Владимир Колычев

Мрак в конце тоннеля

Глава первая

1

Тревожная сирена истошно выла и стонала, настраивая сознание на похоронный лад, красные лампы на грязно-серых стенах пугающе мигали, и мне вдруг стало казаться, что по ржавым грохочущим ступеням железной лестницы я спускаюсь в собственный склеп. Но повернуть назад уже невозможно: лестница узкая, пролеты такие же неудобные, а за мной суетливо, на нервном взводе спешили вниз другие люди. Сигнал воздушной тревоги вызвал, казалось, массовый психоз, и мои спутники, так же как и я, стремились поскорей спрятаться от него в глубине подземелья. Пойдешь против течения – затопчут. Во всяком случае, мне сейчас так казалось и пытать судьбу не хотелось. К тому же с каждым шагом источник тревожного сигнала удалялся, хотя вряд ли смягчалось его вредоносное воздействие на психику.

В Египте птицы-сирены считались душами, отделенными от тел, и в греческой мифологии то же самое. Но души эти злые, жаждущие крови. Вот и мне сейчас казалось, что эти кровожадные злыдни несутся за нами по пятам, загоняя нас в каменный мешок.

Но, может, нервную вибрацию вызывал не столько заупокойный звук тревожной сирены, сколько страх перед воздушным нападением. Ведь не обычная бомба может упасть на город, а ядерная, много-многомегатонная. Потому и несут меня ноги вниз, по гулкой шахте к подземному бункеру, за тяжелые герметичные двери.

На минус последнем этаже лестничная шахта заканчивалась, и дальше вниз, под уклон, вел пандус. Стены здесь прочные, железобетонные, в одном месте на высоте своего роста я увидел выбоину, а в ней – арматурные прутья трехсантиметровой как минимум толщины. Все правильно: чем глубже подземелье, тем выше коэффициент бокового давления грунта, поэтому и армирование здесь мощное.

Под сводчатым, усиленной конструкции потолком тянулся ржавый накладной канал для кабелей и проводов. Освещение тусклое, мерцающее, но красные стрелки, указывающие направление движения, видны хорошо; судя по свежести краски, покрашены они не очень давно. Под каждой такой стрелкой той же краской выведены цифры. Пятьдесят метров остается до входа в противорадиационный бункер, сорок пять, сорок… Сирена воет где-то далеко, едва слышно, но все же нервное возбуждение не спадает, и с каждым шагом увеличивается коэффициент давления подземного пространства на нервы. Но вместе с тем хоть и робко, но уже маячит в сознании мысль, что ко всему этому можно привыкнуть – если, конечно, очень захотеть.

Стены некрашеные, нештукатуреные, со следами плесени, соскобленной и выжженной автогеном. Мой нос уловил слабый запах карбида кальция.

Но не запах смущал меня, а сами стены, железобетонные, холодные и вкупе со всей толщей земли, что нависала надо мной, невероятно массивные. Вся эта чудовищная масса, казалось, высасывала энергию из меня, как студеная железобетонная плита может забирать тепло из прислонившегося к ней тела.

Спусковой коридор закончился, и я оказался в просторном, залитым ярким светом тамбуре перед открытой сейфовой дверью в бункер. Люди здесь не задерживались, один за другим проходили в следующий тамбур-шлюз, разделенный на три входные секции, видимо, для того, чтобы принять как можно больше людей за отведенное на эвакуацию время. Но входная дверь была открыта только в одну секцию, и там нас ждал низкорослый мужчина в защитном костюме. Противогаз в сумке на одном боку, на другом – пульт радиационного сигнализатора, датчик от которого он держал в опущенной правой руке. Противник еще не нанес ядерный удар, и еще рано было проводить радиационный контроль, но порядок есть порядок.

Так же как и наружный, внутренний тамбур-шлюз был ярко освещен. На стенах кафельная плитка, давно уже утратившая первозданный блеск, но чисто вымытая, многочисленные сколы замазаны алебастром. Пол под ногами бетонный, но недавно и довольно-таки качественно покрашенный.

К открытой для прохода секции примыкало помещение, о назначении которого сухим казенным языком говорила прибитая к стене табличка: «Пункт санитарной обработки личного состава». Заходить я туда не стал, но из коридора через открытую дверь увидел ржавую трубу с приваренными к ней душевыми стойками. Опять же, нам туда не нужно, поскольку на зараженной местности мы не побывали. И, надеюсь, ноги моей там не будет…

За следующей сейфовой дверью нас ждало светлое просторное помещение. Стены железобетонные, неоштукатуренные, но выкрашенные в светло-серый цвет; плафоны под потолком старые, местами треснувшие, но не пыльные и мухами не засиженные. Видно, что их протирали совсем недавно. И железный канал для кабелей и проводов не производил здесь столь угнетающего впечатления, как в шахте перед входом.

Тяготила сама атмосфера подземелья, она же невольно навевала мысль о безнадежности ситуации. Казалось, вот-вот где-то наверху рванет атомный заряд, и этот бункер превратится в могилу для живых мертвецов. Нас уверяли, что еды и воды здесь хватит лет на тридцать, но автономная жизнь в этих казематах – не более чем жалкое существование. Ну не может человек жить без солнца, без просторов, заполненных облаками, ветрами, лесами, морями, реками… Здесь же вместо неба – потолок толщиною в десятки метров, вместо ветра – воздушный поток из вентиляционных каналов. Роль леса – легких земли – выполняла фильтровентиляционная установка, которая сейчас гнала воздух в обычном режиме. А когда наверху рванет, она будет его и фильтровать, и создавать в бункере избыточное давление, чтобы сюда извне не проникали зараженные частицы…

Фильтровентиляционная камера находилась справа от меня, за железной дверью, из-за которой виднелась установка, состоящая из воздухозаборного устройства, противопыльных и поглощающих фильтров, вентиляторов, разводящей сети, воздухорегулирующих и защитных устройств. Нет, я не был специалистом по бомбоубежищам и системам жизнеобеспечения, но читать я научился еще в подготовительной группе детского сада, и с тех пор имею свойство разглядывать пояснительные таблички, попадающиеся у меня на пути. Одна такая шильда и висела у входа в фильтровентиляционную камеру.

Напротив висела другая табличка, описывающая устройство дизельной электростанции, которую от посторонних глаз оберегала запертая на замок дверь. Чуть в стороне виднелась схема узла связи, как называлось подземное сооружение, куда меня занесло.

Узел связи находился в первом и втором блоках, каждый из которых представлял собой длинный коридор с примыкающими к нему служебными и жилыми помещениями. Блоки эти были связаны узкими переходами, а также общей столовой, медпунктом, комнатой отдыха и санузлом. Третий блок представлял собой обычное бомбоубежище – коридор с двумя примыкающими с обеих сторон основными помещениями для размещения людей; здесь также были медицинская комната, туалеты и душевые, но столовая не предусматривалась. И о комнате отдыха не шло речи. Зато имелись кладовые для хранения продуктов и материальных средств.

Третий блок находился на одном уровне, а первый и второй – на другом, этажом ниже, и связаны между собой они были переходным шлюзом, в котором сейчас находилась наша группа из двух-трех десятков человек.

С гулким стуком за нами закрылась тяжелая, с выступающими ребрами жесткости дверь, и мы оказались в каменном мешке. С одной стороны вход, с другой – контрольно-пропускной пункт, через который и должен был в дальнейшем фильтроваться людской поток. Гражданским показывали налево; они должны были входить в коридор, затем снова сворачивать налево и идти прямо до основных помещений. Военных пропускали дальше, они спускались вниз на этаж и расходились по своим объектам.

Интересно, в какую графу попадем мы – в гражданскую или в военную? Или останемся здесь, в переходе, слушать, как работает фильтровентиляционная установка?

Вдоль стен шлюза стояли сваренные из железных листов скамейки, сквозь краску на них проступала ржавчина, а я не хотел пачкать свои новые джинсы. Да и на ногах я держался достаточно крепко, хотя, честно сказать, находился слегка под хмельком. Но это мое обычное состояние, я к нему давно привык, поэтому всерьез считал себя трезвым.

Пил я малыми дозами, но в течение всего дня. И всему виной мой дурной характер. Я не алкоголик и, пожалуй, с легкостью могу отказаться от спиртного, но для меня это, увы, неприемлемо. Дело в том, что в трезвом состоянии я плохо управляю собой. Такая вот у меня беда – с детства страдаю синдромом бескомпромиссной справедливости и все воспринимаю в белом или черном свете. Увы, я не различал полутонов, для меня не существовало «не совсем плохих» или «не очень хороших» людей. Одно из двух: либо ты хороший, либо плохой; или ты делаешь добро, или творишь зло. Все бы ничего, но еще в старших классах я взял на вооружение изречение знаменитого Платона. «Кто не совершает несправедливости – почтенен; но более чем вдвое достоин почета тот, кто другим не позволяет совершать несправедливости». Этот девиз стал моим жизненным проклятием. В десятом классе я жестоко избил соседа по парте за то, что тот назвал мою хорошую знакомую шлюхой. Хотел ударить в лоб, а попал в глаз – парень едва не лишился зрения, а на меня завели уголовное дело, которое так и не дошло до суда, но нервных клеток сгорело вагона два, если в пересчете на уголь. В одиннадцатом классе я схлестнулся с уголовником, который на моих глазах отобрал у женщины сумку. Мне бы пройти мимо, а я его догнал и зарядил ему кулаком в нос. Едва не убил отморозка, а потом за мной его дружки с ножами гонялись, мстили за него. И ведь порезали – финкой по животу полоснули; еще бы на миллиметр глубже, и – привет работникам ритуальных услуг.

В первом случае мне грозила тюрьма, во втором – смерть. Но сколько их было – ничем не примечательных моментов, когда я давал волю рукам! Добро должно быть с кулаками. Но дело в том, что это «добро» само по себе любило подраться.

Про армию лучше не вспоминать. Чуть ли не в первый же день я подрался со «стариком» за то, что он, походя, пнул меня сапогом под копчик. Надо было стерпеть, промолчать, но мой буйный характер и тяга к справедливости нацелили кулаки на обидчика. С ним я справился, за что вскоре жестоко поплатился. Ночью меня подняли с койки, отвели в умывальник, где по мою душу собрались «деды». Я сопротивлялся; кому-то, помнится, разбил нос и подсветил глаз, но все-таки меня свалили с ног. И до постели я в ту ночь еле дополз. Через несколько дней история повторилась. Меня снова отвели в умывальник. На этот раз я кому-то выбил зуб, но все равно остался в проигрыше. Через какое-то время мне досталось снова, но кому-то из «стариков» я сломал челюсть. Только тогда «деды» отступились от меня, зато вплотную занялись молодежью из моего взвода. Как итог, сослуживцы моего призыва меня возненавидели. Даже «темную» хотели мне устроить, но не решились, ведь кулаки у меня – будь здоров. Через какое-то время мы сами стали «дедами», но антипатия ко мне сохранилась, потому что я не позволял им обижать «молодых». Такой вот я был сознательный. А еще мой тезка Платон меня подзуживал. Честь наша состоит в том, учил он из далекого прошлого, чтобы следовать лучшему и улучшать худшее, если оно еще может стать совершеннее. Вот я следовал этому лучшему, вызывая неприязнь окружающих. И чуть в дисбат не загремел за то, что избил сержанта из своего призыва.

Но вместо дисбата беспредельная тяга к справедливости привела меня в школу милиции. Мне повезло, что мои однокурсники оказались нормальными ребятами; никто меня особо не раздражал, и я со всеми ладил. Словом, за два с половиной года не случилось ни одного серьезного инцидента, который мог закончиться для меня отчислением. Я получил офицерские погоны и отправился служить в уголовный розыск.

А там сплошная несправедливость – что по одну сторону закона, что по другую. Ладно, уголовники, у них на роду написано творить зло; но некоторые мои коллеги оказались не лучше – и преступников за мзду освобождали, и липовые дела против неугодных фабриковали, и вымогательствами занимались. Далеко не все такое вытворяли, большинство моих товарищей служили честно – но, как известно, в бочке с медом лучше всего видна ложка с дегтем. Тем более не одна там была ложка, и даже не две…

Первым серьезным делом, к которому меня допустили, было убийство проститутки. Вскоре выяснилось, что к преступлению причастен экипаж патрульно-постовой службы из нашего отдела. Ребята крышевали уличных девочек из нашего района, а часть преступных доходов передавали начальству. Поэтому поступила команда замять это дело. Но не тут-то было. Я пошел на принцип, и сначала на скамью подсудимых сели сутенеры в погонах, а потом и заместитель начальника нашего отдела. Ну, и чего я добился? Коллеги отвернулись от меня, а из службы собственной безопасности пришло предложение работать у них. Я отказался, а вскоре написал рапорт о переводе на новое место службы.

В новом коллективе меня приняли настороженно, но я был уже научен горьким опытом и не хотел больше быть умнее всех. К этому времени я уже успел заметить, что алкоголь притупляет во мне чувство справедливости и подавляет навязчивое желание лезть на рожон. Это и помогло мне найти общий язык с моими товарищами. Употреблял я понемногу, но с утра и каждый день. Увы, но такой стиль стал для меня нормой, и я до сих пор его придерживаюсь, хотя еще в прошлом году с треском вылетел со службы.

Я расследовал квартирную кражу. Из богатого дома исчезло колье с бриллиантами, а обнаружилось оно в кармане девушки, имевшей несчастье крутить роман с парнем из числа «золотой молодежи». Отец мажора был против этих отношений, поэтому неугодная девушка и стала воровкой. А был этот господин депутатом Госдумы и успешным бизнесменом и сразу дал понять, что перечить ему не стоит. Но я не пошел у него на поводу и сумел доказать, что никакой кражи не было, а имела место инсценировка преступления, чтобы отправить девушку в места не столь отдаленные. Дело я развалил, но депутата к ответственности привлечь не смог. А тот объявил мне войну. С его подачи оперативники из управления собственной безопасности установили в моем кабинете видеокамеры и смонтировали длинную запись, где я то и дело прикладывался к своей любимой фляжке. В конце концов меня выставили законченным алкоголиком, дело мое передали на аттестационную комиссию, устроили разбирательство. Если бы не депутат, я мог бы отделаться предупреждением о неполном служебном соответствии, но, увы, комиссия приняла решение уволить меня со службы. Чтобы не доводить дело до дискредитации, мне предложили написать рапорт на увольнение по собственному желанию. Я согласился, и вот уже почти год занимаюсь частным сыском. Не скажу, что эта работа мне нравится, но, как оказалось, ничем другим я больше заниматься не умею… Такой вот я, Платон Молочков.

Да, фамилия у меня, мягко говоря, не очень звучная. Но мой отец потому и дал мне имя Платон, чтобы не было у меня обидных кличек вроде Молочка. И надо сказать, он поступил мудро, потому что везде – и в школе, и в армии, и на службе, меня так и звали – Платон… Да и попробуй обидь меня, так больно получишь кулаком… Если, конечно, я не под мухой. Впрочем, и в таком состоянии меня можно вывести из себя, если постараться.

Но сейчас я пребывал в мирном расположении духа. Ну, смущала меня немного непривычность обстановки, но для окружающих опасности я точно не представлял. И на появившегося офицера в армейской полевой форме советского образца глянул без всякого раздражения. А он шел к нам со стороны контрольно-пропускного пункта; голова высоко поднята, плечи расправлены, спина прямая, походка бодрая, пружинистая, в правой руке кожаная папка, которую он прижимал к бедру.

– Товарищи, я рад был бы приветствовать вас в нашем подземном сооружении, – траурно-пафосным тоном начал он. – Но, к сожалению, противник нанес по территории нашей страны ракетно-ядерный удар, и столица нашей родины Москва разрушена ядерным взрывом. В момент взрыва уровень проникающей радиации в нашем районе составлял тридцать тысяч рентген в час; но кратность ослабления нашего сооружения составляет пятнадцать тысяч; таким образом, каждый из нас получил дозу облучения, равную двум рентгенам в час. Поскольку смертельная доза радиации для человека при кратковременном воздействии составляет от трехсот до пятисот рентген в час, переживать вам нечего. В настоящее время мы находимся в зоне опасного радиоактивного заражения, уровень радиации составляет четыреста рентген в час, через семь часов этот уровень составит сорок рентген в час. Через двое суток уровень радиации на поверхности согласно расчету должен составить четыре рентгена, через две недели – всего ноль целых четыре десятых. Как будет на самом деле, покажут последующие замеры…

Торжество безнадежности в его голосе завораживало, и я вдруг поймал себя на мысли, что начинаю верить этому человеку. Действительно, над Москвой разорвался термоядерный заряд невероятной мощности, ударная волна разрушила дома, больницы, школы, смертоносное излучение уничтожило все живое, и спастись удалось только избранным вроде нас.

Но все испортил немолодой уже мужчина с двойным подбородком и бульдожьими щеками. Панама с пальмами на лысой голове, козырек свернут в одну сторону, а губы скривлены на другую. Глаза скрыты под солнцезащитными очками, но я и сквозь них ощущал его презрительное ко всем и ко мне, в частности, отношение.

– А у меня через две недели самолет на Гавайи! – не вынимая изо рта жвачку, чванно прошмякал он.

Казалось, он уже заранее собрался на курорт. Пестрая рубаха под жилеткой цвета хаки, шорты-бриджи с карманами, кроссовки с белыми носками. Он стоял, спиной прислоняясь к стене, и с небрежностью баловня судьбы обнимал за плечи симпатичную и стройную, как стебелек, блондинку, которая казалась более умной, чем ее мужчина. И выражение лица у нее было осмысленное, и одета она по обстоятельствам – волосы убраны под кепку «милитари», стильный комбинезон, камуфлированный под пустыню, на спине рюкзачок такой же расцветки.

– Нет больше твоих Гавайев, – недовольно глянул на выскочку высокий, дородный мужчина в утепленном костюме для охоты. – Кто-то бросил валенок на пульт.

Ворот его куртки был расстегнут, и можно было увидеть треугольник тельняшки с черными полосами. Может, во флоте служил мужчина, может, в морской пехоте, но в любом случае давно это было, если он, конечно, не офицер. А срочная служба для него, судя по возрасту, могла закончиться лет двадцать назад…

– Какой валенок?! – кисло спросил щекастый.

Но мужчина лишь небрежно отмахнулся от него. Дескать, кто не знает бородатых анекдотов, тот для него слишком юн и глуп.

Могло, конечно, накрыть Гавайи – с какого-нибудь подводного ракетоносца. Но не накрыло. Потому что нет никакой атомной войны, и Москва не разрушена. Уровень радиации в столице не превышает естественный фон, чего не скажешь о цене билета в подземный узел связи, давно уже рассекреченный и переданный в частные руки. Обычно здесь проводятся двухчасовые экскурсии, но я и вся наша группа должны были находиться в бункере трое суток. Сценарий прост как сама ядерная война – Москва в руинах, а мы здесь, под землей, в режиме автономного существования. Каждый сходит с ума по-своему – одни садятся за свои же деньги в имитатор тюрьмы, другие спасаются от мнимой войны. В принципе каждый человек имеет право на экстремальный отдых. Особенно если он оплачен из чужого кармана.

Но это я, можно сказать, халявщик, а большинство за трехдневную экскурсию выложили свои кровные. Кто-то сделал это без всякого ущерба для собственного бюджета, а кому-то пришлось поднапрячься. Все-таки девять килорублей на человека – сумма достаточно приличная, за такие деньги в Турции можно несколько дней отдыхать, в какой-нибудь затрапезной гостинице и без учета стоимости авиабилетов… А я бы сейчас мог купаться в море, и в шезлонге возле бассейна неплохо бы оттянуться. Красота – над головой солнце, справа пальмы, слева девушки в мини-бикини…

А у нас тут свой Бикини. Есть такой атолл в Тихом океане, в гряде Маршалловых островов. Не знаю, сколько атомных бомб взорвали там американцы, но радиацией этот коралловый остров пропитан насквозь. У нас хоть и потешная война, но работник частного бомбоубежища умел нагнетать обстановку, да и атмосфера самого подземелья определенно действовала на психику. Если бы не щекастый позер, я бы уже, пожалуй, поверил, что Москва погибла.

2

Жилое помещение в первом блоке узла внешне напоминало тюремную камеру. Те же примерно размеры, такие же дощатые нары, каменные, а если точней, железобетонные стены, тусклая лампочка в решетчатом плафоне под потолком. Но на этом все сходство и заканчивалось. Двери здесь не было вообще, ее заменяла натянутая на стальной струне солдатская плащ-палатка. И в туалет здесь не сходишь, и чтобы умыться, нужно было идти в конец коридора в общий санузел. Вещи можно было сложить в солдатскую тумбочку без дверцы, а куртку повесить на рогатую вешалку-стойку или сложить на табуретке. Впрочем, куртку снимать я не торопился. Не так уж и тепло в отсеке, скорее, наоборот. Две параллельные трубы вдоль короткой стены едва теплые, а от стен тянет сыростью.

Неудивительно, что мой сосед по камере… э-э, по комнате кутается в солдатское одеяло. И это притом, что куртка на нем более теплая, чем у меня, еще и специальная, брезентовая, с капюшоном, с множеством карманов. И еще в ней, как на полевом армейском камуфляже, имелась вшитая кобура, куда, похоже, был вложен пистолет – может, боевой, а возможно, и травматический, ну или газовый. Надо будет выяснить, действительно ли парень вооружен или мне только показалось. Я хоть и сыщик, но взгляд у меня – не рентгеновское излучение, чтобы видеть людей насквозь. А хотелось бы…

Я очень сомневался в том, что в условиях реальной боевой обстановки мы могли бы так просто находиться в этой комнате. Это военный объект, личный состав которого должен был бы заниматься выполнением боевой задачи, а именно обеспечивать связь между правительственными и военными учреждениями, также расположенными под землей, в бункерах, связанных между собой линиями секретного метро, о котором я слышал краем уха. Но от бывшего узла связи здесь остались древние телефонные коммутаторы и аппараты, останки релейной станции, занимающей целую комнату, и стеллажи, откуда в свое время была снята шифровальная аппаратура. И мы здесь не личный состав, мы гости, о которых нужно заботиться; поэтому нас развели по жилым отсекам, где на дощатых нарах лежали скатанные в рулоны матрасы, одеяла в них, постельное белье – чистое, но темноватое от времени и влажноватое от сырости. Обед будет по расписанию, в общей столовой. А пока можно было лежать на спине, скрестив руки на затылке, и смотреть на потухший экран допотопной «Березки». Телевизор стоял в углу комнаты и создавал антураж прошлого века, такого же черно-белого, как холодная война и сам телевизор. Еще бы радиолу «Ригонда-ВЭФ-Кантата-Урал» поставили; была такая «бандура» у моей бабушки – до сих пор, кстати сказать, работает.

Телевизор наверняка не работал, поэтому я даже не пытался включать его. Пульта дистанционного управления от него не могло быть в принципе: слишком древняя для столь полезного изобретения модель. А вставать с лежака лень.

– Замерз? – спросил я у соседа.

Это был парень лет двадцати, патлатый, глазастый, востроносый, скуластый и бледнолицый. Худосочный, высокий, длиннорукий, в альпийских ботинках, минимум сорок пятого размера. Отсутствующий грустно-улыбчивый взгляд.

Прошло несколько секунд, прежде чем парень сообразил, что вопрос обращен к нему. А ведь, кроме нас, в комнате никого не было. Вернее, были еще двое мужчин – один пожилой, другой не очень, – но любопытство будто ветром выдуло их из отсека; бродят сейчас, наверное, по закоулкам первого блока в поисках острых ощущений. Да и я сам не так давно вернулся с прогулки. Только худосочный никуда не ходил. Как закутался в одеяло с самого начала, так до сих пор и сидит, о чем-то думает.

– Холодно, спрашиваю? – повторил я вопрос.

– Ну, есть немного, – виновато улыбнулся парень, непонятно почему дернув ногой.

Может, голосовые связки у него напрямую связаны с двигательным нервом. Или центральная нервная система барахлит.

Еще причиной такого взбрыка могло быть наркотическое опьянение. Тем более что бледность лица можно было считать одним из признаков такой оказии. Но зрачки у парня вроде бы не расширены и не сужены, глаза не мутные и покраснения в них не наблюдается. И речь не замедленная.

– В армии служил?

– Нет.

– Понятно.

– А что армия дает? – с невнятным чувством превосходства спросил он. – Бегать и стрелять я и так умею.

– «Контр Страйком» увлекаешься?

– Да так, чуть-чуть. В основном в пейнтбол играю. У нас команда самая лучшая…

– И в окопах мерзнете, да?

– Да нет, пока что без окопов. Хотя есть идеи…

– Какие идеи? В армии приказ, а не идеи. Запрут на полигон на целую неделю, в мороз; сначала окопы роешь, потом сидишь, мерзнешь… Это жизнь, а твой пейнтбол – баловство.

– Ну, баловство, не баловство, а многие солидные люди в него играют.

– Менеджеры среднего звена?.. Потому что в армии не служили, потому и балуются.

– А вы, случайно, не из военкомата?

– Точно, специально билет за девять тысяч купил, чтобы тебя здесь агитировать… – в саркастической ухмылке скривил я губы.

– А в окопах когда мерзли? В сорок первом?

Я недовольно повел бровью. Разговорился парень, дерзить начал. За такое и подзатыльник отпустить не грех. Но лучше, конечно, обойтись без этого. И разговор нужно закончить: на идиотские вопросы отвечают только идиоты, а я пока что в здравом уме. Поэтому пришлось сделать вид, что у меня к собеседнику нет никакого интереса. Все, нет его больше, умер он для меня.

– Вы обиделись? – догадался парень.

Как ежик складывает колючки, так и он сбавил тон. И вину свою, похоже, осознал.

Я промолчал. Он еще даже не извинился, чтобы я мог опуститься до разговора с ним.

– Не знаю, что на меня нашло.

Но я по-прежнему делал вид, что не замечаю его.

– Извините, я не хотел вас обидеть.

– Ничего, бывает, – снизошел я.

И достал из кармана куртки плоскую из нержавейки фляжку с коньяком, свинтил пробку, сделал несколько глотков из горлышка.

– От радиации защищаетесь? – угодливо спросил проштрафившийся сосед.

– А то! – скупо кивнул я. – И еще согревает хорошо…

– А что там, коньяк?

Я заметил, как шевельнулись его ноздри. Видно, учуял ароматный запах проспиртованной дубовой бочки.

– Угадал.

– Я бы тоже не отказался.

Я сделал вид, что не понял намек.

– Между прочим, сейчас война, – продолжал атаковать меня молодой начинающий нахал.

Я покровительственно усмехнулся, с интересом глянув на соседа. Не пустая у него черепушка, знает, чем взять собеседника.

