожерелья. И это после того, как я заплатил за него две тысячи рупий, представляешь?

– На некоторых ничем не угодишь, хозяин… что тут можно поделать?

Он почесал левой рукой голую грудь и рыгнул.

– В этой жизни человек обречен быть слугой своих слуг.

Ночью Джаямма никак не могла заснуть, ее томила тревога. А что, если Адвокат и ее обманул с оплатой?

Однажды утром Картик бросил в ее рисовое сито письмо:

– Тебе!

Стряхнув рисинки, Джаямма дрожащими пальцами надорвала конверт. Только один человек на свете и писал ей письма – ее невестка, жившая в Деревне Соляного Рынка. Расправив письмо на полу, Джаямма принялась складывать из букв одно слово за другим.

«Адвокат дал нам знать, что собирается переехать в Бангалор. Ты, разумеется, вернешься к нам. Но не думай, что это надолго, мы уже подыскиваем дом, в который тебя можно будет послать».

Джаямма медленно сложила письмо, спрятала его под сари, на животе. Чувствовала она себя так, точно ее ударили по лицу: Адвокат даже не потрудился сообщить ей эту новость. «Ладно, пусть так, – кто я для него? Служанка, каких много».

А еще через неделю он пришел в кладовку, постоял на пороге, пока Джаямма торопливо поднималась с пола, стараясь привести в порядок волосы.

– Заработанные тобой деньги я уже отослал твоей невестке, в Деревню Соляного Рынка, – сказал он.

Таковы были обычные условия, на которых работала Джаямма, – плата за ее труд никогда ей в руки не попадала.

Адвокат помолчал.

– Мальчику нужен кто-то, кто будет присматривать за ним… А у меня в Бангалоре родственники живут…

– Я надеюсь на самое лучшее для вас и для хозяина Картика, – произнесла Джаямма, с неторопливым достоинством поклонившись Адвокату.

В воскресенье она уложила вещи, какими пользовалась весь последний год, в тот же чемодан, с которым приехала к Адвокату. Единственным, что опечалило ее, было прощание с младенцем Кришной.

На этот раз Адвокат подвозить Джаямму не собирался, ей предстояло идти на автобусную станцию пешком. Автобус отходил в четыре, а пока что она прогуливалась по двору, среди свисающего с веревки белья. И думала о Шаиле. Девочка бегала здесь, простоволосая, точно какая-нибудь беззаботная соплячка, а теперь стала замужней женщиной, хозяйкой дома. Все в этой жизни меняются, движутся куда-то, думала Джаямма, только она остается кем была: девственницей. Она обернулась, чтобы взглянуть на дом, и безрадостно подумала: «Сегодня я в последний раз смотрю на дом, в котором провела больше года моей жизни». Джаямма помнила все дома, в которые ее посылали за последние сорок лет, чтобы она ухаживала за чужими детьми. От времени, проведенного в этих домах, у нее не осталось ничего; она так и была незамужней, бездетной, безденежной. Подобно стакану, из которого выпили чистую воду, жизнь ее не сохранила следов прошедшего – разве что тело состарилось, глаза ослабли, да в коленях поселилась ноющая боль. Пока я не умру, ничто для меня не изменится, думала старая Джаямма.

И тут всю ее мрачность точно рукой сняло. Она увидела синий резиновый мячик, притаившийся в зарослях китайской розы. Мячик походил на один из тех, которыми Картик играл в крикет; может, он бросил его здесь, потому что мяч продырявился? Джаямма подняла его, поднесла поближе к глазам, чтобы рассмотреть получше. Никаких дырок видно не было, однако, прижав мяч к щеке, она почувствовала, как кожу ее с шипением овевает воздух.

Со свойственной всем слугам инстинктивной осторожностью старая кухарка обвела глазами двор. И, глубоко вздохнув, бросила синий мяч в сторону дома. Мяч ударился о стену и, отскочив, вернулся к ней.

Хорошо!

Джаямма снова повертела мяч в руках. Он немного поблек, но еще отблескивал приятной синевой. Она понюхала его. Очень хороший мяч.

И Джаямма пошла к Картику, сидевшему у себя в комнате на кровати, – бип! Бип! Бип! Каким похожим на фотографию своей матери становится он, подумала Джаямма, когда вот так сводит брови, поглощенный игрой; складочка на его лбу – словно книжная закладка, оставленная скончавшейся женщиной.

– Брат…

– М-м?

– Я возвращаюсь в дом моего брата, сегодня… В мою деревню. Сюда больше не вернусь.

– Хм.

– Пусть тебя вечно осеняют благословения твоей дорогой матушки.

– Хм.

– Брат…

– Ну что? – Голос его дрогнул от раздражения. – Что ты ко мне лезешь все время?

– Брат… тот синий мяч на дворе, проколотый, ведь он же тебе не нужен, правда?

– Какой еще мяч?

– Можно я возьму его для моего маленького Бриджу? Он так любит играть в крикет, а денег на покупку мяча иногда не хватает…

– Нет.

Мальчик не смотрел на нее. Жал на кнопки игры.

Бип!

Бип!

Бип!

Бип!

– Брат… вы купили девушке низкой касты золотое ожерелье… неужели вы не можете дать мне всего лишь синий мяч для Бриджика?

Бип!

Бип!

Бип!

Бип!

Джаямма с ужасом подумала о том, сколько еды она скормила этому толстому отродью, о том, как в жаркой маленькой кухоньке пот с ее лба капал в чечевичную похлебку, пока этот мальчик не стал таким, какой он теперь, – пухлым, округлым, точно животное, откормленное на заднем дворе христианского дома. И ей вдруг представилось, как она гонится с секачом в руке за этим жирным мальчишкой, как хватает за волосы и заносит секач над его исторгающей визг головой. Хрясь! Она опускает секач – язык мальчишки высовывается наружу, рожа раздувается, а сам он…

Старуха задрожала.

– Ты лишившееся матери дитя, ты брамин. Я не хочу дурно думать о тебе… прощай, брат…

Она вышла с чемоданом во двор, в последний раз взглянула на мяч. И пошла, сутулясь, к калитке. В глазах ее стояли слезы правой обиды. Солнце посмеивалось над ней из-за деревьев.

И именно в этот миг из христианского дома вышла Рози. Остановилась, взглянула на чемодан в руке Джаяммы. И заговорила с ней. Сначала Джаямма не могла понять ни слова, но затем в голове ее отчетливо и громко прозвучало христианское послание:

«Да забери ты этот мяч, дурында браминская!»

Мимо пролетали, раскачиваясь, кокосовые пальмы. Джаямма, сидя рядом с женщиной, возвращавшейся из священного города Бенареса, ехала на автобусе в Деревню Соляного Рынка. Внимательно слушать рассказы святой женщины об увиденных ею великих храмах у Джаяммы не получалось… мысли ее вертелись вокруг того, что она прятала под сари, на животе… вокруг синего мячика с маленькой дырочкой… мячика, который она украла… Ей все еще не верилось, что она, Джаямма, дочь достойных браминов Деревни Соляного Рынка, совершила такой поступок!

В конце концов святая женщина задремала. И, слушая ее храп, Джаямма исполнилась страха за свою душу. Что сотворят с ней боги, гадала она, пока автобус, громыхая, катил по проселку, кем она станет в следующей жизни? Тараканом, чешуйницей, которая будет жить в старой книге, земляным червем, личинкой в куче коровьего кала, а то и чем-то похуже?

А затем ее посетила странная мысль: может, если она достаточно нагрешит в этой жизни, в следующую ее пошлют христианкой?..

При этой мысли голова у нее легонько закружилась от радости, и Джаямма почти мгновенно уснула.

День пятый (вечер): Кафедральный собор Богоматери Валенсийской

Объяснить, по какой причине кафедральный собор Богоматери Валенсийской так и остался недостроенным, несмотря на множество предпринимавшихся в последние годы попыток завершить его возведение и на очень значительные деньги, присылаемые именно для этого работающими в Кувейте экспатриантами, – затруднительно. Первоначальное, датировавшееся 1691 годом здание собора было полностью перестроено в 1890 году. Незавершенной осталась лишь одна из его колоколен – такова она и поныне. Начиная с 1891 года северная колокольня почти неизменно закрыта строительными лесами; работы на ней то возобновляются, то прерываются – по причине либо отсутствия средств, либо смерти кого-то из главных священнослужителей собора. Но даже в недостроенном виде собор считается важнейшей достопримечательностью Киттура. Особый интерес представляют фрески на сводах певческой капеллы, изображающие чудесным образом сохранивший нетленность труп святого Франциска Ксаверия, а также колоссальная стенная роспись за алтарем: «Аллегория Европы, несущей науку и просвещение в Восточную Индию».

Человеку-москиту Джорджу Д’Суза повезло: он отыскал самую настоящую принцессу. Доказательство этого факта он намеревался предъявить после захода солнца, когда на строительстве кафедрального собора закончится рабочий день. А до той поры Джордж предполагал всего лишь угощаться арбузом, изводить друзей туманными намеками да усмехаться.

Он сидел перед собором на пирамиде из гранитных камней, прислонив к ней распылитель и не сняв со спины металлический ранец.

По обе стороны собора грохотали бетономешалки, размалывая куски гранита и землю и изрыгая черный строительный раствор. По лесам на верхушку северной колокольни поднимали кирпичи и цемент. Друзья Джорджа, Гуру и Майкл, подливали в одну из бетономешалок воду из литровых пластиковых бутылок. Бетономешалки роняли капли воды на красную почву строительной площадки, и от собора текли кроваво-красные ручейки, словно где-то в нем оставили подсыхать на газетке совсем еще недавно бившееся сердце.

Покончив с арбузом, Джордж выкурил одну за другой несколько биди. Потом закрыл глаза, и дети строительных рабочих немедля принялись опрыскивать друг друга пестицидом. Джордж недолгое время погонялся за ними, затем вернулся к каменной пирамиде и снова присел на нее.

Человеком он был невысоким, гибким, смуглым, лет сорока с небольшим на вид; впрочем, физический труд быстро старит людей, так что лет ему могло быть и меньше, – скажем, всего только тридцать без малого. Под левым глазом Джорджа тянулся длинный шрам, рябое лицо позволяло предположить, что не так давно он переболел ветрянкой. Бицепсы у него были длинные, узкие; не гладкие и перекатывающиеся, какие накачивают в дорогих спортивных залах, но сами собой выросшие жилистые мышцы строительного рабочего, всю жизнь ворочавшего тяжести.

На закате перед каменной пирамидой Джорджа разожгли костер и подвесили над огнем закопченный котелок с рисом, рыбой и карри. Заработал транзисторный радиоприемник. Зажужжали комары. Вокруг пламени сидели и попыхивали биди четверо мужчин – Джордж и его давние коллеги: Гуру, Джеймс и Винай, работавшие с ним на строительстве до того, как его прогнали. Лица у всех блестели от пота.

Джордж достал из кармана зеленую записную книжку, открыл ее посередке. Там лежало нечто розовое, похожее на язык животного, которое он изловил и освежевал.

Это была банкнота в двадцать рупий. Винай, дивясь, повертел ее в пальцах и даже после того, как Гуру мягко отобрал у него банкноту, не смог оторвать от нее глаз.

– Ты получил это за то, что опрыскал пестицидом ее дом?

– Нет-нет-нет. Она увидела, как я работаю с распылителем, и, похоже, это произвело на нее впечатление, потому что она попросила меня сделать кое-что в ее саду.

– Если она богата, почему у нее нет садовника?

– Садовник-то у нее есть, да только он вечно пьян. Вот я за него и потрудился.

И Джордж рассказал, что именно ему пришлось сделать: вытащить из сточной канавы на заднем дворе сухую ветку и отволочь ее на несколько ярдов в сторону, очистить канаву от грязи, в которой плодились комары, а потом подрезать огромными ножницами живую изгородь палисадника.

– И все?! – У Виная даже челюсть отвисла. – Двадцать рупий за такую ерунду?

Джордж, соорудив на лице выражение разудалой порочности, выпустил в воздух струйку дыма. Затем уложил банкноту в записную книжку, а записную книжку – в карман.

– Потому-то я и говорю: она – моя принцесса.

– Миром владеют богатые. – Во вздохе Виная поровну смешались протест и приятие этого факта. – Что для них двадцать рупий?

Индус Гуру был, как правило, немногословен, друзья считали его «головой». Он даже в Бомбее побывал и умел читать английские вывески.

– Позвольте-ка мне рассказать вам, что такое богатый человек. Позвольте рассказать вам это.

– Валяй, рассказывай.

– Рассказываю, слушайте. В бомбейском районе Нариман-Пойнт есть отель «Оберой», а в его ресторане подают блюдо, называемое «Говяжье виндалу», порция которого стоит пятьсот рупий.

– Не может быть!

– Да, пять сотен! Та к написано в воскресной английской газете. Теперь вы знаете, что такое богатый человек.

– А если ты заказываешь это блюдо, а потом понимаешь, что ошибся, что оно тебе не нравится? Ты получаешь свои деньги обратно?

– Нет, но если ты богат, тебе оно без разницы. Знаете, в чем состоит главное отличие богачей от таких, как мы с вами? Богач может совершать ошибку за ошибкой. А мы совершаем всего одну – и нам крышка.

После обеда Джордж повел друзей в распивочную, чтобы угостить их араком. С тех пор как его прогнали со стройки, Джорджу приходилось есть и пить за их счет: место дезинсектора, на которое Гуру устроил его, использовав свои связи в Городском совете, подразумевало всего один рабочий день в неделю.

– В следующее воскресенье, – сказал Винай, когда в полночь они вышли, вдребезги пьяные, из распивочной, – я схожу полюбоваться на твою долбаную принцессу.

– А я не скажу тебе, где она живет! – воскликнул Джордж. – Это моя тайна.

Друзья рассердились на Джорджа, однако досаждать ему вопросами не стали. Они радовались, видя Джорджа в хорошем настроении, – такое случалось с ним редко, потому что он давно озлобился на весь мир.

Они повалились спать в палатках, стоявших на задах строительной площадки. Поскольку был сентябрь, еще сохранялась опасность дождя, однако Джордж расположился под открытым небом – смотрел на звезды и думал о щедрой женщине, сделавшей этот день счастливым для него.

В следующее воскресенье Джордж нацепил на спину металлический ранец, подсоединил к одному из сопел распылитель и отправился в Валенсию. Он останавливался у домов, рядом с которыми замечал канаву или лужу, наставлял распылитель на сток и нажимал на курок: тзззык… тзззык…

Отойдя от собора, он повернул налево, в одну из узких улиц, сползавших от Валенсии вниз по склону холма. Он спускался по улице, опрыскивая придорожные канавы: тзззык… тзззык… тзззык…

Дождь закончился, бурлящие грязевые потоки с холма больше не стекали, однако с глянцевых ветвей деревьев, росших вдоль улицы, и с покатых черепичных крыш еще обильно капала вода, и между расшатанными камнями мостовой завивались ручейки, с тихим журчанием исчезавшие в канавах. Плотный зеленый мох устилал дно канав, точно отстой желчи, кое-где изумрудно светились маленькие болотца застойной воды, к солнцу тянулся тростник.

Около дюжины женщин в цветастых сари, с зелеными либо сиреневыми банданами на головах, срезали траву по обе стороны улочки. Согласно раскачиваясь, они пели странные тамильские песни. Сезонные рабочие соскабливали со стенок канав мох, сильными рывками выдергивали проросшие между камнями тростинки, другие же руками собирали со дна жирную черную грязь и складывали из нее сочащиеся водой холмики.

Джордж посматривал на них с презрением, но думал при этом: а разве и сам я не опустился до уровня этих людей?

Настроение его испортилось, распылителем он орудовал уже без прежнего усердия и даже оставил – намеренно – не обработанными несколько больших луж.

Так мало-помалу он добрался до дома 10А и сообразил вдруг, что это дом его принцессы. Он сдвинул на красной калитке щеколду и вошел во двор.

Окна дома были закрыты, но, подойдя поближе, Джордж услышал доносившееся изнутри шипение воды. Душ принимает среди бела дня, догадался Джордж. Богачи могут себе это позволить.

Увидев эту женщину неделю назад, он сразу догадался, что муж ее давно в отъезде. Узнавать женщин, чьи мужья работают в Заливе, научаешься быстро – у них на лицах написано, что они уже долгое время вынуждены обходиться без мужчины. Впрочем, муж этой женщины оставил ее хорошо обеспеченной: единственная на всю Валенсию машина с шофером – белый «Амбассадор», стоявший сейчас на подъездной дорожке, – и единственный на этой улочке кондиционер, который торчал из окна спальни, урча и орошая брызгами росший под окном куст жасмина.

Водителя белого «Амбассадора» на дворе видно не было.

«Опять, наверное, пьянствует где-то», – подумал Джордж. В прошлый раз он видел на задах дома старую кухарку. Старуха да никчемный шофер – вот и вся прислуга, какая имелась в доме этой женщины.

Из сада тянулась к заднему двору канава, и Джордж пошел вдоль нее, опрыскивая канаву пестицидом: тзззык… тзззык… Канава опять засорилась. Он соступил в жидкую грязь, поворачивая распылитель под разными углами и останавливаясь, чтобы осмотреть результат своей работы. Потом прижал сопло распылителя к стенке канавы, так что из него полилась на личинки комаров белая пена, похожая на ту, какая получается, когда змею заставляют, чтобы добыть ее яд, кусать стекло. После чего закрепил распылитель в держателе заспинной канистры и отправился на поиски хозяйки, которой полагалось расписаться в учетной книге.

– Эй! – крикнула, высунувшись из окна, женщина. – Вы кто?

– Дезинсектор. Я уже был здесь на прошлой неделе.

Окно закрылось. Из дома понеслись звуки отпираемых, открываемых и захлопываемых дверей, а затем она снова предстала перед ним – его принцесса. Миссис Гомец, хозяйка дома 10А, была женщиной высокой, сорока без малого лет, помадой она пользовалась ярко-красной, а халат носила сшитый на западный манер, выставлявший напоказ девять десятых ее рук. Если говорить о трех существующих в мире разновидностях женщин – «традиционные», «современные» и «трудящиеся», – миссис Гомец явно относилась к клану «современных».

– В прошлый раз вы поработали плохо, – сообщила она и показала ему красные отметины на руках, а затем приподняла, демонстрируя искусанные лодыжки, подол зеленого халата. – Ничем ваше прысканье не помогло.

Лицо Джорджа вспыхнуло от смущения, но и оторвать взгляд от того, что ему показывали, он не мог.

– Дело не в прысканье, а в вашем заднем дворе, – резко ответил он. – Там снова упала ветка и перегородила канаву, а еще я думаю, что где-то в ней застрял мертвый зверек, возможно мангуста, мешает воде стекать, вот комары и плодятся. Если не верите мне, пойдемте посмотрим вместе.

Она покачала головой:

– На заднем дворе такая грязища. Я туда не хожу.

– Хотите, я там снова все почищу, – предложил он. – Это поможет лучше, чем мой распылитель.

Она нахмурилась:

– А сколько вы за это возьмете?

Тон женщины Джорджу не понравился, и потому он ответил:

– Нисколько.

Он прошел на задний двор, спустился в сточную канаву и принялся выгребать из нее грязь. Эти люди думают, что нас можно покупать, будто скот! «Сколько вы за это возьмете?» За что – «за это»?

Спустя полчаса он нажал грязным пальцем на кнопку дверного звонка и, прождав несколько секунд, услышал голос хозяйки:

– Идите сюда.

Он пошел на ее голос и оказался перед закрытым ставнями окном.

– Откройте окно!

Джордж вставил пальцы в узкую щель между створками ставень, оттянул одну от другой. Миссис Гомец читала, лежа на кровати.

Джордж вложил в учетную книгу карандаш и просунул ее в окно.

– И что мне с ней делать? – спросила женщина, подойдя к окну и обдав запахом свежевымытых волос.

Он ткнул чумазым большим пальцем в одну из строк: «Дом 10А: мистер Роджер Гомец».

Женщина, изобразив в книге подпись мужа, спросила:

– Вы чаю выпить не хотите?

Вопрос его оглушил: чаю ему на этой работе никто еще не предлагал. И главным образом из страха перед тем, что может сделать, услышав отказ, богатая леди, Джордж сказал: да.

Старая служанка – должно быть, кухарка – открыла заднюю дверь и, пока миссис Гомец распоряжалась насчет чая, подозрительно поглядывала на Джорджа.

Через несколько минут старуха принесла стакан чая, окинула человека-москита презрительным взглядом и поставила стакан на порог – пусть сам возьмет.

Джордж поднялся на три ступеньки, взял стакан, спустился, отошел от крыльца на три шага и только тогда отпил чая.

– Давно вы занимаетесь вашим делом?

– Шесть месяцев.