Ничего не говоря, я потянулся к своей сумке, одной рукой неторопливо раскрыл ее, достал початую бутылку отличного французского коньяка. Война хоть и не настоящая, но делиться с «товарищем по окопу» нужно…

Зарабатывал я не очень много, на жизнь хватало, а на дорогой французский коньяк – не всегда. Но у меня была жена. Бывшая. Первая из трех, тоже бывших… Ну не сложилась у меня семейная жизнь, не смог я найти свою половинку. С Оксаной ничего не вышло, затем с Ириной пролетел, потом была Наташа, но и с ней пришлось расстаться. Теперь я холостяк и отец троих детей. От каждой жены по ребенку – такая вот арифметика.

Оксана родила мне дочь. Катюшке уже восьмой год, и она уже такая же красивая, как мама. И такая же хорошая… Это я плохой, потому что не смог удержать птицу счастья. О чем, надо сказать, очень жалею. Не зря говорят, что вторая жена хуже первой, а третья – второй. Эту истину я на себе проверил… Впрочем, все это лирика, а проза состояла в том, что сразу после развода Оксана очень удачно вышла замуж, и мне уже ничего не светит. Да я и не надеюсь. Просто время от времени навещаю Катюшку, а в прошлом году даже провел с ней целых две недели, пока Оксана с новым мужем осваивала Сейшельские острова.

Вот и в этот раз Оксана попросила меня остаться с Катюшкой, пожить с ней в их с мужем загородном доме. Я согласился, а Костя за это подарил мне билет на трехдневную ядерную войну. Сказал, что взял по случаю, думал с Оксаной пожить подземной жизнью, но та восприняла его идею в штыки. А чтобы я не вздумал отказаться, сделал мне другой, более ценный презент – три бутылки дорогого французского коньяка. Дескать, как раз на три дня хватит… Как будто не знает, что я пью хоть и часто, но умеренно, и этих трех бутылок мне могло хватить почти на неделю… ну, четыре дня точно…

Бутылку я достал, потому что не мог предложить востроносому соседу выпить из своей фляжки. Как говорили казаки: свое ружье, коня и жену нельзя давать никому. Я бы добавил к этому списку и свою драгоценную фляжку. Дать кому-то приложиться к ее горлышку, все равно что позволить поцеловать свою девушку. А налить из бутылки – пожалуйста, если, конечно, есть желание угощать.

Парень подошел ко мне, выпростав из-под накинутого одеяла руку, потянулся к бутылке.

– Из горла нельзя, – покачал я головой. – Стакан давай. Или кружку.

Он кивнул, полез под нары за своей сумкой, достал оттуда пластиковую кружку, снова потянулся к источнику жидкого тепла. Но я увел от него бутылку.

– Незнакомым не наливаю.

– Э-э… Валера я…

– Платон.

Щедрой рукой я отмерил в кружку граммов сто коньяка, на этом угощение закончилось.

– Ну, за знакомство!

Валера поднял кружку, рассчитывая, что я чокнусь с ним фляжкой, но я не откликнулся на его призыв.

– Спасибо, я уже выпил.

– Ну, еще пару глотков.

– Я человек непьющий, – совершенно серьезно сказал я.

– Да?! – вытаращился на меня парень.

Похоже, он снова захотел спросить у меня про сорок первый год или что-то в этом роде.

– Я выпиваю только в одиночестве. И только по мере надобности.

– Но в одиночку пьют…

– Отстань, – перебил я Валеру и, отмахнувшись, повернулся к нему спиной.

Одеяло подо мной, но лень подниматься, чтобы залезть под него. К тому же коньяк мало-мало согревал. И еще действовала методика, которой научили меня еще в армии. О ней-то я и хотел рассказать Валере, но все испортил его дурацкий вопрос. А способ согреться простой – расслабляешь тело и внушаешь себе, что в груди, как в походной печке-буржуйке, пышет огонь. В стужу эта методика, конечно, не сработает, но в такой прохладе, как сейчас, вполне может помочь даже новичку.

Как это ни смешно, но я действительно причислял себя к непьющим. Ведь я избегал застолий, где легко можно было потерять чувство меры и набраться до икоты. Мой тезка Платон советовал пьяным людям смотреться в зеркало, чтобы отвратиться от своего безобразия. В сущности, именно так я и поступал, контролируя себя. И следил за собой, чтобы легкий запах перегара от меня не вызвал в людях отвратительных ассоциаций. И стрижка у меня модная, и волосы я содержу в чистоте, по мере возможности укладываю феном. Мне уже тридцать четыре года, но на лбу ни одной морщинки и под глазами никаких мешков. Волосы не осветляю, смягчающими кремами для лица не пользуюсь, ресницы не выщипываю и не подкрашиваю, бесцветный маникюр не для меня – но все равно, если верить Оксане, выгляжу вполне ухоженно. И отнюдь не женоподобно, в отличие от новомодных метросексуалов, тьфу на них. Если кто-то с этим не согласен, я могу доказать. Только не советую со мной спорить, а то ведь и под мухой мои кулаки могут сорваться с привязи…

Чем больше я согревался, тем сильней одолевала меня дрема. Я засыпал, представляя, что скоро трехдневный срок моего пребывания здесь закончится и я смогу провести две недели в обществе своей дочери, в доме, где она жила со своим отчимом. У Кости – гостиницы, казино, рестораны, на этом он и зарабатывал свои миллионы. Дом у него большой, в стиле классического помещичьего особняка с колонами и флигелями, посреди сосновой рощи, на берегу тихого озера. Воздух там и вкусный, и целебный. А еще есть сауна с крытым бассейном. В общем, отдохнуть там можно было как в лучшем санатории. И на теплое море потом ехать вовсе не обязательно – сразу можно выйти на работу. Если она сама не выйдет на меня.

Я уже почти заснул, когда вдруг услышал знакомый громкий голос. К нам обращался тот самый офицер, что вышел встречать нас в переходном шлюзе. Тогда он рассказывал нам про радиацию, а сейчас приглашал на обед. Приятная новость, но вовсе не удивительная, а изумило меня то, что «советский капитан» Болгаров звал нас в общую столовую с экрана включившегося вдруг телевизора, который, оказывается, был составной частью действующей здесь системы оповещения. Неплохо, кстати говоря, придумано.

Сначала с лица офицера сошла дежурно-дружелюбная улыбка, а затем исчез и он сам. На экране телевизора его сменило известное лицо ведущего «Других новостей», который с фирменной своей улыбкой рассказывал что-то про метро. Я прислушался. А еще пришлось всматриваться в экран, потому что качество изображения было, мягко говоря, неважное.

– Станция «Волоколамская» построена в одна тысяча девятьсот семьдесят пятом году; это единственная станция-призрак, которую могут наблюдать пассажиры подземного поезда.

Камера вплотную приткнулась к окну вагона, и я в замедленной съемке хоть и смутно, но увидел стены неосвещенной станции и зал без всякой отделки.

– Ведомственная инструкция рекомендует машинистам проезжать эту станцию на максимальной скорости, чтобы пассажиры не догадывались о ее существовании. А она существует и расположена в перегоне между станциями «Щукинская» и «Тушинская». Как существуют и другие станции-призраки, совершенно скрытые от посторонних глаз. В следующей передаче мы расскажем о подземных транспортных сооружениях мобилизационного предназначения, известного в народе, как «Метро-2».

Ведущий переключился на следующую тему, и только тогда Валера подал голос.

– Знаю я эту станцию, каждый день мимо проезжаю, только видно плохо. Да и ничего особенного там. Темно, пыльно. Ни ходов там, ни выходов. И с засекреченным метро она никак не связана… Не для того это метро засекречивали, чтобы в него так просто можно было попасть.

– А если непросто? – насмешливо сказал я, пропуская его на выход из кубрика.

– А за «непросто» и по голове получить можно. Да еще и пробраться туда нужно. Не думаю, что журналисты будут рисковать. Может, старые кадры покажут. Ну, раньше снимали про это метро. Шахты там, рельсы… Там, говорят, рельсы бесконтактные, и в бетон уложенные, ну, чтобы не только поезд, но и машина могла ехать…

– Еще про танковый завод расскажи, – насмешливо посоветовал я.

– Что за танковый завод?

– Ну, там же, под землей расположен. Чтобы танки во время войны выпускать. И мобилизационный резерв там – две тысячи законсервированных танков.

– Да нет, ерунда это, – озадаченно мотнул головой Валера. – Зачем танки под землей?

– Там транспортные коммуникации есть, в случае войны танки на поверхность выйдут.

Мой голос звучал совсем не убедительно, потому что я и сам не верил в существование танкового завода. Даже не помню, от кого я о нем слышал. А может, читал… Но слишком уж все это на вымысел смахивает. Танковый завод – не избушка на курьих ножках, так просто под землей его не спрячешь. Да и кому нужны танки после того, как мир сгорит в ядерном огне…

А может, и нужны. Может, придется еще повоевать в условиях радиоактивного заражения. Есть такая старая и не очень веселая песенка на музыку из «Голубого вагона». «Ядерный грибок стоит, качается, жесткость радиации растет. Танки США прекрасно плавятся, и зачем их выпустил завод?»… Только и наши танки тоже расплавятся. Те, что на поверхности. А те, которые под землей, могут продолжить войну… Но все это теория, и слишком уж затратное это дело – подкреплять ее практикой. Хотя всяко может быть…

Стены в столовой были выкрашены в успокаивающий зеленый цвет, но качество работы могло вызвать раздражение. Как будто уборщица тетя Клава макнула швабру в краску с ведром и одной рукой размазала ее по стенам. Будь стены наружными, с выходом во внешнюю среду, эту малярную вязь можно было принять за камуфляж, но ведь они внутренние, и маскировать их вовсе незачем. И еще освещение в столовой было тусклым, отчего сидевшие за столами, а также входившие в зал люди казались бесплотными обитателями мира полутеней. Впрочем, это не помешало мне разглядеть двух наших запропастившихся соседей. Они занимали одну половину дощатого четырехместного стола, а другая была свободна. Я решил присоединиться к ним, а Валера тенью последовал за мной.

– А-а, соседи! – хоть и вяло, обрадовался нам крепкого сложения приземистый мужчина лет пятидесяти.

Он был спокоен, но брови его были приподняты, как у изумленного человека. Видимо, это было его обычное выражение лица, поэтому вертикальные морщины глубокими бороздами прорезали высокий лоб. Нос у него крупный, но вздернутый, как будто от его кончика к поднятым бровям тянулись невидимые ниточки. Губы пухлые, подбородок широкий, будто раздутый. За столом он сидел основательно, как уверенный в себе хозяин крестьянского дома в ожидании честно заработанного обеда.

– А мы тут ходили, смотрели!

Зато его сподвижник был более щедр на эмоции. И широко улыбался, глядя на меня. И еще в его взгляде смутно угадывалось чувство вины, как будто он поступил неправильно, что не зашел за нами, не позвал на обед.

Внешне он очень напоминал своего соседа – такой же приземистый, хотя чуть менее крепкий на вид, и черты лица те же, только брови не вскинуты вверх, и нос не так сильно вздернут. Он был примерно моего возраста и по этому критерию не годился своему спутнику в сыновья. Но ведь эти двое могли быть братьями, один лет на десять старше другого. И судя по говору с нажимом на «о», приехали они в Москву откуда-то с северных или восточных областей. Может, из Кирова, а возможно, из Вологды.

– Интересно? – спросил я, усаживаясь за стол.

– Очень. Такое ощущение, что на самом деле война началась. Все там, наверху, погибли, а мы здесь живые… Все погибли, зато мы живые… Кстати, меня Леша зовут.

Я представился в ответ, а заодно познакомился и с его братом – Сахатовым Геннадием Ефремовичем, как представился самый старший из нас мужчина. Что ж, пусть будет по имени-отчеству, я не против.

А потом нам подали обед. Два молодых парня в солдатской форме советского образца и в поварских куртках быстренько разнесли дюралюминиевые бачки с горячим супом. Тарелки уже стояли на столах, осталось только наполнить их. Массивный черпак лежал в гуще ложек и вилок. Исподлобья глянув на меня, Геннадий Ефремович взялся за него. Видимо, решил, что в силу своего возраста может быть разводящим за столом. Как будто кто-то собирался бороться за это право.

Хлеба на столе не было, вместо него на тарелке лежали похожие на печенье галеты в шелестящей целлофановой обертке. И сам рассольник, как я понял, сварен был из концентрата, входящего в армейский сухой паек. Что ж, по-другому и быть не могло: в бомбоубежищах свежие продукты не хранятся.

Судя по внешнему виду и вкусу галет, изготовлены они были относительно недавно. Значит, и рассольник законсервировали не очень давно, точно не в сорок первом году. Но все-таки я какое-то время перемешивал его ложкой в поисках вареных червячков, как будто они могли там быть.

Геннадий Ефремович был далек от таких сомнений и ложкой орудовал, как мастер спорта по академической гребле веслом. И хлебцы у него на зубах трещали так, что у меня у самого вдруг разыгрался аппетит. Леша не отставал от своего старшего брата, хрустел, чмокал. От галет он откусывал над тарелкой, чтобы крошки падали в нее, а не тратились понапрасну. Что ж, крестьянская смекалка достойна уважения. Только Валера смотрел на него с хорошо скрытой насмешкой. Впрочем, он сам с жадностью наяривал горячий суп. Не знаю, нравился ли он ему на вкус, но ему точно нужно было согреться.

В зале было прохладно, поэтому кашу тоже подали не сразу, чтобы она не остыла. Это была перловка с мясом, опять же из аварийного запаса продовольствия. Кашу выковыряли из консервных банок, смешали с кипятком, разогрели на паре – вышло, надо сказать, совсем неплохо. Это уж куда лучше, чем выколупывать холодную затвердевшую кашу из банки.

На третье был компот в пластиковых стаканчиках, знакомых мне по службе в армии. Только вкус порошкового компота мало напоминал мне напиток из сухофруктов. Вода с химическими вкусовыми добавками. Зато горячая.

– А что, жить можно, – с довольной улыбкой Леша неторопливо, круговым движением погладил себя по брюху.

– Что там полагается после сытного обеда? Ну, по закону Архимеда? – глядя на меня, весело спросил Валера.

По закону Архимеда после сытного обеда полагалось поспать. Это я знал, но игру не принял.

– Полчаса личного времени, а затем тренаж по защите от оружия массового поражения, – сказал я, вспомнив армейскую молодость.

– Не, мы после обеда сразу спать ложились, – покачал головой Леша. – У нас часть маленькая была, людей мало, а караул большой. По уставу не чаще чем через двое суток на третьи можно заступать, а мы через день на ремень. С караула сменился, до обеда в мастерской, а после – сразу спать, к наряду готовиться…

– Ну, то к наряду. А нашему Валере жизнь медом кажется… Ты, Геннадий Ефремович, в армии служил?

– А то! На Байконуре. Старшина роты.

– А Валера не служил…

– Вот только «дедовщину» здесь устраивать не надо! – занервничал парень.

Столы вокруг опустели. Команды закончить прием пищи не было, но люди расходились сами. Как ни крути, а мы не личный состав и никому не подчиняемся. А неплохо было бы установить здесь армейский порядок, хотя бы для мужчин. И в форму можно было бы нарядить, и утренний осмотр проводить, и занятия по ОМП не мешало было бы организовать с практическим тренингом. Норматив № 1 – надевание противогаза, № 2 – пользование неисправным противогазом, № 3 – ОЗК, № 4 – действие по вспышке. Хотя последний норматив можно было бы и опустить. Мы же глубоко под землей, и нам вовсе ни к чему ложиться ногами по направлению к вспышке. Да и женщины, как правило, не совсем точно выполняют команду «Ложись!». На спину почему-то ложатся. Но это если верить армейскому прапорщику с его грубыми остротами.

Кстати говоря, среди нас я насчитал трех женщин. Две молодые, и одна уже в возрасте… А Оксана почему-то отказалась, хотя и могла бы сейчас проводить здесь время на пару с Костей. А я бы сейчас делами своими занимался. Вчера мне звонили, просили человека найти, а я отказал. Потому что из-за Катюшки отпуск взял. А ведь пользу мог кому-нибудь принести. Специализация у меня такая – людей пропавших искать. Хотя, честно говоря, чаще всего приходится чьих-то развратных жен выслеживать, ну иногда мужей. Если, конечно, хорошо платят. Ради спортивного интереса я такими делами не занимаюсь. А если пропавшего человека нужно найти, тут я могу и на бесплатную работу согласиться – если, конечно, клиенту повезет застать меня абсолютно трезвым: ведь мне в таких случаях за правду и умереть не страшно, не то что в деньгах потерять…

3

Загадка – что такое живая белесая жижа под прозрачным панцирем? Ответ можно найти в сыром отсеке спрятанного глубоко под землю бомбоубежища. Не знаю, повезло мне в том, что я его нашел, или нет. Скорее, второе. Дело в том, что я, как всякий нормальный человек, терпеть не могу мокриц, которая сейчас ползла по стене, выбравшись из-под моего ложа. Прозрачные рожки, такие же ножки… Брр! Даже прищелкнуть ее пальцем не могу, потому что брезгую. Да и зачем ее убивать? Все-таки тварь божья. А вдруг у нее даже душа есть? Может, какой-нибудь грешник реинкарнировался в эту мерзкую букашку? Может, и моей душе предназначено быть заключенной в прозрачную оболочку мокрицы?..

Мой тезка Платон знал толк в науке о переселении душ. На этот счет у него была своя теория. Если ей верить, то чистая душа живет на небесах, затем – непонятно, правда, по какой причине – падает на землю и облачается в тело человека, высшим образом которого, разумеется, является философ. Знания философа должны достичь совершенства, только тогда его душа может вернуться обратно на небо. Но если бедняга запутался в своих суждениях, материальных желаниях, то деградация его души неизбежна, и в своем грядущем воплощении он родится в облике животного. Обжоры и пьяницы могут стать ослами, необузданные и справедливые люди – волками и ястребами; те, кто слепо следует всякого рода условностям, вероятнее всего родятся пчелами и муравьями. Впоследствии в процессе духовной эволюции душа снова возвращается в человеческую форму, чтобы снова попытаться достичь совершенства. Такой вот мудрый у меня тезка. Только я, наверное, глупый, потому что не могу понять, какая может быть духовная эволюция у осла. А как мокрица может поднять свой духовный уровень? Неужели тем, что с пола по стене может подняться под потолок?..

И само бессмертие души Платон доказал очень оригинально, в пользу чего привел как минимум четыре аргумента. Первый исходит из существования противоположностей, таких как сон и бодрствование, жизнь и смерть. Если человек спит, значит, он должен проснуться. Если человек умер, значит, его душа должна ожить. Такая вот логика. Второй аргумент я считаю более убедительным. Время от времени все мы обнаруживаем знания, которые не могут быть получены из опыта, мы припоминаем их из нашей прошлой жизни, утверждает Платон. Поспорить здесь можно, но это уже не явная схоластика, как в первом, да и в остальных, в общем-то, случаях. В третьем своем доказательстве бессмертия души Платон снова переливает из пустого в порожнее. Тело, по его мнению, тяготеет к распаду и обладает характеристиками телесного мира, душа же безвидна и стремится к единству. Пока тело и душа связаны между собой, одно единит и сохраняет другое. Если же человек умрет, то тело его и душа должны последовать своей естественной тенденции: одно – разрушиться, а другое – воспарить к миру безвидного и единого. Ну и четвертый аргумент также по-своему интересен. И здесь все те же борьба и единство противоположностей. Четное число не может стать нечетным, справедливое не может принять несправедливость. И главное, по словам Платона, душа не принимает смерти. Отсюда вывод: душа бессмертна…

Был у нас в части один прапорщик, тоже философ, так у него тоже своя теория имелась. Вот видите, говорил он, одна казарма в два этажа, а другая в три; на одной крыша железная, а на другой шиферная; одно здание сложено из кирпичей, другое – из блоков. Так вот и в жизни, говорил, люди живут и умирают, живут и умирают… М-да…

Только прапорщика Силуянова я не очень уважал. Потому что ел много и по части выпить большой любитель. А Платон, можно сказать, мой учитель. Я хоть и могу оспорить его некоторые доводы, но чаще всего тупо с ним соглашаюсь. Может, и не поговорю с ним никогда с глазу на глаз после смерти – он-то на небесах философом, наверное, работает, а мне, возможно, быть там ишаком. Я хоть и считаю себя малопьющим, но, как ни крути, пьянство – мой порок. Как бы не оказаться после смерти с прапорщиком Силуяновым в одной ослиной упряжке.

– Блин, тут всего две программы! – вывел меня из раздумья Валера. – Первая и вторая!

Он стоял возле телевизора и с щелканьем крутил пластмассовую вертушку переключателя.

– А раньше только так и было! – вспомнил Леша.

Комната была рассчитана на восемь человек, но нас четверо, и все обустроились на нижнем ярусе нар. Валера заранее выбрал себе ложе поближе к телевизору, как будто знал, что он работает. Но если он об этом знал, почему его удивляет, что транслируются всего два канала?..

Я тихонько хмыкнул, насмехаясь над самим собой. Какая мне разница, знал парень про телевизор или нет? А если знал, что здесь такого?.. Отключать голову, чтобы она не работала вхолостую. Отдых ей нужен, а мне – здоровый сон. Все равно без дела маемся, будет хоть чем-то время убить. Приму пару глотков на грудь – и спать.

Первый канал показывал какое-то безликое ток-шоу, второй – сопливо-мыльную оперу из цикла «Любовь без любви от любви с любовью».

– Кому это интересно? – спросил Валера.

Мы ответили ему тишиной, он правильно все понял и выключил телевизор.

– Лучше поспать, – подтвердил правильность его решения Леша.

– Всем нельзя, – покачал головой Валера.

– Почему?

– Освещение здесь не очень. А это плохо. Это же подземелье, здесь призраков полно.

Я усмехнулся. Еще не вечер, но, в сущности, здесь, под землей, всегда ночь, поэтому и потянуло парня на байки перед сном.

– Какие призраки?

Но судя по дрожанию голоса, Леша воспринял прелюдию к байкам всерьез.

– Ну, неприкаянные души. Когда метро строили, на древние захоронения натыкались. Кости там, черепа. Их бы заново похоронить, ну, чтобы честь по чести – ан нет, их в кучу складывали и закапывали в сторонке. Ну, потревоженные души теперь не знают покоя…

– Да ладно тебе врать! – завороженно протянул Леша.

– Чего я вру? Сам лично видел, как парень с эскалатора сковырнулся. Стоит себе, никого не трогает, а тут раз, как будто кто-то невидимый его в спину толкнул. Он сначала на ногах удержался, огляделся, смотрит, никого позади. Только успокоился, как его снова в спину толкнули, да так сильно, что он кубарем потом со ступенек катился… Да это еще ерунда! У меня друг видел, как девчонка под поезд упала. Стоит себе, поезд ждет, он подъезжает, а кто-то невидимый ее сзади раз!.. Рельсы потом три дня от крови отмывали… Сейчас если останки находят, их уже нормально, с отпеванием хоронят. Но те души, что неприкаянные, они же вечные…

Валера уже лег под одеяло, но его больше не колотило изнутри, как прежде. И коньяк его согрел, и обед, и еще он возбудился от собственного красноречия. Или словоблудия?

– А еще своих покойничков хватает. Кольцевую линию в метро заключенные строили; сам знаешь, их не особо щадили. Их там по десятку в день умирало, прямо в шахтах и хоронили. Яму выроют, замуруют, и все дела. Так вот сейчас раз в месяц по Кольцевой поезд проходит. Ну, есть «Летучий Голландец», корабль такой, а это поезд, с призраками в вагонах. Ну, зэки-призраки, в серых робах, а локомотив без машиниста, да. Поезд этот на станциях останавливается, но двери не открываются. А если вдруг открылись, то бежать надо от этого поезда… А еще Черный машинист по метро ходит. Там поезд загорелся, он пассажиров спасал, сам обгорел, в больнице умер. Так начальство его еще и виноватым сделало. Теперь он по тоннелям ходит, начальников своих ищет. А поздно ночью его можно на пустынных станциях встретить. Только он совсем не опасен. Ну, если ты в метро не работаешь. А на человека в форме может и наброситься… Леша, ты же в метро не работаешь?

– Да какое у нас в Яранске метро? – озадаченно-напряженным голосом отозвался парень.

– Ну, может, просто на железной дороге работаешь? – не унимался Валера.

– Ну, работал когда-то… Давно еще, сразу после армии. Проводником устроился, на Дальний Восток ездил. Только не понравилось мне…

– А форму носил?

– Ну, когда требовали, носил… А что?

– Да нет, ничего… Все-таки давно это было, – прижав указательный палец к подбородку, задумчиво покачал головой Валера.

– Да и мы сейчас не в метро! Чего бояться? – с чувством облегчения громыхнул басом Леша.

– Почему не в метро? Все, что под Москвой – все метро. Ну, если там коллекторы не считать, подземные ходы всякие, каменоломни, карстовые полости… А так все – метро. Обычное метро есть и секретное, все взаимосвязано. Мы сейчас в секретном метро находимся, в бункере, который связан с другим бункером. А чем связан? Понятное дело, секретной линией метро.

– Не надо ля-ля! Мы с Геной ходили, нет здесь никаких линий метро, – не очень уверенно возразил Леша.

– Что, и дверей никаких нет, наглухо закрытых, да?

– Ну, есть такие двери. Не все же комнаты открыты. И вход сюда наглухо закрыт. И еще выход, ну, аварийный. Мы с Геной по схеме смотрели, там аварийный выход.

– И с чем он связан, этот аварийный выход?

– Ну, со вторым и третьим блоками.

– А дальше куда идет?

– Не знаю, может, наверх…

– А может, и вниз… А может, и наверх, если станция выше уровнем… Тут же все по уровням, что-то выше, что-то ниже, а так все в одной системе. Даже танковый завод есть, – заговорщицки глянув на меня, сказал Валера.

Видно, понравилось ему на нервах у Леши играть… Надо сказать, что мне самому стало немного не по себе, когда он рассказывал про привидения. Понимал, что это байки из склепа, но все равно вдруг засосало под ложечкой.

– И еще секретные лаборатории, – продолжал востроносый. – Там опыты над людьми ставили…

– И что? Люди умирали, их замуровывали в шахтах, а их души где-то рядом, да? – Леша попытался поднять его на смех, но голос его предательски дрогнул.

– Да нет, дело не в душах. А в диверсантах. Метро большое, через него можно в Кремль выйти, на Лубянку, в общем, много куда. Представляешь, проникла группа вражеских диверсантов в метро, притаилась там, сидит, ждет своего часа. А потом – раз, и все высшее руководство страны к ногтю. Короче, в КГБ решили эксперимент провести, как долго человек под землей может находиться. Ну, собрали добровольцев… А может, и не добровольцев… В общем, собрали их вместе, закрыли в бункере, месяц держали, два… Кто-то раньше с ума сходить стал, кто-то позже. Последний через полгода свихнулся…

– И что? Хочешь сказать, что никто не может долго под землей находиться? Так мы и не собираемся здесь долго сидеть. Через три дня дома будем…

– Ты-то будешь, а как тем быть, кто с ума сошел? Они ж в той лаборатории так и остались. Их бы на лечение отдать, а над ними новые опыты ставить стали. Слышал что-нибудь про техногенное зомбирование?