Он сделал еще глоток и вдруг, охваченный неожиданным вдохновением, сказал:

– У меня есть в деревне сестра, которую мне приходится содержать. Мария. Хорошая девушка, мадам. И готовит хорошо. Вам не нужна кухарка?

Принцесса покачала головой:

– У меня уже есть кухарка, очень хорошая. Извините.

Джордж допил чай, опустил стакан на нижнюю ступеньку и с секунду подержался за него, дабы увериться, что стакан не упадет.

– Скажите, а неудобства, связанные с моим задним двором, они начнутся снова?

– Конечно, мадам. Комары – очень вредные твари. Они и малярию разносят, и филярий.

И он рассказал миссис Гомец о жившей в его деревне монахине, сестре Люси, которая заболела малярией мозга.

– Она говорила, что так и будет хлопать, точно колибри, своими отощавшими руками – хлоп-хлоп, – пока не доберется до Священного Иерусалима. – Джордж замахал руками и пробежался вокруг стоявшего на дворе автомобиля, показывая, как это будет происходить.

Миссис Гомец расхохоталась. Он выглядел таким серьезным, степенным мужчиной, ни на какое легкомыслие не способным; она не ожидала, что человек низшего класса может оказаться столь забавным. И миссис Гомец оглядела Джорджа с головы до пят – с таким чувством, точно увидела его впервые.

Что касается Джорджа, то и он удивился ее смеху, такому бесхитростному – мадам еще и пофыркивала, будто крестьянка. Он тоже ничего подобного не ожидал. Ведь получившей хорошее воспитание леди не полагалось смеяться столь грубо и открыто, поведение миссис Гомец, женщины богатой, озадачило его.

Отсмеявшись, она устало сообщила:

– Предполагается, что за порядком на заднем дворе должен следить Мэттью. Но его и за руль-то усадить не всегда удается, что уж о заднем дворе говорить. Вечно он где-нибудь пьянствует.

И тут лицо ее осветилось от новой мысли.

– Займитесь двором вы, – сказала она. – Будете у меня приходящим садовником. Я вам заплачу.

Джордж едва не согласился, но что-то в нем воспротивилось этому. Видимо, причина была в небрежности, с какой ему предложили работу.

– Не мое это дело, мадам, дерьмо с задних дворов выгребать. Но для вас я готов и на это. Для вас я готов сделать все, потому что вы – хороший человек. Мне кажется, я чувствую вашу душу.

Миссис Гомец опять рассмеялась.

– Начнете на следующей неделе, – сказала она. И когда она захлопнула дверь, то лицо ее еще подрагивало от смеха.

После его ухода миссис Гомец распахнула дверь на задний двор. Бывала она там редко: на дворе стоял сильный запах жирной, заросшей сорной травой почвы, к которому примешивался смрад нечистот. Теперь же в воздухе веяло и пестицидом, и этот запах выманил ее из дома. Судя по доносившимся до нее звукам, человек-москит далеко еще не ушел.

Тзззык… тзззык… Она мысленно следовала за перемещавшимися по окрестностям ее дома звуками – сначала к Монтейросу, затем на участок доктора Каркада, а оттуда в Иезуитский педагогический колледж и Валенсийскую семинарию: тзззык… тзззык… тзззык… В конце концов звуки эти затерялись вдали.

Джордж сидел на груде камней, ожидая, когда появятся его друзья, относившиеся к работе так же, как когда-то он сам, и все они пойдут в распивочную, чтобы угоститься араком.

– Что на тебя нашло? – спросили у него в этот вечер друзья. – Молчишь будто воды в рот набрал.

И вправду, потратив с друзьями час на сопровождавшийся хриплым хохотом обмен анекдотами, Джордж помрачнел. Он думал о мужчине и женщине с обложки романа, который читала принцесса. Они сидели в машине, ветер сдувал назад волосы женщины, мужчина улыбался. А за ними, вдали, виднелся аэроплан. Над этой сценой парило в небе название романа: английские, сложенные из серебряных букв слова, похожие на благословение, полученное от бога достатка.

А еще он думал о женщине, которая может позволить себе читать целыми днями такие книги, сидя в уютном доме, под кондиционером, который не выключается никогда.

– Богачи издеваются над нами, друг. Вечно одно и то же: получи двадцать рупий и целуй за них мои ноги. Лезь в сточную канаву. Выгребай мое дерьмо. Вечно одно и то же.

– Опять он за свое, – усмехнулся Гуру. – Вот за такие-то разговоры его с работы и поперли, однако он не изменился, куда там. Остался таким же озлобленным.

– А почему я должен меняться? – закричал Джордж. – Разве я неправду говорю? Богач валяется на кровати, читает книги, живет один, без семьи, ест стоящие пять сотен блюда, которые называются… как они там называются? «Винду»? «Виндилу»?

В эту ночь ему никак не удавалось заснуть. Он вылез из палатки, прошелся по строительной площадке, потом просидел на ней несколько часов, вглядываясь в недостроенный кафедральный собор и думая о женщине из дома 10А.

На следующей неделе он понял, что женщина ждала его. Когда он пришел в ее дом, она протянула перед собой руку и вертела ею так и этак, пока Джордж не осмотрел ее со всех сторон.

– Ни одного укуса, – сказала она. – Эта неделя гораздо лучше прошлой. Ваш распылитель наконец-то сделал свое дело.

Он занялся ее задним двором. Сначала прошелся по нему с распылителем, подкручивая левой рукой регулятор спинной канистры, опускаясь на колени и опрыскивая пестицидом сточные канавы. Затем навел на давно пребывавшем в небрежении дворе подобие порядка: рыл ямы, опрыскивал землю, срезал траву. Провозился целый час, и все это время женщина наблюдала за ним.

В тот вечер ребята со стройки не сразу поверили новости, которую он им сообщил.

– Полный рабочий день, – рассказывал Джордж, – принцесса сочла меня таким хорошим работником, что предложила остаться у нее и спать в сарае на заднем дворе. А платить будет вдвое больше, чем я получаю сейчас. Та к что человеком-москитом мне теперь работать не придется. Лучше не придумаешь.

– И готов поспорить, больше мы тебя не увидим, – сказал Гуру, щелчком отправив биди на землю.

– Неправда, – запротестовал Джордж. – Я буду приходить каждый вечер, выпивать с вами.

Гуру фыркнул:

– Ладно, посмотрим.

Он оказался прав: Джорджа они, начиная с этого вечера, видели не часто.

Как и в каждый из понедельников, к калитке подошла белая женщина в шальварах, какие носят в Северной Индии, и спросила по-английски:

– Мадам дома?

Джордж открыл калитку и с поклоном ответил:

– Да. Мадам дома.

Женщина эта была англичанкой и приходила учить мадам йоге и технике дыхания. Воздушный кондиционер выключили, до Джорджа донеслись из спальни глубокие вдохи и выдохи. Полчаса спустя белая женщина вышла из дома, говоря:

– Ну не поразительно ли? Я – и обучаю йоге вас.

– Да, печально. Мы, индийцы, совсем забыли нашу древнюю культуру.

Некоторое время белая женщина и мадам прогуливались по саду.

Во вторник утром Мэттью – глаза у него были красные, изо рта несло араком – отвез мадам в переулок Роз, в клуб, где происходили собрания «Общества Львиц». Этим, похоже, светская жизнь миссис Гомец и ограничивалась. Джордж открыл ворота – машина проплыла мимо, а Мэттью, повернувшись, вперился в него злобным взглядом.

«Боится меня, – думал Джордж, возвращаясь к растениям, которые он подрезал в саду. – Считает, похоже, что рано или поздно я попытаюсь занять его место».

Вообще-то такая мысль ему пока в голову не приходила.

Когда машина вернулась домой, он с неодобрением оглядел ее: дверцы были заляпаны грязью. Джордж полил ее водой из шланга, а после протер – снаружи грязной тряпкой, а изнутри чистой. Занимаясь этим, он думал, что исполняет не свою работу, он все-таки садовник, так что мог бы получить за нее дополнительную плату, – но, разумеется, мадам ничего не заметит. Они же не ведают благодарности, богатеи-то, верно?

– Вы очень хорошо потрудились над машиной, – сказала вечером миссис Гомец. – Большое вам спасибо.

Джорджу стало стыдно. Он подумал: эта женщина не то что прочие богачи.

– Для вас я готов на все, мадам, – ответил он.

Разговаривая с хозяйкой, Джордж старался выдерживать расстояние в пять-шесть футов; иногда в ходе разговора оно сокращалось, ноздри Джорджа расширялись от аромата ее духов, и он машинально отступал мелкими шажками, восстанавливая должную дистанцию между хозяйкой и слугой.

По вечерам кухарка приносила ему чай, а после болтала с ним целыми часами. В доме он ни разу еще не побывал, однако узнал от старухи, что тамошние чудеса одним только кондиционером не ограничиваются. Огромный белый ящик, который он видел каждый раз, как открывалась задняя дверь, был, оказывается, машиной, которая автоматически (уверяла старуха), стирает белье – а после еще и сушит.

– Муж хотел, чтобы хозяйка пользовалась этой машиной, да она не стала. Ни в чем у них согласия не было. Опять же, – заговорщицки прошептала старуха, – детей-то нету. А это верная дорога к неладам.

– Что заставило их разъехаться?

– Ее смех, – ответила старуха. – Муж говорил, что она смеется, точно бесовка.

Джордж тоже отметил этот смех: пронзительный, диковатый, похожий на вопли ребенка или животного, что-то торжествующее и безудержное присутствовало в нем. Когда этот смех вырывался из ее комнаты, рикошетом отражаясь от стен, Джордж прекращал работу и прислушивался, а после ему нередко мерещились такие же звуки в скрипе открываемой двери или в переливе странного птичьего крика. В общем, он понимал, о чем говорил ее муж.

– Джордж, неужели вы получили образование? – как-то раз удивленно спросила его миссис Гомец, увидев, как он читает газету.

– И да и нет, мадам. Я закончил неполную среднюю школу, а в среднюю попасть не смог, провалился на переходном экзамене.

– Провалились? – улыбнувшись, переспросила она. – Но как же можно на нем провалиться? Ведь это такой простой экзамен…

– С арифметикой-то я справился хорошо, мадам. Получил шестьдесят баллов из ста. А обществоведение не одолел, не смог найти на карте Индии ни Мадраса, ни Бомбея. Что я мог поделать, мадам? Нас этому просто не учили. И я набрал всего тридцать четыре – на один балл меньше проходного!

– Но почему же вы не пересдали экзамен? – спросила она.

– Не пересдал? – Он выговорил это слово так, точно не понимал его смысла. – Я начал работать, – сказал он, потому что не знал, как ответить на ее вопрос. – Проработал шесть лет. А потом полили такие дожди, что на полях ничего не выросло. Тут мы узнали, что на стройке – я говорю о строительстве собора, мадам, – есть работа для христиан, и целой компанией поехали туда из деревни. Там я работал плотником, мадам. Когда же мне было учиться?

– А почему вы со стройки ушли?

– Спина подвела, – ответил он.

– Зачем же тогда вы подрядились работать в моем саду? – спросила она. – Разве это не вредно для вашей спины? Еще станете говорить потом, что надорвали у меня спину, что это я во всем виновата.

– Спина у меня хорошая, мадам. Крепкая спина. Вы же видите, как я гну ее целый день на работе.

– Тогда почему вы говорите, что вас подвела спина? – спросила она. Джордж не ответил, и миссис Гомец покачала головой: – Нет, вас, деревенских, совершенно невозможно понять!

На следующий день он ожидал ее появления. И когда она, приняв душ, вышла в сад, вытирая мокрые волосы полотенцем, Джордж подошел к ней и сказал:

– Он ударил меня, мадам. А я в ответ ударил его.

– О чем это вы, Джордж? Кто вас ударил?

Джордж рассказал ей, как подрался с десятником. Целую пантомиму разыграл, изображая обмен оплеухами, стараясь показать, как быстро все происходило, как инстинктивно.

– Он сказал, что я строю глазки его жене, мадам. А это было неправдой. В нашей семье бесчестных людей нет, мадам. Как-то раз, в деревне, мы перепахивали поле, мадам, – продолжал он, – и нашли медные монеты. Времен султана Типу. Им было больше ста лет. У меня забрали эти монеты, чтобы их переплавить. Я очень хотел сохранить их, но отдал мистеру Коэлхо, владельцу земли. Я честный человек. Я не краду, не заглядываюсь на чужих женщин. Это правда. Съездите в деревню, спросите у мистера Коэлхо. Он так вам и скажет.

Слушая его, она улыбалась. Манера Джорджа отстаивать свое доброе имя была, как и у всех крестьян, наивной, несколько бестолковой и очень трогательной.

– Я вам верю, – сказала она и ушла в дом, не прикрыв за собой дверь. Джордж заглянул в нее и увидел часы, красные ковры, деревянные медальоны на стенах, растения в горшках, вещицы из бронзы и серебра. Но тут дверь закрылась.

В этот день она сама вынесла ему чай. Поставила стакан на порог. Джордж прискоком, склонив голову, поднялся по ступеням, взял стакан и так же быстро спустился с крыльца.

– Ах, мадам, у таких, как вы, есть все, а у таких, как мы, ничего. Разве это справедливо? – сказал он, потягивая чай.

Миссис Гомец издала короткий смешок. Подобной прямоты она от бедняка не ожидала; очаровательно.

– Это просто несправедливо, мадам, – продолжал он. – У вас даже стиральная машина есть, которой вы не пользуетесь. Вот сколько у вас всего.

– Вы просите прибавки? – изогнув брови, спросила она.

– Нет, мадам, с какой стати? Вы очень хорошо платите. Я никогда не хожу вокруг да около, – пояснил он. – Если бы я захотел прибавки, то так и сказал бы.

– У меня имеются свои проблемы, Джордж, просто вы о них ничего не знаете. У меня тоже есть проблемы.

Она улыбнулась и скрылась в доме. Он постоял у крыльца, попусту ожидая объяснений.

Немного погодя хлынул дождь. Иностранка, преподавательница йоги, пришла, прикрываясь от ливня зонтом; он выбежал к калитке, чтобы впустить ее, а потом устроился в гараже, слушая звуки глубокого дыхания, доносившиеся из спальни мадам. Когда урок йоги закончился, дождь прекратился тоже, и сад заискрился под солнцем. На двух женщин солнце, похоже, подействовало возбуждающе – как и ухоженность сада. Миссис Гомец разговаривала с иностранкой, упершись ладонью в бедро; Джордж отметил, что, в отличие от европейки, его хозяйка сохранила девичью фигуру. Наверное, потому, решил он, что она не рожала.

Около половины седьмого в спальне зажегся свет, затем послышался плеск воды. Хозяйка принимала ванну. Собственно говоря, она делала это каждый вечер. Нужды в таком купании не было, поскольку утром она мылась под душем, да и вообще пахло от нее только чудесными духами, и все же она купалась дважды в день – и, конечно, в горячей воде, покрывая все тело мыльной пеной, чтобы оно отдохнуло. Миссис Гомец была из тех женщин, которые делают что-то лишь одного удовольствия ради.

В воскресенье Джордж поднялся на холм, чтобы отстоять в соборе мессу, а когда вернулся, кондиционер так и продолжал урчать. «Стало быть, в церковь она не ходит», – подумал он.

Каждую среду, после полудня, к дому подъезжал мотоцикл «Ямаха», принадлежавший «Идеальной разъездной библиотеке»; мотоциклист, он же библиотекарь, нажимал на кнопку дверного звонка, отвязывал от заднего сиденья железный ящик с книгами и переносил его на багажник машины, чтобы миссис Гомец могла просмотреть их. Порывшись в книгах, она выбирала парочку. В этот раз, после того как она сделала выбор, расплатилась и скрылась в доме, Джордж подошел к библиотекарю-мотоциклисту, привязывавшему ящик к заднему сиденью «Ямахи», и похлопал его по плечу.

– Какие книги читает мадам?

– Романы. – Библиотекарь-мотоциклист прервал работу и подмигнул Джорджу: – Неприличные романы. Я каждый день вижу десятки таких, как она, – женщин, у которых мужья уехали за границу.

Он согнул средний палец и повертел им в воздухе.

– У них все еще чешется, сам понимаешь… Вот им и приходится читать английские романы, чтобы полегчало.

Джордж ухмыльнулся. Впрочем, когда «Ямаха» сделала, подняв пыль, круг по двору и выехала на улицу, он подбежал к калитке и крикнул:

– Не смей так говорить о мадам, негодяй!

В эту ночь ему не спалось, и он тихо, без шума бродил по заднему двору. Думал. Когда Джордж оглядывался на свою жизнь, ему представлялось, что она состояла из того, что не сказало ему «да», и того, чему сам он не смог сказать «нет». Переходной экзамен не сказал ему «да», а он не сумел сказать «нет» своей сестре. Он и вообразить не мог, к примеру, что предоставит сестру ее собственной участи, а сам вернется в школу и попытается снова сдать экзамен.

Он вышел на улочку, поднялся к главной дороге. На фоне синего неба приморской ночи проступал силуэт недостроенного кафедрального собора. Закурив биди, Джордж несколько раз обошел по кругу заваленную всяким хламом строительную площадку, по-новому вглядываясь в привычные вещи.

На следующий день он, дождавшись появления хозяйки, объявил:

– Я бросил пить, мадам. Принял вчера ночью решение – больше ни одной бутылки арака.

Ему хотелось, чтобы она поняла: теперь у него достаточно сил, чтобы жить так, как он считает правильным. Вечером, когда он работал в саду, подрезал розовые кусты, появился Мэттью – открыл калитку, злобно глянул на Джорджа и ушел на задний двор, в свое жилье.

Полчаса спустя миссис Гомец собралась в клуб, на собрание женщин из «Общества Львиц», но Мэттью из своего сарая так и не вышел – даже после того, как она позвала его, повернувшись лицом к заднему двору, шесть раз.

– Позвольте мне отвезти вас, мадам, – сказал Джордж.

Она неуверенно взглянула на него:

– А водить-то вы умеете?

– Когда человек растет в бедности, мадам, ему приходится научиться всему, от работы на земле до вождения автомобиля. Почему бы вам не сесть в машину и не посмотреть, хорошо ли я вожу?

– У вас и права есть? Вы не разобьете машину?

– Мадам, – ответил он, – я никогда не сделал бы ничего, что могло бы подвергнуть вас хотя бы малейшей опасности.

И, помолчав, добавил:

– Я готов отдать за вас жизнь.

Миссис Гомец улыбнулась, но затем поняла, что он говорит серьезно, и улыбаться перестала. Она села в машину, Джордж включил двигатель – и обратился в ее шофера.

– Вы хорошо водите, Джордж. Может быть, поселитесь у меня, станете моим постоянным водителем? – спросила она под конец поездки.

– Для вас я готов на все, мадам.

В тот же вечер Мэттью уволили. Кухарка, придя к Джорджу, сказала:

– Никогда я его не любила. А вот тому, что ты остаешься у нас, рада.

Джордж склонился перед ней.

– Вы мне все равно что старшая сестра, – сказал он и порадовался ее счастливой улыбке.

По утрам он чистил и мыл машину, а потом сидел, перекрестив ноги и весело напевая, на скамеечке Мэттью, ждал, когда мадам прикажет отвезти ее куда-нибудь. А доставив ее на очередное собрание «Общества Львиц», сидел в припаркованной у клубного флагштока машине, наблюдал за проезжавшими мимо и огибавшими городскую библиотеку автобусами. Теперь он смотрел и на них, и на библиотеку совсем иначе: не как случайно забредший сюда работяга, которому приходится лезть в сточные канавы и выгребать из них грязь, но как человек, у которого имеются в жизни свои интересы. Как-то раз он отвез мадам к морю. Она спустилась к воде, посидела у скал, вглядываясь в серебристые волны, а он, оставшись в машине, вглядывался в миссис Гомец.

Когда она только еще выходила из машины, Джордж кашлянул.

– Что такое, Джордж?

– Моя сестра, Мария.

Мадам смотрела на него с поощрительной улыбкой.

– Она умеет готовить, мадам. Девушка она чистая, трудолюбивая и хорошая христианка.

– У меня уже есть кухарка, Джордж.

– Она плохо готовит, мадам. И стара к тому же. Вы могли бы прогнать ее и взять из деревни мою сестру.

Лицо миссис Гомец посуровело.

– Думаете, я не понимаю, на что вы нацелились? Хотите прибрать к рукам все мое хозяйство! Сначала избавились от моего водителя, а теперь и кухарку норовите устранить!

Она вышла из машины и хлопнула дверцей. Джордж улыбнулся: его это не испугало. Он посеял в уме миссис Гомец семя, и скоро оно даст росток. Джордж уже знал, как устроена голова этой женщины.

Когда наступило лето, а с ним и всегдашняя нехватка воды, Джордж доказал миссис Гомец свою незаменимость. Он поднимался на верхушку холма, ждал, когда покажется автоцистерна с водой, наполнял ведра и относил их в дом, где переливал воду в бачок унитаза и умывальники, чтобы хозяйке не приходилось, как всем ее соседям, унижаться, экономя воду в уборной. А едва прослышав о том, что Городской совет собирается на недолгое время пустить воду (это делалось каждые два-три дня, но только на полчаса), он бежал к дому, крича: «Мадам! Мадам!»

Миссис Гомец дала ему ключ от задней двери, чтобы он мог входить в дом всякий раз, как услышит, что скоро пойдет вода, и наполнять бадьи и ведра.

Благодаря его стараниям мадам по-прежнему принимала ванну дважды в день – в то время как большинству окрестных жителей удавалось помыться лишь раз в два дня.

– Как это нелепо, – сказала она однажды вечером, выйдя из задней двери и с силой протирая белым полотенцем мокрые, спадавшие ей на плечи волосы. – Мы живем в стране, где льют такие дожди, а воды нам все равно не хватает. Когда же в Индии хоть что-нибудь изменится?

Он улыбнулся, отводя взгляд от ее тела и мокрых волос.

– Ваше жалованье будет увеличено, Джордж, – сказала она и вернулась в дом, плотно закрыв за собой дверь.

А несколько дней спустя последовала и еще одна хорошая новость. Джордж увидел, как старуха-кухарка покидает дом, неся под мышкой сумку с вещами. Когда пути их пересеклись, она бросила на него ненавидящий взгляд и прошипела:

– Я знаю, что ты задумал с ней сделать! Я сказала ей, что ты погубишь ее доброе имя и репутацию! Но ты околдовал ее!

Через неделю после того, как в доме 10А появилась Мария, миссис Гомец подошла к возившемуся с мотором машины Джорджу.

– Ваша сестра великолепно готовит креветки под карри.

– Все члены нашей семьи люди трудолюбивые, мадам, – сказал он и так взволновался, что чересчур порывисто вскинул голову и ударился о капот. Удар оказался болезненным, однако миссис Гомец расхохоталась – этим ее резким, пронзительным, животным хохотом, – и Джордж тоже старательно засмеялся, потирая красную шишку на затылке.

Мария была девушкой миниатюрной и пугливой, она приехала в город с двумя сумками, без единого английского слова за душой и без какого-либо знания жизни – той жизни, что течет за пределами деревни. Миссис Гомец она понравилась настолько, что Мария получила от хозяйки разрешение ночевать на кухне.

– О чем они разговаривают в доме – мадам и ее подруга-иностранка? – спросил Джордж у сестры, когда она принесла в его комнатку ужин.

– Я не знаю, – ответила Мария, накладывая на его тарелку рыбу под карри.

– Как это ты не знаешь?

– Я не прислушивалась, – ответила она тоненьким от всегдашнего страха перед братом голосом.

– Так прислушивайся! Мало просто торчать в доме и кланяться точно кукла: «Да, мадам», «Нет, мадам»! Будь побойчее! И держи ухо востро!

В одно из воскресений он сводил Марию в кафедральный собор, на мессу. Все работы на стройке приостановили, чтобы люди могли войти в храм, но, оказавшись возле него, Джордж понял, что под вечер их возобновят, к этому все было готово.

– А почему мадам на мессу не пошла? Разве она не христианка? – спросила Мария, когда они выходили из собора.

Он тяжело вздохнул:

– Богатые что хотят, то и воротят. Не наше это дело – лезть к ним с вопросами.

Вскоре Джордж заметил, что время от времени миссис Гомец беседует с Марией. Женщиной она была открытой, великодушной, различий между богатыми и бедными не делала и потому стала для Марии не просто хозяйкой, но доброй подругой. Именно на это он и рассчитывал.

Распивочную он больше не посещал, проводя вечера в прогулках, сидении у радиоприемника или размышлениях. Он думал: на следующий год Марию можно будет выдать замуж. Положение она теперь занимает завидное – кухарка в доме богатой женщины. Мужчины их деревни в очередь к ней выстроятся.

А после, прикидывал Джордж, можно будет жениться и ему, он слишком долго откладывал это – из горечи, бедности и стыда. Да, пора уже завести жену и детей. И все-таки его грызли порожденные знакомством с этой богатой женщиной сожаления: ведь он мог бы распорядиться своей жизнью и получше.

– Вам повезло, Джордж, – сказала ему однажды вечером миссис Гомец, наблюдавшая за тем, как он протирает машину влажной тряпкой. – У вас чудесная сестра.

– Спасибо, мадам.

– Почему бы вам не покатать Марию по городу? Ведь она так еще и не видела Киттура, верно?

Он решил, что ему представилась хорошая возможность проявить инициативу.

– А может быть, прокатимся втроем, мадам?

Они поехали на берег моря. Миссис Гомец с Марией погуляли по песку пляжа. Джордж наблюдал за ними издали. К их возвращению он успел купить для Марии пакетик горячих земляных орехов.

– А меня не угостите? – спросила миссис Гомец.

Джордж поспешил высыпать орешки себе на ладонь и пересыпать их в ладонь миссис Гомец – вот так он впервые и коснулся ее.

В Валенсии снова пошли дожди, и Джордж сообразил, что провел в доме миссис Гомец почти год. В один из дождливых дней пришел, чтобы обработать задний двор, новый человек-москит. Миссис Гомец смотрела, как Джордж обходит с ним сточные и оросительные канавы, приглядывая за тем, чтобы человек-москит опрыскал все, что положено, ничего не пропустив.

В тот вечер она зазвала Джорджа в дом и сказала:

– Вам следует проделать это самому, Джордж. Прошу вас, опрыскайте сточную канаву – как в прошлом году.

Произнесла она это ласково, тем самым тоном, который обычно внушал ему желание передвигать ради нее горы, однако на сей раз он насупился. То, что мадам и теперь просит его исполнять такую работу, обидело Джорджа.

– А почему бы и нет? – сердито повысив голос, осведомилась она. И почти провизжала: – Вы мой работник! Вот и делайте, что вам велят!

С минуту они молча смотрели друг на дружку, а затем Джордж, ворча и вполголоса кляня ее, покинул дом. Какое-то время он бесцельно блуждал по улицам и наконец решил навестить кафедральный собор, посмотреть, что поделывают его друзья.

Собор больших изменений не претерпел. Строительство, сказали Джорджу, опять прервано – на этот раз из-за смерти настоятеля. Но скоро оно возобновится.

Друзей Джорджа на стройке почти не осталось: работы не было, вот они и уехали в деревню. Один лишь Гуру так и торчал здесь.

– Раз уж ты пришел, может, мы… – И Гуру, откинув назад голову, вылил в рот содержимое воображаемой бутылки.

Они отправились в распивочную и основательно накачались араком, совсем как в прежние времена.

– Ну, и как тебе живется у твоей принцессы? – спросил Гуру.

– А, все они, богачи, на одну колодку, – с горечью ответил Джордж. – Мы для них все равно что мусор. Богатая женщина не считает бедняка мужчиной. Только слугой.

Джордж вспомнил прежние беспечные денечки – время, когда он еще не связался ни с мадам, ни с ее домом, – и пожалел об утраченной свободе. Из распивочной он ушел рано, перед самой полуночью, сказав, что его ждет кое-какая работа по дому. На обратном пути он пьяно пошатывался и во все горло пел на конкани, однако под беззаботным ритмом услышанной им в кино песенки уже проступали совсем иные пульсации.

По мере приближения к знакомым воротам он пел все тише, а там голос замер совсем, и внезапно Джордж заметил, что передвигается с какой-то преувеличенной вороватостью. «С чего бы это?» – подумал он и вдруг испугался сам себя.

Неслышно сдвинув щеколду калитки, он направился к задней двери дома. Некоторое время простоял у нее, держа в руке ключ, потом наклонился, прищурился, чтобы получше разглядеть замочную скважину, и вставил в нее ключ. Бесшумно и осторожно отперев дверь, он вошел в дом. Где-то в темноте стояла подобием ночного сторожа тяжелая стиральная машина. Издалека тянуло просачивавшимся в щель под закрытой дверью спальни прохладным воздухом.

Дышал Джордж медленно. И думал, неуверенно продвигаясь вперед, только об одном: как бы не зацепить стиральную машину.

– Господи! – вскрикнул он шепотом, все-таки врезавшись в нее коленом, да так, что проклятая дрянь задребезжала.

– Господи, – повторил он, сообразив с тусклым отчаянием, что произнес это слово слишком громко.

Послышались шаги, дверь распахнулась, перед ним предстала женщина с длинными распущенными волосами.

От прохладного кондиционированного воздуха тело Джорджа затрепетало. Женщина закинула на плечо край сари.

– Джордж?

– Да.

– Что вам нужно?

Он молчал. Ответ на этот вопрос был сразу и расплывчатым, и весьма содержательным, наполовину темным, но совершенно явственным, как сама женщина. Джордж почти знал, что он хочет сказать, она не говорила ничего. Не кричала, не звала на помощь. Возможно, и ей хотелось того же. Он сознавал, что сейчас довольно будет только сказать об этом или всего лишь шагнуть к ней. Просто сделать хоть что-то. И это произойдет.

– Убирайтесь, – сказала она.

Он прождал слишком долго.

– Мадам, я…

– Убирайтесь.

Теперь уже слишком поздно; он развернулся и быстро покинул дом.

А когда задняя дверь захлопнулась за ним, ощутил себя круглым дураком и ударил по ней с такой силой, что зашиб кулак.

– Позвольте мне все объяснить, мадам!

Джордж лупил по двери сильнее и сильнее.

Мадам неправильно поняла его – совершенно неправильно!

– Перестань, – услышал он. Из окна на него со страхом смотрела Мария. – Перестань сейчас же.

Именно в этот миг на Джорджа обрушилась огромность того, что он натворил. До него дошло, что за происходящим могут наблюдать соседи. Репутация мадам в опасности.

Он дотащился до строительной площадки и повалился спать. А на следующий день обнаружил, что лежит, как многие месяцы назад, на верхушке сложенной из дробленого гранита пирамиды.

Он медленно поплелся назад. У калитки его ждала Мария.

– Мадам, – позвала она, отойдя к дому.

Во дворе появилась, держа в руке заложенный пальцем роман, миссис Гомец.

– Ступайте на кухню, Мария, – приказала она, когда Джордж вошел в сад.

Его это обрадовало: значит, она хочет оградить Марию от того, что сейчас произойдет. Он преисполнился благодарности к ней – за деликатность. Она не такая, как другие богачи, она особенная. Она может и помиловать его.

Джордж положил на землю ключ от задней двери.

– Это ни к чему, – сказала миссис Гомец.

Она была холодна и спокойна. И Джордж понял: расстояние между ними возросло и каждую секунду, какую он проводит, стоя перед ней, его относит от миссис Гомец все дальше и дальше. Как далеко его отнесет, понять было нельзя, казалось, он уже оказался в такой дали, что едва слышит ее. Голос миссис Гомец был отчужденным, негромким, холодным. И по какой-то причине Джорджу никак не удавалось оторвать взгляд от обложки ее романа: мужчина за рулем красной машины, в которой сидят две девушки в бикини.

– Я не сержусь на вас, – сказала она. – Мне следовало вести себя с большей осторожностью. Я совершила ошибку.

– Я оставлю ключ здесь, мадам, – сказал Джордж.

– Это уже несущественно, – ответила она. – Сегодня вечером поставят новый замок.

– Могу я побыть у вас, пока вы не подыщете мне замену? – пролепетал он. – Вы же не справитесь с садом. Да и без водителя вам не обойтись.

– Как-нибудь обойдусь, – сказала она.

До этой минуты он думал только о ней – о ее репутации у соседей, о ее душевном покое, о том, что она, должно быть, чувствует себя преданной, – но теперь понял: миссис Гомец была не из тех, кто без чужого присмотра и дня прожить не сможет.

Ему захотелось сказать ей все это, излить душу, однако первой заговорила она:

– Марии тоже придется уйти.

Джордж, приоткрыв рот, тупо уставился на нее.

– Но где же она будет спать этой ночью? – спросил он тонким, отчаянным голосом. – Переехав к вам, она оставила все, что у нее было, в деревне, мадам.

– Полагаю, она сможет поспать в церкви, – спокойно ответила миссис Гомец. – Мне говорили, что на ночь туда пускают людей.

– Мадам. – Он сложил перед собой ладони. – Мадам, вы же христианка, как мы, во имя милосердия Христова молю вас, пожалуйста, пусть Марии не коснется все, что…

Она захлопнула дверь, и Джордж услышал, как в замке поворачивается ключ – раз, другой.

Он ждал сестру вверху улочки, у дороги, вглядываясь в недостроенный собор.

День шестой (утро): Султанова Батарея

Отправившись из Киттура в Деревню Соляного Рынка, вы увидите слева над собой огромный, черный, прямоугольный форт – Султанову Батарею. Если вам захочется осмотреть ее, лучше всего будет попросить кого-нибудь из местных жителей отвезти вас туда; ваш сопровождающий оставит машину на обочине главной дороги, а затем вам с ним придется полчаса подниматься в гору. Миновав арочный проход, вы обнаружите, что форт почти уже обратился в руины. И хотя табличка «Археологической инспекции Индии» извещает о том, что форт охраняется государством, и говорит о его роли в увековечении памяти индийского патриота султана Типу, «прозванного Майсурским Тигром», свидетельств каких-либо попыток защитить древнее строение от натиска ползучих растений, ветров, дождей, эрозии и пасущихся на его территории животных здесь не наблюдается. На стенах форта выросли гигантские баньяны, их корни пробиваются сквозь каменную кладку, точно узловатые пальцы, шарящие в мышиной норе. Вам стоит пройти, огибая колючие кусты и кучи козьего помета, к одной из бойниц в стене форта; здесь, закрыв глаза и держа в руках воображаемую пищаль, вы сможете вообразить себя султаном Типу, обстреливающим армию англичан.

Держа под мышкой одной руки складной стул и неся в другой красный чемоданчик с фотоальбомом и семью пузырьками белых таблеток, он торопливо приближался к белому куполу Даргаха. А дойдя до купола, пошел вдоль стены, не обращая никакого внимания на длинную вереницу нищих – ни на сидевших на тряпичных ковриках прокаженных, калек с изувеченными руками-ногами, калек в инвалидных колясках, калек с повязками на глазах, ни на существо с коричневыми, похожими на тюленьи ласты культяпками вместо рук, здоровой левой ногой и мягким бурым обрубком вместо правой, – лежа на левом боку, существо подергивало обрубком, точно животное, которое бьют электрическим током, и бубнило, глядя перед собой пустыми глазами: «Ал-лах! Ал-лааах! Ал-лах! Ал-лааах!»

Миновав этот скорбный парад горестей человеческих, он оказался за Даргахом.

Теперь он шел мимо растянувшейся на полмили вереницы сидевших прямо на земле мелочных торговцев. Мимо рядов детских ботиночек, бюстгальтеров, футболок с надписью «Нью-Мать-Твою-Йорк», поддельных кроссовок «Найк», поддельных кроссовок «Адидас», груд журналов на урду и малайяламе. И, дойдя до просвета между двумя продавцами – лже-«Найк» и лже-«Гуччи», – разложил свой стул и пристроил на него лист глянцевитого черного картона с начертанными на нем золотыми буквами.

Золотые буквы складывались в слова:

РАТНАКАРА ШЕТТИ

Почетный гость Четвертой Паназиатской конференции сексологов

Отель «Нью-Хилтон Палас», Нью-Дели 12–14 апреля 1987

Молодые мужчины, собиравшиеся помолиться в Даргахе либо поесть в мусульманских ресторанчиках бараньего кебаба, полукругом обступили Ратну, наблюдая за тем, как он расставляет на стуле фотоальбом и семь пузырьков с белыми таблетками. Затем он церемонно попередвигал пузырьки – по-видимому, приступить к серьезной работе он мог, лишь добившись правильного положения каждого. На самом-то деле Ратна ждал, когда соберется побольше зевак.

Они и собрались. Небольшая толпа молодых мужчин, подтягивавшихся в одиночку и парами, скоро уже напоминала возведенный из человеческих тел Стоунхендж: кто-то стоял особняком, кто-то, приобняв за плечи друга, некоторые присели на корточки – точь-в-точь обвалившиеся камни.

Ратна заговорил. Молодые мужчины стали подходить поспешнее, и вскоре толпа уплотнилась, теперь люди стояли в два-три ряда и задние приподнимались на цыпочки, чтобы увидеть хотя бы макушку сексолога.

Он открыл альбом и показал публике фото в прозрачных пластиковых кармашках. Публика окаменела.

Указывая на фотографии, Ратна повествовал о мерзостных извращениях. Описывал последствия греховной жизни, наглядно показывая, как путешествует по организму венерическая зараза, – касался своих сосков, век, ноздрей, а под конец и вовсе закрыл глаза. Солнце поднималось все выше, все ярче светился белый купол Даргаха. Молодые мужчины сдвигались все теснее, стараясь получше разглядеть снимки. Близилась кульминация. Ратна закрыл альбом, взял со стульчика пузырек с белыми таблетками, поднял его, держа обеими руками, и встряхнул.

– С каждым из этих пузырьков вы получите сертификат подлинности, который подписал Хаким Бхагвандас из Дели. Этот опытнейший доктор изучил мудрые книги фараонов и с помощью собственного научного оборудования создал эти великолепные белые таблетки, которые излечат вас от всех недугов. Каждый пузырек стоит всего четыре рупии и пятьдесят пайс! Да, это все, что вам придется заплатить, чтобы избавиться от последствий ваших прегрешений и получить новый шанс в жизни! Четыре рупии и пятьдесят пайс!

Под вечер он, измученный жарой, залез со своим красным чемоданчиком и стулом в 34-й автобус. Народу там было в этот час невпроворот, поэтому он уцепился одной рукой за ременную петлю и какое-то время просто медленно дышал, восстанавливая силы. Впрочем, сосчитав про себя до десяти, он вытащил из красного чемоданчика четыре зеленые брошюры, на обложках которых красовались три здоровенные крысы, поднял книжечки перед собой, держа их в руке, точно игральные карты, и заговорил, до предела напрягая голос:

– Леди и джентльмены! Все вы знаете, что наша жизнь – это крысиные бега: рабочих мест мало, а желающих занять их много. Как будут жить ваши дети, как смогут они получить ту работу, которую удалось получить вам? Ибо в наши дни, в наш век жизнь поистине представляет собой крысиные бега. Только в этой брошюре вы сможете найти тысячи представленных в виде вопросов и ответов полезных фактов, необходимых вашим сыновьям и дочерям для сдачи вступительного экзамена на должность государственного служащего, вступительного экзамена на должность банковского служащего, вступительного экзамена для полицейских и множества других экзаменов, без которых невозможно одержать победу в крысиных бегах. К примеру… – Он торопливо набрал воздуха к грудь. – К примеру, в империи Великих Моголов было две столицы. Одна из них – Дели, а как называлась вторая? Четыре европейские столицы построены на берегах одной реки. Назовите эту реку. Кто был первым королем Германии? Как называется валюта Анголы? Один из городов Европы был столицей четырех империй. Какой именно? В убийстве Махатмы Ганди приняли участие двое мужчин. Одним был Натхурам Годзе. Назовите второго. Укажите высоту Эйфелевой башни в метрах.

Держа брошюры в правой руке и напрягая, когда автобус подбрасывало на колдобине, все тело, чтобы не упасть, он протискивался вперед. Один из пассажиров взял брошюру, отдав за нее рупию. Ратна вернулся назад, подождал у входной двери, а когда автобус остановился, в безмолвной благодарности склонил перед кондуктором голову и сошел.

Увидев на остановке ожидавшего своего автобуса мужчину, Ратна попытался продать ему набор из шести цветных ручек, запросив сначала по рупии за ручку, затем по рупии за две и, наконец, по рупии за три. Мужчина сказал, что ничего покупать не станет, однако Ратна увидел вспыхнувший в его глазах интерес и достал из чемоданчика большую пружину, способную принести много радости детям, и геометрический комплект, который позволял разрисовывать бумагу изумительными узорами. Мужчина взял у него комплект, заплатив три рупии.

Ратна же, вступив на дорогу, что ведет к Деревне Соляного Рынка, двинулся прочь от Султановой Батареи.

В деревне он направился к базару, по пути достав из кармана горсть мелочи и рассортировав ее на ладони. На базаре он зашел в лавку, ссыпал несколько монет на прилавок и получил за них пачку биди «Инженер», которую и уложил в чемоданчик.

– Чего вы ждете? – спросил юноша-продавец, только-только начавший работать в лавке. – Сигареты вы взяли.

– Обычно я получаю вдобавок два пакетика чечевицы – за ту же цену. Так тут дела делаются.

Перед тем как войти в свой дом, Ратна надорвал один из пакетиков зубами и высыпал его содержимое на землю у двери. Сразу же сбежались семь не то восемь окрестных собак, Ратна постоял, посмотрел, как они громко хрупают чечевицей. А когда собаки принялись рыть лапами землю, вскрыл зубами второй пакетик и рассыпал по земле и его содержимое.