– Ну, про зомби слышал, – припомнил Леша.

– Мы сейчас все зомби, нас через двадцать пятый кадр зомбируют. Крутят по телевизору всякую муть, а там двадцать пятый кадр; через него нам и внушают, что нужно жить мирно, тихо, Родину любить, правительство почитать, все такое прочее. Но это совсем уже мягкое зомбирование, массовое, далеко не самое опасное. А есть еще жесткое зомбирование. Человеку полностью выносят мозг, в смысле стирают с него старую информацию и вбивают новую. Для этого специальные приборы есть – излучатели, гипноз, психотропы, еще что-то там. В общем, человека превращают в настоящего зомби. Скажи ему «фас», и он любого порвет. Но такого зомби легко вычислить. Ну, глаза там стеклянные, отрешенный взгляд, бесцветный голос, разбалансированные движения, заторможенные реакции, провалы в памяти, все такое. Поэтому спецслужбы обычно прибегают к мягкому зомбированию. Для этого существуют особые методики, насколько я знаю, их всего две – техногенная и психогенная. Первая – это генераторы психотронного излучения, для военных целей. Сидит враг в бункере, а на него – раз, и облучатель направили. Психотронные волны проникают через бетон, подавляют психику, врагу внушают, что надо сдаться, и он тянет руки вверх. Ну и телевизор, Интернет, кино, видео – тоже могут воздействовать на подсознание… Ну я уже говорил. Есть еще второй метод, психогенный: это когда на твое сознание воздействует гипнотизер. Он действует более тонко, чем при жестком зомбировании; там целая система охмурения, несколько ступеней, по которым ты с ним пройдешь, пока не превратишься в его раба. В сектах такие уникумы живыми пророками становятся, даже богами. Что такое само по себе религиозный обряд – это та самая система, которая человека зомбирует. Монотонное повторение текстов, медитации, раскачивания, специальные диеты под видом поста, недосыпание… Короче, человека выбивают из привычной колеи, а затем направляют в новую, которая ведет к светлому будущему основателя секты. Люди добровольно жертвуют ему все свои ценности… Военные тоже так работают, только еще психотропы всякие используют, наркотики. В Японии летчиков-камикадзе по такой программе готовят, а в Штатах спецслужбы убийц готовят. И террористов-смертников по той же штатовской методике готовят, они потом тут у нас рвут и мечут. И наши спецслужбы не спят, у них тоже свои зомби. А где их готовят? В подземных лабораториях… Из психов тоже зомби пытались сделать, а не вышло. Сбежали они. Может, ходят где-то по тоннелям, на людей бросаются. Как бы сюда не забрели…

Валера прочел целую лекцию; может, где-то он говорил сбивчиво, местами чрезмерно тянул паузы, но в целом смог произвести впечатление. Я не только заслушался, но даже представил, как в темных лабиринтах подземелья кружком на полу сидят люди в полосатых пижамах, а в центре над ними возвышается человек в белом халате и о чем-то вещает им ритмичным и монотонным голосом. А они слушают его, их глаза стекленеют… Но и все на веру я принять не мог.

– Скажи, про зомбированных психов ты загнул? – со снисходительной насмешкой спросил я.

– Ну, что-то вроде того, – шкодливо улыбнулся парень. – Я не знаю, что с ними было. Просто слышал, что был такой эксперимент, а куда этих сумасшедших дели, не в курсе. А может, и не было ничего, может, байки все.

– И про зомби тоже байки?

– Может, и байки, а может, нет. Ходят слухи, что спецлаборатории существовали, а какие эксперименты в них ставили, точно никто не знает. Одни только догадки. А то, что людей зомбировать можно, так это всем известно…

– Всем известно, – кивнул взбодренный Леша. – Всем известно, что сказки все это.

– А темные силы – тоже сказки? – ощетинился Валера.

– Все сказки – и темные силы, и твои привидения.

– А ты знаешь, в чем заключается высшее достижение темных сил? Им удалось убедить нас в том, что они существуют только в сказках – в этом их высшее достижение! Мы думаем, что темные силы – это вымысел, ну, в лучшем случае, суеверия, а они реально существуют, понял? И здесь в любой момент могут появиться! – с блеском одержимости в глазах предрек парень.

– Валер, может, коньячку? – спросил я.

Похоже, парень разошелся не на шутку, и надо было успокоить его, пока Леша не разозлился. Слишком уж он дерзко с ним разговаривал, а тот хоть и производил впечатление добряка, мог и сорваться. А мужик он крепкий, кулаки у него рабоче-крестьянские…

– И мне! – обрадовался Леша, увидев, как я достал из сумки бутылку коньяка.

Геннадий Ефремович ничего не сказал, но губы облизнул, и в глазах замаслился откровенный интерес.

Емкость бутылки – ноль семь литра, и коньяка в ней больше половины, а какое качество! Но, в конце концов, наверху война, и мы должны крепить боевое братство. Может, выдадут нам завтра оружие, оденут в общевойсковой защитный комплект и отправят в радиоактивную зону ловить каких-нибудь диверсантов. И неважно, что это будет всего лишь игра.

– Говорят, запах коньяка отгоняет нечистую силу, – в шутку сказал я.

– Ну да, как чеснок отгоняет вампиров, – подсаживаясь ко мне, кивнул Валера.

– Только вампиров нам здесь не хватало. – Леша поставил на мою тумбочку бутылку водки.

И у этого глаза горят, как у старшего брата. Геннадий Ефремович уже тащит в мою сторону свою табуретку. И как объяснить им, что я не смогу составить им компанию? Максимум, один тост поддержу, а потом – ни-ни. Буду только слушать пьяный разговор, время от времени вставляя в него свое слово. Такой уж я малопьющий.

Но объяснять ничего не пришлось. В комнату вдруг ворвался ряженый капитан Болгаров с искаженным от волнения лицом. Леша инстинктивно смахнул с тумбочки бутылки, на которые тот, кстати говоря, не обратил никакого внимания.

– Телевизор включайте! – чуть ли не закричал он.

И, не дожидаясь, когда мы отреагируем на его просьбу или даже приказ, сам нажал на тумблер включения.

– Экстренное сообщение! – выбегая из отсека, крикнул он.

И действительно, лицо телевизионного диктора выражало тревогу. Знакомое лицо на знакомом фоне новостной студии. Изображение расплывалось, горизонтальные полосы растягивали его вверх, но все равно можно было понять, что волнение женщины неподдельное.

– Как нам передали из Генерального штаба Вооруженных сил Российской Федерации, правительство США жестко отреагировало на несанкционированный пуск ракеты с борта подводного крейсера «Тула», – напряженно, скороговоркой чеканила она. – По сообщению из военного ведомства, ракета была оснащена неядерной боеголовкой, самоликвидация произошла до вхождения в воздушную границу США. Но все-таки Белый дом распорядился нанести по территории Российской Федерации ответный ядерный удар. Спутники системы раннего обнаружения ракетного нападения зафиксировали несколько пусков с территории США, а также из вод Мирового океана…

Диктор вдруг исчез с экрана вместе со всей студией, а на его месте появился молодцеватый усач в форме полковника МЧС на фоне российского триколора и громовым, торжественно-похоронным голосом выдал:

– Внимание всем!.. Внимание! Говорит штаб по делам гражданской обороны и чрезвычайным ситуациям! Граждане, воздушная тревога! Воздушная тревога!.. Просьба не поддаваться панике и следовать следующим инструкциям. Гражданам следует отключить свет, газ, воду, погасить огонь в печах. Взять средства индивидуальной защиты – ватно-марлевые повязки, респираторы, противогазы, документы, запас продуктов питания и воды на три дня. Предупредить соседей, оказать помощь больным и престарелым, выйти на улицу и укрыться в защитных сооружениях, в подвалах жилых зданий или складках местности.

– Внимание всем!.. Внимание! Говорит штаб по делам гражданской обороны и чрезвычайным ситуациям! Граждане, воздушная тревога! Воздушная тревога! Воздушная тревога!..

Я слушал и смотрел с открытым ртом. Никогда еще телевидение не производило на меня столь сильного впечатления, как сейчас. Ракетное нападение, воздушная тревога. Неужели все это – правда?

Слуховой нерв, как антенна, поймал идущий откуда-то из прошлого голос Высоцкого.

Граждане, воздушная тревога!

Граждане, спасайтесь ради бога!

Майки, трусики берите —

И в убежище бегите, —

Занимайте лучшие места.

На самом деле Высоцкий никогда не исполнял эту песню. Но даже если бы она и звучала из его уст, при всей своей мощи обаяния, он бы не смог навеять на меня тот страх, который внушал полковник с экрана. Даже исполненная на всем нерве великого барда, эта песня не шла ни в какое сравнение с той пугающей энергетикой, что несло в себе известие о воздушной тревоге.

Сам полковник не чувствовал той тревоги, которую испытывал я. Голос его звучал грозно, но в нем совершенно не было волнения. Видимо, объявление давали в записи. Когда полковник предупреждал о воздушном нападении, он не знал, что это уже произошло. И все равно, моя душа затрепыхалась в тисках животного страха.

Первым на происходящее отреагировал Валера.

– Мама! – истошно заорал он, бросаясь к двери.

– Куда ты, черт возьми? – Леша сгреб его в охапку, повалил на мой лежак.

– Пусти, козел! Мама там наверху! Мама там! Я должен забрать ее сюда!

Леша ослабил хватку. И Валера ужом выкрутился из его медвежьих объятий, выбежал в коридор и тотчас исчез из вида.

Геннадий Ефремович сидел на табуретке словно каменное изваяние. Глаза расширены, рот приоткрыт, кулаки он держал на коленях и сжимал их так сильно, что побелели костяшки пальцев. Наверняка и у него семья там наверху. И Леша должен кого-то спасти. Да и я был бы только рад, если бы все мои дети были сейчас со мной, здесь, в надежном убежище. Хорошо бы и маму с отцом сюда доставить. И бывших жен…

Но даже из глубины транса, в котором я оказался, мне было понятно, что это нереально. Оксана с Катей могут спрятаться в подвале своего дома – он глубокий, там должны быть запасы воды и провизии… Ирина с Женей сейчас на севере Москвы, Наташа с Леной – на юге. Все они далеко, и найти их нереально. Наверняка они уже получили сигнал тревоги, мечутся сейчас в поисках спасения. Впрочем, есть обычное метро, на станциях и в тоннелях которого можно укрыться от ударной волны и проникающей радиации. А родители мои живут под Рязанью, в сотнях километров от Москвы, у них свой дом в поселке, погреб там глубокий…

Позвонить я никому не мог, потому что сотовая связь здесь недоступна, а обычный телефон наверняка занят. И очередь перед ним, и линия перегружена, как в первые часы новогодней ночи.

А что, если кто-то из моих бывших жен находится сейчас в пределах Садового кольца? Что, если кого-то из них направят в наш бункер? Здесь же не только военное, но и гражданское бомбоубежище, которое наверняка включено в план эвакуации населения. Да и первые два блока могут принять людей. Свободных помещений здесь хватает, воздух поступает хорошо, имеется запас воды и провизии. Персонала, правда, недостаточно. Ряженого капитана и нескольких его помощников хватает на то, чтобы обслуживать нас, туристов. А чтобы принять и разместить не одну сотню насмерть перепуганных людей, их усилий наверняка будет мало. Значит, нам нужно стать их добровольными помощниками. А заодно я смогу взять под свою персональную опеку кого-нибудь из своих. Чем черт не шутит? То есть ядерная бомба…

Последняя мысль растормошила меня. Я вышел из кубрика и направился к главному входу, где обнаружил Болгарова, который пытался унять беснующегося Валеру. Парень что есть мочи барабанил в закрытую дверь, сбивая в кровь кулаки. Болгаров пытался оттащить его, но тот проявлял завидное упорство.

– Откройте дверь, сволочи! Откройте! – рыдал он.

Я схватил Валеру за шкирку, развернул к себе лицом и не сильно, но со смачным шлепком влепил ему пощечину.

– Истерику прекрати!

Парень успокоился, взгляд его обрел здоровую осмысленность.

– Нельзя же так! – с укоризной глядя на него, покачал головой Болгаров.

Пряжка со звездой на его портупее сбилась набок, ворот куртки расстегнут на три пуговицы, и сам он имел бледный вид. Растерянный, напуганный… В таком состоянии он не способен был навести порядок.

– Дверь почему закрыта? – жестко, чтобы встряхнуть его изнутри, спросил я.

– Как почему?! Воздушная тревога! Вы же слышали!

– А людей принять? Сверху люди к нам спускаться будут… Или нет?

А вдруг эта воздушная тревога всего лишь красиво разыгранный спектакль? Для большей, так сказать, остроты ощущений…

– Эта сволочь нарочно заблокировала дверь! Испугался, гад! – заорал на Болгарова Валера.

К нам подтягивались шокированные люди. Разговор шел на повышенных тонах, и никто из них пока не пытался встрять в него.

– Заблокировал?! – гневно глянул я, еще не понимая всей полноты этого действия.

– Да, с пульта, – жалко кивнул «капитан».

Он был реально напуган и подавлен, значит, нет никакого театрального представления. Да и теледиктор – известный человек, она бы не стала подыгрывать устроителям «трехдневной войны». А если бы и помогла им, то за такие деньги, что эти убытки не смогла бы покрыть выручка от продажи билетов.

– Так разблокируй!

– Не могу! – мотнул головой Болгаров.

– Не может, – подтвердил подошедший «лейтенант» в таком же полевом «пэша» и в портупее с более современной пряжкой, без довоенной звезды. – Дверь блокируется на две недели, и в течение этого времени открыть ее невозможно ни снаружи, ни изнутри.

– Э-э, а у нас через две недели… – жалко протянул мужчина в панаме с пальмами.

Но сам же себя и оборвал, осознав нелепость своих планов на будущее.

– На Гавайях Перл-Харбор, там сейчас Тихоокеанский флот США. Интересно, мы выпустили туда ракету? – подавленно спросил мужчина в тельняшке под охотничьей курткой.

Но ему никто не ответил. Людей сейчас мало интересовало, смогут ли стратегические ядерные силы России нанести сокрушительный удар по Америке. Все сейчас думали о себе и своих родственниках, оставшихся наверху.

Я заметил, как худощавый седовласый мужчина в профессорских очках бережно привлек к себе свою спутницу, миловидную и ухоженную женщину лет сорока. Наверняка это была его жена, и он радовался, что в столь страшный момент находится вместе с ней. Но радости в его глазах не было: видимо, наверху остались их дети. И женщина от сильного волнения была белой как мел.

Напуганный «гаваец» тоже держался за свою девушку, которая стояла, плетьми опустив руки и свесив голову на грудь.

Валера сидел на корточках, спиной опираясь на закрытую дверь. Он рыдал, закрыв лицо ладонями.

Будь я художником, можно было бы мысленно набросать эскиз картины, в которой бы выразилось отчаяние, душевный надрыв и боль попавших в безнадежную ситуацию людей.

Впрочем, ситуация не так уж и безнадежна, как могло показаться. Ядерная война уничтожит сотни миллионов людей, но жизнь все равно продолжится. Мы переждем опасность в надежном убежище, со временем выйдем на поверхность… Но что мы там будем делать? Что, если придется воевать с американскими захватчиками?

– Хорошо, если мы удачно бросили валенок на пульт, – запоздало, но все же отозвался я. – Америку нужно уничтожить, или завтра здесь будут их солдаты.

– А если уничтожить Америку, завтра здесь будут китайцы, – скорбно покачал головой «лейтенант».

Выглядел он карикатурно. Маленький, полненький, с круглым, более чем в меру упитанным лицом. К тому же звезды на его плечах явно не вписывались в возрастные рамки. Ему явно за тридцать, а в армии лейтенант в таком возрасте смотрится как минимум подозрительно. Даже самые отъявленные неудачники к тридцати годам получают третью звездочку. Это в милиции сорокалетний лейтенант никого не удивляет, а в армии все по-другому. Во всяком случае, так было раньше…

– Тогда лучше американцы, – сказал «гаваец».

– А может, ничего не будет? – встрепенулась вдруг его девушка, с робкой надеждой глянув на «лейтенанта».

– Ну, я не знаю… – пожал плечами тот. – Вокруг Москвы развернута противоракетная оборона.

– Кстати говоря, единственная действующая в мире, – кивнул «моряк». – И на границах ПВО стоит, «трехсотки» там самые лучшие… Может, ни одна ракета не долетит до Москвы…

– Остается только надеяться, – развел руками «лейтенант».

– Будем надеяться, – вставил свое слово «капитан».

Но я так зло глянул на него, что он поспешил закрыть рот ладошкой. Из-за него сотни людей не смогут спастись от взрыва. Если, конечно, он произойдет… А вдруг пронесет?

Вдруг над головой что-то стукнуло. Я невольно вздрогнул. Да и все остальные пугливо вжали голову в плечи, решив, что это был отголосок взорвавшейся бомбы. Но «лейтенант» прояснил ситуацию.

– Дверь открылась, – подняв к потолку глаза, сказал он.

И я вспомнил, что над нами находится третий блок, гражданское бомбоубежище. Кто-то там открыл тяжелую входную дверь, которая, стукнувшись о стену, произвела этот шум. Я прислушался и смог уловить топот ног. Похоже, зал над нами заполнялся людьми. Что ж, хоть кто-то сработал как надо.

– Что-то я не пойму, – глянув на Болгарова, почесал я затылок. – Если дверь заблокировалась, почему третий блок открыт…

– Так только наша дверь заблокировалась, – с грустью неудачника отозвался тот.

– Заблокирован доступ в секретное учреждение, – добавил «лейтенант».

– В узел связи… А как же связь поддерживать, если все заблокировано?

– Так связь же не фельдъегерская. Проводная связь, радиосвязь.

– А если что-то сломалось, где запчасть брать?

– Ну, здесь раньше был склад ЗИП… Давно это было…

– А запасы на зиму? – спросил «гаваец».

– С этим у нас полный порядок, – совсем не весело улыбнулся «лейтенант». – На месяц хватит…

– Всего на месяц?

– Ну, мы же коммерческое предприятие, на своих запасах. Для клиентов сухой паек держим… Никто ж не думал, что реальная война может начаться… Там да, там реальный запас. – «Лейтенант» снова вознес глаза к потолку. – Годовой запас на триста человек… Через две недели дверь откроется, и мы сможем получить доступ к этому запасу. Если, конечно, с нами захотят поделиться. Там своя администрация будет, свои расчеты…

– А что, связи с этой администрацией нет? – спросил очнувшийся Валера.

– Есть. Телефонная связь есть. Мы, конечно, постараемся договориться, но не знаю, поймут ли нас…

– А запасной выход? – прозрел парень. – Есть же запасной выход! Я могу выйти на поверхность через запасной выход!

– Никуда ты не выйдешь, – покачал головой я. – Твоя мама уже спускается в метро, она там переждет взрыв… А может, и не будет никакого взрыва.

– Может, и не будет, – эхом отозвался Валера.

И в это время потолок содрогнулся так, что с него посыпалась пыль. И это не дверь открылась. Это было похоже на что-то гораздо более страшное.

– А-а! – затыкая уши, завизжала девушка «гавайца».

– Мама! – обхватив голову руками, опустился на корточки Валера.

– Кажется, случилось, – оторопело посмотрел на меня «лейтенант».

Лампочки над нашими головами вдруг замигали, а потом дружно погасли. Пространство вокруг нас погрузилось во мрак. И еще вдруг стало подозрительно тихо – это перестал поступать к нам воздух.

– Свет отключился, – услышал я голос «лейтенанта».

– Чего стоишь, аварийный включай! – шикнул на него «капитан».

– Так это там, наверху, включить должны. Там дизель.

– А как же аккумуляторы?

– Так они же не заряжены…

– Почему?

– Так это ж, команды не было… Наверх надо звонить, от них все зависит.

– Звони, давай, выясняй. Не будет света, я тебя брошу на съедение толпе.

Я горько усмехнулся, слушая этот разговор. Мало того, что нас оставили без света, так еще и толпой назвали. Но как это ни странно, «капитан» был прав. Свершилось самое страшное, что могло быть. Над нами рушится Москва, сгорают в огне, гибнут от радиации миллионы людей. Мы выжили, но теперь нам придется вести борьбу за существование. И к Платону обращаться не нужно, чтобы узнать, в кого превращает людей такая борьба. Скоро из нас полезут животные, и мы действительно можем превратиться в толпу, где существует только закон джунглей. Так что не зря «капитан» пугал «лейтенанта» толпой.

А может, взрыва все-таки не было? Может, над нами просто что-то взорвалось? Может, в бомбоубежище вслед за обычными людьми проник террорист? Он взорвал бомбу внутри, разрушив тем самым фильтровентиляционную и дизельную установки. Не будет электричества, начнут остывать батареи. А мы, напротив, начнем закипать… Лично меня такая перспектива не радовала…

Глава вторая

1

Трехдневный тур в подземелье стоил девять тысяч рублей. Не самая маленькая цена. И таких туров могло быть много, и каждый раз разыгрывалось шоу с «настоящей» атомной войной. А чтобы создать апокалипсический антураж, достаточно было одного экстренного выпуска новостей с участием телезвезды. Ей заплатили один раз, записали ее выступление на пленку, которой теперь терроризируют группу за группой. А провернуть номер с полковником МЧС и объявлением воздушной тревоги еще проще. А то, что над нами что-то громыхнуло, могло быть обычным взрывом. Ведь это не так уж и дорого – установить в каком-нибудь помещении третьего блока бронированный ящик и в нужный момент взорвать в нем тротиловый заряд. Разрушений вокруг не будет, а пол содрогнется. А чтобы свет выключить и остановить подачу воздуха, ума много не надо.

Я лежал на спине, заложив руки за голову. И пытался склонить себя к выводу, что ядерная война была не более чем удачной инсценировкой. Но где-то на стыке мозговых полушарий, казалось, тонко вибрировал радиотранслятор, куда поступал сигнал из антенны в спинном мозге. Телепатический голос убеждал меня, что я напрасно надеюсь на лучшее, пытаюсь успокоить себя. Никто бы не стал брать на себя ответственность, подвергая риску нашу группу экскурсантов. В экстремальной ситуации возможно все, вплоть до убийств и суицидов. Тот же Валера мог в ярости застрелить «капитана» Болгарова. Если у него действительно в куртке спрятан пистолет…

Шумно зашуршала плащ-палатка – это кто-то стремительно зашел в наш отсек. Я включил фонарь, не так давно извлеченный из сумки, и увидел страдальческое выражение на лице Валеры.

– Телефоны не работают! Связи нет! Дизель чинят! Радиация наверху зашкаливает!.. Похоже, нейтронная боеголовка шарахнула! – скороговоркой отстрелялся он.

– Погоди, если связи нет, как ты про радиацию узнал?

Я должен был сомневаться во всем, только так я мог не просто нащупать зерно истины, но и вырвать его из вязких, засмоленных плевел, которые засорили мое сознание. Я должен был найти неопровержимое доказательство того, что стал жертвой чудовищной мистификации, только этим я смогу подавить сигнал, внушающий мне безысходность моего положения.

– С верхним этажом есть связь, там у них станция дозиметрического контроля, там пульт с детектором, а выносные блоки наверху. «Лейтенант» сказал, он там, у телефона… И дизель скоро починят…

– А что за выносные блоки?

– Ну, один блок гамма-излучение определяет, другой – бета-излучение, третий – альфа… Это я сам знаю.

– Из курса ОБЖ?

– Нет. Когда сюда собирался, читал.

– Зачем?

– Интересно было… И страшно… Я же сюда не хотел идти. Боялся. На полигоне в пейнтбол играть – пожалуйста. А под землей стремно. Пацаны под землю лазят, ну, каменоломни там, коллекторы, а мне страшно. Девушка подкалывает: мужик ты, спрашивает, или просто так выросло… А тут эта экскурсия… Черт меня дернул билет сюда взять! Думал, привыкну, а тут такое…

– Что, «такое»? – удивленно протянул Леша. – Радуйся, что жив остался.

– А мама! А Вика! Им же всё, кранты!

– Не переживай ты, они в метро спустились, – сказал я.

– Какое метро? Там нейтронка, по ходу, шарахнула! А это такая радиация, что пипец! Атомный взрыв – это пятнадцать процентов радиации, а нейтронный – восемьдесят пять. Радиация над нами триста тысяч рентген была! Триста тысяч! А станция метро – это необорудованное убежище, там нет герметичных дверей, кратность ослабления радиации, максимум, пятьсот. Они там шестьсот рентген получили, это почти стопроцентная смертность в течение одной недели…

– Да нет, Болгаров про тридцать тысяч рентген говорил, – разволновался я.

– Не было тогда ничего, поэтому и говорил. Тридцать тысяч рентген – это когда атомная бомба, а когда нейтронная той же мощности – это в пять раз больше. И еще от расстояния зависит… Боеголовка совсем рядом разорвалась…

– Вот я и спрашиваю, почему выносные блоки уцелели? Их бы взрывом расплавило.

– У нейтронной бомбы слабый взрыв, там больше радиация, поэтому и не расплавило ничего… Там всего пятнадцать процентов на энергию взрыва уходит. У атомной бомбы – пятнадцать процентов радиация, а все остальное уходит на разрушения; у нейтронной же все наоборот…

Валера говорил убедительно, но я слушал его вполуха. Голова была занята мыслями о родных и близких. От нейтронной бомбы в подвале не спрячешься. Там кратность ослабления совсем никакая. И метро, пожалуй, не самая лучшая защита… Неужели погибнут все, кто мне дорог?..

– А у нас какая радиация? – спохватился вдруг Леша.

– Ну, не знаю, не замеряли… Там, наверху, ну над нами, там замеряли. Там восемьдесят рентген… У нас, я думаю, меньше…

– Намного меньше?

– Да нет, почти то же самое. Ну, может, семьдесят рентген в час.

– А это много?

– Не очень. Человек чувствует недомогание и усталость. Как правило, обходится без серьезной потери трудоспособности… Ты вот почему лежишь? – хлестко спросил вдруг Валера.

– Так недомогание… Точно, недомогание какое-то! – взбудоражился Леша. – Чувствую, что-то не так. А это радиация! Твою мать!

А ведь и я чувствовал себя физически разбитым. Лень вставать, куда-то идти, лежать бы и лежать… А ведь это действительно радиация. И она витала в темном воздухе, насыщая плавающую в нем пыль, что хорошо была видна в луче фонаря. Радиация ионизировала клетки моего тела, разрушая хромосомы и угнетая жизненные процессы. Она убивала меня изнутри… И какой теперь смысл в чем-то изобличать Валеру? Да и незачем сжигать клетки головного мозга в топке мыслительных процессов, когда ясно уже, что ядерный взрыв – неоспоримый факт. И голос извне утверждал то же самое…

– Да ты не бойся, лучевая болезнь тебе не грозит. Не тот еще уровень, – сказал Валера. – От ста двадцати надо плясать, чтобы лучевую болезнь заработать, и то не у всех это бывает. Если у тебя организм крепкий, то тебе ничего не грозит…

– Да крепкий у меня организм! – встрепенувшись, сказал Леша. – Я на Крещение в проруби каждый год купаюсь!