И вошел в дом, не дожидаясь, когда собаки сожрут вторую порцию. Ратна знал, что они все равно останутся голодными, однако позволить себе что ни день покупать для них по три пакетика не мог.

Он снял рубашку, повесил ее на крючок у двери, поскреб подмышки и волосатую грудь. Потом уселся в кресло, шумно выдохнул, пробормотал: «О Кришна, О Кришна» – и начал расчесывать ноги. Дочери его, хоть они и были на кухне, мигом поняли, что отец вернулся, – мощный смрад его потных ступней прокатился по дому, словно предупредительный пушечный выстрел. Дочери побросали женские журнальчики и взялись за работу Жена принесла из кухни стакан воды. Ратна закурил биди.

– Они хоть работают там, магараджи-то наши? – спросил он у жены.

– Да, – крикнули из кухни три девушки, его дочери.

Поскольку верить на слово им было нельзя, он пошел убедиться в этом собственными глазами.

Младшенькая, Адити, сидела на корточках у газовой плиты, протирая страницы фотоальбома уголком своего сари. Старшая, Рукмини, сидела за столом у горки белых таблеток, отсчитывая их и пересыпая в пузырьки. Рамника, которую предстояло выдать замуж после Рукмини, мазала клеем этикетки и лепила их на пузырьки. Жена тоже была здесь, гремела тарелками и кастрюлями. После того как муж выкурил вторую биди и тело его приметным образом расслабилось, она, набравшись храбрости, сообщила:

– Астролог сказал, что придет в девять.

– Угум.

Он рыгнул, затем приподнял, чтобы пукнуть, левую ногу. Играло радио; Ратна пристроил приемник себе на бедро и начал в такт музыке прихлопывать ладонью по другой ноге, подпевая, иногда даже со словами, если те были ему известны.

– Он здесь, – прошептала жена.

Ратна выключил приемник и, когда в комнату вошел астролог, сложил в намастэ ладони.

Опустившись в кресло, астролог стянул с себя рубашку, и жена Ратны повесила ее на крючок рядом с мужниной. Женщины замерли на кухне, ожидая, когда астролог покажет Ратне фотографии отобранных им юношей.

Астролог открыл альбом с черно-белыми снимками, мужчины начали разглядывать одно за другим лица юношей, неулыбчиво смотревших на них с портретов. Ратна повозил по одному снимку большим пальцем. Астролог вынул фотографию из альбома.

Ратна с секунду созерцал ее, потом сказал:

– Выглядит неплохо. Чем зарабатывает на жизнь его отец?

– У него магазин фейерверков на Зонтовой улице. Очень хорошее дело. Мальчик получит его в наследство.

– Собственный магазин! – с искренней радостью воскликнул Ратна. – Только он и помогает вырваться вперед в крысиных бегах. Работать простым продавцом – дело дохлое.

Жена уронила что-то на кухне, потом покашляла и уронила что-то еще.

– Ну что? – спросил он.

Робкий голос произнес нечто о «гороскопе».

– Заткнись! – рявкнул Ратна. Он махнул фотографией в сторону кухни: – Мне трех дочерей нужно замуж выдать – и эта клятая сучка думает, что я привередничать буду? – И Ратна бросил фотографию на колени астролога.

Тот поставил на ее обороте крестик и сказал:

– Родители мальчика хотят кое-что получить от вас. Подарок.

– Приданое. – Ратна негромко назвал зло его настоящим именем. – Ладно. Я скопил для девочки деньги.

Он вздохнул.

– А вот где я возьму приданое для двух других, одному только Богу и ведомо.

И Ратна, скрипнув от злости зубами, повернулся к кухне и криком призвал женщин.

В следующий понедельник состоялись смотрины. Младшие дочери Ратны принесли поднос со стаканами лимонного сока, и все расположились в гостиной. Лицо Рукмини набелили «джонсоновой» детской присыпкой, волосы украсили гирляндами из цветов жасмина. Она сидела, пощипывая струны вины[17], и пела религиозные стихи, а глаза ее были устремлены в окно, на что-то далекое-далекое.

Отец предположительного жениха, торговец фейерверками, сидел на матрасе прямо против Ратны. Это был огромный мужчина, облаченный в белую рубашку и белый хлопковый саронг, из ушей его торчали, поблескивая, густые пучки серебристых волос. Он кивал в ритм пению, – одобряет, решил Ратна. Предположительная свекровь – еще одно огромное, светлокожее существо – бродила взглядом по потолку и углам гостиной. Предположительный жених походил на отца и светлой кожей, и чертами лица, но был меньше своих родителей и выглядел не столько наследником, сколько домашней зверушкой этой семьи. Дослушав пение до середины, он наклонился к отцу и прошептал что-то в его мохнатое ухо.

Торговец кивнул. Юноша встал и вышел. Отец оттопырил мизинец и показал его всем в комнате.

Все захихикали.

Юноша возвратился, втиснулся между своим толстым отцом и толстой матерью. Младшие дочери Ратны внесли еще один поднос с лимонным соком, толстый торговец фейерверками и его супруга взяли по стакану; юноша тоже взял стакан – похоже, лишь для того, чтобы не отстать от родителей, – отпил из него. И, едва оторвав стакан от губ, пристукнул отца пальцем по плечу и снова прошептал ему что-то на ухо. На этот раз отец состроил недовольную гримасу, однако юноша все равно выскочил из гостиной.

Торговец фейерверками, желая, видимо, отвлечь всеобщее внимание от сына, скрипучим голосом спросил у Ратны:

– Друг мой, не найдется ли у вас биди?

Обшаривая кухню в поисках пачки биди, Ратна увидел сквозь зарешеченное окно, как предположительный супруг его дочери обильно поливает мочой ствол росшего на заднем дворе дерева ашоки.

Нервный малый, улыбнувшись, подумал Ратна. Ну да это всего лишь естественно, подумал он, уже ощущая некоторое расположение к пареньку, которому предстояло вскоре войти в его семью. Все мужчины нервничают перед свадьбой. Юноша, похоже, закончил: встряхнул пенис, на шаг отступил от дерева. И вдруг замер на месте. А миг спустя откинул назад голову и словно бы начал глотать, точно утопающий, воздух.

Вечером в дом заглянул сват, доложивший, что пение Рукмини торговцу фейерверками, похоже, понравилось.

– Вам лучше поспешить со свадьбой, – сказал сват. – Через месяц стоимость аренды свадебного зала начнет… – и он повел ладонями вверх.

Ратна кивал, но как-то рассеянно.

На следующее утро он доехал автобусом до Зонтовой улицы и, миновав магазин, в котором продавали мебель и вентиляторы, отыскал заведение торговца фейерверками. Толстяк с волосатыми ушами восседал на высоком табурете перед стеной, заставленной штабелями картонных петард и ракет, – ни дать ни взять посланник бога огня и войны. Будущий новобрачный тоже находился в магазине – сидел на полу и, слюня пальцы, листал толстый гроссбух.

Толстяк ласково пнул сына ногой:

– Этот человек скоро станет твоим тестем, что же ты не здороваешься с ним? – И улыбнулся Ратне: – Мальчик застенчив.

Ратна попил чаю, поболтал с толстяком, не спуская при этом глаз с юноши.

– Пойдем со мной, сынок, – наконец сказал он. – Я хочу показать тебе кое-что.

Они шли по Зонтовой улице, не говоря друг другу ни слова, пока не достигли баньяна, росшего рядом с храмом Ханумана; Ратна жестом показал, что им следует присесть в тени этого дерева. Он попросил юношу сесть спиной к улице – так, чтобы оба они смотрели на храм.

Некоторое время Ратна предоставлял юноше говорить о том о сем, а сам вглядывался в его глаза, уши, нос, губы и шею.

А потом вдруг схватил его за запястье:

– Где ты отыскал толстую проститутку, с которой сидел?

Юноша попытался встать, но Ратна стиснул его запястье покрепче, давая понять, что удрать ему не удастся. Юноша повернулся лицом к улице, словно моля ее о помощи.

Ратна сжал запястье еще сильнее:

– Где ты сидел с ней? У дороги, в отеле, за каким-нибудь зданием?

И он вывернул запястье.

– У дороги, – выпалил юноша и обратил к Ратне лицо, по которому видно было, что он того и гляди расплачется. – Как вы догадались?

Ратна закрыл глаза, шумно выпустил из груди воздух и отпустил запястье.

– Придорожная шлюха, – сказал он и ударил юношу по щеке.

Юноша заплакал.

– Я посидел с ней всего один раз, – сказал он, одолевая рыдания.

– И одного хватит. Ты чувствуешь жжение, когда мочишься?

– Да, чувствую.

– Nausea?[18]

Юноша спросил, что означает это английское слово, и, получив объяснение, сказал «да».

– Что еще?

– Мне все время кажется, что у меня между ног застряло что-то большое и твердое, похожее на резиновый мячик. И голова иногда кружится.

– У тебя встает?

– Да. Нет.

– Как выглядит твой пенис? Он черный? Или красный? Крайняя плоть распухла?

Прошло полчаса, а эти двое так и сидели под баньяном лицом к храму.

– Умоляю вас… – юноша сложил ладони, – умоляю.

Ратна покачал головой:

– Придется отменить свадьбу – что мне еще остается? Позволить, чтобы и моя дочь получила эту болезнь?

Юноша смотрел в землю – так, точно все доводы у него закончились. На кончике его носа серебристо поблескивала капля.

– Я погублю вас, – тихо сказал он.

Ратна вытер ладони о саронг.

– Это как же?

– Скажу, что девушка уже спала с кем-то. Что она не девственница. Поэтому вы и отменили свадьбу.

Одним быстрым движением Ратна схватил юношу за волосы, отдернул его голову назад, подержал и ударил о ствол баньяна. А затем встал и плюнул ему в лицо.

– Клянусь богом, который сидит в этом храме, если ты скажешь так, я убью тебя своими руками.

Начиная с этого дня речи, которые Ратна произносил у Даргаха, стали особенно пылкими; он громово витийствовал, рассказывая собиравшимся вокруг него молодым людям о грехе и болезни, о том, как бактерии поднимаются из половых органов – через соски в рот, в глаза, в уши, пока не доберутся до носа. А затем показывал фотографии – изображения гноящихся, покрасневших гениталий, изображения черных, раздувшихся, как бы обугленных, точно на них плеснули кислотой. Над каждым снимком красовалось лицо больного, глаза его были прикрыты черным прямоугольником, как у жертвы изнасилования или пыток. Таковы последствия греха, объяснял Ратна, а искупление и спасение от них могут дать только волшебные белые таблетки.

Прошло три месяца. Одним утром, стоя на обычном своем месте за белым куполом, Ратна кричал на Стоунхендж из молодых людей и вдруг заметил лицо, заставившее его сердце дрогнуть.

А после, когда лекция закончилась, Ратна снова увидел это лицо, но уже прямо перед собой.

– Что тебе нужно? – прошипел Ратна. – Слишком поздно. Я выдал дочь замуж. Зачем ты явился сюда?

Он сложил стул, сунул его под мышку, побросал свои снадобья в красный чемоданчик и зашагал к улице. Его нагнали торопливые шаги. Юноша – сын торговца фейерверками – заговорил, задыхаясь:

– С каждым днем становится все хуже. Как пописаю, сразу начинает жечь пенис. Вы должны помочь мне. Дать мне ваших таблеток.

Ратна оскалил зубы:

– Ты согрешил, ублюдок. Сидел с проституткой. Вот и расплачивайся за это!

Он пошел быстрее, и быстрее, и шаги за его спиной начали отставать, и вскоре он остался один.

Однако на следующее утро он опять увидел это лицо, торопливые шаги проводили его до самой остановки автобуса, голос снова и снова повторял: «Продайте мне ваши таблетки», – но Ратна ни разу не обернулся.

Он влез в автобус, сосчитал до десяти, вытащил брошюры, поведал пассажирам о крысиных бегах. Когда вдали показались темные очертания форта, автобус замедлил ход и остановился. Ратна сошел. Кто-то последовал за ним. Он направился к дому. Сзади частили шаги.

Ратна развернулся и схватил преследователя за ворот:

– Разве я не говорил тебе? Оставь меня в покое. Совсем спятил?

Юноша оттолкнул его руки, поправил воротник и зашептал:

– Мне кажется, что я умираю. Вы должны дать мне ваших белых таблеток.

– Послушай, то, что я продаю, никого из тех молодых людей не вылечит. До тебя это еще не доперло?

После секундного замешательства юноша пролепетал:

– Но вы же участвовали в конференции сексологов… и на английской табличке написано, что…

Ратна воздел руки к небу:

– Я нашел эту табличку на перроне вокзала.

– А как же Хаким Бхагвандасс из Дели…

– Хаким Бхагвандасс, чтоб я сдох! Эти таблетки – всего-навсего рафинад, который я покупаю оптом в аптеке на Зонтовой улице, рядом с магазином твоего отца, а дома мои дочери раскладывают их по пузырькам и наклеивают этикетки!

Объяснив все это, он открыл кожаный чемоданчик, отвинтил крышечку пузырька и разбросал таблетки по земле, словно засевая ее.

– Они ни на что не годны! И ничем тебе не помогут, сынок!

Юноша осел на землю, подобрал одну таблетку, проглотил ее. А затем, встав на четвереньки, принялся лихорадочно собирать таблетки и глотать их вместе с прилипшей к ним грязью.

– Ты спятил?

Ратна опустился на колени и с силой затряс юношу, снова и снова повторяя этот вопрос.

И тут он увидел глаза юноши. С тех пор, как Ратна в последний раз смотрел в них, они изменились – стали слезящимися, красными, приобрели сходство с маринованными овощами.

Он расслабил пальцы, сжимавшие плечо юноши.

– Тебе придется заплатить мне за помощь, понял? Я благотворительностью не занимаюсь.

Полчаса спустя они выгрузились из автобуса у железнодорожного вокзала и углубились в темные улочки. Они шли и шли, пока не добрались до лавочки с навесом, украшенным большим красным крестом. В лавочке орало радио, по которому в этот миг передавали популярную песенку из снятого на каннада фильма.

– Купи здесь все, что тебе требуется, и отвяжись от меня.

Ратна попытался уйти, однако юноша схватил его за руку:

– Подождите. Купите мне лекарство сами, а после уйдете.

Ратна вырвал руку и заспешил к автобусной остановке, но вскоре снова услышал за спиной шаги и, обернувшись, увидел юношу с зелеными пузырьками в руках.

Пожалев о том, что он вообще согласился привести сюда мальчишку, Ратна прибавил ходу, однако легкие, отчаянные шаги не отставали – будто привидение гналось за ним по пятам.

В ту ночь Ратна пролежал без сна несколько часов, ворочаясь с боку на бок, мешая спать жене.

На следующий день, уже под вечер, он приехал автобусом в город и отправился на Зонтовую улицу. Там он встал в некотором отдалении от магазина фейерверков и, сложив на груди руки, стал ждать, когда юноша заметит его. Потом они, не произнося ни слова, отошли подальше от магазина и присели на оградку ларька, торговавшего соком сахарного тростника. И Ратна под шум давильной машины сказал юноше:

– Обратись в больницу. Там тебя вылечат.

– Не могу. Меня в ней знают. Они все расскажут отцу.

Ратна будто наяву увидел огромного мужчину с торчащими из ушей пучками волос, увидел, как тот сидит перед арсеналом шутих и картонных петард.

Вечером следующего дня, складывая свой деревянный стул и собирая чемоданчик, Ратна всем нутром ощущал застывшую рядом с ним тень. Он обогнул Даргах, миновал длинную очередь пилигримов, ожидавших возможности помолиться в гробнице Юсуфа Али, миновал ряды прокаженных, миновал одноногого калеку, который лежал на земле, подергивал обрубком и тянул: «Алл-лах! Алл-ааах! Алл-лах!»

Подняв взгляд, Ратна несколько мгновений смотрел на белый купол.

Он спустился к морю, тень последовала за ним. Вдоль воды тянулась низкая каменная стена, Ратна остановился, поставил на нее правую ногу. С моря накатывали волны, время от времени достигая стены, и тогда густая белая пена взвивалась в воздух, раскрываясь, точно высунувшийся из воды павлиний хвост. Ратна обернулся:

– Разве у меня есть выбор? Если я не буду продавать мальчишкам таблетки, как я смогу выдать дочерей замуж?

Юноша, избегая его взгляда, смотрел в землю и переминался с ноги на ногу.

Они сели в автобус пятого маршрута, доехали до центра города и сошли у «Говорящего Ангела». Юноша держал в руках деревянный стул, а Ратна оглядывал улицу из конца в конец, пока не отыскал глазами большой щит с изображением мужа и жены, стоящих бок о бок в свадебных одеждах.

КЛИНИКА СЧАСТЛИВАЯ ЖИЗНЬ

Консультирующий специалист: доктор М. В. Каматх БМБХ (Майсур), Б. Мед. (Аллахабад), ДДПН (Майсур), МХ (Калькутта), Общ. Комп. (Варанаси).

УДОВЛЕТВОРЕНИЕ ГАРАНТИРОВАНО

– Видишь буквы, которые стоят после имени? – прошептал Ратна на ухо юноше. – Это настоящий доктор. Он спасет тебя.

В приемной сидели на черных стульях с полдюжины исхудалых, нервных мужчин, а в углу – супружеская чета. Ратна с юношей уселись между супругами и одинокими мужчинами. Ратна с любопытством поглядывал на них. Это были те самые люди, что приходили к нему, только постарше и поудрученнее, – люди, годами пытавшиеся избавиться от венерических заболеваний и покупавшие у него один пузырек с таблетками за другим, но ничего этим не достигшие; ныне они завершали долгий, беспросветный путь, который вел от его лотка у Даргаха по длинной цепочке других бессовестных торговцев и привел в клинику, где им наконец скажут всю правду.

Изможденные мужчины один за другим скрывались в кабинете врача, плотно затворив за собой дверь. А Ратна, вглядываясь в супружескую пару, думал: по крайности, эти двое не одиноки в своей беде. По крайности, у них есть на кого опереться.

Но тут мужчина встал и вошел в кабинет доктора, а женщина осталась в приемной. Она направилась в кабинет доктора лишь после того, как оттуда вышел мужчина. Конечно, они не муж и жена, сказал себе Ратна. Каждый человек, получив такую болезнь, половую болезнь, становится одиноким в этом мире.

– В каких отношениях вы состоите с больным? – спросил доктор.

Пришла их очередь сесть перед его столом. На стене за спиной доктора висела гигантская схема, изображающая в разрезе мочеполовые органы человека. Несколько мгновений Ратна смотрел на схему, любуясь ее красотой, а затем ответил:

– Я его дядя.

Доктор велел юноше снять рубашку, потом присел рядом с ним, попросил высунуть язык, вгляделся в глаза юноши, приложил к его груди стетоскоп – с одной стороны, с другой.

А Ратна думал: надо же, такую болезнь подцепил, да еще и с самого первого раза! Где же справедливость?

Осмотрев половые органы юноши, доктор отошел к раковине с висящим над ней зеркалом, дернул за шнурок, и над зеркалом замерцала, оживая, лампа дневного света.

Повернув кран, доктор прополоскал горло, сплюнул и выключил свет. Затем протер ладонью угол раковины, опустил на окне жалюзи, осмотрел содержимое своей пластмассовой зеленой мусорной корзины.

А исчерпав все эти возможности чем-то занять себя, доктор вернулся, глядя себе под ноги, к столу, опустился на стул и проделал несколько дыхательных упражнений.

– У него отказали почки.

– Отказали?

– Отказали, – подтвердил доктор.

Он повернулся к юноше, который трясся всем телом.

– Вы придерживаетесь неестественных вкусов?

Юноша закрыл ладонями лицо. Ратна ответил за него:

– Послушайте, он заразился от проститутки. Вкусы у него самые естественные. Он просто мало что знает о мире, в котором мы живем.

Доктор кивнул, повернулся к схеме, ткнул пальцем в почки и сказал:

– Отказали.

Назавтра Ратна и юноша встретились в шесть утра на автобусной станции, чтобы поехать в Манипал, – Ратна слышал, что в тамошнем Медицинском колледже есть доктор, который специализируется на почках. Сидевший на скамье в помещении станции мужчина в синем саронге сказал, что автобус до Манипала вечно опаздывает – бывает, на пятнадцать минут, бывает, на полчаса, а бывает, и больше.

– С тех пор как застрелили миссис Ганди, все в этой стране разваливается на части, – сказал, болтая ногами, мужчина в синем саронге. – Автобусы опаздывают. Поезда опаздывают. Все разваливается. Я вам точно говорю, рано или поздно нам придется вернуть страну в руки англичан, если не русских или еще кого. Мы не созданы для того, чтобы быть хозяевами нашей судьбы, это я вам точно говорю.

Велев юноше подождать его, Ратна сходил к лотку и купил за двадцать пайс кулечек арахиса, а возвратившись, сказал:

– Ты ведь не завтракал, верно?

Однако юноша напомнил Ратне, что доктор не велел ему есть острое, это раздражает пенис. Ратна вернулся к торговцу, обменял орешки на несоленые. Они пожевали немного, а затем юноша вскочил, подбежал к стене, и его вырвало. Ратна стоял рядом с ним, похлопывая его по спине, а юношу все рвало и рвало. Мужчина в синем саронге с алчным любопытством наблюдал за ними, а после подошел к Ратне и шепотом спросил:

– Что это с мальчиком? Что-нибудь серьезное?

– Ерунда, – ответил Ратна. – Грипп.

Автобус опоздал на час.

Опоздал он, и когда они возвращались назад. Им пришлось больше часа простоять в набитом людьми проходе, пока прямо перед ними не освободились два места. Ратна скользнул по сиденьям к окну и жестом велел юноше сесть с ним рядом.

– Нам повезло – видишь, сколько народу в автобусе? – сказал, улыбаясь, Ратна.

Он мягко отнял у юноши свою руку.

Юноша все понял: кивнул, достал бумажник, одну за другой уронил на колени Ратны три бумажки по пять рупий.

– Это за что?

– Вы же сказали, что даром мне помогать не станете.

Ратна засунул деньги в его нагрудный карман:

– Не надо так со мной разговаривать, приятель. До сих пор я помогал тебе – и что получил? Я просто исполнял мой человеческий долг, не забывай об этом. Мы же с тобой не родня, у нас нет общей крови.

Юноша молчал.

– Послушай! Я не могу так и таскаться с тобой от доктора к доктору. Мне нужно дочерей замуж выдать, а я не знаю, где взять приданое…

Юноша повернулся к Ратне, прижался лицом к его ключице и зарыдал; губы его терлись о ключицу, потом начали целовать ее. Пассажиры смотрели на них во все глаза, а Ратна смутился до того, что и слова не мог выдавить.

Прошел еще час, и на горизонте замаячили очертания черного форта. Мужчина и юноша вместе сошли с автобуса. Мужчина постоял на обочине дороги, дожидаясь, когда юноша просморкается. Он смотрел на черный прямоугольник форта и ощущал отчаяние: кто, как, когда и где решил, что Ратнакара Шетти обязан помогать сыну торговца фейерверками? И в этот миг ему явилось на фоне черного форта видение белого купола, он услышал согласное пение калек. Ратна сунул в рот биди, чиркнул спичкой, затянулся.

– Пойдем, – сказал он юноше. – До моего дома еще топать и топать.

День шестой (вечер): Баджпи

Баджпи, огромный лесной район Киттура, был назван отцами-основателями «легкими города», и это позволило в течение тридцати лет ограждать его от алчности застройщиков. Великий лес Баджпи, который простирался от Киттура до самого Аравийского моря, граничил со стороны города с «Мужской индусской школой Ганапати» и примыкавшим к ней маленьким храмом Ганеши. Вблизи храма проходила улица Епископа, единственное здесь место, где разрешалось строить дома. За улицей лежала пространная пустошь, а за пустошью поднимался темный частокол деревьев – лес. Обитатели улицы Епископа, когда их навещали жившие в центре города родственники, обычно располагались с ними на террасах или балконах, наслаждаясь прохладным ветерком, которым вечерами тянуло от леса. И гости, и хозяева любовались цаплями, орлами и зимородками, взлетавшими над темной массой леса и возвращавшимися в нее, точно кружащие в великанском мозгу мысли. Солнце, к этому времени уже опускавшееся за лес, горело в узких прогалах листвы оранжевым и охряным огнем, словно подглядывая из-за деревьев, и у зрителей возникало отчетливое впечатление, что кто-то наблюдает за ними из леса. В такие мгновения гости обыкновенно принимались уверять обитателей Баджпи, что они – счастливейшие люди на свете. В то же самое время многие полагали, что, если человек построил для себя дом на улице Епископа, значит, у него имелась причина убраться подальше от цивилизации.

Гиридхар Рао и Камини, бездетные супруги с улицы Епископа, были, по уверениям их друзей, одним из неприметных сокровищ Киттура. Ну разве они не чудо? Только эта бездетная чета, поселившаяся в стороне даже от Баджпи, на самой границе девственной природы, и поддерживала жизнь, еще теплившуюся в почти уже мертвом искусстве браминского гостеприимства.

Стоял вечер четверга, и полдюжины членов созданного Рао кружка «наперсников» направлялись по грязной и слякотной улице Епископа к месту их еженедельных встреч. Впереди гигантскими шагами шествовал мистер Анантха Муртхи, философ. За ним поспешала миссис Ширтхади, супруга служащего «Индийской компании страхования жизни». За нею – миссис Паи, мистер Бхат и, наконец, миссис Айтхал, всегда выходившая из ее зеленого «Амбассадора» последней.

Дом Рао стоял в самом конце улицы Епископа, всего в нескольких ярдах от первых деревьев. Построенный на опушке леса, он выглядел беглецом из цивилизованного мира, готовым в любой миг скрыться в лесной чащобе.

– Все слышали?

Мистер Анантха Муртхи обернулся, приложив к уху ладонь и приподняв брови.

От леса веяло прохладным ветерком. «Наперсники» остановились, стараясь расслышать то, что донеслось до слуха мистера Муртхи.

– По-моему, где-то в лесу стучит дятел!

Сердитый голос пророкотал сверху:

– Может, вы сначала подниметесь к нам, а уж потом будете дятлов слушать? Мы старались, готовили еду, а теперь она остывает!

Голос принадлежал мистеру Рао, склонившемуся к гостям с балкона своего дома.

– Хорошо, хорошо, – проворчал мистер Анантха Муртхи, вновь начиная мерить шагами грязную улицу. – Не каждый же день человеку случается услышать дятла.

Он обернулся к миссис Ширтхади:

– Мы, горожане, забываем обо всем, что есть значительного в жизни, не правда ли?

Она хмыкнула. Все ее внимание было сосредоточено на попытках не испачкать в грязи сари.

Философ ввел «наперсников» в дом. Вытерев кожаные сандалии и туфли о кокосовый мат, гости увидели старую Шарадху Бхатт – она, прищурясь, разглядывала их. Ей, вдове, единственный сын которой проживал в Бомбее, и принадлежал этот дом. Считалось, что Рао не покидают их тесную, столь удаленную от центра города квартирку отчасти и потому, что они вынуждены опекать миссис Бхатт, которая приходилась им дальней родственницей. Взглянув на старуху, можно было сразу сказать, что женщина она очень религиозная. Гости услышали, как из стоявшего в ее комнате маленького черного магнитофона несется записанный на пленку голос М. Ш. Суббалакшми, поющий стихи «Супрабхата». В такт этой священной музыке старуха, сидевшая скрестив ноги на деревянной кровати, ударяла себя по ляжкам то тылом, то исподом левой ладони.

Некоторые из гостей, еще помнившие ее мужа, прославленного преподавателя карнатской музыки, которому случалось выступать и по Всеиндийскому радио, отдали старухе дань уважения: вежливо покивали ей.

Исполнив долг перед престарелой леди, гости поднялись по широкой лестнице в квартиру Рао. Места бездетная чета занимала до обидного мало. Половину их жилья составляла гостиная, забитая кушетками и стульями. В углу ее стоял, прислонившись к стене, ситар, скосив под углом в сорок пять градусов гриф.

– О! Вот и наши «наперсники»!

Гиридхар Рао был мужчиной опрятным, сдержанным, обличия скромного. С первого же взгляда на него вы сказали бы, что работает он в банке. Со времени его перевода из Удупи – родного гора Гиридхара – он вот уж десять лет как служил заместителем управляющего отделения Муниципального банка в районе Источника Холодной Воды. («Наперсники» знали, что мистер Рао мог бы занять пост куда более высокий, если бы не отказывался раз за разом от перевода в Бомбей.) Волнистые волосы свои он смазывал кокосовым маслом и зачесывал на косой пробор. А длинные усы – единственную бросавшуюся в глаза деталь его непритязательного облика – мистер Рао старательно расчесывал и подкручивал их кончики кверху. Сейчас на нем была надетая поверх майки рубашка с короткими рукавами. Плотная майка проступала под тонким темным шелком рубашки, как скелет под рентгеновским лучом.

– Как поживаете, Камини? – спросил, повернувшись к кухне, мистер Анантха Муртхи.

Обстановка гостиной была разномастной: списанные банком зеленые железные стулья, изодранная старая софа, три обтрепавшихся плетеных стула. «Наперсники» устремились к своим любимым местам. Разговор шел с запинками, – возможно, гости, в который уж раз, почувствовали, что компания их отличается не меньшей, чем мебель гостиной, разномастностью. Никто из них ни с кем другим в родстве не состоял. Мистер Анантха Муртхи был в дневные часы дипломированным счетоводом, обслуживавшим богатых людей Киттура. А вечерами обращался в ревностного философа, приверженца школы Адвайта. В мистере Рао он нашел усердного (пусть и молчаливого) слушателя, внимавшего излагаемым им теориям индусской жизни, – и так обратился в члена кружка. Миссис Ширтхади, обычно приходившая без своего сильно занятого мужа, получила образование в Мадрасе и исповедовала взгляды отчасти «либеральные». Она владела на редкость хорошим английским – заслушаешься. Несколько лет назад мистер Рао попросил ее выступить перед служащими банка с рассказом о Чарльзе Диккенсе. Миссис Айтхал и ее муж познакомились с Камини в прошлом мае, на скрипичном концерте. Родом оба были из Визага.

«Наперсники» знали, что Рао выбрали их за несходство с другими людьми – за утонченность. И понимали, что, посещая эту маленькую, уютную квартирку, берут на себя определенную ответственность. Некоторые темы разговоров находились здесь под запретом. Что же касается широкого круга тем приемлемых – мировых новостей, философии, банковской политики, неудержимого разрастания Киттура, последнего сезона дождей, – тут «наперсники» научились свободно и бессистемно перескакивать с одной на другую. С балкона тянуло лесным ветерком, из транзисторного приемника, ненадежно уравновешенного на балконных перилах, ровной струей истекала скороговорка программы вечерних новостей Би-би-си.

Появление запоздавшей гостьи – миссис Карвар, преподававшей в университете литературу Викторианской эпохи, – повергло дом в хаос. Ее жизнерадостная пятилетняя дочка Лалита с визгом взлетела вверх по лестнице.

– Посмотри, Камини, – крикнул в сторону кухни мистер Рао, – миссис Карвар контрабандой протащила в дом твою тайную возлюбленную!

Камини выскочила из кухни. Светлокожая, хорошо сложенная, она была почти красавицей. (Лоб, правда, немного слишком выдавался вперед, да волосы над ним начинали редеть.) Камини славилась своими «китайскими» глазами: узкие и наполовину прикрытые изгибами тяжелых век, они походили на преждевременно распустившиеся бутоны лотоса. Волосы она, будучи женщиной «современной», стригла на западный манер, коротко. Женщины обычно любовались ее бедрами – рождение детей не раздвинуло их, и они сохранили девическую стройность.

Она бросилась к Лалите, подхватила девочку с пола и расцеловала.

– Послушай, давай подождем, пока моего мужа что-нибудь отвлечет, а тогда сядем на мой мопед и уедем, хорошо? Пусть этот злой человек остается здесь, мы с тобой удерем в Бомбей, к моей сестре, идет?

Гиридхар Рао подбоченился и вперил в хихикавшую девочку гневный взгляд.

– Ты задумала похитить мою жену? Выходит, ты действительно ее «тайная возлюбленная»?

– Знаешь, слушай-ка ты лучше свою Би-би-си, – резко ответила Камини и, взяв девочку за руку, увела ее на кухню.

Сценка доставила «наперсникам» острое наслаждение, и они не стали скрывать его. Супруги Рао и вправду умели порадовать ребенка.

Из приемника на балконе по-прежнему струились голоса дикторов Би-би-си – словесная подлива, которой «наперсники» приправляли свой разговор, когда он пересыхал. Мистер Анантха Муртхи нарушил затянувшуюся паузу, заявив, что ситуация в Афганистане становится неуправляемой. Настанет день – и Советы с их красными флагами наводнят весь Кашмир. И тогда страна пожалеет, что упустила в 1948 году шанс стать союзницей Америки.

– Вам так не кажется, мистер Рао?

Хозяин дома неизменно отделывался от подобных вопросов дружелюбной улыбкой. Мистер Муртхи ничего против этого не имел. Он говорил, что мистер Рао – человек «не многоречивый», но в то же самое время «глубокий». Если вам требуется проверить какие-нибудь мелкие исторические детали – ну, например, вспомнить, кто из американских президентов сбросил бомбу на Хиросиму, не Рузвельт, нет, а тот, маленький, в круглых очках, – смело обращайтесь к Гиридхару Рао. Он знает все и не говорит ничего. Такой уж человек.

– Как вам удается сохранять такое спокойствие, мистер Рао? Несмотря на весь хаос, на убийства, о которых то и дело рассказывает Би-би-си? В чем ваш секрет? – спросила у него, и не в первый уже раз, миссис Ширтхади.

Банковский менеджер улыбнулся:

– Когда у меня возникает потребность в душевном покое, мадам, я просто отправляюсь на мой личный пляж.

– Вы что же, подпольный миллионер? – осведомилась миссис Ширтхади. – О каком личном пляже вы говорите?

– О, в нем нет ничего особенного. – И он повел рукой вдаль: – Все лишь маленькое озеро с гравийными берегами. Очень успокоительное место.

– А почему вы нас туда не приглашаете? – спросил мистер Муртхи.

Гости расселись. Миссис Рао тожественно внесла в гостиную пластмассовый поднос со множеством маленьких отделений, наполненных первыми закусками: подсушенными грецкими орехами (похожими на маленькие ссохшиеся мозги), сочными фигами, кишмишем, крошеным миндалем, ломтиками сушеного ананаса…

Впрочем, не успели гости опомниться, как подверглись новому нападению:

– Обед готов!

Все проследовали в столовую – вторую и последнюю комнату квартиры (соединенную с маленьким кухонным альковом). Середину столовой занимала огромная кровать с разбросанными по ней пухлыми подушками. Притворяться, что это супружеское ложе осталось тобой не замеченным, было бы бессмысленно. Оно само с откровенным бесстыдством предъявляло себя взорам гостей. Справа от ложа стоял вплотную к нему маленький столик. Трое из гостей, помявшись, опустились перед ним на ложе. Впрочем, смущение их почти сразу как рукой сняло. Простота и естественность хозяев дома, сладострастная мягкость кровати – такие вещи быстро успокаивают нервы. Камини принялась выкатывать из кухни тележки с обедом. Блюдо за блюдом появлялось из этой фабрики вкусностей – томатный суп саару, лепешки идли и лепешки доса.

– Подобное кулинарное искусство привело бы в изумление и жителей Бомбея, – провозгласил мистер Анантха Муртхи, когда на столе появилось pièce de résistance[19] этого вечера – пышные североиндийские хлебцы роти с пастой чили внутри. Камини, расплывшись в улыбке, возразила: он ошибается – и как кухарка, и как хозяйка дома она полна недостатков!

Встав из-за стола, гости обнаружили, что их ягодицы оставили на супружеском ложе широкие, глубокие и теплые вмятины, подобные оттискам слоновьих ног в глине. Но Гиридхар Рао от извинений отмахнулся:

– Гости для нас – все равно что боги, они не способны совершить ничего дурного. Это основа основ нашего дома.

Все выстроились в очередь к туалету, где вода текла из зеленой резиновой трубки, завязанной петлей вокруг крана. А затем вернулись в гостиную, к уже поджидавшему их гвоздю вечерней программы – кхиру с миндалем.

Камини разлила десерт по стаканам – таким большим, что у гостей перехватило дыхание. Десерт был подан как теплым, так и охлажденным – каждый выбирал то, что ему больше по вкусу, – а миндаля в нем оказалось столько, что гости запротестовали: им же придется пережевывать это питье! Когда же они заглянули в стаканы, то изумились еще пуще, ибо увидели плававшие среди миндалин сверкающие песчинки – волоконца самого настоящего шафрана.

Дом гости покидали в молчании, уважив просьбу мистера Рао не потревожить заснувшую Шарадху Бхатт. (Старушка беспокойно ерзала на своей деревянной кровати под так и продолжавшееся гудение религиозной музыки.)

– Приходите на следующей неделе! – сказал им с террасы мистер Рао. – Это будет неделя Сатья-нараяна-пуджа! Уж я позабочусь, чтобы на сей раз Камини приготовила что-нибудь получше сегодняшнего кошмара! – Он обернулся к дому и крикнул: – Ты слышала, Камини? Постарайся, чтобы на следующей неделе еда была повкуснее, иначе получишь развод.

Из глубины дома донесся смех, а затем высокий голос сказал:

– Не заткнешься сию же минуту, сам развод получишь.

Едва удалившись от дома на безопасное расстояние, «наперсники» приступили к оживленному обмену мнениями.

Какая пара! Мужчина и женщина, полностью противоположные друг другу! Он «пресен», она «остра». Он «консервативен», она «современна». Она «бойка», он «глубок».

И, осторожно пролагая путь по грязной улице, они принялись обсуждать одну из запретных тем – с воодушевлением и пылом людей, затронувших ее в самый первый раз.

– Это же очевидно, – сказала одна из дам, не то миссис Айтхал, не то миссис Ширтхади. – «Повинная сторона» тут Камини. Она не захотела сделать операцию. Неудивительно, что ее постоянно терзает чувство вины. Видели, как она набрасывается на первого попавшегося ребенка, как осыпает его поцелуями, льстивыми словами и карамельками в шоколаде? Это же целая буря несостоявшегося материнства. И о чем она может свидетельствовать, как не о чувстве вины?

– Да, но почему она отказалась от операции? – осведомился мистер Анантха Муртхи.

Из упрямства. В этом женщины не сомневались нисколько. Камини просто-напросто не пожелала признать, что во всем виновата именно она. Разумеется, ее несговорчивость отчасти объясняется привилегированной обстановкой, в которой она выросла. Младшая из четырех сестер, с белой, точно пахта, кожей, любимая дочь знаменитого глазного хирурга из Шимога. Представляете, как ее баловали в детстве? Другие сестры вышли замуж очень удачно – за адвоката, архитектора и хирурга – и живут себе в Бомбее. А Гиридхар Рао оказался самым бедным из всей четверки зятьев. И разумеется, Камини не та женщина, которая позволила бы ему забыть об этом. Видели, с каким вызывающим видом она разъезжает на своем мопеде «Херо Хонда»? Ни дать ни взять глава семейства.

Мистер Анантха Муртхи выдвинул некоторое количество возражений. Почему весь женский пол с таким подозрением относится к «спортивности» Камини? Ведь свободомыслящая женщина – это такая редкость! Что до вины, то она безусловно лежит на нем. Разве вам не известно, что он отказывается от одного повышения за другим – и лишь потому, что таковое подразумевает переезд в Бомбей? Он просто-напросто апатичен.

– Если бы он проявил чуть больше… инициативы… проблема бездетности могла бы легко разрешиться, – заявил мистер Муртхи, философически покачивая лысой головой.

Он сообщил также, что лично назвал мистеру Рао имена нескольких бомбейских докторов, которые могли бы избавить его от отсутствия «инициативы».

Миссис Айтхал эти слова разгневали. Мистер Рао – человек более чем «возмужалый»! Разве лицо его не зарастает густым волосом? И разве у него не совершенно мужской мотоцикл – красная «Ямаха», на которой он каждое утро приезжает в банк?

Женщинам нравилось романтизировать мистера Рао. И уж совсем рассердило мистера Муртхи высказанное миссис Ширтхади предположение о том, что этот скромный заместитель управляющего мелкого банка тоже является «философом», пусть и тайным. Она сама как-то раз застала его за чтением рубрики «Религиозные вопросы дня», публикуемой на последней странице газеты «Индус». Его это явно смутило, он не пожелал ответить на ее вопросы, отделался шуточками да словесной игрой. И все же она почувствовала, что мистер Рао прикрывает своей шутливостью несомненную «философичность».

– Как бы еще мог он постоянно хранить такое спокойствие, не имея детей? – осведомилась миссис Айтхал.

– У него наверняка есть какая-то тайна, – предположила миссис Ширтхади.

Миссис Карвар, кашлянув, сказала:

– Временами меня пугает мысль о том, что она, возможно, подумывает о разводе.

Все приняли озабоченный вид. Эта женщина и впрямь достаточно «современна», чтобы позволить себе размышлять о чем-то подобном.

Однако они уже дошли до машин, разговор прервался, и все разъехались.