– Значит, иммунитет хороший… Учти, радиация снижает иммунитет. Поэтому будь осторожен, чтобы простуду не подхватить. А то, я так понимаю, с медициной здесь так же, как и с электричеством, – заметил Валера.

– Да нет, в медпункте что-то есть, – не согласился Леша.

Я тоже заглядывал в медпункт, когда обследовал бункер. Со скидкой на подземное сооружение порядок там был образцовый. Стены обшиты пластиком, стеклянный шкаф, бинты в нем, жгуты, таблетки в упаковках, спирт в банке, какие-то мази. Ковер на полу, стол, стул, яркая осветительная лампа, плакаты в деревянных рамках. Только медсестры там не было.

– Блин, разберут же все! – хлопнув себя по лбу, Леша вскочил со своего лежака и выбежал из кубрика.

И его молчаливый брат безмолвно последовал за ним.

– Да, ситуация, – уныло вздохнул Валера. – Я здесь, а мама там. И Вика с ней…

– Вика твоя невеста?

– Да нет, сестра родная… Невесты у меня нет.

– И не было?

– Да нет, была. Только скучно с ней вдруг стало… Да и ей со мной тоже.

– Ну, хоть какая-то взаимность.

– И не говорите…

Чувствовалось, что парень относился ко мне с большим уважением, чем к Леше, с которым я был примерно одного возраста. К нему он обращался на «ты», а ко мне на «вы». Но какое это сейчас имеет значение, когда мы все медленно накачиваемся радиацией?

– Ты понял, куда братья пошли? – с неприязнью к своим соседям спросил я.

– За лекарствами.

– Мародерничать они пошли. Боюсь, тут беспредел может начаться. Порядка нет, управлять нами некому, ситуация напряженная, мать ее анархию… Двумя ногами в бардаке стоим… Ты мне скажи, у тебя ствол боевой или травматический?

– Какой ствол?

– Который ты на груди держишь. Пистолет у тебя в кобуре, да?

– Откуда вы узнали? – удивился парень.

– Пуговица у тебя на куртке немного оттянута. И контур чуть-чуть просматривается, когда плечи расправляешь…

– Да нет, я смотрел, не видно ничего.

– Я, парень, одиннадцать лет в уголовном розыске прослужил… Что за пушка у тебя, спрашиваю?

– Да так, ничего особенного. «Вальтер» пневматический. Шариками стреляет…

Валера расстегнул куртку, вынул из карманной кобуры пистолет, протянул мне. Действительно «Вальтер», и правда пневматический.

– Зачем с собой взял?

– Да спокойней как-то, – пожал плечами парень.

– Он тебе не поможет. Если ты в меня, например, выстрелишь, только еще больше разозлишь. Поверь, в состоянии аффекта такой выстрел никто даже не почувствует…

– А если в глаз выстрелить?

– В глаз еще попасть нужно.

– А если так?

Валера достал из кармана какой-то предмет, вытянул руку, чтобы я осветил ее фонарем. Это был цилиндр глушителя, который он тут же неторопливо и с важными видом накрутил на пистолет.

– Был у меня случай, с придурком одним сцепился. Я глушитель на ствол накрутил и ему под ноги выстрелил. Как будто это бесшумный пистолет. Он как ломанулся от меня, только пятки сверкали.

– Значит, полный придурок был, – хмыкнул я. – Боевой пистолет с глушителем бесшумно стреляет, но у него затворная рама назад отходит. С характерным звуком. А в твоем пистолете этого нет…

Валера передернул затвор и выстрелил в потолок. Пневматический пшик действительно напоминал заглушенный выстрел, но затворная рама на пистолете даже не дернулась.

– Ну да, нету здесь такого, – приуныл парень.

– А чего ты переживаешь? В наших джунглях такой пшикалкой никакого не напугаешь. В нашем положении не пугать надо, а сразу на поражение стрелять. Ну, если вдруг что… Боевое оружие сейчас нужно. Хорошо, если я ошибаюсь – а если нет?

Я сунул руку под полу куртки, вынул из оперативной кобуры «макарыч».

Частному охраннику разрешалось иметь при себе служебное оружие, которое отличалось от боевого лишь ослабленной дульной энергией. А так ствол нарезной, и пуля настоящая. А частному сыщику по закону дозволялось иметь только спецсредства – шлем, бронежилет, резиновую палку и наручники. Даже травматический пистолет иметь нельзя. Частному детективу такое оружие не позволялось, поэтому я приобрел «макарыч» на правах обычного гражданина, разумеется, с соблюдением всех разрешительных формальностей. Такая вот петрушка у нас с законами. Была. Потому что ни петрушки теперь нет, ни законов. Есть только хаос, и сейчас он сверху спускается к нам.

– Боевой? – спросил Валера.

– Если бы, – с сожалением покачал я головой.

И в это время под потолком загорелась лампа. И воздух с едва уловимым шелестом посыпался из вентиляционного канала. Или дизельная электростанция заработала, или… Может, и нет никакой войны? Может, все-таки нас водят за нос?..

Я только собирался вернуть пистолет на место, когда в кубрик вбежал Леша. Глаза бешеные, под носом по лицу размазана кровь.

– Гады! Гады! – простонал он, в беспомощной злобе сжимая кулаки.

Увидев пистолет в моей руке, он испуганно попятился, столкнувшись в дверном проеме со своим старшим братом.

– Эй, ты чего?

– Ничего, – хмыкнул я, засовывая пистолет в кобуру.

– А я думал, стрелять будешь!

– За что, за мародерство?

– Какое мародерство? – Отодвинув младшего брата, помещение заполнил Геннадий Ефремович. – Ничего там нет, без нас все смели…

Он бросил на пол свернутый в рулон ковер.

– Только это и осталось… Ногам теплей будет…

– Хозяйственный ты мужик, Геннадий свет Ефремович… А чего брата не уберег?

– Да я сам себя не уберег! – тряхнул головой Леша. – Даже не понял ничего! Влетели в медпункт, фонарь из руки выбили и кулаком в нос… Ну, я руками махать, а ничего не видно… Гену в бок толкнули…

– Не люди, а черти какие-то, – кивнул Геннадий Ефремович. – Руками не ухватить.

– А надо было хватать, пока они копыта свои не унесли. За рога хватать, за хвост…

– Не смешно, – насупленно глянул на меня Леша.

– Так никто и не смеется, – невесело хмыкнул я.

Похоже, хаос уже проник в наши ряды. Народ уже разграбил медпункт, что следующее на очереди? Неужели продуктовый склад?

Рука моя невольно потянулась к фляжке с коньяком: надо было успокоиться, освежить мысли. Но я одернул себя: слишком серьезно все, чтобы блаженствовать, лежа на боку. К складу надо идти, брать его под охрану, а то ведь разнесут все к черту. Если это уже не произошло…

– О, я бы тоже выпил! – Леша перевел взгляд с меня на бутылку водки, которая по-прежнему стояла на моей тумбочке.

Глаза его изумленно расширились. Его удивляла собственная безалаберность. Как так могло случиться, что столь драгоценная вещь осталась без присмотра? Время сейчас такое, когда можно думать только о своей рубашке. Ничего другого в его глазах я не прочел.

Он шагнул к тумбочке, а я в это время поднялся с лежака. Леша дернулся, поднес к груди сжатые кулаки. Похоже, он решил, что я собираюсь завладеть бутылкой, и приготовился со мной драться. Быстро же деградирует народ…

– Выпить хочешь? – пренебрежительно скривил я губы. – А закуска?

Я двинулся к дверям, и Лешу сдуло с моего пути. Парень он мощный, кряжистый, но и я не слабого десятка. Мои родители в правильной очереди стояли, когда Бог рост и силу раздавал. Мышечную массу я себе никогда не накачивал, но и без этого смотрелся весьма внушительно. Что Леша своим поведением сейчас лишний раз подтвердил. Да и кулаки у меня большие и крепкие. Так что лучше не становиться у меня на пути.

Я вышел в коридор и увидел двух мужчин. Один был в джинсовом, как у меня, костюме, другой – в шелестящем камуфляжном комбинезоне натовского образца и горных ботинках с эластичной, пружинящей подошвой. Не обращая на меня внимания, они стремительно шли в сторону пищеблока. Похоже, их также интересовала закуска.

И точно, в поварской я увидел толпу людей. «Капитан», «лейтенант» и два парня в белых куртках стояли спиной к железной двери, а на них надвигались туристы. И «гаваец» там был, и «моряк», и еще несколько особо умных; к ним и присоединился дуэт, за которым я следовал от своего кубрика.

– Да что вы такое говорите? – возмущенно мотал головой «капитан». – Как это разделить поровну? Мы и так все делим поровну! Мы вскрываем банки, разогреваем их содержимое, вы получаете горячую пищу!

– Одну банку нам, другую себе? Знаю, как у нас все делается! – наседал на «капитана» безусый юнец в теплом спортивном костюме цвета хаки. Волосы растрепаны, в глазах безумный блеск, рот искажен, под носом сопли, на губах пена. Казалось, он вот-вот бросится на Болгарова с кулаками.

– Ты, «капитан», мозги нам не выноси, не надо! – шагнул вперед «гаваец». – Давай делить все по-честному, и сразу! А разогреть харч мы и сами сможем.

Я подошел к нему и с улыбкой до ушей хлопнул его по плечу.

– Все правильно, так и надо, всем все поровну. По тридцать суточных пайков на один едальник. Ты получишь свою норму, спрячешь ее под нары, а завтра я приду к тебе и скажу: слышь, у нас такой закон, кто сильней, тот и прав… Или ты сильнее меня, а? Так давай проверим, в чем вопрос?

Я отступил от «гавайца» на два шага, закатил рукава на куртке, встал в удобную для боя позицию.

– Я не говорил, что сильней тебя, – растерянно пробормотал тот.

– Значит, я сильней. Значит, я могу забрать у тебя и твою пайку. И твою подругу… Кстати, где она? Кто-то уже забрал на правах сильного? Или на правах наглого?

– Эй, ты чо, с дуба рухнул? Никто Нинку не забирал. И я за нее тебя на куски порву, понял! – гневно, но не очень уверенно заявил «гаваец».

– А это мы посмотрим, кто кого порвет! Когда дело до твоей Нинки дойдет. А пока продукты делить будем. А потом друг у друга отбирать. Я у тебя отберу, он – у него! – сначала я ткнул пальцем в «моряка», затем – в сопливого зачинщика смуты. – Потом я все у всех заберу!

– Слышь, ты здесь не быкуй! – напыжился «моряк». – А то мы тебе быстро навалим!

– Мы?! – до звона в собственных ушах взвыл я. – Кто это мы?.. Нет здесь такого понятия, как «мы»! Есть только толпа! Где каждый сам за себя! И никто за тебя не подпишется… А если ты такой борзый, давай, выходи, я тебе покажу, кто круче!

Я действительно готов был наброситься на «моряка» с кулаками, и он это почувствовал. Выглядел он, в общем-то, внушительно, но все-таки дрогнул под моим, пока еще только психическим натиском.

– Э-э, мужики! Это беспредел!

Он обращался за помощью к толпе, но никто не вызвался помочь ему. Но и сдаваться он не хотел.

– Да ты хоть знаешь, кто я такой?

– Ну и кто ты такой?

– Да у меня заводы свои, понял! Да у меня такие связи!..

– Руины у тебя свои! И связи твои ядерным грибком накрылись! Нет у тебя ничего, понял! Ты теперь сам по себе… Все мы теперь сами по себе! И писец нам, если все здесь будет решать грубая животная сила. Мы люди, а не животные! – раскатывая рукава на куртке, ревел я. – Животное внутри каждого из нас, но мы должны держать его в узде. Иначе мы сами себя затопчем! Людьми надо оставаться! И жить по-людски!.. Не будем делить паек, ясно? Все остается на своих местах!

Я так резко повернулся к Болгарову, что тот невольно вздрогнул.

– Ты отвечаешь за каждую банку с тушенкой, за каждый пакетик с джемом, за каждый кусочек сахара! И если хоть грамм скрысишь, будешь иметь дело со всеми нами. Ты меня понял?

– Да нет, нет, все в порядке будет. Я для того здесь поставлен…

– Для чего ты здесь поставлен? – перебил его я. – Для того, чтобы за порядком следить? Так почему тут у тебя беспредел творится? Почему санчасть разнесли?.. Кстати, о таблетках!

Я снова обратился к толпе. Мужики смотрели на меня хмуро, исподлобья, но никто не пытался перечить. Похоже, я смог произвести на них угнетающее впечатление, как это делает матерый волк, подчиняя себе молодых, но уже злых подъярков из своей стаи.

– Я не знаю, кто там что брал, но через час я прихожу в медпункт и смотрю, все ли там на месте. Бинты там должны быть, мази, таблетки. Если ничего не найду, начну разбор полетов. У кого найду касторку, тому и поставлю клизму…

– По какому праву? – с кривой ухмылкой на губах, но все-таки недостаточно смело спросил мужик в натовском комбинезоне.

Голова у него бритая, лоб широкий, челюсть еще шире; черты лица грубые, асимметричные, взгляд хищный, загребущий.

– А по праву представителя закона!

Я уже год как уволился из органов, но служебное удостоверение до сих пор при мне. «Забыл» сдать его в отдел кадров, когда уходил. Оно даже не просрочено, и образец еще не устарел. А как эти корочки помогали мне выуживать нужную информацию у сознательных граждан. С бессознательными, честно говоря, было сложней.

И здесь, как я понял, полно бессознательных личностей. Что ж, придется прививать им любовь к закону.

Я предъявил удостоверение и вернул его на место, во внутренний карман куртки.

– Война войной, а Уголовный кодекс никто не отменял! Или кто-то думает по-другому?

– Ну, вообще, все правильно, – кивнул «моряк». – Закон есть закон…

– Война войной, а ужин по распорядку, – блеснул интеллектом «гаваец».

– Да, да, сейчас все будет, – заверил нас «лейтенант». – Свет уже дали, воздух пустили, сейчас ужин приготовим…

– Через полчаса приходите, будем обедать, – уточнил время «капитан».

– А заодно собрание проведем, – постановил я. – Решать надо, как дальше жить будем… Ты, капитан, информацию подготовь, что там за уровень радиации наверху. И нам «карандаши» раздай.

– Какие карандаши? – не понял «капитан».

– Индивидуальные дозиметры. Трубки такие блестящие.

– А-а, ИД-1?.. Так это, они старые, не работают. Там налет какой-то внутри…

– А рентгенометр? Ну, зеленый такой, с микрофоном, – оговорился я.

– С зондом, – поправил меня капитан. – Рентгенометр ИД-5…

– Что, тоже не работает?

– Нет, этот работает. Я замеры делал. Могу показать…

– И сколько мы рентген получили? Ну, примерно?

– Я не знаю. Индивидуальные дозиметры показали бы, но они не работают…

– А рентгенометр?

Эти вопросы я задавал по пути в помещение, где находились измерительные приборы. Я шел широким шагом, и Болгаров едва поспевал за мной.

– Он замеряет ионизационный ток. То есть обнаруживает процесс, который образуется после ядерного излучения. Излучение ионизирует вещество, вокруг которого образуются ионизационные токи. Чем больше токи, тем большее поражение мы получили…

«Капитан» говорил не очень быстро и внятно, я не совсем его понимал.

– Я слышал, уровень радиации сейчас порядка ста рентген, – вспомнил я, о чем говорил Валера.

– Да, примерно такой уровень был в момент взрыва. Но это проникающая радиация. Это гамма-излучение и поток быстро движущихся элементарных частиц – нейтронов, протонов, бета– и альфа-частиц. И длится это излучение всего несколько секунд после взрыва…

Мы вошли в помещение, кое-как оборудованное под пост радиометрического контроля. На шатком обшарпанном столе стояла коробка с индивидуальными дозиметрами, прибор «ДП-5» с микроамперметром на нем, кнопками, тумблерами и переключателями, войсковой прибор химической разведки; на стеллажах лежали свернутые и в чехлах комплекты общевойсковой защиты, противогазы, а на стенах было развешано несколько плакатов гражданской обороны. Жаль, что я не удосужился ознакомиться с ними раньше, а то не выглядел бы сейчас болваном в своих собственных глазах… Ну не понимал я, как радиоактивное излучение может длиться всего несколько секунд: ведь известно же, что проходят годы и столетия, прежде чем оно сходит на нет. А тут какие-то секунды… Но ведь Болгаров говорил со знанием дела.

– Излучение ионизирует клетки нашего тела, разрушая их, – положив ладонь на рентгенометр, продолжал Болгаров. – Самая сильная ионизирующая способность у альфа-излучения, но у него очень слабая проникающая способность. Его может задержать обычный лист бумаги. Так что здесь, в бункере, альфа-частиц точно нет. У бета-излучения проникающая способность больше, но в наше бомбоубежище оно тоже не проникло, в этом я вас уверяю. У гамма-излучения проникающая способность выше, чем у бета, в сто раз, но к нам оно проникло в незначительных количествах. Наибольшую опасность для нас представляет нейтронное излучение – вот оно-то и побывало у нас, и дало те самые сто рентген, о которых вы говорите. Но ионизирующая способность у нейтронов гораздо ниже, чем у альфа-частиц. Вот если бы сто рентген дало бы альфа-излучение, мы бы, возможно, здесь бы с вами не разговаривали… Сейчас нейтроны к нам уже не проникают, уровень радиации обычный для природной среды. Но клетки нашего тела в какой-то степени ионизированы, и мы можем замерить ионизационные токи – узнать, насколько мы, так сказать, фоним.

Болгаров настроил прибор, поднес зонд к моей груди. Стрелка даже не шелохнулась.

– Вот видите, первый поддиапазон молчит, – с безмятежным видом прокомментировал он. – Что ж, перейдем на миллирентгены.

Он щелкнул переключателем, но стрелка осталась на месте. И с третьего раза ничего не получилось. И только когда он перешел на четвертый поддиапазон, стрелка поднялась до половины шкалы.

– Ну вот, всего двадцать пять миллирентген. Жить будете, товарищ… Я не совсем понял, кто вы по званию…

– Майор, – подсказал я.

– Жить будете, товарищ майор.

– А двадцать пять миллирентген – это опасно?

– Нет, это вполне допустимая доза.

«Капитан» успокоил не только меня, но всех моих товарищей по несчастью, что находились за мной. Все они жадно и с волнением внимали специалисту.

– А это, санитарную обработку проводить надо? – спросил «моряк». – Ну, помыться там, одежду выстирать…

– Если только заражение обмундирования и кожных покровов составит пятьсот миллирентген в час. У вас и пятидесяти не наберется… Но коли есть желание принять душ и постирать одежду, возражать не буду. Запас воды у нас приличный, при разумном расходовании хватит на несколько месяцев…

– А до этого у нас закончится провизия, – озадаченно протянул «гаваец».

– Так через две недели можно будет на поверхность выйти. А там и еда, и вода… – «Моряк» озадаченно почесал затылок. – Только я чего-то не пойму. Излучение действует несколько секунд, и все? Тогда почему на поверхность выходить нельзя?

– Потому что там излучение, – ответил «капитан». – Но уже не от самого взрыва, а от выпавших радиоактивных веществ. Это продукты деления атомного горючего, оставшиеся после взрыва части ядерного заряда, а также радиоактивные изотопы, образовавшиеся во внешней среде под воздействием нейтронов… Все это сейчас очень сильно фонит, создавая угрозу для жизни. Радиоактивная пыль может попасть на одежду, на кожу, вызывая ионизацию клеток. Но самое страшное, если альфа-частицы попадут в организм с водой или едой… Так что прежде чем выйти на поверхность, нужно дождаться, когда понизится уровень радиации. А понижается он с кратностью в семь часов. Через семь часов после взрыва он должен уменьшиться в десять раз, через четырнадцать – в двадцать, через сорок девять часов – в сто раз, через две недели – в тысячу раз… Должен уменьшиться в тысячу раз, а как будет на самом деле, покажет время… Выйдем на поверхность, сделаем замеры – прибор «ДП-5» у нас работает, защита есть, противогазы тоже…

– А противогазы в рабочем состоянии?

– Э-э… – замялся Болгаров. – Думаю, что да…

– Хлорпикрин есть?

– Нет, нет, нет! – замахал руками «капитан», радуясь тому, что нет возможности создать газовую камеру, где бы он на себе проверил работоспособность противогазов. – Да и не нужно это!

– Как это не нужно?

– Трудней задержать химическое вещество, а радиоактивную пыль задержит даже неисправный противогаз…

– А если нас еще и химией начнут травить? – спросил «моряк».

– Э-э… Ну все, конечно, может быть…

– Хреново ты к войне подготовился, капитан!

– А кто ж знал, что так будет?

– Создали тут бутафорию!

– Так нам только за это деньги и платили… Надо наверх пробиваться, в третий блок, там все на случай войны… Только я не знаю, захотят ли они поделиться с нами. Пока все нормально, пока хотят договариваться, а что будет через две недели, я не знаю. Может, они с ума к этому времени сойдут! Может, вырежут нас всех к чертовой матери!

«Капитана» затрясло от собственного пророчества. Мне даже показалось, что сейчас он еще и расплачется… Да, неважный попался нам командир. Вроде бы и умный мужик, а толку от него никакого. Но и мне вовсе не хотелось брать на себя его обязанности. Пусть он дальше руководит процессом, а я буду сдерживать толпу, в роли добровольного жандарма.

2

Я стоял у плаката с изображением рентгенометра «ПД-5». Лампочка под сводчатым в разводах потолком едва теплилась, но все же я смог прочесть информацию о его назначении. Измеритель мощности дозы являлся основным прибором для измерения уровня радиации и радиоактивной зараженности различных предметов по гамма-излучению. По гамма-излучению!

А ведь я чувствовал какой-то подвох. Поэтому и пришел в пункт дозиметрического контроля. Проснулся среди ночи; тьма вокруг, а в ней разлита тревога, и она тяжелыми каплями скатывалась на сознание, лишая меня покоя. Я чувствовал радиацию, я ощущал, как она разъедает меня изнутри, как разлагает мозг, сердце, легкие, печень, почки. А Болгаров уверял, что ничего страшного не происходит. Что-то не то было в его объяснениях, что-то не то…

«Капитан» сейчас спал. Отсек, в котором он обитал, оборудован был железной дверью, и не так-то просто до него добраться.

Кубрик этот находился в конце полутемного коридора, у аварийного входа. У тяжелой сейфовой двери я увидел «моряка», Сергея Павловича Князьева, как он мне представился, и еще одного дневального из дежурной смены. Они стояли на полусогнутых ногах, чуть наклонившись вперед. И лицом друг к другу. Но смотрели куда-то вверх, навострив уши.

Услышав мои шаги, «моряк» протянул ко мне руку, требуя тишины. Я замер, прислушался. За дверью, где-то под потолком, раздавался странный звук. Как будто гигантская крыса разрывала лапами землю.

– Что там такое? – шепотом спросил я.

– Не знаю, – пожал плечами «моряк». – Как будто кто-то скребется.

– Кто?

– Спроси что-нибудь полегче.

– Может, сверху к нам кто-то продирается?

– Запросто… Они там дизель экономят, напряжение в сети совсем никакое. Мы для них лишние. Может, вырезать нас хотят?

– Зачем? Им проще провод к нам отрезать, – логически рассудил я.

Но все же тревога в душе усилилась. Не к добру этот шум за дверью аварийного входа.

У нас была связь с третьим блоком – Болгаров часто разговаривал с начальником гражданского бомбоубежища, спрашивал радиационную обстановку, просил повысить напряжение в сети; и вроде бы общение проходило бесконфликтно. Иногда до нас доносились звуки сверху – то дверь с силой откроется, стукнувшись о стену, то что-нибудь упадет. Этажи разделяли не только плиты перекрытия, но и слой земли, поэтому мы не могли слышать шаги какого-нибудь тяжеловеса. Зато легко улавливались звуки воды, льющейся сверху по трубам за стеной умывальника. Это указывало на то, что над нами бурлила жизнь.

Ну а вдруг обитателям третьего блока не хватает жизненного пространства, вдруг им нужны наши просторы, не заселенные и на десять процентов? Что, если поэтому они готовят диверсию?.. Но ведь можно просто договориться? Мы пустим их сюда, а они поделятся с нами продовольственными запасами… А если они не хотят делиться? Вдруг мы для них настолько чужие, что нас уже приговорили к смерти?

Все эти мысли противоречили здравому смыслу, но тревога становилась все сильней. И шум за дверью сгущал ее, а еще, также извне, в мое сознание, казалось, вплывали телепатические волны, внушающие мне беспокойство. Мало-помалу я становился неврастеником, и меня уже пугало все – и ядерное пепелище на месте Москвы, и эта невыносимая толща земли со всех сторон. Казалось, еще чуть-чуть – и меня накроет приступ клаустрофобии.

И не было уже никаких сомнений в том, что я стал жертвой ядерной войны. Почти никаких… Сомнения заменило чувство тревоги, и оно, казалось, сводило меня с ума. А ведь шла всего третья ночь нашего заточения. Неужели через неделю я стану законченным психом?

Шум за дверью вдруг стих. Но теперь тревога исходила от самой тишины, вязкой, гнетуще-тяжелой.

– Кажется, успокоились, – безрадостно прошептал «моряк».

Сергей Павлович действительно был акционером нескольких металлургических заводов, миллионером. Но, поскольку непосредственного участия в управлении этими предприятиями он не принимал, то врагов у него, как ему хотелось на это надеяться, не было, поэтому жилось ему спокойно и опасения за собственную жизнь не донимали. Поэтому и не пользовался услугами телохранителей, которых мог бы взять с собой сюда, под землю. И это хорошо, иначе бы мне пришлось иметь дело с ними за то, что я наехал на их босса.

А ведь я действительно готов был подраться с ним, чтобы приструнить распоясавшуюся толпу. Я в тот день и собрание провел, и даже организовал дежурство по бункеру. И лекарства в медпункт вернулись в тот же день.

Мне удалось предотвратить бунт на корабле. Но сейчас я, пожалуй, не взялся бы за это дело. Не хотелось мне ни во что больше ввязываться: лень меня одолела. Замкнутое пространство, казалось, высасывало жизненную энергию, насыщая образующиеся пустоты апатией, густой, как болотная жижа. И еще изнутри меня разъедала радиация, заставляя принимать на грудь больше обычного. Коньяк заканчивался, запасов спиртного в убежище не было, и я даже представить боялся, что будет со мной, когда нечем будет глушить свой страх… Тогда я точно сойду с ума через неделю.

Со скрипом открылась дверь, и к нам вышел заспанный Болгаров. Вместо полевой формы на нем был байковый спортивный костюм, такой же мятый, как и его лицо.

– Что у вас тут такое? – потирая глаза, спросил он.

– Да за дверью шуршал кто-то, – ответил Сергей Павлович.

– Мыши?

– Ага, размером со слона.