Следует сказать, впрочем, что под конец той недели обоих Рао видели проезжавшими на красной «Ямахе» по круговой развязке перекрестка Источника Холодной Воды. Камини сидела сзади, крепко обхватив мужа, и все, кто их видел, дивились тому, насколько похожими на самых настоящих супругов были они в ту минуту.

Когда в следующий четверг «наперсники» прибыли с визитом к Рао, дверь им открыла сама Шарадха Бхатт. Серебристые волосы старухи были растрепаны, а гостей своих жильцов она встретила гневным взглядом.

После того как все поднялись наверх, Камини шепотом сообщила:

– У нее нелады с Джимми – знаете, ее сыном-архитектором, который живет в Бомбее. Она снова попросилась к нему на жительство, а жена сына ответила ей отказом.

Поскольку угощение в этот день предполагалось выдающееся, вместе с обычными гостями пришел и редкий: мистер Ширтхади решил составить компанию своей жене. Он разразился страстной тирадой о неблагодарности современных детей и рассказал, как жалеет временами о том, что не остался бездетным. Миссис Ширтхади сидела как на иголках – муж почти пересек незримую границу.

Затем появилась миссис Карвар с Лалитой, и поднялся обычный шум и гам – обмен приветствиями между Камини и ее «тайной возлюбленной».

Отведав шербета, мистер Анантха Муртхи попросил мистера Рао подтвердить распространившийся недавно слух о том, что он снова отверг предложенный ему пост в Бомбее.

Мистер Рао утвердительно покивал.

– Но почему же вы не перебираетесь туда, Гиридхар Рао? – требовательно осведомилась миссис Ширтхади. – Неужели вам не хочется сделать в банке хорошую карьеру?

– Я счастлив и здесь, мадам, – ответил мистер Рао. – У меня есть мой личный пляж, есть вечерние новости Би-би-си. Что еще нужно человеку?

– Вы совершенный индус, мистер Гиридхар, – сказал мистер Муртхи, которому уже не терпелось приступить к обеду. – Иными словами, вы почти полностью удовлетворяетесь выпавшей вам земной участью.

– А если я сбегу с Лалитой, тебя и это удовлетворит? – прокричала из кухни Камини.

– Вот когда ты сбежишь, моя дорогая, тогда я и впрямь испытаю истинное удовлетворение, – немедля ответил он.

Камини завизжала, изображая негодование, «наперсники» зааплодировали.

– Так как же насчет личного пляжа, который вы столь часто упоминаете, мистер Рао? Когда мы сможем увидеть его? – спросила миссис Ширтхади.

Прежде чем он успел ответить, из кухни выбежала и перегнулась через перила лестницы Камини.

Послышалось затрудненное дыхание, которое становилось все громче. А вскоре все увидели и лицо Шарадхи Бхатт, поднимавшейся, ступенька за ступенькой, по лестнице.

Камини разволновалась:

– Помочь вам подняться? Могу я что-нибудь сделать для вас?

Старуха покачала головой. Почти задохнувшаяся, она опустилась на стул, стоявший на верхней площадке лестницы.

Гости примолкли. Старуха ни разу еще не присутствовала на еженедельных обедах.

Впрочем, спустя несколько минут «наперсники» уже перестали обращать на нее какое-либо внимание.

Когда Камини внесла в гостиную поднос с закусками, мистер Анантха Муртхи, хлопнув ладонью о ладонь, спросил:

– Мне говорили, что вы собираетесь заняться плаванием?

– А если и так? – почти огрызнулась Камини и положила ладонь на талию. – Что в этом дурного?

– Надеюсь, вы не собираетесь надевать, подобно западным женщинам, бикини?

– Отчего же? В Америке бикини надевают, а нам почему нельзя? Чем мы хуже американок?

Лалита, услышав объявление Камини о том, что они прямо сию же минуту отправятся вдвоем покупать себе скандальные купальники, буйно расхохоталась.

– А если мистеру Гиридхару Рао это придется не по душе, мы с тобой убежим отсюда и поселимся вместе в Бомбее, правда?

Гиридхар Рао нервно взглянул на старуху, сидевшую, уставясь на свои ступни.

– Вас эти «современные» разговоры не удручают, Шарадха-амма?

Старуха тяжело вздохнула, согнула пальцы ног и принялась разглядывать их.

Мистер Анантха Муртхи отважился провести сопоставление барфи, выложенного Камини на поднос с закусками, с тем, что подают в лучшем кафе Бомбея.

И тут старуха хрипло произнесла:

– В Писаниях сказано… – Последовала долгая пауза. Все, кто сидел в гостиной, молчали. – …Что мужчине… мужчине, у которого нет сына, нечего и думать о том, чтобы войти в небесные врата.

Она выпустила воздух из груди.

– И если мужчина не попадает на небо, то и жена его туда не попадет. А вы здесь толкуете про бикини-викини, про «современных» вертихвосток! Лучше бы Богу молились, чтобы он простил ваши грехи!

Она посидела еще немного, тяжко дыша, а после встала со стула и заковыляла по лестнице вниз.

Уходя – вечер получился каким-то смятым, – «наперсники» обнаружили старуху около дома. Сидя на набитом одеждой чемодане, она голосила, обращаясь к деревьям:

– Яма-Дэва, приди за мной! Мой сын забыл о матери, ради чего мне жить?

Призывая бога смерти, она ударяла себя запястьями в лоб, и браслеты ее звенели.

Впрочем, ощутив на своем плече ладонь Гиридхара Рао, старуха залилась слезами.

«Наперсники» увидели, как Гиридхар Рао махнул им рукой: уходите. Актерские фокусы свои старуха исчерпала. И потому она, уронив голову на грудь Камини, судорожно зарыдала.

– Прости меня, мать… Боги наказали нас обеих. Они дали тебе каменную матку и сокрушили сердце в груди моего сына.

После того как они уложили старуху в постель, мистер Рао подождал, пока его жена поднимется наверх. Когда же он и сам поднялся туда, жена лежала спиной к нему на кровати.

Он вышел на веранду, выключил радио. Взял шлем, направился к лестнице – жена молчала. Надрывный кашель его мотоцикла разодрал тишину улицы Епископа.

Через несколько минут он уже несся по ведущему к морю лесному шоссе. По обе стороны от набиравшего скорость мотоцикла щетинились в синем небе приморской ночи кокосовые пальмы. Низко висевшая над деревьями яркая луна казалась вырубленной топором. Она, обрезанная сверху и чуть справа, парила в небе, точно графическое изображение понятия «две третьих». Спустя четверть часа «Ямаха» свернула на грязный проселок и загрохотала по камням и гравию. Затем мотор мотоцикла затих.

Впереди показалось озеро – маленький, укрытый лесом круг воды, и Гиридхар Рао остановил мотоцикл, слез с него и положил шлем на заднее сиденье. Рыбаки расчистили вокруг озера узкую полоску берега, оставив лишь на дальней его стороне густое скопление кокосовых пальм. В этот час по всему озеру уже стояли сети, однако ни единого человека на берегах его не наблюдалось. Единственным живым существом была здесь цапля, вышагивавшая по прибрежному мелководью. Гиридхар наткнулся на это озеро несколько лет назад, катаясь по ночному лесу. Он и представить себе не мог, по какой причине здесь всегда так безлюдно, – впрочем, для маленьких городков это дело обычное, их окружают невидимые сокровища. Несколько минут он пробродил по берегу, потом присел на камень.

Зеркальная, прорезаемая черной рябью поверхность воды походила на уложенные один поверх другого листы литого стекла.

Взлетела, захлопав крыльями, цапля. Гиридхар остался в полном одиночестве. Он негромко мурлыкал мелодию, памятную ему по проведенным в Бангалоре холостяцким дням. Зевок растянул его лицо. Он взглянул в небо. В прорехе серой тучи появились три звезды, образовав вместе с двумя третями луны прямоугольник. Строение ночного неба всегда зачаровывало мистера Рао. Ему приятно было думать, что составные части нашего мира не были выбраны наугад. Что-то стояло за ними – некий порядок.

Он снова зевнул, распрямил ноги.

Однако покой его был вскоре нарушен. Пошел легкий дождик. Мистер Рао не помнил, закрыл ли он окна над кроватью, а ведь дождь может ударить в лицо жены.

Он покинул свой личный пляж, подбежал к мотоциклу, надел шлем и ударом ноги включил мотор.

В одно из утр 1987 года улицу Епископа разбудил глухой стук вырубавших деревья топоров. Следующие несколько дней здесь визжали цепные пилы и экскаваторы вычерпывали огромные количества черной земли. Таким стал конец великого леса Баджпи. Теперь обитатели улицы Епископа видели на его месте колоссальных размеров котлован, заполненный кранами, грузовиками и целой армией голых по пояс рабочих-мигрантов, сновавших, точно муравьи по россыпи риса, перенося на головах штабеля кирпичей и мешки с цементом. Гигантский транспарант извещал на каннада и английском: «Спортивный стадион имени Сардара Пателя, Железного Человека Индии. Мечта Киттура сбывается». Грохот стоял непрестанный. Приезжавшие сюда горожане уверяли, что температура в Баджпи стала градусов на десять выше.

День седьмой: Деревня Соляного Рынка

Когда вам понадобится слуга, которому вы сможете доверять, кухарка, которая не станет красть ваш сахар, или непьющий водитель, поезжайте в Деревню Соляного Рынка. Несмотря на то что Соляной Рынок вошел в состав муниципалитета Киттур еще в 1988 году, он так и остается по преимуществу сельским и куда более бедным, чем весь прочий город, районом.

Если вы приедете сюда в апреле или в мае, задержитесь, чтобы понаблюдать за местным праздником, именуемым «охотой на крыс», – ночным ритуалом, при исполнении которого женщины этого пригорода маршируют по рисовым полям, держа в руках горящие факелы и хоккейные либо крикетные клюшки. Клюшками они лупят по земле и при этом кричат во все горло. Напуганные шумом крысы, мангусты и землеройки сбегаются в середину поля, и женщины, взяв их в кольцо, забивают грызунов до смерти.

Единственная способная привлечь туристов достопримечательность Деревни Соляного Рынка – это заброшенное ныне святилище джайнов, в котором поэты Харикара и Рагхувира слагали ранние эпические поэмы языка каннада. В 1990-м часть этого святилища приобрела базирующаяся в американском штате Юта Мормонская церковь и превратила его в молельный дом евангелистов.

Мурали, ожидавший в кладовке, когда закипит чай, шагнул вправо и выглянул в дверной проем.

Сидевший под плакатом Советов товарищ Тхимма уже начал поджаривать старуху на медленном огне.

– Известно ли вам, в чем состоит суть различий между учениями Коммунистической партии Индии, Коммунистической партии Индии (марксистской) и Коммунистической партии Индии (марксистско-маоистской)?

Разумеется, ей это не известно, подумал Мурали и, отступив от двери, выключил под кастрюлькой огонь.

Как и всем прочим обитателям нашей планеты.

Он сунул руку в жестянку с сахарным печеньем и миг спустя вышел в Приемную, неся поднос с тремя чашками чая, к каждой из которых прилагалось по сахарному печеньицу.

Товарищ Тхимма смотрел в стену напротив него – смотрел на пробитое в ней зарешеченное оконце. Вечерний свет проливался в оконце, прямоугольник этого света горел на полу, будто хвост усевшейся на решетку жар-птицы.

Все поведение Товарища показывало, что старуха с ее полным невежеством по части вероучений никакой помощи со стороны киттурской Коммунистической партии Индии (марксистско-маоистской) не заслуживает.

Женщиной она была щуплой, изможденной; две недели назад муж ее повесился на потолочной балке их дома.

Первую чашку Мурали поставил перед товарищем Тхиммой, тот сразу же взял ее и отпил глоток. Чай улучшил его настроение.

Снова уставившись на светящуюся решетку, Товарищ сказал:

– Я должен посвятить вас в подробности нашей dialectics. Если вы сочтете их приемлемыми для себя, можно будет поговорить и о помощи.

Крестьянка кивнула, как будто английское слово «dialectics» было понятно ей во всех тонкостях его значения.

Товарищ, не сводя глаз с решетки, откусил кусочек сахарного печенья, и подбородок его осыпали крошки; Мурали подал старухе чашку, подошел к Товарищу и смахнул эти крошки пальцами.

Глаза у Товарища были маленькие, сверкающие; изрекая слова мудрости, в которых неизменно звучало с трудом сдерживаемое воодушевление, он нередко возводил эти глаза горе, словно вглядываясь в дальние дали. Все это придавало ему сходство с пророком. Мурали же, как оно часто случается с последователями пророков, значительно превосходил его в физическом отношении: был выше ростом, шире в плечах, лоб имел более пространный и изборожденный морщинами и улыбался куда добродушнее.

– Дай этой женщине брошюру о нашей dialectics, – сказал, обращаясь к решетке, Товарищ.

Мурали, кивнув, направился к одному из шкафов. Приемная Коммунистической партии Индии (марксистско-маоистской) была обставлена просто: старый, покрытый пятнами пролитого чая столик, несколько ветхих шкафов и рабочий стол Генерального Секретаря; за столом висел на стене огромный плакат, отпечатанный в ранние дни Советской революции и изображающий группу пролетарских героев, которые лезли по лестнице в небо. Трудящиеся держали в руках молотки и кувалды, а сверху за их приближением наблюдало, поеживаясь, сонмище восточных богов. Порывшись в одном шкафу, затем в другом, Мурали нашел брошюру с большой красной звездой на обложке, смахнул с нее подолом рубашки пыль и поднес брошюру старухе.

– Она не умеет читать.

Эти негромкие слова произнесла дочь старухи. Она сидела рядом с матерью, держа в левой руке ее чашку и нетронутое сахарное печенье. Мурали, на миг замявшись, протянул брошюру дочери, и та взяла книжечку, точно нечистый носовой платок, двумя пальцами правой.

Товарищ улыбнулся оконной решетке – трудно было сказать, попало ли в сферу его внимания что-либо из происшедшего в Приемной за последние несколько минут. Человеком он был худым, лысым и смуглым, с впалыми щеками и блестящими глазами.

– Сначала у нас в Индии была только одна партия, истинная. Она не допускала никаких компромиссов. Однако вожди этой истинной партии поддались соблазну буржуазной демократии и решили пойти на выборы. В этом состояла их первая ошибка, и ошибка роковая. Вскоре в истинной партии произошел раскол. В ней появились новые ответвления, старавшиеся восстановить изначальный дух партии. Однако и их постигла порча.

Мурали протер полки шкафа, попробовал привести в должный вид разболтавшиеся петли у дверцы. Товарищ Тхимма не допускал эксплуатации наемного пролетарского труда. А Мурали пролетарием не был – он происходил из влиятельной семьи землевладельцев-браминов, и, стало быть, ему черный труд мог принести только пользу.

Товарищ тяжело вздохнул, снял очки и отполировал стекла подолом своей белой хлопковой рубашки.

– Подлинную веру сохранили только мы – члены Коммунистической партии Индии, марксистско-маоистской. Мы одни придерживаемся истинной dialectics. И знаете, сколько в нашей партии членов?

Он надел очки и снова вздохнул, теперь уже удовлетворенно.

– Два. Мурали и я.

Товарищ, слабо улыбаясь, смотрел на решетку. Старуха, решившая, что он закончил, положила ладонь на голову дочери и сказала:

– Она незамужняя, сэр. Мы просим у вас немного денег, чтобы выдать ее замуж, вот и все.

Тхимма вперился взглядом в дочь. Мурали поморщился. «Все-таки ему порой недостает деликатности», – подумал он.

– Нам никто не помогает, – продолжала старуха. – Родные со мной даже разговаривать не хотят. Люди моей собственной касты не…

Товарищ хлопнул себя ладонями по бедрам:

– Кастовый вопрос есть не более чем проявление классовой борьбы, Мазумдар и Шукла с определенностью установили это еще в тысяча девятьсот тридцать восьмом году. Я отказываюсь оперировать в нашей дискуссии понятием «каста».

Женщина взглянула на Мурали. Он кивнул, словно желая сказать: «Продолжайте».

– Муж говорил, что о бедняках вроде нас только одни коммунисты и заботятся. Говорил, что если бы на земле правили коммунисты, то беднякам не приходилось бы терпеть такие лишения, сэр.

Товарища эти слова, похоже, смягчили. Некоторое время он смотрел на старуху и ее дочь, потом пошмыгал носом. Пальцы его, казалось, искали что-то. Мурали понял – что. Уходя в кладовку, чтобы вскипятить еще чаю, он услышал, как Товарищ заговорил снова:

– Коммунистическая партия Индии, марксистско-маоистская, не является партией бедняков – она является партией пролетариата. Прежде чем мы перейдем к обсуждению вопросов о помощи или о сопротивлении существующему режиму, необходимо полностью усвоить это различие.

Снова поставив кастрюльку на огонь, Мурали совсем уж было собрался бросить в нее заварку, но вдруг задумался: почему дочь старухи так и не притронулась к чаю? Его охватило подозрение: может быть, он кладет в кастрюльку слишком много чайного листа, – может быть, способ, которым он почти двадцать пять лет готовит чай, в корне неверен?

Мурали сошел с 67-го автобуса на остановке «Деревня Соляного Рынка» и зашагал по главной улице, огибая натеки навозной жижи и рывшихся в земле белых свиней. Сложенный зонт он нес на плече, точно боец дубину, дабы не замарать в навозе его металлический наконечник. Расспросив мальчишек, затеявших посреди деревенской улицы игру в камушки, он вскоре нашел нужный дом – на удивление большой и импозантный, крытый листами рифленой жести, придавленными, чтобы их не смывали дожди, большими камнями.

Мурали толкнул калитку и вошел во двор.

На крючке у двери висела домотканая хлопковая рубашка – осталась от покойного, решил Мурали. Как будто он все еще здесь, просто прилег вздремнуть и сейчас выйдет и наденет ее, чтобы встретить гостя.

К передней стене дома были прикреплены яркие, вставленные в рамки изображения богов, дюжина, не меньше, а среди них – портрет пузатого местного гуру с приделанным к голове огромным нимбом. У стены стояла голая истертая раскладушка, чтобы гостям было на чем посидеть.

Мурали снял у двери сандалии, подумал – не постучаться ли? Нет, в доме, который совсем недавно посетила смерть, это выглядело бы чрезмерной назойливостью, лучше подождать, пока из него кто-нибудь выйдет.

Посреди двора возлежали две белые коровы. Когда они шевелились, что случалось не часто, на шеях их позвякивали колокольчики. Перед ними простиралась лужа, в которой отмокала солома для сечки. Черный бык с облепленным зелеными травинками мокрым носом стоял у дальней стены двора, жуя траву, полный мешок которой вывалили специально для него на землю. Эти животные, думал Мурали, не ведают в нашем мире забот. Их кормят даже в доме недавно покончившего с собой человека. Они правят жителями деревни, не прилагая к тому никаких усилий, как будто человеческая цивилизация перепутала слуг с хозяевами. Сердце Мурали сжалось. Он не мог оторвать глаз от этого толстого скота, от его раздувшегося пуза, от лоснящейся кожи. Он слышал запах навоза, затвердевшего на заду быка, видимо присевшего какое-то время назад на кучу собственных экскрементов.

Мурали не был в Деревне Соляного Рынка уже многие годы. Последний раз он посещал ее двадцать пять лет назад – в поисках красочных подробностей, способных оживить рассказы о деревенской бедноте, которые он тогда сочинял. За четверть века здесь мало что изменилось, только быки стали толще.

– Что же вы не постучали?

Это появилась с заднего двора старуха. Широко улыбаясь, она обошла Мурали и, войдя в дом, крикнула:

– Эй, ты! Принеси чаю!

Миг спустя из дома вышла девушка со стаканом чая в руке, который Мурали принял, коснувшись при этом ее мокрых пальцев.

После долгой дороги чай показался ему божественно вкусным. Он так и не овладел искусством заваривания чая, хоть и готовил его для Тхиммы вот уже двадцать пять лет. Быть может, это одно из тех дел, которые только женщинам и удаются, подумал он.

– Чего вы от нас хотите? – спросила старуха. Теперь она, словно догадавшись о цели его визита, вела себя с бóльшим подобострастием.

– Выяснить, правду ли вы нам рассказали, – спокойно ответил Мурали.

Старуха собрала соседей, чтобы он расспросил их. Соседи на корточках расселись вокруг раскладушки. Мурали попытался уговорить их сесть вровень с ним, однако впустую.

– Где он повесился?

– Да прямо тут, сэр! – ответил старый крестьянин с обломанными, покрытыми пятнами бетеля зубами.

– Что значит «прямо тут»?

Старик указал на кровельную балку. Мурали не мог поверить: повеситься на глазах у всех? На глазах у коров и жирного быка?

Он слушал рассказы о человеке, рубашка которого так и продолжала висеть на крючке у двери. О недороде. О долге ростовщику. Три процента в месяц, да еще и сложных.

– Его разорила свадьба первой дочери. А он знал, что ему придется выдавать замуж и вторую – вон ту.

Все это время вторая дочь простояла в углу двора. Мурали увидел, как она, услышав сказанные о ней слова, отвернулась – медленно и измученно.

Когда он уже шел от дома к автобусу, его бегом нагнал один из крестьян:

– Сэр… сэр… знаете, моя тетушка покончила с собой два года назад… вернее, год назад, сэр, а она была мне все равно что мать… может, Коммунистическая партия…

Мурали схватил его за руку, сжал ее с такой силой, что ногти вонзились в кожу крестьянина, заглянул ему в глаза:

– Как зовут дочь?

К остановке автобуса он подходил медленно, волоча по земле кончик зонта. Ужасная история самоубийцы, вид разжиревших коров и быка, искаженное болью лицо дочери покойного – все это жгло его душу.

Он думал о времени двадцатипятилетней давности, о том, как приезжал в эту деревню с записной книжкой и мечтами стать индийским Мопассаном. Как бродил по ее кривым улочкам, где дети играли в жестокие игры, спали в тени поденщики и повсюду стояли тихие лужи густых помоев. Вспоминал о неотделимой от каждой индийской деревни смеси поразительной красоты и грязи, о вспыхнувшем в нем уже при первых приездах сюда желании воспеть ее и заклеймить позором.

И ощущал потребность, такую же, как прежде, навсегда сохранить все увиденное и услышанное.

В то время Мурали навещал Деревню Соляного Рынка ежедневно, занося в свою книжечку скрупулезные описания крестьян, петухов, быков, свиней, нечистот, детских игр, религиозных праздников, – он собирался использовать все это в серии рассказов, которые сочинял вечерами в читальном зале городской библиотеки. Он не был уверен в том, что Партия одобрит его рассказы, и потому отослал их, подписав псевдонимом – Искатель Справедливости, – редактору майсурского еженедельного журнала.

Неделю спустя редактор почтовой открыткой вызвал его из Киттура для разговора. Мурали поездом приехал в Майсур и полдня прождал в приемной редактора, пока тот не призвал его в свой кабинет.

– Ах да… молодой гений из Киттура. – Редактор поискал на своем столе очки и вытянул из конверта сложенные вдвое листы бумаги – рассказы Мурали; сердце молодого писателя бурно забилось.

– Мне захотелось увидеть вас… – редактор уронил рассказы на стол, – потому что в том, как вы пишете, чувствуется талант. В отличие от девяноста процентов наших писателей, вы ездили в деревню, наблюдали за ее жизнью.

Мурали покраснел. Впервые человек, говоривший о нем, употребил слово «талант».

Редактор выбрал один из рассказов, молча просмотрел его.

– Кто ваш любимый писатель? – спросил он, покусывая дужку очков.

– Ги де Мопассан.

Впрочем, Мурали тут же поправился:

– После Карла Маркса.

– Давайте не будем выходить за пределы литературы, – резко произнес редактор. – Каждый персонаж Мопассана подобен вот чему… – Редактор согнул указательный палец и повертел им в воздухе. – Он хочет, хочет и хочет. Хочет до последнего дня своей жизни. Денег. Женщин. Славы. Еще больше денег. Больше женщин. Больше славы. А ваши герои, – он разогнул палец, – решительно ничего не хотят. Они всего лишь расхаживают по точно описанной деревне и предаются глубоким размышлениям. Бродят среди коров, деревьев, петухов и думают. А потом опять бродят среди петухов, деревьев и коров и опять думают. И это все.

– Они думают о том, как изменить мир к лучшему… – запротестовал Мурали. – Они стремятся улучшить общество.

– Они ничего не хотят! – рявкнул редактор. – А я не могу печатать рассказы о людях, которые ничего не хотят.

Он бросил Мурали пачку листов:

– Когда найдете людей, которым чего-то хочется, приходите!

Переделывать те рассказы Мурали не стал. И сейчас, дожидаясь автобуса, которому предстояло отвезти его в Киттур, гадал – не валяется ли и поныне их стопка где-то в его доме?

Покинув автобус и пешком добравшись до штаб-квартиры Партии, Мурали обнаружил там товарища Тхимму, принимавшего иностранца. Вообще говоря, иностранцы были в штаб-квартире гостями нередкими – худые измотанные мужчины с глазами параноиков, бежавшие из соседних штатов, в которых происходили очередные направленные против радикальных коммунистов чистки. В тех местах радикальные коммунисты представляли для государства реальную угрозу. Беженцы несколько недель ночевали в штаб-квартире, пили чай, затем все успокаивалось, и они возвращались домой.

Однако нынешний чужеземец не принадлежал к числу тех, кто подвергся преследованиям; он был светловолос и говорил с неуклюжим европейским акцентом.

Иностранец сидел рядом с Тхиммой и слушал, как Товарищ, глядя на далекий зарешеченный свет в стене, изливает душу. Мурали тоже присел и провел полчаса, слушая Товарища. Тхимма был великолепен. Он так и не простил Троцкого, так и не забыл прегрешений Бернштейна. Он старался показать европейцу, что даже в таких городках, как Киттур, встречаются люди, владеющие современной диалектической теорией.

Иностранец часто кивал и записывал каждое слово Товарища. В конце концов он надел на свою шариковую ручку колпачок и сказал:

– Я обнаружил, что коммунисты в Киттуре практически отсутствуют.

Тхимма хлопнул себя по бедру. Гневно взглянул на решетку. В этой части Южной Индии, сказал он, слишком большое влияние приобрели социалисты. Феодальный вопрос в деревне разрешен, большие поместья раздроблены и распределены между крестьянами.

– Этот человек – Деварадж Урс – провел здесь, когда он был вождем партии Конгресса, своего рода революцию, – вздохнул Тхимма. – Псевдореволюцию, естественно. Очередной подлог в духе Бернштейна.

Социалистическая политика партии Конгресса коснулась и земли, принадлежавшей семье Мурали. Землю эту у его отца отобрали, правительство назначило за нее денежную компенсацию. Но когда отец явился за ней в муниципалитет, то обнаружилось, что кто-то, какой-то чиновник, подделал его подпись и скрылся вместе с причитавшимися ему деньгами. Узнав о случившемся, Мурали подумал: этого мой старик и заслуживает. И я тоже. Вполне уместное воздаяние за то, что мы творили с бедняками. Он понимал, разумеется, что семейную компенсацию похитил отнюдь не бедняк, но некий растленный государственный служащий. И тем не менее в случившемся присутствовала своего рода справедливость.

Мурали приступил к исполнению своих повседневных обязанностей. Первым делом он подмел пол кладовки. Шуруя щеткой под раковиной, он услышал слова иностранца:

– Думаю, главная беда Маркса состояла в том, что он считал людей чересчур… порядочными. Отвергал идею первородного греха. И может быть, именно поэтому коммунизм и отмирает сейчас повсеместно. Берлинская стена…

Мурали залез под раковину, чтобы навести чистоту в труднодостижимых местах. Голос Тхиммы звучал здесь, в замкнутом пространстве, со странной гулкостью:

– Ваше понимание диалектического процесса в корне неверно!

Мурали замер под раковиной, ожидая, не найдется ли у товарища Тхиммы ответа получше.

Он подмел пол, закрыл шкафы, выключил, чтобы сэкономить на плате за электричество, ненужный свет, потуже затянул, чтобы сэкономить на плате за воду, краны и направился к остановке автобуса 56Б, который отвез его домой.

Дом. Синяя дверь, одна лампа дневного света, три голые лампочки накаливания, десять тысяч книг. Книги были повсюду: они ожидали его, будто верные собачонки, по обеим сторонам от входной двери, лежали, покрываясь пылью, на обеденном столе, стопками подпирали стены, словно стараясь укрепить дом. Книги заняли в доме все место, оставив свободным лишь небольшой прямоугольный участок пола, на котором стояла раскладушка.

Мурали развернул принесенные с собой бумаги.

«Не сбился ли Горбачев с Истинного Пути? Заметки свами Тхиммы, бакалавра искусств (Киттур), магистра искусств (Майсур), генерального секретаря Киттурского регионального политбюро Коммунистической партии Индии (марксистско-маоистской)».

Он намеревался пополнить этими заметками составляемое им собрание мыслей и изречений товарища Тхиммы. Идея состояла в том, чтобы когда-нибудь напечатать их и раздавать трудящимся, покидающим свои фабрики в конце рабочего дня.

В этот вечер посвятить записям значительное время Мурали не удалось – кусались комары, и ему приходилось то и дело прихлопывать их. Он зажег, чтобы отпугнуть комаров, спиральку. И все равно не писалось. Наконец он понял, что вовсе не комары отвлекают его.

То, как она отвернула лицо. Он должен что-нибудь сделать для нее.

Как ее зовут? Ах да, Сулочана.

Он начал рыться в наваленных вокруг кровати бумагах и рылся, пока не нашел старые рассказы, написанные им многие годы назад. Мурали сдул с их страниц пыль и приступил к чтению.

На стене дома висела теперь фотография усопшего – рядом с изображениями не сумевших спасти его богов. А вот толстопузый гуру, на которого, по-видимому, и свалили всю вину, из этой компании был изгнан.

Мурали постоял у двери, ожидая чего-то, потом медленно постучал.

– Они в поле работают, – крикнул ему сосед со сломанными зубами.

Коровы и бык на дворе тоже отсутствовали – их, вне всяких сомнений, продали, чтобы добыть хоть немного денег. Пугающая мысль. Девушка с такой благородной внешностью работает в поле, как простая поденщица?

«Я пришел как раз вовремя», – подумал он.

– Сбегайте к ним и приведите сюда! – крикнул он соседу. – Немедленно!

Заставив вдову сесть на раскладушку, Мурали объяснил, что у правительства штата имеется программа выплаты компенсаций вдовам крестьян, которые, не выдержав тягот жизни, накладывают на себя руки. То была одна из тех благонамеренных программ улучшения жизни на селе, которые никому никакой пользы не приносили, – просто потому, что крестьяне о них ничего узнать не могли, если только к ним не приходил горожанин вроде Мурали и не объяснял что и как.

За последние дни вдова похудела еще сильнее, загорела; она сидела на раскладушке, то и дело вытирая руки о сари на своей спине – стыдилась покрывавшей их грязи.

Сулочана принесла чай. Поразительно, подумал Мурали, эта девушка, весь день проработавшая в поле, тем не менее нашла время, чтобы заварить для него чай.

Принимая чашку, он коснулся пальцев девушки, быстро окинул взглядом ее лицо. Целый день тяжелого труда, а она все равно осталась прекрасной – даже стала еще прекраснее, чем прежде. Сколько изящества в ее простом, не накрашенном лице. Никакой косметики, губной помады, накладных ресниц, которые так часто видишь теперь в городах.

«Сколько ей лет?» – погадал он.

– Сэр… – старуха уложила ладонь на ладонь, – а нам правда денег дадут?

– Если вы распишетесь вот здесь, – ответил он. – И здесь. И здесь.

Старуха держала в пальцах ручку и глупо улыбалась.

– Она не умеет писать, – сказала Сулочана.

Мурали положил прошение себе на колено, и дочь подписала его вместо матери.

Затем он объяснил, что привез с собой еще один документ, который сам доставит в главный полицейский участок, расположенный у Маячной горы. Это было требование наказать ростовщика, спровоцировавшего своими действиями самоубийство. Мурали хотел, чтобы старуха подписала и его, однако она сложила перед грудью ладони и поклонилась ему:

– Пожалуйста, сэр, не делайте этого. Пожалуйста. Мы не хотим неприятностей.

Сулочана стояла у стены дома потупясь, молча поддерживая мольбу матери.

Мурали разорвал требование. А разорвав, понял, что теперь участь этой семьи зависит от него, что он стал в ней патриархом.

– А ее замужество? – спросил он, указав на прислонившуюся к стене девушку.

– Да кто же на такой женится? И что я могу сделать? – простонала старуха, когда девушка удалилась в темноту дома.

Идея пришла ему в голову, когда он возвращался к остановке автобуса.

Он уткнул металлический кончик зонта в землю, провел им по грязи длинную, сплошную черту.

И подумал: почему же нет?

В конце концов, больше ей надеяться не на что…

Мурали влез в автобус. В свои пятьдесят пять он все еще оставался холостяком. После его отсидки в тюрьме семья отказалась от него, никто из родных Мурали не стал хлопотать об устройстве его брака. А раздача брошюр, распространение слов истины в среде пролетариата и собирание изречений товарища Тхиммы не оставляли ему времени на то, чтобы самому позаботиться о женитьбе. Да он к ней особо и не стремился.

Лежа ночью в постели, он думал: но ведь здесь нет места для женщины. Дом грязный, забитый старыми книгами – трудами ветеранов Коммунистической партии, сочинениями французских и русских писателей девятнадцатого века, которых никто теперь уже не читает.

Он и не понимал до сих пор, как плохо жил все эти годы. Но ничего, положение может измениться, у него появилась большая надежда. Если Сулочана войдет в его жизнь, все станет иным. Он лежал на раскладушке, смотрел на потолочный вентилятор. Вентилятор был выключен, Мурали, экономя на электричестве, включал его редко – только когда летняя жара становилась совсем уж нестерпимой.

Всю жизнь он томился тревогой, мыслью о том, что предназначен для дел гораздо больших, чем те, какие можно совершить в маленьком городе. Когда он получил в Мадрасе диплом юриста, отец ожидал, что Мурали возьмет на себя его юридическую практику. Но Мурали притягивала политика: еще в Мадрасе он начал посещать митинги партии Конгресса, продолжал ходить на них и в Киттуре. Носил такую же, как у Неру, шапочку, держал на рабочем столе портрет Ганди. Отец все это замечал. Однажды они поспорили, спор закончился криком, Мурали покинул дом отца и вступил в партию Конгресса. Он уже знал, чему хочет посвятить свою жизнь, – у него был враг, которого следовало одолеть. Старая, плохая Индия с ее кастовой системой и классовыми привилегиями, Индия детских браков, унижаемых вдов и эксплуатируемых мелких служащих – все эти старые порядки надлежало низвергнуть. Когда в штате началась предвыборная кампания, он от всей души вел агитацию за кандидата от партии Конгресса, молодого выходца из низшей касты, человека по имени Ананд Кумар.

А после победы Ананда Кумара Мурали увидел, как двое его товарищей по партии каждое утро усаживаются у входа в ее офис. Увидел, как к ним подходят люди, приносящие письменные обращения к кандидату, как эти двое принимают обращения и берут с каждого просителя по двенадцать рупий.

Мурали пригрозил, что доложит о них Кумару. Они помрачнели, отошли от двери и предложили ему войти, не теряя попусту времени.

– Милости просим, пожалуйся на нас немедленно, – сказали они.

Он вошел в офис и, постучав в дверь Кумара, услышал, как они хохочут за его спиной.

После этого Мурали присоединился к коммунистам, поскольку много слышал об их неподкупности. Однако и они в большинстве своем оказались такими же продажными, как члены партии Конгресса, поэтому он переходил из одной Коммунистической партии в другую, пока не попал в темноватую комнатку и не увидел маленького, смуглого товарища Тхимму, сидевшего под огромным плакатом, на котором героические пролетарии лезли в небо, дабы сбросить оттуда богов прошлого. Наконец-то вот она – подлинная неподкупность. В то время к партии примыкали семнадцать добровольных помощников, они проводили в жизнь программы женского образования, контроля рождаемости и радикализации пролетариата. В составе группы таких добровольцев Мурали посещал расположенные в окрестностях Гавани потогонные мастерские, раздавая брошюры, посвященные учению Маркса и благодетельным последствиям стерилизации. Однако число партийцев все сокращалось и сокращалось, и в итоге из всей их группы остался только он один; впрочем, его это не смущало. Он служил достойному делу. И не был таким крикливым, как члены других Коммунистических партий, – он просто стоял на обочине дороги, показывая рабочим брошюры и повторяя призыв, который лишь очень немногие из них принимали близко к сердцу:

– Разве вы не хотите узнать, как изменить вашу жизнь к лучшему, братья?

Литературный труд его, полагал Мурали, также может стать вкладом в общее дело, хоть ему и хватало честности признавать, что думать так его, быть может, заставляет тщеславие. Слово «талант» прочно укоренилось в сознании Мурали, питало его надежды, однако едва он начал обдумывать способы, которые позволили бы ему усовершенствовать свой стиль, как оказался в тюрьме.

В один прекрасный день за товарищем Тхиммой пришли полицейские. В то время в стране действовало чрезвычайное положение.

– Вы совершенно правы, – сказал им товарищ Тхимма, – меня действительно следует арестовать, потому что я свободно и открыто поддерживаю любые попытки свержения буржуазного правительства Индии.

А Мурали спросил у полицейских:

– Почему же вы и меня не арестовываете?

Дни, проведенные им в тюрьме, были для него счастливыми днями. В утренние часы Мурали стирал одежду Тхиммы и развешивал ее для просушки. Он надеялся, что тюремное заключение позволит ему все обдумать, найти правильную литературную форму, однако времени для творчества у него не оставалось. По вечерам он писал под диктовку Тхиммы, трактовавшего великие вопросы марксизма. Ересь Бернштейна. Проблема Троцкого. Оправдание Кронштадта.

Слово в слово записав соображения Тхиммы, Мурали накрывал его одеялом – накрывал с лицом, оставляя ступни открытыми для проветривания.

По утрам он брил Тхимму, а тот метал в зеркальце громы и молнии, обличая Хрущева, осквернившего наследие товарища Сталина.

Да, то было счастливейшее время его жизни. А потом он вышел из тюрьмы.

Мурали вздохнул и поднялся с раскладушки. Он прохаживался по своему темному дому, вглядываясь в нагромождения книг, в рассыпавшиеся от ветхости издания Горького и Тургенева, снова и снова спрашивая себя: «Что я могу предъявить в объяснение моей жизни? Только этот ни на что не годный дом…»

И перед ним снова вставало лицо девушки, наполняя все его тело надеждой и радостью.

Он поднял с пола пачку рукописей и еще раз перечитал свои старые рассказы. А затем начал править их красной ручкой, изменяя характеристики персонажей, обостряя их побудительные мотивы, их порывы.

Мысль эта пришла в голову Мурали в одно из утр, по дороге к Деревне Соляного Рынка. «Они избегают меня. И мать, и дочь».

Но затем он подумал: «Нет, не Сулочана. Холодностью ко мне прониклась только старуха».

Вот уже два месяца он под разного рода надуманными предлогами приезжал автобусом в Деревню Соляного Рынка – только затем, чтобы снова увидеть лицо Сулочаны, снова коснуться ее пальцев, когда она подаст ему чашку обжигающе горячего чая.

Он старался навести старуху на мысль о том, что им следует пожениться, – делал намек за намеком, надеясь, что они должны внедрить эту идею в ее сознание. Во всяком случае, он на это рассчитывал. А уж после этого он, из одной лишь социальной ответственности, согласился бы, несмотря на его преклонные годы, взять девушку в жены.

Однако до старухи так ничего и не дошло.

– Ваша дочь – превосходная хозяйка, – как-то сказал он ей, полагая, что это намек вполне достаточный.

Но когда он приехал на следующий день, дверь дома ему открыла незнакомая юная девушка. Вдова поднялась в своей жизни ступенькой выше – наняла служанку.

– Мадам дома? – спросил он.

Служанка кивнула.

– Вы не могли бы позвать ее?

Прошла минута. Ему казалось, что из-за двери доносятся чьи-то голоса, однако служанка, выйдя, сказала:

– Нет.

– Что нет?

Она оглянулась на дверь.

– Они… ушли. Их нет.

– А Сулочана? Она дома?

Служанка помотала головой.

«Почему же им не избегать меня?» – думал он, возвращаясь к остановке автобуса и волоча за собой зонт. Он сослужил им службу и стал ненужным. Именно так и ведут себя люди, живущие в реальном мире. На что же ему обижаться?

Вечером, расхаживая по своему сумрачному дому, он думал о том, что должен согласиться с решением старухи: конечно, для такой девушки, как Сулочана, его жилище не пригодно. Разве может он привести сюда женщину? Он никогда не задумывался о том, как бедно живет, – пока не представил себе, что живет с кем-то еще.

И все-таки на следующее утро он снова поехал автобусом в Деревню Соляного Рынка, и служанка снова сказала ему, что дома никого нет.

По пути назад он думал: чем больше они унижают его, тем сильнее ему хочется упасть перед этой девушкой на колени и сделать ей предложение.

Вернувшись домой, он попробовал написать ей письмо: «Дорогая Сулочана! Я пытался найти способ поговорить с Вами. Мне нужно сказать Вам столь многое…»

Он ездил в деревню каждый день недели, и каждый день его не впускали в дом. «Больше я туда не поеду, – пообещал он себе на седьмой день, как обещал и в предыдущие шесть. – Больше не вернусь, честное слово. Мое поведение просто постыдно. Я эксплуатирую этих людей». Но он также и сердился на старуху и на Сулочану за такое обращение с ним.