– Тогда уже размером с мамонта, – в мрачной усмешке скривил я губы. – У мамонта бивни есть, а слону землю рыть нечем…

– Может, вы сами раздули этого слона? – спросил «капитан». – Из мыши.

– Может, и раздули. А ты, я так думаю, этого слона сдул. «ДП-5» какое излучение измеряет?

– Радиоактивное.

– А точней? Альфа, бета, гамма?

– Ну, гамма… Хотя можно и бета-излучение обнаружить. А что такое?

– Нейтронное излучение оно не обнаруживает. И не замеряет. А у нас тут больше всего нейтронное излучение было. Какую дозу мы получили?

Я едва не разорался от волнения. Точно, нервы ни к черту. Что-то нужно делать, иначе я и недели не протяну.

– Ну, не очень большую…

– А фонит от нас как?

– Ну, вы же купались, одежду стирали… Успокойся, Платон Григорьевич, – встревоженно смотрел на меня Болгаров.

– Надо было и гамму замерить. – Мне пришлось напрячь всю свою волю, чтобы взять себя в руки.

– Нечем.

– Мог бы и сказать…

– Должен же я был вас как-то успокоить… Я вам даже больше скажу. Прибор не работает. То есть он работает, но там встроенный источник радиации…

На губах у Болгарова заиграла торжественно-загадочная улыбка, как будто он собирался сообщить нам сенсационную новость. Но в это время послышался женский визг.

Он исходил из коридора, соединяющего между собой первый и второй блоки.

– Что там такое?

Пока моя голова соображала, ноги уже понесли тело вдоль по большому коридору. И все остальные полуночники бросились за мной.

В перемычке между блоками находилась телеграфная, а напротив – большое жилое помещение, разделенное дощатыми перегородками на несколько комнат для семейных пар. В этих отсеках и сырости было поменьше, чем в нашем, например, кубрике, и теплей, и светлей, и кровати стояли нормальные, а не нары. В одной из комнат что-то происходило.

Какой-то женщине мог присниться кошмарный сон, но я почему-то далек был от этой мысли. Интуиция подсказывала мне, что произошло нечто экстраординарное.

Я сворачивал в переходной коридор, когда снова прозвучал женский крик – на этот раз протяжно, надрывно и пронзительно. И еще я услышал чье-то злобное рычание и глухие удары.

Железная дверь тамбура, общего для семейных комнат, была открыта. И следующая, тонкая деревянная дверь распахнута настежь; переступив порог, я увидел жуткую картину. Один здоровяк держал «гавайца» за сведенные за спину руки, а другой – бил жертву кулаками в живот. Его подруга Нина стояла на кровати в розовой пижаме и что есть мочи кричала, призывая на помощь. Но налетчики никак не реагировали на это. Похоже, они ничего не соображали и не понимали, что их могут остановить силой.

Это были люди из нашей группы – Слава и Сева, как они называли друг друга. Бритоголовый Слава в натовском камуфляже работал кулаками, а его дружок Сева держал жертву. И у обоих вид совершенно невменяемый, глаза мутные, невидящие.

Слава, казалось, даже не увидел меня, когда я, схватив его за плечо, развернул к себе лицом. И никак не отреагировал, когда я ударил его головой. Это был мой коронный удар, и Слава не смог устоять на ногах. Сознание он потерял еще в падении, а на бетонный пол тяжело бухнулось уже бесчувственное тело. Следом за ним упал и «гаваец», потому что его уже некому было держать, а сам стоять он не мог.

Сева отступил в угол между шкафом и стенкой. Он смотрел на меня так, как будто только что проснулся и сейчас не мог понять, что происходит.

– Ну ты и урод! – разъяренно заорал на него я.

– Я… Я не хотел…

На самом деле Сева все понимал и отдавал себе отчет в своих действиях. Только по физиономии получить не хотел, поэтому и напустил на себя жалкий вид.

– Это все Слава!

Он пальцем тыкал в своего дружка, который лежал на полу и конвульсивно дергал ногой, будто подтверждая свою вину.

Похоже, я переборщил с ударом – как бы до летального исхода дело не дошло. Я склонился над Славой, приложил средний и указательный пальцы к его кадыку, свел их чуть-чуть в сторону к углублению, где ритмично, без затуханий бился пульс. Я несколько раз несильно хлестнул его ладонью по щекам, и он открыл глаза. И нога дергаться перестала. И сам он даже не пытался брыкаться…

– Это все Слава, – повторил Сева. – Бабу захотел…

– Моя Нина – не баба!

«Гавайцу» помогли подняться на ноги. Пошатнувшись, он подошел к Севе и с такой силой врезал ему кулаком в челюсть, что тот гулко стукнулся затылком о стену и с обморочным видом сполз на пол. Но и сам мститель не смог при этом удержаться на ногах, хорошо, Валера вовремя подоспел; обхватив его руками, смог удержать на весу.

– Эта сволочь сказала, что я с ним теперь должна жить, – пояснила Нина, показав на поднимающегося с пола Славу.

– А что, одним все, а другим ничего? – возмущенно спросил тот, с ненавистью глянув на меня.

– Животное!

А что я еще мог сказать? Оскотинился мужик, потерял человеческое лицо, потому и напал на более слабого «самца», чтобы завладеть его «самкой». И ни к чему тратить сейчас на него слова, пытаясь убедить его в том, что так поступать непозволительно. Судить его надо. Собрать людей и судить. А может, и смертный приговор ему вынести. Чтобы другим неповадно было.

Слава поднялся на ноги, пугливо отошел к дальней стене и по-шакальи, исподлобья обвел взглядом собравшихся в комнате людей.

– Ты, козел, я тебе сейчас морду набью! – заорал на него Валера.

Он думал, что Слава дрогнет перед ним, но тот, напротив, взбеленился.

– А давай раз на раз! – в бешенстве заорал он. – Я тебя сейчас самого козлом сделаю!

– Обломаешься!

Валера струхнул, но попытался скрыть внутренний страх за внешней бравадой.

– А ты, Слава, точно животное!

Зато «моряк» ничуть не боялся сойтись с подлецом на кулаках. И рукав на куртке стал закатывать.

– Я тебя сейчас бить буду.

Совсем недавно я всерьез думал, что во мне перегорело желание радеть за справедливость. Но даже сейчас, под гнетом сильнейшей депрессии, я готов был бороться за нее не только на словах, но и на деле. Можно было бы отдать Славу и его придурковатого дружка на растерзание толпе, но все-таки я решил изолировать их, чтобы затем устроить показательный суд.

Я сам шагнул к Славе, чтобы взять его за шкирку, но тот, похоже, окончательно пришел в себя. Парень он мощный, тяжеловесный, и «гавайца», как я видел, бил со знанием дела. Но в том-то и дело, что я видел, как он избивал слабого. И алкогольный градус во мне снизился до критического порога, за которым я слабо владею собой. Одним словом, у меня чесались кулаки, поэтому я с удовольствием навалился на противника.

Тот действительно оказался неплохим бойцом и даже смог провести точный удар. Правда, я чуть увел голову в сторону, и кулак хоть и больно, но всего лишь чиркнул по челюсти. Я резко сблизился с противником, и мой кулак тараном врезался Славе под самый подбородок. И еще удар, и еще…

Когда я иду на удар, меня лучше не злить. А Слава смог это сделать, поэтому я потерял контроль над собой. И хорошо, что «моряк» оттащил меня от жертвы.

Я разъяренно глянул на Сергея Павловича, но наказывать его не стал.

– Если ты такой умный, вяжи эту тварь!

«Моряк» согласно кивнул и, приподняв полы охотничьей куртки, начал вынимать из брюк ремень.

Я глянул на Валеру и глазами показал ему на Севу. Тот все понял и тоже стал доставать поясной ремень, чтобы связать парня.

– Не надо! Хватит! – вмешался вдруг Болгаров. – Я вам сейчас все объясню! Дело в том, что…

Но ничего объяснить он не успел. Вдруг со стороны запасного входа что-то взорвалось. Звук был резким и таким громким, что, несмотря на расстояние, зазвенело в ушах. И стены содрогнулись, и пыль с потолка посыпалась.

Люди, собравшиеся у дверей комнаты – а их было много, побежали на звук. Любопытство разобрало и меня, но я должен был закончить с преступниками. Одного вязал «моряк», другого – Валера, а я наблюдал за ними, ну в точности, как прокурор – за действиями милиции.

И только пронзительный женский визг смог оторвать меня от столь занимательного процесса. Стремительным шагом я вышел в общий тамбур для трех комнат с дощатыми стенами и тонкими филенчатыми дверями, затем – в коридорный перешеек и по инерции, не успев свернуть, стукнулся плечом о закрытую дверь пустующей телеграфной, куда собирался поместить Славу и Севу.

Но мысли об арестантах вмиг выветрились у меня из головы под напором новых, как оказалось, куда более страшных событий.

Я еще не вышел из соединительного коридора, когда мой нос уловил кисловато-едкий запах сгоревшего тротила. В клубах дыма, смешанного с бетонной пылью, бежали люди, но уже в обратную от взрыва сторону. Я увидел Нину; девушка с истошным криком неслась ко мне. На лице гримаса ужаса, в глазах безумный страх. В шаге от нее бежал Валера, так же, как и большинство, разбуженный девичьими криками, а точней, первым ночным происшествием, которое должно было показаться мне сущим пустяком по сравнению с тем ужасом, который происходил сейчас.

За Ниной, плечом к плечу с Валерой бежало незнакомое мне существо с грязными патлами и какой-то сверхъестественной яростью в красных воспаленных глазах. Слой серой пыли запудривал безобразные гнойники на лице; одежда грязная, в каких-то бурых разводах, рваная. В руках он держал кирку, которой и ударил девушку.

Затупленный конец кирки скользнул по ее ключице, царапнул грудь, но плоть не пробил. То ли патлатая страхолюдина промазала, то ли собиралась поймать Нину киркой как крюком. Выяснить это я не успел, потому что Валера резко сместился и, повернувшись к уродливому существу, толкнул его двумя руками. Они вместе повалились на пол, но на них уже готов был обрушиться другой упырь с таким же гниющим лицом и чернозубым оскалом.

Если бы я не вмешался, это существо забило бы Валеру кайлом. Пока оно замахивалось, я успел сблизиться с ним и двумя руками схватиться за кирку. Но вырвать оружие не удалось: ревущее пугало крепко держалось за него, а сила в его руках казалась если не чудовищной, то близко к тому.

Секунду-две, пока длилось немое противостояние, я смотрел в глаза упырю. Глаза его напоминали пылающие кратерные озера – сверху яростный огонь горючей жидкости, а под ней студеная, глубокая и мертвая вода. Кто-то зажег этот яростный огонь, а само существо, казалось, совершенно не понимало, что с ним происходит. Глаза его полыхали, лицо искажала бесконтрольная злоба, но под этой маской я смог разглядеть безжизненную арктическую пустыню.

Не вышло у меня завладеть киркой, но я смог ударить упыря ногой в живот. С истошным, похожим на ржание звуком он упал, спиной навалившись на знакомого мужчину из нашей группы, за которым гнались его патлатые и гнилозубые сородичи. В полутьме под потолком я увидел, как взметнулся вверх молот кирки, и услышал человеческий вскрик.

Инстинкт самосохранения удержал меня от безрассудного шага, и я не стал лезть в надвигающуюся на меня гущу событий. К тому же нужно было выручать Валеру, которого уже с ревом погреб под собой сбитый им страшила.

Я схватил упыря за шкирку, но ветхая ткань его куртки расползлась под моей рукой. Тогда я ударил его замком из сцепленных рук по затылку, и Валера этим воспользовался.

Я не мог помочь парню скинуть с себя отдаленное подобие человека, потому что мне пришлось уворачиваться от кирки, которую обрушил на меня другой гнилолицый гнилозуб. Я ушел чуть в сторону, избежав убийственного удара, но существо, не удержавшись на ногах, рухнуло на меня. Я оттолкнул его в сторону и устремился к железной двери. По пути протянул руку Валере, помогая ему подняться.

Жилой отсек из трех семейных комнат был открыт, и стоящий в дверном проеме «моряк» махал нам рукой, требуя поспешить. Нина уже скрылась за железной дверью, и мы с Валерой могли последовать за ней. Но парня схватили за ноги, он стал падать, а я попытался его удержать.

Один упырь держал его за ноги, другой навалился со спины, третий тянул к нему кирку. И тут я решил воспользоваться пистолетом.

Одной рукой я тянул на себя Валеру, а другой достал из кобуры пистолет. Но мне нужно было передернуть затвор, чтобы дослать патрон в патронник, и я отпустил парня. Не скажу, что во мне богатырская сила, но после того, как я это сделал, Валера стремительно стал удаляться от меня. Одни чудовища тащили его за ноги, а другие уже лезли на меня. Кто-то замахнулся кайлом…

Оглушительно звонко хлопнул выстрел. Пуля попала в глаз существу с окровавленными бинтами на шее. Он дико взвыл от боли, выронил из рук рубящее свое оружие, закрыл руками лицо, но не упал, а продолжил надвигаться на меня. И другие уроды напирали, протягивая ко мне загрубелые и полопавшиеся от грязи руки. А вот и киркой кто-то замахнулся… Бах! Бах! Бах!

Резиновые пули не смогли остановить странных людей, но слегка замедлили их продвижение. Я вполне успевал забежать в отсек и спрятаться за железной дверью, но, увы, «моряк» уже изменил свое решение. Он захлопнул спасительную, как мне казалось, дверь перед самым моим носом. И мне ничего не оставалось, как забыть о ней и отступать дальше в глубь коридорного перешейка.

Сворачивая в коридор второго блока, я заметил, что существа в грязных обносках следуют за мной. Но несколько из них остались возле двери, за которой забаррикадировался «моряк» со товарищи.

Упыри шли за мной, косолапо переваливаясь с ноги на ногу. Вроде бы и неторопливая у них походка, но двигались они на удивление быстро. И мне пришлось перейти на бег, чтобы оторваться от них.

Я не знал, что это за существа, но понимал, что их много и пришли они сюда, чтобы уничтожить нас. А появились они со стороны запасного входа. Вышли к двери, взорвали ее тротиловым зарядом и хлынули в коридор первого отсека, сметая все на своем пути.

Неужели радиация нейтронной бомбы оказалась столь сильной, что превратила обитателей верхнего третьего блока в мутантов? Или эти монстры попали в убежище уже после взрыва?.. Но человек не мог мутировать так быстро! Он мог умереть или слечь от смертельной дозы облучения. Но даже под гниющими язвами лучевой болезни он бы не потерял человеческого обличья, не стал бы сбиваться в звериные стаи, чтобы уничтожать на своем пути все живое… К тому же существа, утащившие Валеру, мутировали уже давно; на мысль об этом наводила хотя бы истлевшая одежда на них…

И это, похоже, не простые, а зомбированные мутанты. Я чувствовал, что им не нужна моя плоть, и не к ней они рвутся, а кто-то невидимый управляет ими, натравливая на неугодных ему людей.

Некогда было размышлять над мерзостями навалившегося бытия. На меня со стороны главного входа надвигалась рослая особь с киркой в руках. Лысая в язвах голова, темные круги под ввалившимися глазами, скривленный беззубый рот; нижняя челюсть опущена, как у законченного олигофрена в состоянии глубокой задумчивости. Он приближался ко мне походкой злобствующего орангутанга, даже ухал как обезьяна. Но мне больше всего не нравилось, что он размахивал кайлом, собираясь обрушить на меня острую половину молота.

Я уже сменил обойму в пистолете, дослал патрон в патронник, поэтому мне ничего не мешало выстрелить в него. Но все-таки я подошел к нему поближе и выстрелил точно по глазам. Мутированная особь взвыла, выронив из рук кирку, но тут же нагнулась, чтобы подобрать упавшее оружие. Я ударил упыря ногой в бок, оттолкнув его к стене. Он не упал, но руку от кирки отвел, и это позволило мне завладеть ею.

Я мог бы ударить воющее существо кайлом, но не стал тратить время. За мной двигалась хрюкающая масса косолапых мутантов, и я убегал от них непонятно куда. Главный вход заблокирован, а помещения второго блока как жилые, так и служебные были без дверей. Ни спрятаться, ни закрыться. А упыри продолжали следовать за мной.

Коридоры второго и первого блоков сходились у главного входа. Но там я напоролся на нападавших. Один был с киркой, другой – с тяжелым ломом, и оба перли на меня с уверенностью бронетанковых единиц.

Одного я ударил с разворота киркой в голову. Услышал, как хлюпнула пробитая острием плоть, почувствовал, как на щеку плюхнулась жирная теплая капля, но результат своей работы рассматривать не стал. Некогда было. Мне нужно было двигаться дальше, поэтому второго мутанта я обошел, едва увернувшись от лома, штыковым ударом направленного в меня.

Я побежал по знакомому коридору, мимо своего отсека, в глубине которого, в полумраке заметил неподвижное тело лежащего на полу человека. Это мог быть кто-то из братьев Сахатовых. Увы, у меня не было времени уточнять, кто именно из них пал от кирки подземных упырей. Тем более что на пути снова попался мутант с разбитой головой и окровавленным лицом. Он был без кайла, но бросился на меня с мощью и ловкостью разъяренного льва. Хорошо, коридор был достаточно широким, чтобы я смог увернуться.

Я ушел в сторону, но при этом совершенно случайно задел киркой гниломордого оборванца, который на пару с таким же уродом, как и сам, вытаскивал из соседнего кубрика молодого парня из нашей группы. В груди у Миши кровоточила глубокая рана, и он как минимум был без сознания. Но если он все-таки жив, куда его тащат мутанты?

Вопрос этот отдаленной зарницей мелькнул в моем сознании, но некогда было искать ответ на него. Нужно было спасаться от погони, которая не отставала. И еще свой львиный прыжок готовился повторить мутант с разбитой головой. А спереди на меня надвигалась целая толпа упырей, через которую мне нужно было прорваться.

В полумраке затянутого дымом коридора я едва заметил тело лежащего у меня на пути человека. В самую последнюю минуту я перескочил через него, но прыжок мой оказался слишком коротким, чтобы я смог преодолеть кровяную лужу. Я поскользнулся на липкой густой жиже и едва удержался на ногах. Хорошо, что удержался. Мутанты были очень близко, и упади я на пол, они навалились бы на меня и погребли под своей смрадной и ревущей массой. Но я вклинился в их толпу, изо всех сил размахивая киркой; проломил голову одному и сбил с ног другого зомби.

Я бы прорвался сквозь толпу, если бы кто-то не схватил меня за ноги. Я упал, ткнувшись головой в стонущего человека, лежащего поперек дороги. Некогда было рассматривать, кто это, нужно было немедленно подниматься.

Я вставал на ноги, переваливая свое тело через живое препятствие на пути, когда интуиция заставила меня отвести голову в сторону. Острие кайла должно было вонзиться мне в затылок, но оно пробило грудь человека, оборвав его стон.

Все-таки я глянул на него и узнал в нем «лейтенанта». У бедняги была размозжена голова, но убил его удар, предназначенный мне. Что ж, когда-нибудь я признаю свою вину, но только не сейчас.

Взбесившийся инстинкт самосохранения толкал меня вперед. Но только я поднялся на ноги, как меня ударили киркой по спине. На этот раз притупленным концом, но так сильно, что у меня отнялась правая рука, в которой я держал свое кайло.

Впрочем, это меня не остановило. Я побежал вперед и через десяток-другой шагов едва не врезался в толпу упырей, с оглушительным грохотом вонзающих кирки в железную дверь столовой, за которой скрывались уцелевшие люди. Но для меня места там не было, поэтому я сквозняком проследовал мимо. Кто-то из мутантов потянулся ко мне, но на него налетел ополоумевший от страха человек, выбежавший из соседнего помещения. Судя по белому халату, это был кто-то из поваров. В состоянии панического ужаса он ничего не соображал, поэтому стал легкой добычей мутантов.

Я не видел, что произошло с бедолагой, потому что не оглядывался. Вперед, вперед и только вперед. Но зачем? И куда? Ясно же, что подземелье заблокировано со всех сторон. Если, конечно, не считать запасной вход, откуда появились упыри.

Еще через пару десятков шагов я оказался на перекрестке соединительного и основного коридоров. Отсюда хорошо был виден открытый взрывом проем запасного входа. Из него все еще дымило, но, как это ни странно, ни одного живого существа рядом с ним я не заметил. Но разве путь к спасению лежит через преисподнюю?.. А что, если да?..

Впрочем, у меня не было иного выхода, как прыгать к черту на рога. В сущности, я до сих пор жив только потому, что пер напролом. Стал бы я метаться из стороны в сторону, давно бы уже лежал на студеном полу с проломленной головой.

Была не была! Я мысленно перекрестился и, не сбавляя хода, нырнул в дверной проем.

Тротиловый дым хоть и слабо, но был подсвечен лампами из коридора первого блока. И я смог разглядеть кучу крупных железобетонных обломков под ногами. И еще я заметил небольшой пролом в боковой стене справа от дверного проема. Уж не отсюда ли появились упыри с убийственными кирками? Если так, то мне лучше держаться от этого пролома подальше…

Только я об этом подумал, моя нога наткнулась на чье-то лежащее на полу тело, и мне пришлось поднапрячься, чтобы удержать равновесие. Возможно, это был упырь, которого убило взрывом.

Узкий, обшитый толстым листовым железом коридор вел меня вперед, к вертикальной шахте, по лестнице которой можно было подняться к выходу в гражданское бомбоубежище. Но именно с этой стороны до меня донесся женский крик:

– Пустите, ублюдки!

Чем дальше я убегал от выбитой взрывом двери, тем темнее становилось на пути. Но у меня на поясе висел фонарь с заряженной батареей, и я, не снимая его, нажал на красную кнопку. В суматохе я где-то посеял пистолет, а фонарь, к счастью, не соскочил с крепления. Но толк от «макарыча» почти нулевой, а без света мне сейчас никак.

Луч фонаря уперся в женщину из нашей группы – кажется, ее кто-то называл Татьяна Викторовна, – которую тащили под руки зомби. Она билась в истерике, и я сдуру бросился к ней в безумной надежде вызволить ее из беды. Но из-за спин одних упырей появились другие, с кирками в руках; они быстро определили во мне чужака и бросились за мной. Увы, но инстинкт самосохранения заставил меня повернуть назад, а со стороны узла связи ко мне уже бежали другие мутанты. И мне ничего не оставалось делать, как втиснуться в проем перед выбитой дверью.

Пришлось пригнуть голову, чтобы продвигаться вперед по темной шахте, но, чтобы идти, совсем не обязательно было поворачиваться боком. Тоннель был достаточно широк для того, чтобы идти «во фронт». Правда, я все равно зацепил локтем несколько приткнутых к стене лопат.

Здесь не было укрепляющей обшивки, сдерживающей давление грунта, и потолок подпирали только вертикальные балки из деревянного бруса. Фонарь светил исправно, но все равно я стукнулся об одну подпорку головой, другую задел плечом, а одну выбил с места. Случайно выбил. Но именно это и подсказало мне идею, как избавиться от погони.

Дальше я стал сбивать подпорки со злым умыслом.

Земля за мной осыпалась, но, увы, далеко не так бурно, чтобы задержать погоню. Зато плечи разболелись – особенно левое, с той стороны, куда меня ударили в спину киркой. И коленки я отшиб, выбивая опоры между полом и потолком. Захромал. В конце концов пришлось отказаться от этой бестолковой идеи.

Чем дальше я шел вглубь, тем суше становился грунт на стенках тоннеля. Это значило, что ход этот рыли не один день, и даже не месяц. А может, и годы, хотя об этом рано было судить: ведь я не знал, насколько далеко и куда тянется этот низкий и не очень удобный тоннель. А пробивали его в толще земли, судя по всему, те самые мутанты с кирками. Значит, эти землеройные особи существовали еще задолго до атомного взрыва.

Может, они существовали сами по себе, как те кроты, которые роют землю без понятной для людей причины. А может, кто-то направил их к бункеру. И этот кто-то направил не только убивать… Я слышал голос Татьяны Викторовны, которую тащили за мной безумные землекопы. А откуда-то издалека до меня доносился и громкий мужской голос. Уж не Валера ли это кричит? Ведь и его утащили упыри…

В сущности, меня зажали в тиски: впереди осязаемая опасность и позади то же самое. Но эти две данности были заняты своими делами, я их не интересовал. Мне нужно было держать такую скорость, чтобы держаться равномерно от авангарда и арьергарда темных сил, чтобы не попасть в более крутой переплет.

Тоннель уходил куда-то вверх – не очень круто, но подъем все же ощущался.

Шел я по деревянной доске, что длинным рельсом уходила вдаль. Эта дощатая тропинка была так измазана грязью, что едва просматривалась. Видимо, зомби возили по ней тачку с грунтом. Должны же они были как-то избавляться от него, чтобы продираться к бункеру.

Удивительно, но нигде я не наблюдал следов жизнедеятельности. Видимо, твердые и не очень отходы закапывались в землю. Но кто же тогда следил за чистотой? Вряд ли грязные человекообразные животные нуждались в порядке.

Иногда фонарь выхватывал остатки непереваренной пищи, отторгнутой организмом. Говоря проще, это была обыкновенная блевотина, размазанная по стенкам тоннеля и опорным балкам. А встречалась она с завидной регулярностью. Вряд ли бешеные землекопы были беременны. А может, они много выпивали?.. А если дело не в спиртном, а кое в чем другом, более тяжелом и страшном? Что, если «шахтеров» накачивали наркотиками, что делало их послушными рабами в чьих-то руках? И не героин это и тем более дорогой кокаин, а, например, дешевый синтетический дезоморфин, от которого человек начинает гнить заживо.

Чем выше я поднимался, тем прочней становился грунт, и расстояние между подпорками возрастало. А в одном месте я обнаружил целое сооружение. Стены и потолок были укреплены бетонной стяжкой, по которой в специальный резервуар мало-помалу стекала влага. В резервуар был помещен дренажный насос, к которому сверху тянулся провод и шланг. А ведь это трудоемкий процесс, как и вся работа, которую проделали зомби. И кому все это нужно?

Здесь грунт затвердел до прочности камня, и стены и потолок перестали быть ровными, как прежде. Землекопам приходилось рубить и выкорчевывать камни, чтобы тянуть шахту вниз под землю. По сути, это была самая настоящая каменоломня с зазубренными краями и бугристым полом. И здесь тянулись доски-рельсы для тележек. Потолок был укреплен, как и прежде, подпорками, поэтому я шел вперед без особых опасений, что на голову может упасть камень. Рожденный быть съеденным, не погибнет от несчастного случая. А меня могли в любое время съесть – как в прямом, так и в переносном смысле. Кто знает, может, безумные шахтеры обожали человечину. А может, целиком перешли на нее после того, как Москву накрыло ядерным залпом…

В конце концов тоннель плавно перекочевал в настоящую, древнюю, как мне показалось, каменоломню. Воздух здесь был такой же густой и мертвенно-сонный, как и в прежней шахте, но я почувствовал легкий, едва уловимый сквознячок.