На обратной дороге он вдруг вскочил со своего места и крикнул кондуктору: «Остановите!» Ему неожиданно вспомнился написанный им двадцать пять лет назад рассказ о деревенском свате.

Он спросил у игравших на улице в камушки детей, где живет сват; дети направили его к лавочникам. На поиски нужного дома у него ушел целый час.

Сват оказался наполовину слепым стариком, сидевшим, куря кальян, в кресле; его жена принесла кресло и для посетителя.

Мурали откашлялся, похрустел суставами пальцев. Он не знал, что полагается говорить в таких случаях, как вести себя. Герой его рассказа побродил вокруг дома свата да и ушел, а внутрь заходить не стал.

– У меня есть друг, который хочет жениться на здешней девушке. На Сулочане.

– На дочери того, который… – Сват пантомимически изобразил удавленника.

Мурали кивнул.

– Ваш друг сильно запоздал, сэр. Теперь у нее есть деньги, и она получила целых сто предложений, – сказал сват. – Так уж устроена жизнь.

– Но… мой друг… мой друг твердо решил взять ее в жены.

– А кто он, ваш друг? – спросил сват, и в глазах его появился проблеск грязного всеведения.

Утром, едва закончив работу в штаб-квартире Партии, Мурали поймал автобус и устроился, ожидая девушку, у деревенского базара. Начиная с этого времени он каждый день ждал ее у базара, на который она приходила по вечерам, чтобы купить овощей и фруктов. Он медленно шел за ней, вглядывался в бананы, в плоды манго. Мурали десятилетиями покупал фрукты для товарища Тхиммы. Он поднаторел во многих женских делах; сердце его вздрагивало, когда она выбирала перезрелый манго, а когда продавец обманывал ее, Мурали охватывало желание подбежать к нему, накричать, защитить девушку от корыстолюбия торгаша.

В час более поздний он стоял на остановке, ожидая автобуса, который доставит его обратно в Киттур, и наблюдал за жизнью деревни. Он увидел мальчика, яростно крутившего педали велосипеда, к багажнику которого был привязан большой куб льда. Мальчику нужно было доставить лед, пока тот не растаял, а от него уже осталась лишь половина, и теперь у мальчика не было иной цели в жизни, как только поспеть вовремя. Увидел мужчину с наполненным бананами пластиковым пакетом; бананы уже пошли черными пятнами, их надлежало продать, пока они не сгнили. Все эти люди словно говорили Мурали одно и то же. Хотеть чего-то от жизни, говорили они, значит признавать, что срок ее ограничен.

А ему было уже пятьдесят пять лет.

В тот вечер Мурали не сел в автобус, вместо этого он направился к ее дому. И не стал стучаться в переднюю дверь, а просто вошел в дом через заднюю. Сулочана просеивала рис. Увидев Мурали, она взглянула на мать.

Служанка пошла было за стулом, но старуха сказала ей:

– Не надо. – А потом спросила: – Послушайте, вы хотите жениться на моей дочери?

Выходит, старуха обо всем догадывалась. Вечно одно и то же: ты стараешься скрыть свои желания, а они просто-напросто лезут всем в глаза. Величайшее твое заблуждение состоит в том, что тебе удастся утаить от людей то, чего ты от них хочешь.

Он кивнул, избегая ее взгляда.

– Сколько вам лет? – спросила она.

– Пятьдесят.

– Можете вы, в вашем возрасте, дать ей детей?

Он не знал, что ответить.

Старуха сказала:

– И вообще, зачем нам принимать вас в нашу семью? Покойный муж всегда говорил: от коммунистов только и жди беды.

Мурали остолбенел. Тот самый муж, который так восхвалял коммунистов? Значит, эта женщина все выдумала?

И Мурали понял: ничего ее муж о коммунистах не говорил. Эти люди, когда им что-нибудь нужно, лукавят как только могут!

Он сказал:

– Я могу принести вашей семье немалую пользу. Я брамин по рождению, выпускник…

– Послушайте. – Старуха поднялась на ноги. – Прошу вас, уходите, иначе наживете неприятности.

«Но почему? Может, мой возраст и не позволит дать ей детей, но уж счастливой-то я ее определенно сделать могу, – думал он, возвращаясь автобусом домой. – Мы бы вместе читали Мопассана».

Он образованный человек, выпускник Мадрасского университета, с ним так обращаться нельзя. Глаза его наполнились слезами.

Он думал о книгах, о прозе, о поэзии, однако ему казалось, что лучше всего выражают его чувства слова услышанной им в автобусе песенки из фильма. Вот, значит, зачем пролетарии ходят в кино, подумал он. И тоже купил билет.

– Тебе сколько?

– Один.

Кассир ухмыльнулся:

– У тебя что же, ни одного друга нет, старик?

Посмотрев фильм, Мурали написал письмо и отправил его по почте.

А наутро проснулся, гадая, прочитает ли его девушка. Даже если письмо доберется до ее дома, разве мать не выбросит его? Письмо следовало отправить с посыльным!

Предпринять честную попытку – мало. Для Маркса и Ганди этого было достаточно – просто попробовать. Но не для реального мира, в котором он неожиданно очутился.

Проведя час в размышлениях, он написал еще одно письмо. И на этот раз дал уличному мальчишке три рупии, чтобы тот передал письмо девушке, из рук в руки.

– Она знает, что вы приходите сюда, чтобы посмотреть на нее, – сказал ему зеленщик, когда он опять появился на базаре. – Вы ее отпугнули.

«Она избегает меня». Сердце его болезненно сжалось. Теперь он гораздо лучше понимал, о чем поют в кинофильмах. Именно об этом – об унижении, которое испытываешь, проделав долгий путь, чтобы увидеть девушку, и поняв, что она тебя избегает…

И еще он думал о том, что все базарные торговцы смеются над ним.

Каких-то десять лет назад, когда ему было всего лишь за сорок, никто не счел бы неподобающими его попытки сблизиться с такой девушкой. А теперь он – грязный старик; он стал посмешищем – из тех, что встречались в нескольких его рассказах. Похотливым старым брамином, преследующим невинную девушку низшей касты.

Однако те его персонажи были всего лишь карикатурными злодеями, порождениями классового общества; теперь он мог бы обрисовать их куда точнее. Ночью, уже лежа в постели, он записал на клочке бумаги:

«Кое-кто полагает, будто похотливый старый брамин может существовать на самом деле».

«Теперь я знаю достаточно, – думал Мурали, глядя на написанные им слова, – и могу стать настоящим писателем».

На следующее утро в жизнь его снова вернулись разумность и порядок. Нужно было причесаться, проделать перед зеркалом несколько дыхательных упражнений, неторопливо и степенно выйти из дома, прибраться в штаб-квартире Партии, заварить для товарища Тхиммы чай.

И тем не менее после полудня он опять поехал автобусом в Деревню Соляного Рынка.

Он дождался, когда девушка придет на базар, и пошел за ней, осматривая картофелины и баклажаны и украдкой поглядывая на нее. Все это время он ощущал, как потешаются над ним торговцы: грязный старик, грязный старик. И с сожалением вспоминал о традиционной прерогативе, которую предоставляла мужчине Индия, – старая, плохая Индия – о праве жениться на женщине, бывшей намного моложе его.

Утром следующего дня он стоял в кладовке штаб-квартиры, кипятил чай для Тхиммы, и все вокруг казалось ему тусклым, темным, невыносимым: старые кастрюли и сковородки, немытые ложки, грязная старая бадейка, из которой он черпал сахар для чая, – уголья жизни, которые никогда не вспыхивали, никогда не одевались пламенем.

«Тебя одурачили, – говорило ему все в этой комнатенке. – Ты зря растратил свою жизнь».

Он думал обо всех дарованных ему преимуществах: о полученном им образовании, об остром уме, о литературном даре. О «таланте», как назвал его редактор из Майсура.

И все это, думал Мурали, неся в Приемную чай, было потрачено на служение товарищу Тхимме.

Да и сам товарищ Тхимма растратил свою жизнь зря. После ранней смерти жены он так больше и не женился, посвятив себя достижению единственной цели – попыткам поднять пролетариат Киттура на борьбу. В конечном счете дело было вовсе не в Марксе; винить во всем следовало Ганди и Неру. В этом Мурали не сомневался. Гандизм обманул целое поколение молодых людей, и они потратили свою жизнь на пустую суету, на организацию бесплатных глазных лечебниц для бедных, на снабжение книгами сельских библиотек – и это вместо того, чтобы обольщать молодых вдов да незамужних женщин. Старик в набедренной повязке попросту свел их с ума. Ты должен, подобно ему, сдерживать свои вожделения. Даже просто знать, чего тебе хочется, и то уже грех; желание есть фанатизм. И посмотрите, во что обратилась страна после сорока лет идеализма. В совершенный бардак! Может быть, если бы они, молодые люди его поколения, вели себя как последние сукины дети, весь мир уже сейчас уподобился бы Америке!

В этот вечер он заставил себя в деревню не ехать. Остался в городе и еще раз навел порядок в штаб-квартире Партии.

Нет, думал он, второй раз забираясь под раковину, все было не зря! Идеализм молодых людей, подобных ему, изменил и Киттур, и деревни вокруг него. Бедность сельского населения уменьшилась вдвое, оспу удалось истребить, здравоохранение улучшилось раз в сто, возросла грамотность. Если Сулочана умеет читать, так именно благодаря таким добровольцам, как он, благодаря тем самым программам создания бесплатных библиотек…

И тут он замер в темноте под мойкой. Некий внутренний голос проворчал: «Ладно, читать она умеет, – и много тебе от этого пользы, а, идиот?»

Он поспешил вернуться к свету, в Приемную.

Плакат неожиданно ожил. Облики пролетариев, карабкавшихся в небеса, чтобы низвергнуть богов, начали расплываться, меняться. Мурали увидел их такими, какими они были на самом деле, и в нем взбунтовалась целая армия младших чинов – спермы, крови и плоти. Долгое время сносивший угнетение телесный пролетариат восстал и обрел ясный голос, произнесший:

Мы хотим!

Коммунистам пришел конец. Именно так и сказал европейский гость, именно об этом писали во всех газетах. Американцы непонятно как, но победили. Товарищ Тхимма будет и впредь говорить, говорить. Но скоро и говорить станет не о чем, потому что Маркс онемел. Диалектика рассыпалась в прах. Как и Ганди, и Неру. Молодые люди разъезжают по улицам Киттура в новеньких автомобилях «Сузуки», из которых несется рев западной музыки; они облизывают красными языками конусы клубничного мороженого и носят сверкающие металлические часы.

Мурали схватил брошюру и запустил ею в плакат Советов, перепугав прятавшегося под ним геккона.

Вы полагаете, что в жизни Индии не осталось места для классовых привилегий? Полагаете, что выпускника Мадрасского университета – брамина – можно так просто отодвинуть в сторону?

Раскачивавшийся в автобусе Мурали сжимал в руке письмо от правительства штата Карнатака, извещавшее, что на имя вдовы крестьянина Арасу Дэва Гоуда отправлен очередной платеж. Восемь тысяч рупий.

Расспросив нескольких прохожих, он отыскал дом ростовщика. Дом был виден издали – самый большой в деревне, с розовым фасадом и подпиравшими портик колоннами, – дом, построенный на три ежемесячных процента, сложных процента.

Ростовщик – жирный смуглый мужчина – как раз продавал зерно группе крестьян; стоявший рядом с ним жирный смуглый юноша, сын, надо полагать, записывал что-то в бухгалтерскую книгу. Мурали остановился, чтобы полюбоваться этой картиной – работой индийского гения эксплуатации. Продайте крестьянину зерно. Это позволит вам избавиться от лежалых запасов. Ссудите ему деньги на эту покупку. Заставьте его платить три процента в месяц. Тридцать шесть процентов в год. Да нет, больше, гораздо больше! Проценты-то сложные! Какая дьявольская, какая блестящая схема! И подумать только, усмехнулся Мурали, а он-то полагал, что это коммунисты – люди большого ума.

Пока Мурали приближался к ростовщику, тот глубоко окунул руки в зерно, а когда вытащил их наружу, его шоколадного цвета кожа оказалась одетой, точно покрытый пыльцой птичий клюв, в тонкую желтую пыль.

Не вытерев рук, он принял от Мурали письмо. За его спиной восседало в стенной нише огромное красное изваяние толстопузого Ганеши. Жирная жена сидела на окруженной жирными детьми кровати. А из-за спин их несло смрадом раскормленного, справлявшего в эту минуту большую нужду животного – буйвола, разумеется.

– Вам известно, что правительство выплатило вдове еще восемь тысяч рупий? – спросил у ростовщика Мурали. – Если она не рассчиталась с вами, можете забрать ее долг сейчас. Деньги у нее есть.

– А вы кто? – спросил ростовщик, глядя на него маленькими подозрительными глазками.

На миг замявшись, Мурали ответил:

– Я пятидесятипятилетний коммунист.

Пусть знают. Старуха и Сулочана. Обе они в его власти. И были в его власти начиная с того дня, когда пришли в штаб-квартиру Партии.

Возвратившись домой, он обнаружил под дверью письмо от товарища Тхиммы. Скорее всего, самим Товарищем и доставленное, потому что больше носить для него поноску было некому.

Мурали выбросил письмо. А выбросив, понял, что отправил следом за ним и свое членство в Коммунистической партии Индии (марксистско-маоистской). Пусть теперь товарищ Тхимма в одиночку произносит свои речи пересохшим без чая ртом, пусть обличает его, сидя в темной комнате. Он присоединился к Троцкому, Бернштейну и иным выстроившимся в длинный ряд ренегатам.

К полуночи он все еще не спал. Лежал, глядя на потолочный вентилятор, чьи стремительно кружившие лопасти резали свет галогенных уличных фонарей на резкие белые проблески, осыпавшиеся на Мурали, подобно первым частичкам мудрости, приобретенным им за всю его жизнь.

Он долгое время вглядывался в размытое сверкание лопастей, а затем рывком поднялся с кровати.

Хронология

1984

31 октября

По волнам Би-би-си в Киттур поступает известие о том, что премьер-министр Индии миссис Индира Ганди убита ее же телохранителями. Город погружается в двухдневный траур. Прямая трансляция кремации миссис Ганди приводит к значительному росту числа продаваемых в Киттуре телевизоров.

Ноябрь

Всеобщие выборы. Ананд Кумар, кандидат от партии Конгресса (I) и младший министр кабинета Индиры Ганди, сохраняет свое место в парламенте страны. Он набирает на 45 457 голосов больше, чем его противник, кандидат партии БД Ашвин Айтхал, получив на выборах самый большой перевес в истории Киттура.

1985

Отражая все возрастающий интерес горожан к рынку ценных бумаг, газета «Герольд Зари» начинает ежедневно публиковать на своей третьей странице сообщения об итогах торгов на Бомбейской фондовой бирже.

Доктор Шамбху Шетти открывает первую в Киттуре стоматологическую клинику «Радостная улыбка».

1986

Во время колоссального митинга, который проводит на Майдане Неру община хойка, звучит обещание возвести в Киттуре первый храм, который будет «построен силами низших каст и предоставлен в их распоряжение».

На Зонтовой улице открываются два первых пункта видеопроката.

В кафедральном соборе Богоматери Валенсийской возобновляется – после векового перерыва – строительство северной колокольни.

1987

В Индии и Пакистане разыгрывается Кубок мира по крикету. Интерес к крикету приводит к значительному росту числа продаваемых в Киттуре цветных телевизоров.

В Гавани происходят индусско-мусульманские стычки. Два человека убиты. В порту вводится комендантский час, продолжающийся от заката до рассвета.

Правительство штата Карнатака присваивает «поселку городского типа Киттур» статус «города», вследствие чего местный муниципалитет обращается в Городской совет. Первым же своим решением Городской совет санкционирует вырубку великого леса Баджпи.

Сильная вспышка холеры, объясняющаяся, как уверены многие, появлением мигрирующих рабочих-тамилов, которых привлекает в город строительный бум в Баджпи и переулке Роз.

1988

Мабрур Исмаил Инженер, считающийся самым богатым человеком города, открывает в Киттуре первый демонстрационный зал автомобилей «Марути-Сузуки».

«Раштрия Сваямсевак Сангх» (РСС) – «Добровольная национальная организация» – устраивает марш протеста, который совершает путь от «Говорящего Ангела» до Гавани. Демонстранты призывают к провозглашению Индии государством индусов и возврату к традиционным ценностям индийского общества.

Выборы в Городской совет. Партии БД и Конгресса делят места в нем почти поровну.

В кафедральном соборе Богоматери Валенсийской возобновляется – после годового перерыва, вызванного кончиной настоятеля, – строительство северной колокольни.

1989

Всеобщие выборы. Ашвин Айтхал, кандидат от партии БД, наносит неожиданное поражение члену кабинета министров, кандидату от партии Конгресса Ананду Кумару и становится первым не состоящим в партии Конгресса представителем Киттура в парламенте страны.

В Баджпи открывается стадион имени Сардара Пателя, Железного Человека Индии. В окрестностях стадиона ускоренными темпами строятся жилые дома, и к концу года древний лес оказывается вырубленным почти полностью.

1990

В химическом кабинете мужской средней школы и техникума Святого Альфонсо взрывается бомба, что приводит к временному закрытию школы. На первой странице газеты «Герольд Зари» появляется редакционная статья, озаглавленная: «Необходимо ли Индии военное положение?»

Мужская средняя школа и техникум Святого Альфонсо открывает первый компьютерный класс. В течение года этому примеру следуют и другие школы.

Начало Войны в Заливе сопровождается резким сокращением объема денежных переводов, поступавших в Киттур от его обосновавшихся в Кувейте репатриантов. Однако широкое освещение войны средствами Си-эн-эн, доступное лишь владельцам телевизоров со спутниковыми антеннами, приводит к значительному росту числа продаваемых в Киттуре телевизионных спутниковых антенн.

Вследствие отсутствия фондов снова приостанавливается строительство северной колокольни кафедрального собора.

1991

21 мая

По волнам Си-эн-эн в Киттур поступает известие о покушении на Раджива Ганди. Город погружается в двухдневный траур.

Примечания

1

Патаны, они же пахтаны, пуштуны, пашто – древний кочевой народ восточно-иранского происхождения, обладающий развитым кодексом чести («Пуштунвалай») и обитающий ныне на юге и юго-западе Афганистана и на севере Пакистана. – Здесь и далее примеч. перев.

2

Имран Хан Ниязи (р. 1952) – в то время капитан пакистанской сборной по крикету.

3

Окованная железом бамбуковая дубинка.

4

Сияет и жжет (лат.).

5

Плоды масляного дерева, слегка напоминающие хурму.

6

Банты – каста крестьян.

7

Вооруженные коммунистические, маоистского толка, отряды, на долю которых приходится половина совершаемых в Индии террористических актов. Действуют в восточных штатах Индии.

8

Опасно (англ.).

9

Доса – лепешка из рисовой или чечевичной муки, в которую заворачивают начинку.

10

Бакалавр медицины и бакалавр хирургии, доктор медицины, магистр хирургии, доктор демографических и психологических наук.

11

Гуркхи – одна из народностей, населяющих современный Непал, название происходит от имени индуистского воина-святого Гуру Горакнатха, жившего в XVIII веке. Из гуркхов набирались британские колониальные войска.

12

Ашока («беспечальная») – вечнозеленое дерево, цветет оранжевыми или красными соцветиями. Индуисты и буддисты считают ашоку священным деревом. В частности, под ашокой родился Будда.

13

Санньясин – аскет, отказавшийся от материальной жизни.

14

Осенний праздник-фестиваль, длящийся девять дней.

15

Молитва.

16

Фаллический символ.

17

Вина – индийский струнный инструмент, который существует в самых разных вариациях, обычно изготовлен из выдолбленного дерева или сушеной тыквы.

18

Тошнота (англ.).

19

Главное блюдо (фр.).

Content

Аравинд Адига
От убийства до убийства

Посещение Киттура

День первый (утро): Железнодорожный вокзал

План города

День первый (ближе к вечеру): Гавань

День второй (утро): Маячная гора

День второй (ближе к вечеру): Мужская средняя школа и техникум Святого Альфонсо

День второй (вечер): Маячная гора (ее подножие)

Муссон

День третий (утро): Рынок и Майдан

История Киттура

День третий (ближе к вечеру): «Говорящий Ангел»

Языки Киттура

День четвертый (утро): Зонтовая улица

День четвертый (ближе к вечеру): Перекресток Источника Холодной Воды

Киттур: основные данные

День пятый (утро): Валенсия (вблизи первых перекрестков)

День пятый (вечер): Кафедральный собор Богоматери Валенсийской

День шестой (утро): Султанова Батарея

День шестой (вечер): Баджпи

День седьмой: Деревня Соляного Рынка

Хронология

Примечания