Но скорее всего мне просто показалось, что воздух взбодрился. Дело в том, что штольня, куда я попал, не была сквозной и тянулась только в одну сторону, влево от меня. Верней, она уходила и вправо, но в этом направлении ее намертво перекрывали завалы грунта, извлеченного из новоявленного тоннеля.

Шахта шла горизонтально под землей. Была она гораздо шире и выше, чем тянущийся к бункеру лаз, и дышалось здесь не в пример легче. Но меня бы больше обрадовало, если бы тоннель ответвлялся – тогда бы я мог уйти с пути следующих за мной землекопов.

Здесь также по полу был проложен деревянный рельс для тележки, потолок подпирал брус из относительно свежего дерева. Чувствовалось, что подземные люди всерьез заботились о своей безопасности… Да, но тогда почему я не видел на них касок, как это положено землепроходчикам?.. Скорее всего, здесь ценилась жизнь только избранной кучки людей, а если точней, нелюдей. Для них же и строился этот ход, а невменяемые землекопы были тупой рабочей и, судя по всему, боевой силой…

А может, я напрасно грешил на этих «избранных»? Может, не такие уж они и сволочи, как мне казалось? Возможно, эти господа погибли в пекле ядерной войны, а их рабочие остались без присмотра. Они докопались до бункера, вышли к людям, но к этому времени у них закончился наркотик, и они обезумели от «ломки»… «Избранные» держали этих несчастных на наркотиках? Да, наверное. Значит, они все-таки нелюди…

Я мог сколько угодно ломать голову над тем, на кого работали зомбированные землекопы, но смысла в этом сейчас не было. Прежде всего мне нужно было думать о том, как выбраться из этой ситуации. Я до сих пор был зажат в движущихся тисках. К тому же пленник впереди вскрикивал все реже и реже, ведь именно по этим звукам я и ориентировался, пытаясь сохранить безопасную дистанцию. Женщина за спиной подавала признаки жизни; и ее голос доносился примерно с одного и того же расстояния, что меня успокаивало, если, конечно, такое определение применимо к моей ситуации. Внутри все клокотало от злости, страха и возмущения. Да я и не хотел успокаиваться, потому не прикладывался к своей драгоценной фляжке, чтобы держать себя на боевом взводе.

Старинная штольня вдруг закончилась: ее перекрыли завалы грунта, выработанного из другого, недавно вырытого тоннеля, уходившего влево с уклоном вниз. По нему зомби увели пленного мужчину, и очень скоро появятся их соплеменники с очередной жертвой. И я должен был следовать этим путем. Но куда?

Я и так находился на пути в преисподнюю, но в самое пекло соваться не хотелось. И тогда я бросился к завалам грунта, что перегораживали старинную штольню. Это был тяжелый твердый суглинок вперемешку с камнями. Земля так затвердела, что не могло быть и речи, чтобы вырыть яму и спрятаться в ней. Пальцы до крови обдеру, но толку не будет.

Но грунт имеет одно прекрасное свойство – оседать. Именно поэтому в одном месте между потолком и завалом образовалось узкое пространство, куда мог бы втиснуться один человек. Сердце мое обнадеженно екнуло, когда луч фонаря высветил эту спасительную нишу.

В этой норе могла обитать какая-нибудь подземная змея, но эта мысль меня не остановила, настолько не терпелось спрятаться от надвигающейся опасности.

И все-таки, прежде чем сунуть голову в лаз под потолком, я посветил фонарем. Ни змей там не было, ни монстров. Более того, щель заметно расширялась вглубь.

Земля была чуть сыровата, но я даже не подумал о том, что могу испачкаться. Сейчас я готов был в дерьмо нырнуть с головой, лишь бы спрятаться от упырей. Не было у меня сил сражаться с ними, да и рана под левой лопаткой разболелась, и рука отказывалась мне повиноваться.

Я влез в расщелину и сразу же выключил фонарь, чтобы меня не заметили приближающиеся мутанты. Я почти был уверен в том, что смог спрятаться от них, поэтому решил затаиться, чтобы шумом не привлечь к себе внимание. Но тогда я буду лежать ногами к опасности, а хотелось бы смотреть ей в лицо. Хотя бы из уважения к себе хотелось. Поэтому я, изловчившись, развернулся головой к подземным зомби. Признаться, с моей раной это было непросто.

Без фонаря шахта погрузилась во мрак, плотный, тяжелый, как земля. И еще стало вдруг так тихо, что в какой-то момент мне показалось, будто меня погребло под завалом. Но вот донеслись потусторонние звуки – это приближались мутанты.

Они шли молча, лишь время от времени мычали на разные лады – «ы-ы», «у-у»… Может, это и был их язык общения между собой. Может, они так оскотинились, что просто разучились говорить по-человечески. И в темноте они шли уверенно, как те кроты, для которых вечный мрак – родная стихия. В кромешной тьме они видели, как кошки, но глаза у них не светились. И я не видел их, а только слышал.

А судя по топоту ног, их было немало. Одни тащили жертву, другие просто шли за ними, а возможно, уносили с собой еще кого-то из моих товарищей. Может быть, едва живого, а потому безмолвного.

Зато не молчала Татьяна Викторовна.

– Спасите!.. Пожалуйста, спасите! – в отчаянии обессиленно-тихим голосом взывала она.

Похоже, женщина почувствовала, что где-то рядом находится человек, который мог ее спасти… Вернее, попытаться это сделать. И умереть в неравном бою. Ведь ни пистолета у меня, ни кирки, и левая рука мне уже не помощник. Рана в спине, возможно, глубокая. Кто его знает, может, потому и нет у меня сил, что я уже изошел кровью. А может, у меня сепсис начался. Вот-вот поднимется температура, меня начнет лихорадить. Лекарств нет, нечем будет сбить жар и очистить кровь, а это значит, что я уже, считай, заживо погребен.

Но лучше умереть здесь, в холодной, но такой уютной, как мне сейчас казалось, норе, чем быть убитым киркой или, что еще ужасней, стать пленником зомбированных землекопов.

Словом, мне ничего не оставалось, как мысленно извиниться перед Татьяной Викторовной и заодно проститься с ней… Хотя, может, она еще и будет жить. Возможно, из нее тоже сделают зомби, и она также будет рыть проходы в московских подземельях. А может, ею будут пользоваться, как живой подстилкой… В любом случае участь ее ужасна.

Пострадает и моя деловая репутация. Ведь я занимаюсь поиском и спасением людей. Казалось бы, сейчас мне сам Бог велел заняться своим делом, но… Да, мне было страшно. Ведь это всего лишь везение, что мне удалось избежать плена или смерти. А ведь я мог погибнуть или заживо сгинуть во мраке, и от этой мысли меня стало колотить изнутри. А может, это начался жар?

Постепенно мои глаза стали привыкать к темноте, и я даже стал различать силуэты движущихся существ, которые возвращались на свою базу после удачного набега. Они шли группами, с интервалами в десять-двадцать минут. И почти все кого-то на себе тащили. А иногда я слышал, как стонут и рыдают жертвы. Никто уже не кричал, потому что взывать о помощи, увы, было бесполезно.

На память пришел один фантастический фильм, где группа спецназовцев должна была уничтожить машину смерти, спрятанную где-то глубоко под землей. Зомби-мутанты тащили к ней убитых ими людей, чтобы те затем воскресли в образе таких же кровожадных монстров. И этот поток трупов был нескончаем. Но спецназовцы, как и полагается героям кинобоевиков, сумели прорваться к машине смерти этим же путем, которым шли мутанты. Прорвались и уничтожили…

Увы, но в жизни все далеко не так просто, как в голливудских грезах. И я при всем желании не мог, подобно киногероям, в очередной раз спасти мир… Да и какое может быть спасение, если этот мир уже погребен под радиоактивными осадками?..

Наверху меня не ожидало ничего хорошего, но все равно я стремился туда. Правда, для этого мне нужно было вернуться назад, в бункер, чтобы затем через аварийный выход проникнуть в гражданское бомбоубежище. Если, конечно, зомби не побывали там…

А если побывали? Если они учинили разгром и там?.. Но ведь они все равно уйдут на свою базу, освободив бункер от своего присутствия. И тогда я вернусь назад, чтобы затем подняться наверх через входные шлюзы и спусковую шахту… Но сначала мне должны оказать первую помощь – обработать рану, вколоть антибиотики. Должен же кто-то уцелеть после погрома. Тот же «моряк» мог сохранить свою шкуру за железной дверью…

Но, прежде чем отправиться в обратный путь, я должен был пропустить тянущихся похоронной процессией землекопов. Они двигались в одну сторону, прочь от бункера, но я видел и силуэты людей, которые время от времени шли им навстречу, выбираясь из неизведанного мною хода. Но в основном они уходили… Интервалы между их группами увеличивались.

Прошло еще какое-то время, но землекопы больше не появлялись. И тогда я покинул свое убежище. Осторожно, не включая фонаря, прошел мимо выдолбленного проема в стене и продолжил путь в обратном направлении.

Я и дальше шел без фонаря, внимательно всматриваясь в темень перед глазами – вдруг мелькнет человеческий силуэт. И прислушивался к тишине, чтобы вовремя обнаружить опасность. Но никто не попадался мне на пути, а дощатый настил для тележек позволял мне идти довольно быстро.

Эти доски вывели меня к боковой шахте, которая тянулась до самого бункера. Но только я сунулся в этот лаз, как вдруг земля содрогнулась, и с потолка мне на голову свалился крупный камень.

Не знаю, как долго я пролежал без сознания, но в себя пришел в кромешной тишине. И темно, как в могиле. Голова раскалывается на части, темечко липкое от крови. Кожа на голове сильно содрана, но пробоины в черепе вроде бы нет. Однако, по-любому, досталось мне крепко. Я попробовал подняться, но голова сильно закружилась и к горлу подступила тошнота. Я беспомощно опустился на пятую точку. Наверняка сотрясение мозга, и явно не в самой легкой степени. А может, ушиб головного мозга. Что, ясное дело, чревато последствиями, если не назначить правильное лечение и больничный режим. Но где найти сейчас такое счастье?

Вдобавок меня колотило, как в горячечной лихорадке. Наверняка температура под сорок. А тут еще головная боль – увы, в прямом смысле. Но делать нечего, надо продолжать путь.

Я сидел на мягком месте, настраиваясь на нечеловеческие усилия, без которых невозможно было преодолеть путь до бункера. И рукой обшаривал пол вокруг себя, пока не нащупал фонарик. К счастью, лампочка не разбилась, и луч света растолкал темноту передо мной.

Но скоро луч уперся в обвал грунта на моем пути. Я прошел не меньше трех сотен метров, чтобы упереться в тупик… Теперь я понимал, что земля содрогнулась от взрыва, который произвели землекопы. Они разрушили свое же творение – видимо, для того, чтобы замести за собой следы. Путь к бункеру отрезан, а обратно хода нет. Ну и что мне теперь делать?

3

Жуткая выдалась ночка: кошмар за кошмаром. Ну что ж, зато теперь я знаю, как чувствует себя покойник в могиле. Над головой неподъемная толща земли, вокруг – непроглядная мгла и непробиваемая тишина… Не хватало мне только покоя. Лежать, сложив лапки на груди, мешал горячечный жар. И голова раскалывалась от боли.

А на ноги я подняться не мог, во всяком случае, мне так сейчас казалось. Смерть дала мне отсрочку, которая уже иссякала вместе с моими жизненными силами. Еще немного, и обрушенная шахта по-настоящему станет моей могилой. Что ж, для того человек и рождается, чтобы умереть…

Но ведь даже покойники могут подниматься из могил. На ум вдруг пришли сцены из фильмов ужасов, где мертвые выбираются из-под земли. Вампиры, зомби, прочая нечисть…

С вампирами все понятно. Нет их на самом деле, а есть только страшно красивые сказки про них. А зомби, пожалуй, существуют. И что ими движет?.. Есть, например, порошок вуду, изготовленный из сушеных рыб фугу, лягушек, летучих мышей и прочей гадости… А есть еще коньяк из восьмидесяти спиртов, самому старшему из которых более тридцати лет. И фляжка почти полная…

Коньяк приятно обжег гортань, освежил сознание крепкой смесью из древесных и фруктово-ягодных ароматов… Жаль только, что фляжка быстро опустела.

Спиртное обычно умиротворяло меня. Но куда уж дальше успокаиваться, если следующая стадия – полное упокоение? А умирать почему-то не хотелось. Вроде бы я и смирился с этой мыслью, но все равно неплохо было бы побороться за жизнь. А коньяк вдруг стал оправдывать свое название, разделяясь на двух тягловых животных, на коня и яка. Я почувствовал в себе две единицы лошадино-бычьей силы и попробовал подняться на ноги. И это у меня получилось.

Голова кружилась, но уже не болела. И горячечный жар уже не так одолевал меня. Я сделал один шаг, другой. Тяжело, даже очень, но это какое-никакое, а движение… Главное сейчас, не задаваться вопросом, куда может вывести меня эта дорога, а то ведь настроение снова может опуститься до состояния вечного покоя.

Тягловые силы во мне ослабевали, голова снова разболелась, но я все-таки вышел в каменоломную штольню. А дальше что?.. Идти по следу мутантов? Но если на голову мне упал камень, это не значит, что я должен ответить «да» на этот жуткий вопрос.

Может, забраться обратно в расщелину, где я не так давно прятался? Это узкий проход между потолком и завалом заканчивался тупиком. Ну а вдруг я ошибаюсь и положение не такое уж безвыходное? Что, если я руками смогу разобрать грунт под потолком, и метра через два-три, а то и раньше, увижу свет в конце тоннеля? Вдруг завал гораздо короче, чем я думаю…

Но тогда почему бы не обследовать насыпную залежь выработанного грунта, возле которой я сейчас находился? Может, и там есть щель под потолком…

И действительно, я заметил небольшое углубление под потолком у самой боковой стены. Свод неровный, и за камнем, под который я просунул руку, мне повезло нащупать пустоту, в которой мог бы уместиться человек. А камень этот, как оказалось, вытаскивался легко даже для меня.

Небольшое отверстие разрослось до размеров медвежьей норы, а потом и вовсе до берлоги. Но вскоре лаз снова сузился до размеров лазейки, пока не превратился в узкую щелочку под потолком. Но из этой щелочки я смог увидеть каменоломную штольню во всю ее ширину и высоту. Это значило, что завал закончился; надо было только разрыть щель и выбраться через нее на пусть и темный, молчаливый, но простор.

Левая рука не двигалась, будто отсохла, а грунт оказался очень твердым для того, чтобы справиться с ним одной рукой. И все же я смог выбрался в шахту, которая свободно тянулась под землей… Неважно, куда она вела; главное, что исчезла иллюзия тупика.

Здесь не было брусовых подпорок и досок, по которым я мог бы идти, не спотыкаясь о торчащие камни. Но все равно я шел, подсвечивая себе путь фонарем. Шел, разбивая в кровь колени и локти. Падал, поднимался, снова шел. Иногда рядом со мной срывались с потолка камни, но и это не останавливало меня.

Я прошел не меньше сотни метров, когда штольня распалась на три ветви. Немного передохнув, я выбрал самую высокую из них и двинулся дальше. Но тоннель скоро сузился до размеров собачьей конуры. К тому же камни над головой шатались и запросто могли обрушиться вниз при малейшем неосторожном движении.

Был у меня в армии друг, успевший до службы поработать на угольной шахте. Он и рассказывал мне, что такое работа в горной штольне. В такой тесноте иной раз приходилось крутиться, что место под письменным столом могло показаться просторной комнатой по сравнению со скворечником. И ничего, работали люди, причем годами, десятилетиями…

Можно было повернуть назад, чтобы исследовать соседнее ответвление, но где гарантия, что и там штольня не сузится до нулевого размера? А тут хоть какой-то, но проход. Да и не было уже сил поворачивать назад. Хотя и вперед я продвигался на последнем издыхании.

Но, как оказалось, «последнее издыхание» затянулось на долгое время.

Я с трудом преодолел узкий лаз, который мог закончиться тупиком, но перешел в просторный рукотворный грот. Потом была одна развилка, затем другая… В конце концов, я потерял счет ответвлениям, но продолжал при этом оставаться на ногах. И шел, протискивался, полз…

И все-таки настало время, когда силы иссякли начисто. Я просто присел на большой камень, выключив подсевший фонарь, чтобы не расходовать зря энергию. Сел, а когда попробовал встать, в изнеможении рухнул на бок, проваливаясь в гущу горячечного бреда.

Именно в этом бреду и явилась мне Оксана. Она подошла ко мне под ручку со своим Костей.

– Как здесь темно! – озираясь, поежилась она. – И холодно!

Средней длины бирюзовое платье, с открытыми плечами и воланами на талии. В таком наряде она красовалась на второй день после нашей свадьбы; может, потому и надела его, собираясь проведать меня в подземелье. Ей бы сейчас больше подошло зимнее пальто до пят и с меховым воротником. А без шапочки можно обойтись – ведь волосы у нее такие густые и плотные, что голову не застудить даже на самом лютом морозе.

Красивые у нее волосы, темно-русые, вьющимися локонами струятся по плечам. Глаза глубокие и черные, как колдовские колодцы. Очаровывают эти глаза, втягивают в себя так, что не вырваться… Я-то вырвался, но так и остался в зоне их притяжения, так и кручусь на ее орбите… Глупо, надо сказать, вырвался. Не по своей, можно сказать, воле.

– Опять нажрался, как свинья, – глянув на меня, презрительно хмыкнул Костя.

Надо сказать, что этот косматый тип с маленькой мефистофельской бородкой не очень жаловал меня. Но при этом он не видел во мне соперника и так близко подпускал меня к Оксане, что порой захватывало дух. Случалось, что мы оказывались вдвоем во всем доме; меня тянуло к ней, а она, казалось, была не прочь, и я даже не знаю, что всякий раз удерживало нас от греха…

– Ты же знаешь, он много не пьет, – покачала головой Оксана.

– Откуда я могу это знать? – небрежно скривился Костя. – Я же не жил с ним.

– Я жила. И знаю…

– Когда ты с ним жила! Сколько времени прошло!.. Может, он уже спился. Да видно, что спился, лежит себе, даже не мычит…

– Может, он умер? – не своим голосом спросила Оксана.

– Да нет, не похоже… Дышит. И перегаром от него тянет…

Да и Костя говорил чужим голосом. Он стоял в стороне от меня, а кто-то незнакомый, склоняясь надо мной, говорил над самым ухом.

– Смотри, крови сколько!

Оксана и Костя растаяли в темноте, но чье-то присутствие оставалось. Что, если на меня напоролись зомбированные землекопы? Или даже нагнали меня?..

Я открыл глаза и тут же ослеп от яркого света.

– Смотри, глаза открыл! – послышался тонкий девичий голос.

– Да и так ясно, что живой, – вторил ей парень.

Он находился так близко, что дышал на меня запахом чеснока, слегка заглушенным жвачкой с мятной свежестью. Но лица его я не видел: яркий фонарь светил мне прямо в глаза.

– Фонарь убери, – попросил я.

Язык, казалось, распух во рту, потяжелел, и вряд ли мою речь можно было назвать внятной. Но все-таки парень отвел в сторону луч фонаря, и я смог разглядеть его. Широкое круглое лицо, густые черные брови под капюшоном спортивной ветровки. Нос картошкой, нижняя губа лепешкой.

– Ты кто такой?

– Да я-то Саня! – звонко воскликнул парень. – А вот ты кто такой?

Но я проигнорировал его вопрос. И отвечать не хотелось, и каждое слово давалось с трудом.

– Далеко убежище?

– Какое убежище?

– Ну, ваше убежище, – пробормотал я.

– Зачем нам убежище?

– Как зачем? А война?

– Какая война?

– Атомная… Атомная война… Нейтронная бомба над Москвой.

– Что это с ним? – спросила невидимая девушка.

– Бредит, – ответил ей парень.

Я действительно находился в горячечном состоянии, но это не значило, что я нес бред. Тем более что недавний международный конфликт на самом деле закончился чередой ядерных взрывов. И я не бредил – я всего лишь хотел знать, насколько сильно пострадала моя страна. Но я не смог задать такой вопрос, потому что потерял сознание.

Глава третья

1

Бабочка в безумном танце порхала вокруг лампочки под потолком, билась об нее, обжигала крылья. Ее тень металась по серым, потрескавшимся стенам отсека, в конвульсивной пляске проносилась перед глазами. Мое сердце и сознание пульсируют в том же судорожном ритме.

Я лежал на железной койке в подземном отсеке без окон, но почему-то со шторами на стене. Возможно, за ними скрывалась какая-то стратегическая карта… Ведь в мире идет война, и все, что уцелело, должно быть подчиненно военным интересам…

Хоть и смутно, но я помнил, как какие-то люди выносили меня из катакомб. В пути я несколько раз терял сознание, поэтому и не заметил, как меня доставили в это подземное убежище. Но когда в очередной раз пришел в себя, почувствовал, как мягкие женские руки обрабатывают рану на моей голове. Кажется, мне даже сделали рентгеновский снимок… Видимо, убежище серьезное, поэтому и оснащено медицинской техникой…

И как перевели меня в этот отсек, я тоже не помнил. Очнулся на койке под солдатским одеялом. Матрас настолько мягкий, что я мог лежать на раненой спине, почти не испытывая боли. Левое плечо в бинтах, на голове повязка. Лампочка под серым в разводах потолком, бабочка, непонятно, как залетевшая под землю. И еще толща земли надо мной, и московские руины. Но это меня почему-то совсем не пугает, и на психику не давит. После того, что со мной случилось, мне уже ничего не страшно.

Бабочка вдруг застыла перед моими глазами, распылалась по ширине, растянулась по высоте. Ничего страшного, просто я теряю сознание…

В чувство меня привел яркий свет из расшторенного окна. Не успел я открыть глаза, как мое истерзанное сознание выдало безумную мысль, и мне взбрело в голову, что это световое излучение атомного взрыва. Но здравый смысл не оставил меня в беде. Ядерную вспышку можно увидеть в окно, а как окно могло оказаться в подземном помещении?

Разум продолжал торжествовать, и я понял, что нет никакого взрыва, зато есть окно. Самое обыкновенное окно, из которого – в рамке из деревьев по нижней кромке и двух высотных зданий по бокам – отчетливо было видно синее, слегка подернутое кисельными облачками небо. И солнце ярко светит откуда-то свысока, наполняя мою душу невообразимым восторгом.

Дома, те, что я видел в окне, стояли как невесты в свадебном наряде. Стены белые, незакопченные, стекла в окнах целые, не выбитые ударной волной. И макушки деревьев ярко-зеленые, листва необожженная… Значит, не было никакого ядерного взрыва! Значит, Москва нерушимо стоит на своих семи холмах!

На экране мысленного взора вдруг всплыло торжественно-загадочное лицо Болгарова. Я требовал от него объяснений по гамма-излучению, и он собирался его дать.

«Должен же я был вас как-то успокоить, – приглушенно-звонко прозвучал его голос. – Я вам даже больше скажу, прибор не работает… То есть он работает, но там встроенный источник радиации…»

Он не договорил: помешал крик Нины. Но когда я привел Славу в чувство и потребовал суда над ним, Болгаров снова собрался нам все объяснить.

«Не надо! Хватит!… Я вам сейчас все объясню! Дело в том, что…»

Но в этот раз договорить ему не позволили ворвавшиеся в бункер упыри. И он не смог объявить, что ядерная война была вымышленной.

А объявить об этом он собирался как раз в ночь на последний день нашего пребывания под землей – по плану экскурсии. Дескать, извините, что шоу зашло слишком далеко; войны никакой нет, и по случаю столь замечательной новости туристов, преступивших закон, неплохо бы отпустить. Чтобы не чернить репутацию заведения и чтобы следующая группа туристов не лишилась удовольствия вкусить прелестей ядерной катастрофы… Мы бы встретили слова Болгарова бурными овациями, собрали бы свои вещи, а утром после завтрака отправились бы по домам.

Не было никакой войны… А ведь я должен бы сам догадаться, что это был всего лишь розыгрыш. Я же оперативник с приличным стажем, у меня аналитический склад ума… Но что-то мешало мне искать и находить правильные ответы на вопросы, время от времени возникающие в моем сознании. А ведь они были, эти вопросы. Например, мне почему-то не очень верилось, что Болгаров со страху заблокировал дверь. И еще подозрение вызывала неисправность индивидуальных дозиметров, которые могли бы показать уровень полученной радиации. И Валера меня порой настораживал. Иногда казалось, что он играет какую-то роль. И еще, слишком он много знал… Но что-то мешало мне сосредоточиться на своих подозрениях. Как будто какой-то зомбирующий сигнал поступал в мое сознание…

Ядерная война оказалась мистификацией. А мутанты? Ведь они были! Я точно знаю, что были!!! Или я сошел с ума?

В палату зашла врач, средних лет грузная женщина с тройным подбородком. Ни ватно-марлевой повязки на лице, ни противогаза, а вместо защитного костюма – обычный белый халат… Точно, нет никакой войны.

Ничего не говоря, она подсела ко мне, заглянула в глаза, затем поводила рукой перед лицом. И наконец низким грудным голосом поинтересовалась моим самочувствием. У меня болела и кружилась голова, подташнивало, и я не стал это скрывать. А она в ответ поделилась со мной своими соображениями. Черепная коробка выдержала удар камня, не треснула, но сотрясения мозга избежать не удалось. Предположительно у меня была третья степень, потому что я терял сознание. Рентгенографию уже провели, трещин в черепе и смещения шейных позвонков не выявили. Направление на энцефалографию и эхоэнцефалоскопию выписано, и я должен пройти эти труднопроизносимые процедуры в течение дня. К тому же мне нужно было побывать и у окулиста, чтобы тот осмотрел мое глазное дно.

Рана на спине, как оказалось, вообще не вызвала у врача тревог. Острие неглубоко проникло под кожу, и крови я потерял совсем немного. И сепсис мне вроде бы не грозил.

Врач прописала мне постельный режим на пять суток, назначила болеутоляющий седалгин, от головокружения – танакан, для сосудов – кавинтон и ноотропил. Ну и, разумеется, витамины для бодрости тела.

О том, что со мной произошло, спрашивать она меня не стала. Этим занялся следователь из местного ОВД, капитан милиции. Вместо предисловия он показал мне пустую обойму из-под «макарыча», которую обнаружили в моей одежде вместе с документами и прочей наличностью. Видимо, я автоматически сунул ее в карман, перезаряжая пистолет.

Бояться мне было нечего, ведь оружие травматическое, но в душе тревожно заныл больной нерв.

– Что это такое?

– Это от «макарыча».

– Так, посмотрим…

Он достал из своей папки все мои документы, выложил их на тумбочку. При этом на пол упал мой паспорт. Он потянулся за ним, но смахнул рукавом служебное удостоверение. «Корочки» упали за матрас между стенкой тумбочки и моей подушкой. Разумеется, говорить ему я об этом не стал. И приподнялся на подушке, будто для того, чтобы удобней было разговаривать, но при этом закрыл ею документ, который запросто могли назвать незаконным.

Следователь поднял паспорт, положил его рядом с удостоверением личности частного детектива, но при этом с его колена упала сама папка. Она ударилась о пол и раскрылась, листы бумаги полетели под кровать.

Он производил впечатление серьезного и даже основательного человека, но каким же неловким он оказался! Я нервно зачесался, наблюдая, как он укладывает в папку последний лист бумаги. Сейчас меня все раздражало. Как говорится, я не злой – я просто трезвый. Граммов сто чистого медицинского спирта мне бы сейчас нисколько не помешали. Но, увы, спирт в курс лечения не входил.

Наконец он нашел среди моих документов разрешение на ношение травматического оружия.

– Да, есть такое… – сказал он с видом человека, сделавшего важнейшее открытие в своей жизни, а может, и в мире. – «Макарыч», «макарыч»… Такой ствол вчера в бункере нашли.

– В каком бункере? – внутренне встрепенулся я.

И это не укрылось от внимания капитана.

– Да есть тут одно место… И тебя под землей нашли, в катакомбах, так? – спросил он, пытаясь просверлить меня взглядом.

– Знаю я это место. В районе «Баррикадной».

– Да, да, именно там! – Капитан приподнялся и напряженно застыл как пес, учуявший добычу.

Он даже не заметил, как папка снова свалилась с его колена, как из нее посыпались бумаги.

– Подземный узел связи, – уточнил я.

– Да, что-то вроде того… Чей там пистолет нашли?

– Мой.

– Ну вот, что и требовалось доказать! – просиял следователь, видимо, представляя, как министр МВД вешает ему на шею медаль за раскрытие особо опасного преступления.

Не было такой медали, но ведь ее можно придумать.

– Что там произошло? – затаив дыхание, спросил я.

– Это бы я от вас и хотел услышать! – грозно нахмурил брови капитан. – Трупы там… Много трупов…

Хотелось бы, чтобы это было не так. Лучше признаться себе в том, что я сошел с ума на почве треволнений, чем снова окунуться в ужас, который мне пришлось пережить.

– Трупы… Много трупов, – подтвердил следователь.

– Сколько?

– А сколько тебе нужно?

– Не смешно, – с упреком посмотрел я на капитана. – Кто ведет это дело? Я готов дать показания…

– Ну, зачем же кого-то звать?

Он долго возился с бумагами, искал протокол допроса. Наконец положил бланк на тумбочку.

– Мы сами примем признательные показания, да, гражданин Молочков?

– Боюсь, что за признательными показаниями вам, капитан, далеко придется ходить… – раздраженно скривил я губы. – В такое гнездо, что вам и не снилось… Я свидетель, капитан. И потерпевший…

Следователь ушел, оставив мне мои документы и портмоне с деньгами. А спустя время меня направили к окулисту. Чувствовал я себя неважно, но это не помешало мне на своих двоих дойти до глазного отделения, что находилось этажом ниже. И еще я совершил прогулку по территории больницы, даже вышел за ее пределы – сходил к ларьку, где продавали пиво. Это должно было и успокоить меня, и поднять настроение.

В палате меня ждал моложавый, подтянутый подполковник юстиции. В глазах азартный блеск, золотые звезды на погонах сияют на солнце, новенькая с иголочки форма отутюжена, ни единой складочки на кителе, стрелки на брюках наглажены до бритвенной остроты, форменные туфли сверкают как у кота глаза в темноте. Лицо сытое, холеное, на пальцах рук бесцветный маникюр. Я вспомнил изъеденные коростой лица безумных землекопов, их грязные до несмываемой черноты руки, и на моих губах невольно появилась грустная усмешка. Хотелось бы посмотреть, как этот пижон будет гоняться за ребятами из подземелья. Хотя еще вопрос, кто за кем будет гоняться…

– Что-то не так? – заметив мою усмешку, покосился на меня подполковник.

– Не так. Люди погибли. С некоторыми из них я успел познакомиться. И теперь их нет… Кого-то забили кирками, кого-то утащили под землю…

– О чем это вы? – напряженно посмотрел на меня следователь.

И я внутренне напрягся, в предчувствии большого подвоха. Сейчас окажется, что никаких трупов под землей нет, а подполковник пришел ко мне совершенно по другому делу. И недавний разговор со следователем милиции мог оказаться моим больным вымыслом.

– О подземном узле связи.

– Как вы туда попали? – выстрелил вопросом подполковник.

Но я ответил не сразу. Мысленно прожевал вопрос, пробуя его на вкус. Интерес в нем, причем острый, соленый… Значит, все-таки был и бункер, и трупы.

– По билету, вместе со всеми.

– Что за билет?

– Обычный, экскурсионный, на три дня…

– Сколько вас было?

– А сколько трупов вы нашли?

– Вопросы здесь задаю я.

– Тогда извините, у меня очень болит голова.

– Шесть трупов, – немного подумав, ответил следователь.

– Я думал, будет больше. Но все равно много… Да и еще есть, только вы их не найдете…

– Вы их так надежно спрятали?

Я с раздражением и с сожалением посмотрел на подполковника. Вроде бы неглупый человек, а ведет себя так грубо и примитивно.

Разочарованно вздохнув, я лег под одеяло, закрыл глаза.

– Я не услышал ответа на вопрос, – навис надо мной следователь.

– На глупые вопросы не отвечаю. Когда ваши вопросы поумнеют, тогда и приходите. А сейчас у меня болит голова…

– Голова у вас может болеть и в тюремной больнице.

– Неумно. И не смешно, – не открывая глаз, с кривой усмешкой на губах отозвался я.

– Напрасно вы иронизируете.

– За что меня сажать в тюрьму? За то, что на месте преступления нашли мой травматический пистолет?.. Людей там кирками убивали…

– Кирками?!. Да, раны рублено-колотые и рублено-резаные. И кто их убивал?

– Смотря кого…

Не берусь утверждать, но я мог убить одного как минимум землекопа. И его труп мог находиться среди других.

– Если нормальных людей, то их убивали ненормальные… Вы бы мне фотографии с места преступления показали, я бы вам все рассказал, – сказал я, окончательно сменив гнев на милость.

А следователь в свою очередь отказался от грубого давления на меня. Во всяком случае, я так подумал, когда он протянул мне пакет со снимками.

На первой фотографии я увидел коридор первого блока, уходящий в темнеющую даль к запасному выходу. На полу лежал труп «лейтенанта». Голова проломлена киркой, лицо в крови, и на груди след от удара, который предназначался мне… Значит, все-таки были мутанты, и я в самом деле спасался от них. Значит, я еще не тронулся умом, разве что самую малость.

На следующем снимке труп был запечатлен с более близкого расстояния; и пролом в черепе лучше виден, и предсмертное страдание на окровавленном лице просматривалось более отчетливо.

Еще я увидел труп «гавайца». Вместо носа – пробоина, в груди несколько дырок, живот разворочен… Выбитая дверь в семейный блок валялась на полу, труп «гавайца» лежал в комнате, где он жил с Ниной.

Был убит и Олег Михайлович, муж похищенной Татьяны Викторовны. Его убили одним-единственным ударом по голове…

Еще два покойника лежали в столовой, дверь в которую также не смогла сдержать натиска бешеных землекопов. Лицо Болгарова было так изуродовано, что я с трудом узнал его. Чуть поодаль, обхватив руками ножку перевернутого стола, лежал на животе человек в новеньком камуфляже. Самих ран я не увидел, но из-под головы на пол натекла большая лужа крови. Видно, по лицу кайлом получил… Этого человека я узнал по габаритам и бритой голове с хвостиком на затылке. Будь этот парень спортивного телосложения, может, я бы и не обратил внимания на его хвостик, но комплекция у него будь здоров, ожирение в неслабой степени, поэтому этот его атрибут смотрелся как женское платье на мужчине. Звали его, кажется, Виктор…

Шестого покойника я знал не в пример лучше. Это был Геннадий Ефимович, и тело его лежало в отсеке, где я жил. Лежало на ковре, который он принес из санчасти. В объектив даже попала моя сумка, что стояла на полу между лежаком и тумбочкой.

И еще на одном снимке я увидел выбитую дверь аварийного выхода, весь пол возле нее был в крови.

– Что вы на это скажете? – внимательно смотрел на меня следователь.

– Я надеялся, что этот кошмар мне приснился, но…

– Это действительно кошмар… Значит, вы находились в бункере в составе группы?

– Да, на правах частного лица.

– Но группа состояла… – подполковник заглянул в свои записи. – Группа состояла из девятнадцати человек.

– Да, и четыре человека обслуги. Они разыграли весь этот спектакль с ядерной войной. Они смогли убедить нас в том, что началась ядерная война. Возможно, нас подпаивали транквилизаторами… – предположил я. – Но все это такой пустяк по сравнению с тем, что началось потом…

– И что началось потом?

– Может, сначала я обследуюсь у психиатра, а потом все вам расскажу? А то вы еще подумаете, что я сошел с ума, – с горькой усмешкой сказал я. – Кто не видел, тот не поверит…

– Что не видел?

– Нас было двадцать три человека, шестеро погибли… Куда делись остальные?

– Ну, один человек выжил.

– Кто? – оживленно спросил я.

– Князьев.

– Знаю такого.

Я не считал Сергея Павловича худшим представителем нашей группы. Во-первых, он помогал мне, а во-вторых, неизвестно, как бы повел на его месте любой другой… К тому же он хоть и косвенно, спас меня, закрыв дверь перед моим носом. Семейный блок не устоял перед напастью, зато я смог найти выход из положения. Но все же руки ему при встрече не подам. Если, конечно, нам придется встретиться…

– И что он говорит?

– Ничего. Он сейчас в коме. Острая черепно-мозговая травма…

– М-да…

– И я бы хотел узнать, куда делись пятнадцать человек…

– Что это, по-вашему? – ткнул я пальцем в последний снимок. – Это кровь. Следы людей, которых затаскивали в этот проход…

– Кто затаскивал?

– Люди, которые напали на нас. Только это не совсем люди. Это зомбированные существа, грязные, оборванные, с кирками… Они взорвали дверь, напали на нас, убивали и калечили. Убитых они оставили, а раненых забрали с собой. И не только раненых…

Я сделал паузу, чтобы собраться с мыслями, и рассказал, как было дело. Как бегал от безумных землекопов, как спрятался от них в их же подкопе, как попал в каменоломни, а затем в больницу. Следователь слушал меня внимательно, но в его глазах я видел сомнение.

– Я же предупреждал, без справки от психиатра лучше ничего не говорить, – с невеселой улыбкой сказал я, видя его недоверие.

– Действительно, в это трудно поверить…

– Но можно проверить. Разобрать завалы, пройти по следу подземных людей…

– Ладно, допустим, они существуют, но зачем им понадобились… э-э, земные люди?

– Я думаю, чтобы превратить их в людей подземных. Это несложно. Провести психологическую обработку, накачать наркотиками. Существуют специальные методики зомбирования…

– Но это все из области фантастики.

– Ну да, и шахидки в метро тоже оттуда.

– Так то шахидки…

– Шахидки реальные, и трупы тоже настоящие… А куда делись живые люди?

– Куда?

– Я уже сказал, куда. Или повторить?

– Может, лучше придумать что-нибудь другое? Например, сказать правду.

– Хорошо, уговорили, – с самым серьезным видом сказал я. – Людей убивал я. На самом деле мой пистолет стрелял не резиновыми пулями, а железными кирками. Кого-то я убил, а кого-то просто ранил. Известное дело, трупы в пищу не пригодны, но если человек еще живой, то его можно есть. Вот я и устроил трапезу… Мне сейчас в одно место нужно, я смывать не буду, вы потом за мной сходите; вдруг там зуб чей-то непереваренный увидите или хрящик ушной, например…

– Только давайте без иронии, – поморщился следователь.

– Ну а вдруг?

– Хватит!

– Как вы узнали, что произошло в бункере?

– Хозяин этого аттракциона сообщил. Спустился вниз, а там…

– Понятно, значит, двери не были заблокированы. Так оно и должно было быть…

Жаль, что мы не успели выйти на поверхность до того, как на нас напали. А ведь оставалось совсем чуть-чуть. Но тогда подземные люди напали бы на следующую группу. Хотя какое мне до этого дело? Я – частное лицо и в ответе только за самого себя. Хотя, конечно, с удовольствием вцепился бы в горло тому, кто устроил всю эту жуть… Поверить невозможно: шесть человек убиты зомбированными существами, а пятнадцать – исчезли в глубинах подземелья! Впрочем, следователь мне не верит. И я, если честно, его понимал.

– А хозяин бункера кто?

– Полыхаев Михаил Дмитриевич…

– Он сам-то обо всем этом что говорит?

– Не имеет представления… Э-э, что-то я не понял, – встрепенулся следовать. – Кто у нас тут вопросы задает?

– А у нас разве допрос? Где протокол? Где формальности?.. Кстати, вы даже не представились.

Следователя звали Михаилом Георгиевичем, фамилия – Мурзин. Он достал из папки бланк протокола, заполнил «шапку», предупредил меня об ответственности за дачу ложных показаний. Но не стал просить меня, чтобы я повторил свою историю. Он всерьез рассчитывал узнать от меня другую правду. Хорошо, что я заправился пивом, иначе бы он вывел меня из себя и был бы отправлен по известному адресу. Но хмельная плотина сдерживала волны раздражения.

– Вы сами подумайте, куда могли деться пятнадцать человек?

– Я не знаю, может, они еще раньше покинули убежище.

– Исключено. Дверь была заблокирована. Вернее, нам это внушили…

– Кто может подтвердить ваши слова?

– Не знаю… Может, хозяин заведения. Наверняка он знает, по какому сценарию мы провели в бункере три дня.

– Возможно, сценарий был изменен…

– Да, скорее всего, появление подземных людей в этот сценарий не входило…

– А они были?

– А кто, по-вашему, вышиб дверь аварийного входа? И сделано было это с применением тротилового заряда. А потом был обрушен проход от каменоломен до бункера. Опять же тротиловый взрыв…

– Нет никакого прохода, – покачал головой следователь.

– И завала тоже нет?

– Завалена вся галерея аварийного входа.

– Ну вот!

– И взрыв был.

– А я о чем?

– Завал разберут. И если в галерее окажутся люди…

– Чтобы попасть в галерею, совсем не обязательно разбирать завал. Можно выйти через аварийный выход третьего блока…

– Вы хорошо разбираетесь в ходах и выходах, – не без сарказма усмехнулся Мурзин.

– Я изучал схему.

– Зачем?

– Разумеется, чтобы замуровать в галерее людей…

– Дело в том, что в галерее третьего блока тоже обвал. Там тоже был взрыв…

– Хотел бы я знать, откуда у них столько взрывчатки… – вслух подумал я.

– У кого, у них?

– У подземных людей.

– Вы же неглупый человек. В недавнем прошлом майор милиции, старший уполномоченный уголовного розыска…

– А вы – следователь прокуратуры, подполковник. Неужели вы думаете, что я смог бы убить шестерых и замуровать пятнадцать человек?..

– Почему пятнадцать? Может, меньше. Может, из этих пятнадцати несколько человек стали вашими сообщниками?

– И где они сейчас?

– Вам лучше знать.

– А если у меня были сообщники со стороны?

– Кто?

– Пьяные шахтеры. Они прорыли ход в бункер, помогли мне уничтожить группу туристов, а потом благополучно скрылись…

– Почему пьяные?

– А песню помните? Раз пошли на дело, выпить захотелось… А за пахана у нас была Мурка, у нее еще «наган» из-под полы торчал… «Наган», кстати, незаконный. Так и запишите…

Записывать следователь ничего не стал, но долго с упреком смотрел на меня, качая головой.

– Вы, Молочков, сами пьяны.

– Так у нас в банде все такие…

– А кто именно?

– Да все, говорю. Первый номер, второй, третий… Мы все пронумерованы. Так удобней, и конспирация опять же…

– Как эти люди проникли в бункер? – вполне серьезно спросил Мурзин.

– Пьяные?

– Может, и пьяные. Это сейчас не так важно…

– А если опьянение наркотическое?

– Ну, может быть и так…

– А если еще и без сознания?

– Без сознания человек ничего не может делать…

– А эти, представьте, могут. Только делают, ничего не соображая. И кто-то ими управляет… Был подземный ход. И я там был… Ход взорвали, и я через каменоломню выбрался… Как я, по-вашему, в каменоломне оказался?

– Вам видней.

– Надо разобрать завал, обследовать проход. Искать людей нужно…

– Ищем. Список у нас есть, работаем по адресам.

– И ничего, – продолжил я за следователя.

– Почему вы так уверены? – с торжеством победителя спросил он. – Знаете, что они не могут быть дома?

– Они где-то под землей. Где-то глубоко-глубоко… А списка у вас нет. Кто его составлял? У нас не было путевок, были только билеты. Купил билет, и в бункер. По воздушной тревоге паспорта не спрашивают… Болгаров список составлял, для графика дежурств. Фамилия, имя, отчество. Но без адресов, это я точно знаю. У нас тогда у всех один адрес был… И сейчас у тех, кто выжил, один адрес. Только нам туда не добраться…

– Кому они там под землей нужны? – вздохнул Мурзин, набираясь терпения, чтобы слушать мои нелепые объяснения.

– Я знаю только то, что видел. А свои догадки, позвольте, я оставлю себе… Могу показать ход, по которому они ушли. Да вы и сами можете его найти. Туда ведет кровь несчастных…

Я щелкнул пальцем в снимок, на котором видны были бурые разводы и просто пятна на полу перед аварийным выходом.

– Все это слова.

– А на мне крови нет. На мне только моя кровь… Хотя, может, что-то плеснулось мне за шиворот, когда я ударил киркой землекопа… Кстати, кирку я потерял, так же как и пистолет… На ваших фотографиях я вижу трупы, кровь, но не вижу кирок. Там была хоть одна кирка?

– Нет.

– Значит, они все с собой забрали. Кроме убитых ими людей…

– Еще они оставили ваш пистолет…

– А зачем он им? Пистолетом ход в земле не пробуришь. А кирки им нужны. Они дальше подземные ходы рыть будут…

– Зачем?

– Может, до станции метро дороются, может, там кого-то убьют. Если это случится, вам новое звание присвоят.

– Не случится.

– Кто знает, кто знает… Эти ребята роют быстро. От работы, как говорится, кони дохнут, но ведь коней и сменить можно. Пятнадцать человек в запасе. Наркотой накачают – и вперед…

– Это все ваши фантазии.

– У вас есть шесть трупов, но их крови на мне, уверяю вас, нет. И пистолет мой к делу не подошьешь. Так что фантазируете вы, пытаясь меня в чем-то обвинить. Я сам пострадавший. У меня на спине след от удара киркой, голову мне пробило камнем. У меня содраны ногти на руках, потому что я рыл ими землю… – Я растопырил пальцы, чтобы Мурзин видел бинты на некоторых из них. – Можете фантазировать дальше. Но только меня не трогайте…

– Мы обследуем вашу одежду, – угрюмо, исподлобья глянул на меня подполковник.

– Флаг вам в руки и ветер навстречу… Я устал, у меня кружится голова…

– Я понимаю. И все-таки вы должны рассказать мне, как все было на самом деле.

В ответ я закрыл глаза и повернулся на бок, спиной к нему. Да, я понимал, что в здравом уме поверить в мою историю трудно, и все равно было обидно.

Напрасно Мурзин взывал ко мне, я ни слова ему не сказал. Но он не уходил. Полчаса корпел над протоколом – вносил в него мои показания. Я молча все прочел, под роспись подтвердил, что с моих слов записано все верно, и так же безмолвно показал ему на дверь.

2

Темная жирная туча тяжело, с одышкой поднималась из-за горизонта, наползая на солнце. Вдалеке к земле от нее тянулся дождевой след, чем-то похожий на ножку смерча. Может, потому и напрашивалось сравнение с гигантским ядерным грибом. А может, об атомном взрыве я подумал потому, что мое сознание до сих пор находилось под впечатлением пережитого.

Но нет, это обычная туча. И не радиоактивными осадками она выпадет на землю, а живым проливным дождем. И не ударная волна накатывает на меня, а порывистый предгрозовой ветер. Сейчас все вокруг потемнеет, сверкнет молния, громким недовольным бурчанием покатится гром. Но мне совсем не страшно.

И Оксана не торопится уходить. Мы сидели с ней на скамейке в больничном парке, смотрели, как наша Катюшка носится по газону за мопсом Чучей. Весело дочке. И Оксана ликует в душе, но это радость утопающего, по щучьему велению вдруг вынесенного на берег. Тут и восторг, и страх одновременно.

– Даже не представляю, что со мной сейчас было бы, если бы мы с Костей туда сунулись.

От переизбытка чувств Оксана взяла меня под руку.

– Я, если честно, тоже…

– Это не люди… – сказала она, адресуя свое негодование безумным землекопам. – Они же могли нас убить. И тебя….

О происшествии в подземном бункере показывали по телевизору, но Оксана ничего об этом не знала. И то, что со мной случилось, стало для нее новостью. Мой рассказ напугал ее: ведь она с Костей могла оказаться на моем месте, если бы не отказалась от билетов.

– Еще не отлили такую кирку, которая могла бы меня убить, – пошутил я.

– Ты сильный, ты выкрутился. А я слабая, меня бы эти уроды сожрали… Брр!.. Напиться бы и забыться.

– Так в чем же дело? – Я легонько хлопнул по пакету, где в традиционных для больницы апельсинах лежала бутылка виски.

Хорошо, что Оксана знала, в чем я больше всего нуждаюсь, но еще лучше, что она не забыла об этом. Фляжку мне уже вернули; заполню ее сегодня, буду цедить понемногу, бывшую свою жену добрым словом поминать…

– Я за рулем… Кажется, дождь начинается.

Она поднялась со скамейки, обеспокоенно шагнула к Катюшке, а ветер попытался задрать подол ее платья. Оксана вовремя придержала его руками и глянула на меня с тусклой извинительной улыбкой, как будто она была виновата передо мной в том, что чуть не обнажилась перед посторонними. Как будто я был ее мужем… Как жаль, что это не так.

Я сам подхватил Катюшку на руки, в горизонтальном положении вознес ее над землей и с ревом самолетного двигателя понес к машине. Дочка также изобразила звук пикирующего бомбардировщика и с разведенными в сторону руками отправилась в полет.

– Тебе же нельзя напрягаться! – засмеялась Оксана.

– Чепуха. Я уже почти здоров.

– Почти не считается…

Ее новенький жемчужно-белый «Лексус» находился на территории больницы, и мне совсем не обязательно было выходить за ворота, чтобы усадить дочку в специальное кресло на заднем сиденье. Только я пристегнул ее, как хлынул дождь. Чуча вовремя заскочил в салон, а то бы намок, бедняга.

– Давай в машину! – будто обрадовалась Оксана.

Похоже, она не хотела от меня уезжать, а я точно не желал расставаться с ней, поэтому занял пассажирское место справа от водителя…

Вот так и в жизни, она была водителем, а я пассажиром. Нашу семейную машину занесло на повороте, и я вылетел за борт. А были бы мы с Оксаной двумя половинками единого целого, так и жили бы сейчас вместе, и никакие беды не смогли размыть наш островок… Но сейчас она счастлива с другим, а я так и остался пассажиром, которого приятно подвезти, но не более того.

Дождь с грохотом барабанил по крыше, заливал ветровое стекло так, что «дворники» не успевали разгонять воду.

– Страшно мне, – поежилась Оксана.

– Чего?

Я невольно протянул к ней руку, чтобы обнять ее, а она, казалось, этого только и ждала. Прильнула ко мне, положив голову на одно плечо, а рукой касаясь другого. И я обнимал ее за талию, жалея о том, что за спиной сидит и смотрит на нас дочка. Не будь здесь Катюшки, мы бы, наверное, смогли бы согрешить с ее мамой. Как в старые добрые времена.

И Оксана вспомнила про Катюшку, поэтому не задержалась в моих объятиях.

– Что, уже не страшно? – с ласковой улыбкой спросил я.

– Страшно… В прошлом году дождь сильный был, так в Крылатском дорога под землю провалилась…

– Ну, скажем, не вся дорога.

– Но ведь было!

– И что?

– А если сейчас под нами земля провалится?

– Мама, я не хочу, чтобы земля проваливалась! – замотала головой Катюшка.

– Не бойся, дочка, папа вас наверх вынесет, – весело подмигнул ей я.

– Папа у нас очень сильный, – улыбнулась Оксана.

Но я с ней не согласился.

– Не сильный… Когда нам сказали, что к Москве летит американский сюрприз, я хотел бежать за вами. Но не побежал.

– Почему? – пистолетом направив на меня указательный и средний пальцы правой руки, весело, но все же с легкой досадой спросила она.

– Потому что я не всесильный. Да и дверь уже заблокировали… Ну, я думал, что заблокировали…

– Главное, что ты подумал о нас.

– Кто не бегал в противогазе, тот не знает цену воздуха. Кто не был на войне, тот не знает цену жизни. А я побывал на такой войне, в которой сгорает все… Пусть эта война была вымышленная, но я многое понял по-настоящему.

– И что ты понял? – Оксана поднесла к глазам разведенные уголком два самых длинных пальца правой руки, посмотрела на меня сквозь них.

– Что люблю вас очень-очень. И тебя, и Катюшку… Знаешь, если бы вернуть все назад, я бы не позволил тебе уйти.

– Я ушла, потому что ты меня не держал… Но не будем об этом. Пожалуйста! – Она приложила к моим губам указательный палец.

Я кивнул, обещая свернуть с этой скользкой для нее темы. Еще оставались в ней чувства ко мне, но все-таки с Костей она была по-настоящему счастлива. И любила его по-своему, и к материальным благам не испытывала никакого отвращения – скорее, наоборот… Что ж, пусть все будет, как есть.

– Кстати, меня скоро выписывают. Могу побыть с Катюшкой.

– Не надо… Уже не надо, – без всякого упрека посмотрела на меня Оксана. – Мы втроем летим на острова… Костя думал, что ты сачканул, поэтому взял билет и на Катю.

– Ему бы в такой сачок попасть…

– Хорошо, что я отказалась от такого счастья… Как чувствовала, что эта экскурсия добром не закончится.

– Тогда меня почему не отговорила? – шутливо нахмурил я брови.

– Должна же я была на ком-то проверить свое предчувствие, – в том же духе отозвалась она. – А если серьезно, я очень рада, что ты выжил.

– А Костя рад?

– Он ничего еще не знает.

– А когда узнает, обрадуется?

– Ты знаешь, он у меня совершенно не кровожадный. Хотя и любит отбивную с кровью…

– И тебя тоже, кстати говоря, любит.

– Надеюсь.

– Тебя любит, а меня терпит.

– Сердцу не прикажешь, – прыснула в кулак Оксана.

– Не смешно.

– Еще как смешно! Ведешь себя как мальчишка. Как будто Костя нарочно тебя на эту экскурсию отправил.

– А если нарочно?

– Еще смешней… Откуда он мог знать, что там произойдет?

– Ну, мало ли.

– Поверь, он у меня совершенно земной человек. И Ящеру не поклоняется…

– Ящеру?

– В языческой Руси бог такой был. Ящер – подземный бог древних славян. Кстати, ему в жертву красных девиц приносили…

– Ну да, у нас тоже три красные девицы пропали… Ну, может, не совсем девицы, но точно пропали…

– Я могла бы быть четвертой… Брр! Как подумаю, что могло со мной случиться, так мурашки по коже…

– Что ты еще про Ящера знаешь?

– Ничего… Так, слышала кое-что.

– От кого?

– Да были у нас в универе диггеры, все подвалы облазили. Я спросила, зачем им это, а они мне – Ящера, говорят, за хвост поймать хотим. А еще спросишь, говорят, мы тебя ему в жертву принесем. Шутили, конечно, а мне потом кошмары по ночам снились. Ну, не долго, так, пару раз, но все равно…

– А Ящера поймали? Ну, те, которые его ловили?

– Нет. Я бы знала…

– Может, он там под землей шалит?

– Не пугай меня… Поеду я. Косте расскажу, как ты за нас отдувался.

– Вот-вот… Ящик коньяка с него за такое дело, – с наглой ухмылкой скромно потупил я глаза.

– Я уже думала, – шутливым тоном, но всерьез сказала Оксана. – Может, что-нибудь по работе нужно? Как там твоя машина?

– Да ездила вроде. Надо посмотреть…

– Если там с техникой что не так, обращайся…

Про машину Оксана спрашивала не зря. Мой старенький микроавтобус «Форд» был для меня совсем не роскошью, и даже не столько средством передвижения, сколько орудием труда. Там у меня полный набор первоклассной шпионской техники – лазерный звукосниматель, цифровая фотокамера с мощным объективом, комплект миниатюрных видеокамер, телефонные и радиозакладки, маячки, которые устанавливались на преследуемый автомобиль выстрелом из специального пистолета, приемное устройство для прослушки, мониторы слежения, армейский ноутбук с пуленепробиваемым корпусом, навигатор и много других полезных для дела девайсов. Для личных нужд – телевизор, откидной лежак и шкафчик с бельем и сменой одежды. Надо бы еще противогаз туда добавить и общевойсковой защитный комплект. Мало ли, вдруг действительно произойдет несанкционированный запуск атомной ракеты с борта подводной лодки – может, с нашей, может, с американской. И карту подземных бомбоубежищ неплохо бы составить, чтобы не метаться как угорелый, в случае чего…

– Эй, ты где? – Оксана поводила рукой перед моими глазами.

– Извини, задумался… С техникой у меня пока порядок, а там видно будет.

Костя иногда пользовался моими услугами. На одного человека досье нужно составить, на другого компромат нарыть; в принципе ничего серьезного, но платил он щедро и даже с техникой помогал. Например, подарил мне французский лазерный звукосниматель, который мог работать на относительно больших дальностях, и для этого совсем не нужно было наносить специальный маркер на стекло или другую поверхность, вибрирующую от голоса… Но не техника меня сейчас интересовала. На меня вдруг навалился страх перед грядущей ядерной войной.

– Ты лучше скажи Косте, чтобы он у себя дома подвал оборудовал. Может, новый пусть выроет… Земли у вас много, пусть котлован сделает, метров на десять вглубь; стены там чтобы из толстого бетона, с армированием, экран обязательно…

– Какой экран? – насмешливо смотрела на меня Оксана.

– Ну не голубой же… Свинцовый экран, чтобы проникающую радиацию снизить… Извини, это нервы. Понимаешь, мы почему-то думаем, если холодная война закончилась, то горячей быть не может. Успокоились. А ракеты продолжаем испытывать. Мы ракету на Новую Землю запустим, а она через Северный полюс на Аляску полетит. В Штатах подумают, что война, спустят все свои ракеты с цепи – ну а мы в ответ. Что тогда будет?

– Ты прав, это нервы, – кивнула Оксана. – Хочешь, я с Костей поговорю, он тебе с путевкой поможет? В Ниццу тур можно взять, море там, вино французское… Отдохнешь.

– Спасибо, он мне уже помог. Отдохнул. А на море я бы съездил. В Анапу. Там тоже вино неплохое…

На Кубани научились делать хорошие вина; жаль, что не все предприятия на новые технологии перешли. Есть вина, которые хорошим французским не уступают, а есть такие, что их даже нюхать противно. Но я-то знаю, где, что и почем. А поваляться на песке под морским бризом было бы неплохо…

– Только у меня подписка, – вспомнил я.

Действительно, следователь Мурзин отказал мне в праве покидать пределы Москвы. Следствие продолжается, но без моего участия, а это значит, что в самое ближайшее время оно зайдет в тупик и его приостановят, чтобы через два-три года сдать в архив. Раньше не получится: слишком много людей погибло и пропало…

– Да ты не переживай, я и в Москве отдохну. Диггеры, например, свой отпуск только под землей и проводят…

– Но ты же туда не сунешься? – недоуменно посмотрела на меня Оксана.

– Сунусь. Если очень хорошо попросят. Но не попросят. Никто не верит в подземных людей… Правильно говорил Валера, темные силы смогли убедить нас в том, что в них смешно верить… Мурзину смешно, а шесть человек погибли. А может, и остальных уже нет. Может, их самих в живых мертвецов превратили…

– Может, и превратили, – кивнула Оксана. – Лично я в это верю. Потому что знаю. Мне рассказывали, как легко сделать из человека зомби…

– Кто рассказывал?

– Да парень один, из универа. Ну, тот, который Ящера искал…

– Диггер?

– Ну да, Игорь на этом деле помешан был. А отец у него в каком-то закрытом институте работал; я так поняла, там работали над техногенным воздействием на психику людей. Не знаю, основное там направление было или вспомогательное, но точно работали. Игорь мне говорил, что, если очень захотеть, из любого человека робота можно сделать. Память можно полностью стереть, даже чувства, эмоции – тогда человек просто перестает быть человеком. Его тогда на что угодно можно запрограммировать: на ударный труд, например, и даже на убийство…

– Или и на то и на другое, – соглашаясь с Оксаной, кивнул я.

– Дождь уже закончился, поеду я, ладно? – Она виновато посмотрела на меня.

– Спасибо тебе, что приехала.

Я потянулся к ней, она подалась ко мне. Я мог поцеловать ее в губы, но в самый последний момент она подставила мне щеку. Все правильно, при всех своих чувствах она должна была соблюдать дистанцию. А я должен был окончательно смириться с этим.

3

Я слышал, как храпят люди; у одних этот звук переливчатый, у других дребезжащий, у третьих – как тупой пилой по нервам. А у моего соседа по палате храп какой-то хрюкающий. Как будто свинья лежит под одеялом, хрюкает и тихонько повизгивает в предвкушении сытного пиршества. Но ведь такой звук издают не только свиньи. Подземные упыри тоже хрюкали, когда гнались за мной.

Хрюкающий храп разбудил меня, он же мешал мне заснуть. Я знал несколько способов, как повлиять на возмутителя спокойствия. Чужой храп можно успокоить свистом… Но я не мог свистеть – челюстно-лицевые мышцы отказывали мне в повиновении. И тело меня совершенно не слушалось. Я лежал на спине в постели, не в состоянии даже языком пошевелить, не говоря уже о том, чтобы слово сказать. И голову к соседу повернуть не мог. Даже глазами из стороны в сторону водить не получалось, хотя и видел, что в окно заглядывает необыкновенно большая луна с пугающей краснотой на поверхности.

И еще я увидел, как поднялся на ноги храпящий сосед, как подошел ко мне… Да и не сосед это вовсе. Тот круглолицый, полнощекий, с улыбчивыми глазами, а этот похож на скелет, обтянутый истлевшей кожей. Нос провалился, щеки впали, губы сгнили, зубы коричневые, в какой-то слизи. Остекленевшие глаза раскрыты, зеркальный блеск в них, а под ним бездонная ледяная пустота… В волосах засохшая грязь, лохмотья в бетонной пыли, в руках окровавленная кирка.

Этот подземный зомби пришел ко мне. Он уже не хрюкает, он ревет, как раненый волк-оборотень, и заносит над головой кирку, чтобы меня убить…

Я в ужасе вскрикнул и… проснулся.

Не было передо мной никакого зомби. И кровавая луна не лезла в окно. Рассветное солнце выкрашивало в розовый цвет зеленые макушки деревьев, утренний свет разбавил ночной мрак до слабых сумерек. И сосед справа вовсе не похож на монстра. Лежит на спине, откинув руку в сторону и согнув ноги в коленях; на сытом лице довольная улыбка. Может, женщина ему снится, или еще что-то приятное, но уж точно не подземный Ящер терзает его сознание… Это у меня проблемы с психикой. Это меня преследуют ночные кошмары…

Я сунул руку под подушку, достал свою любимую фляжку, но только коснулся губами горлышка, как открылась дверь и в палату вошла девушка в белом халате.

Она посмотрела на меня с упреком, но мне показалось, что эта эмоция была выражена слабо, поверхностно. Возможно, эта медсестра знала о моем, в общем-то, небезопасном для здоровья увлечении, но смирилась с ним, поэтому едва обозначила укор. Для проформы. Ведь, как-никак, она должна была следить за порядком в палате, за тем, чтобы пациенты соблюдали больничный режим, где виски – серьезное нарушение.

Но я-то не знал эту девушку. Я впервые видел ее. А она улыбается мне, как старому знакомому. Только улыбка у нее тоже поверхностная, как талый снег над вечной мерзлотой. Чуть живая улыбка, а под ней ледяной холод и покой. И в глазах черная космическая пустота, студеная и радиационная. В руках она держала заправленный шприц с иголкой под колпачком.

– Я должна сделать ему укол, – сказала девушка, глядя на меня с застывшей улыбкой.

– Кому ему?

Я не спал и мог свободно говорить. И тело мне повиновалось. И девушка эта – явно не порождение кошмарного сна.

– Вам.

– Вы сказали «ему». Кому ему?

– Я сказала «ему»?.. Я оговорилась. Я ему сделаю вам… Я сделаю вам укол, – поправилась она. – Это витамины, ему может быть больно…

– Кому ему?

– Я буду делать укол в ягодицу.

– Ягодица женского рода.

– Я знаю.

Она была похожа на инопланетянку, не совсем удачно запрограммированную на язык и манеру поведения землян.

– Повернитесь на живот, я буду делать вам укол в ягодицу…

Симпатичная девушка. Густые светлые волосы с ровно подстриженной челкой, черные брови – густые, но тонко выщипанные, большие карие глаза, изящный носик, полные губки под жирным глянцем; высокая, худенькая… Но как же она мне сейчас не нравилась!

– В какую, в правую или в левую?

– В левую, – недолго думая, кивнула она.

– В левую вечером делают, а по утрам – только в правую, – сказал я, чтобы сбить ее с толку.

Интуиция подсказывала мне, что я нахожусь на правильном пути.

– В левую надо, – упрямо мотнула головой девушка.

– А я говорю, в правую!

– В левую!

– Нет, только в правую…

Девушка смотрела на меня, как робот, у которого завис мозговой компьютер. Но вот сквозь космическую даль в ее глазах пробился тусклый свет путеводной звезды. Как будто резервная программа запустилась.

Трясущимися пальцами она сорвала колпачок с иголки и резко присела, стремительно воткнув шприц в пустоту, где только что находилась моя нога… Иголка не нашла мою плоть и впилась в матрас. Неистово сжав губы, девушка надавила на поршень шприца. Она, казалось, еще не поняла, что ее, а вернее, чей-то план не сработал. А может, она торопилась избавиться от содержимого шприца.

Но я не позволил ей этого сделать. Схватил за руку, намертво заученным приемом заломил ее за спину вместе со шприцом.

– Пусти! – захныкала она.

Шприц выпал из ее руки, но я успел убрать ногу, чтобы иголка не вонзилась в нее. Мало ли, вдруг там цианистый калий; если так, то игле достаточно царапнуть меня по коже, чтобы добиться своего.

– Пошли!

Я вытолкал ее из палаты в коридор, где горела одна-единственная лампочка – на столе у дежурной медсестры. Только самой медсестры не было. Я нашел ее в ординаторской, в теплой компании с врачом Сергеем Владиленовичем.

Он лишь приоткрыл дверь, но этого вполне хватило, чтобы увидеть лежащую на кушетке под простыней Лену, немолодую уже, но еще девицу. Не везло ей с замужеством, так хоть врач на дежурстве утешит.

– Тебе чего? – протирая заспанные глаза, спросил врач.

Похоже, он пытался вспомнить мою фамилию, но это у него никак не получалось.

Я стоял к нему боком, пряча от его глаз свою пленницу. Но вот настало время повернуть ее к нему лицом.

– Вы знаете эту девушку?

– Нет… Впервые вижу, – мотнул головой врач. – А в чем, собственно, дело?

– Она хотела сделать мне укол.

– И что?

– Как это «что», доктор? На ней белый халат, а вы ее не знаете! Почему она здесь? И почему она хотела меня убить?

– Ты хотела его убить? – спросил у девушки Сергей Владиленович.

– Да, – неожиданно для меня призналась она.

– Спокойно, доктор, я сам!

Я затащил лжемедсестру в процедурную, взял со стеклянного столика резиновый жгут, быстро связал ей за спиной руки и посадил на кушетку.

В помещение тихонько зашел Сергей Владиленович, но я не стал его выгонять. Хотя бы потому, что не имел на это права. Вот он сам мог погнать меня отсюда поганой метлой, но делать этого не торопился.

– Что было в шприце? – спросил я, глядя в пустоту девичьих глаз, на дне которых едва угадывались признаки жизни.

– Яд.

– Какой?

– Не знаю.

– Кто дал тебе этот яд?

– Не скажу.

– Почему?

– Нельзя.

– Ты хотела убить меня?

– Да… Он сказал, где ты лежишь. Сказал, как тебя положить. Сказал, что колоть нужно в левую ягодицу…

– Кто он?

– Не скажу.

– Но ты его знаешь?

– Да.

Я торжествующе посмотрел на доктора. Главное, что девушка знала заказчика убийства, а расколоть ее на признание – дело времени. Есть для этого масса приемов, и среди них имелся весьма безболезненный, а для кого-то даже и приятный. «Сыворотка правды» – это фактически наркотик, и всякого рода торчки могут получить от нее реальный кайф… А у меня в машине есть такая вещь. Могу даже одолжить Мурзину, чтобы он поскорее узнал о существовании подземных людей.

Кстати, я только что едва не стал жертвой этих упырей. Но сейчас я мало думал об угрозе с их стороны. Сейчас я был охвачен охотничьим азартом и шел по следу добычи, которая сама легко могла разорвать меня в клочья…

– Как тебя зовут? – обращаясь к девушке, спросил Сергей Владиленович.

В далеком детстве у нас дома был катушечный магнитофон. Одна бобина накручивала магнитную пленку с записью, другая разматывалась – процесс идет, музыка играет. Но у такой пленки был один серьезный недостаток – она часто рвалась. Звучит песня: «Не надо печалиться, вся жизнь впереди!». И тут на тебе: «Вся жизнь-у-у-бл-бл-бл…» Разорвалась пленка, а вместе с ней и песня под звук быстро крутящейся катушки. И жизнь песенная уже не впереди, а где-то позади…

Это «у-у-бл-бл-бл!» я вдруг услышал и сейчас. Мысленно услышал. Потому что на катушке девичьего сознания вдруг оборвалась пленка. И закрутилось это сознание на холостом ходу – быстро, но бестолково… Как будто в голове у нее запустилась какая-то разрушительная программа, которая и порвала пленочку.

– Что? – глухо спросила она, тупо глядя куда-то в пустоту перед собой.

Сергей Владиленович повторил свой вопрос. И снова в ответ прозвучало бесцветное «Что?».

– Что было в шприце? – холодея от дурного предчувствия, спросил я.

– Что?

– Ты хотела меня убить?

– Что?

– Кто тебя ко мне послал?

– Что?

У меня возникло чувство, что я общаюсь с пустоголовой говорящей куклой.

– Зависла, – недовольно глянул я на врача.

– Что? – не понял тот.

Я вздрогнул и недоуменно расширил глаза. Его «что?» меня просто убило.

– В смысле, зависла? – осознав свою ошибку, поправился он.

– Программу ей задали – убить меня. Она знала, куда идти, что и зачем делать. И делала все, на что ее запрограммировали. А в этой программе кодовый вопрос был зарыт. Вы спросили, как ее зовут, и этот код сработал. Сработал и отключил сознание. Теперь у нее в голове совсем пусто…

– Ничего не понимаю, – как на душевнобольного посмотрел на меня врач.

– Это зомби, доктор. Робот, который работает по программе. Сначала ей стерли сознание, а теперь стерлась и программа. Перед вами пустая оболочка.

– Как тебя зовут? – обращаясь к девушке, спросил я.

– Что?

– Так ее и зовут, доктор. Именно так ее и зовут… Путь она здесь пока побудет, а я сейчас.

Я сходил в палату, подобрал с полу шприц, поместив его в прозрачную оболочку сигаретной пачки, взял телефон и вернулся в процедурную, чтобы не упускать из виду девушку по имени Что. Оттуда же я позвонил следователю Мурзину.

4

Михаил Георгиевич производил впечатление человека сдержанного, уравновешенного, но девушка по имени Что вывела его из себя.

– Еще раз спрашиваю, как тебя зовут?

– Что?

– Ты что, издеваешься? – закипал он.

– Что?

Меня и самого достало это пульсирующее «Что?», но я только что сделал несколько успокоительных глотков из своей любимой фляжки.

– Ты, наверное, думаешь, что умней тебя никого нет? – чуть ли не зарычал на девушку Мурзин.

Казалось, еще немного, и он набросится на нее с кулаками. И у меня возникло вдруг ощущение, что добром эта сцена не закончится, хотя задержанная и не выказывала признаков агрессии.

– Что?

В кармане у меня завибрировал мобильник. Вынимая трубку, я случайно нажал на боковую клавишу, что увеличивала уровень звука, и едва не оглох, приложив ее к уху. Так громко прозвучал Костин голос.

– Платон?.. Привет!

Ответить я не успел, потому что девушка вдруг вскочила на ноги и с такой силой боднула меня головой в живот, что я согнулся пополам от боли. Даже не боднула, а ударила, и точно в солнечное сплетение. Но и это еще было не все. Она попыталась ударить меня коленкой в нос, но я вовремя уклонился, и она не смогла достать ногой до моего лица.

Мурзин не растерялся, ударил ее по ногам сзади. Руки у нее по-прежнему были связаны за спиной – равновесие удержать она не смогла и с глухим звуком упала на кафельный пол процедурной.

– Ничего себе!

Я поднял с полу телефон, но в трубке слышны были только короткие гудки.

– Дело пахнет керосином, – покачал головой Мурзин, переворачивая задержанную на живот. – Наряд надо вызывать.

Он полез в карман за своим телефоном, а у меня в руке снова зазвонил мой. Прежде чем ответить на вызов, я убавил громкость, чтобы не оглохнуть.

– Что там у тебя такое? – спросил Костя.

– Да так, процедура тут одна.

Девушка дернулась, утробно зарычала. Но Костя неверно истолковал этот звук.

– Клизма, что ли? – засмеялся он.

– Что-то вроде того.

– Ты, брат, держись, раз такое дело! Главное, не тужься.

– И тебе того же… Чего звонишь?

– Да спасибо тебе за жену хочу сказать. Ну, и за себя!

Задержанная снова дернулась, повернулась на бок, чтобы подняться, но Мурзин двумя руками прижал ее лицом к полу. Он уже вызвал наряд и не был связан телефонным разговором, как я.

– Хорошо, что мы не сунулись в эту дыру. Я тут в Инете фотки нашел… Караул!.. А ты – молоток! И от дедушки ушел, и от бабушки ушел…

– Лишь бы только лиса на пути не попалась.

– А чего так невесело?

– Да бабушка уж больно шустрая оказалась.

Дедушкой были упыри в бункере, бабушкой – девушка по имени Что. А впереди заяц, волк, медведь… И еще вопрос, хватит ли меня, чтобы дойти до лисы. Может, еще раньше сожрут…

– Это ты о чем?

– Да так, о своем.

– О женском? – поддел меня Костя.

Он догадывался, что я прилично под мухой, иначе бы не рискнул так остро пошутить. Я ведь мог послать его по известному адресу открытым текстом, без всяких там шифровок.

– Ну, женский вопрос присутствует, – покладисто отозвался я.

– Ну и как она? Ничего?

– Твоя жена лучше.

Я не остался в долгу и тоже отправил ему шпильку.

– Ну, я это и без тебя знаю, – слегка дрогнувшим голосом сказал он.

– Поцелуй ее за меня.

– Ну нет, я ее за себя поцелую. И не только это… Но только за себя!

– Ладно, я сам ее поцелую. И тоже за себя.

– Шалишь, Платоша! – весело, но все-таки предостерегающе укорил меня Костя.

– В щечку поцелую. У тебя на глазах.

– Ну, если это будет воздушный поцелуй… И будет это не скоро. Мы уезжаем. Всего хорошего!

Я первым нажал на клавишу сброса, сунул трубку в карман. И мысленно назвал Костю козлом.

– Что? – удивленно посмотрел на меня Мурзин.

– А я что, вслух сказал?.. Это нервы… Кстати, это я не вам.

– Ну и на том спасибо… Смотри, успокоилась.

– Из сил выбилась, – предположил я, глядя на неподвижно лежащую девушку.

– Может, у тебя с ней роман был? Несчастная любовь, все такое…

– У кого несчастная любовь?

– У нее, – кивком показал на задержанную Мурзин. – К тебе. Со всем отсюда вытекающим. Из шприца, в частности.

– Вы что, не поняли? Она же зомби! – разочарованно глянул я на него.

– Ну, не надо горячиться!

– Вы же видели, у нее в глазах пусто!

– Я и не таких артистов видел…

– Она пришла меня убить.

– Результата экспертизы пока нет. Может, и не цианид в шприце…

– Ну, тогда нам не о чем с вами говорить, – развел я руками.

– Зато у меня к вам довольно много вопросов.

– Да, и все они на одну тему…

Мурзин по-прежнему надеялся получить от меня чистосердечное признание. Никак не мог он поверить, что наша группа стала жертвой подземных людей. Как будто можно было найти другое объяснение…

– Я ни в чем не виноват. И точка. Попробуйте доказать обратное.

– Мы работаем.

– Пока вы работаете, меня чуть не убили. И все потому, что я единственный свидетель преступления, который может дать показания… Напрасно они старались, – в мрачной усмешке скривил я губы. – Мне все равно никто не верит…

– Трудно поверить в то, чего не было.

– Вы разобрали завалы?

– Да, и сверху, и снизу, но никакого хода, о котором вы говорили, не нашли…

– Поехали, я вам покажу.

– Там сплошной завал…

– Надо его расчистить. Тогда вы увидите там доски для тачек, деревянные подпорки, и вам станет ясно, что это подземный ход…

– Ну, ход, может, и есть. А ваших подземных людей мы там найдем? – снисходительно усмехнулся Мурзин.

– Вряд ли. Из бункера они поднялись в каменоломню, оттуда спустились еще куда-то – может, в другие катакомбы… Матка сделает все, чтобы мы их не нашли.

– Какая матка? – не понял следователь.

– Муравьиная… Ну, это я образно. Муравьи тащат в свой муравейник дохлых мух, а эти – живых людей. Муравьи запрограммированы на свою работу, эти – на свою…

– Значит, там, под землей, муравейник? – не без ехидства спросил подполковник.

– Да. И надо найти матку. Только я вам в этом не помощник.

– Почему?

– Потому что вы не верите мне.

– А если вдруг возьму да и поверю?

– Ну поверите, и что? Я ничего толком не знаю. Знаю только, что матка зомбирует своих муравьев и увеличивает их популяцию за счет нормальных людей. И еще знаю, что мне угрожает опасность…

– Ну да, эта матка послала к вам зомбированного муравья, да? – хмыкнул Мурзин.

Я промолчал. Хватит метать бисер, не стоит он этого.

– Смотрите, у нее чистые волосы, – присев на корточки, следователь провел рукой по девичьим волосам. – Кожа свежая и нежная. И пахнет от нее розовым маслом. Где земляная пыль? Где струпья на лице? Где запах тления?..

Я молча пожал плечами. Объяснение у меня было. Тот, кто управляет подземными людьми, возможно, обитает на земле, и у него есть возможность зомбировать обычных людей… Но разве Мурзин мне поверит?

Не хочет верить и не надо. Пусть сам расследует убийство в бункере. А мне нужно думать о собственной безопасности. Тем более что нет никакого желания снова спускаться под землю. Именно это и пришлось бы делать, если бы меня попросили помочь следствию и показать лаз, в котором скрылись подземные люди. Но никто меня не просит, и я имею полное моральное право умыть руки…

Глава четвертая

1

Огромная змеиная морда с крокодильими глазами, обтянутая пупырчатой, как у лягушки, кожей медленно выползала из пролома в стене карстовой пещеры. Вот показались ноги, тяжелые и мощные, как у слона, но темно-зеленые и чешуйчатые. Шея была такая же толстая, как голова, драконьи плавники на ней…

Из ноздрей чудища валил дым, а из открытой пасти в любой момент мог полыхнуть напалмовый огонь. Это и был тот самый Ящер, о котором говорила Оксана. И который пугал ее в кошмарных снах. Но я-то имел с ним дело наяву…

Но не я был нужен Ящеру. Он пришел за женщинами, которых я должен защищать. За моей спиной к сталактитовому наросту в стене испуганно жались Нина, Татьяна Викторовна и еще одна девушка из нашей группы. Подземные упыри бросили их в эту пещеру, чтобы принести в жертву Ящеру; но у них еще есть шанс спастись, и все сейчас зависит от меня – смогу ли я устоять перед драконом, чья туша наползала на меня с таким топотом, что вокруг все ходило ходуном и камни сыпались с потолка.

Ящер еще шире открыл рот, напрягся, отчего на его шее вспучились вены. Сейчас он исторгнет из себя огонь, но я знаю, как справиться с ним. Я уже сорвал чеку с огнетушителя, осталось только нажать на рукоять… Жму. Но в раструбе только жалкое шипение. Где пенная струя? Почему я не могу направить ее в пасть дракона?..

Струя появилась, но вовсе не оттуда, откуда я ее ждал. В двух-трех десятках шагов от меня стоял Валера в костюме Спайдермена, и в его руках бился шланг, с шумом выстреливая из себя мощный поток углекислой пены.

Какое-то время дракон с недоумением смотрел на внезапного смельчака. Пасть у него была открыта, и в ней с шипением под напором струи гасло нарождающееся пламя. Пенная струя разбивалась на брызги о его язык, белесой жидкостью стекала по шее к мощным лапам. Вне всякого сомнения, такой душ не мог нравиться ему. Вот он взревел как раненый динозавр, неожиданно резво прыгнул на Валеру и втоптал его в пол могучей лапой. А хвост с острым треугольником на конце в мощном пружинистом движении устремился ко мне. Страх парализовал меня, и я просто физически не мог уклониться от удара.

Но меня спас втоптанный в пол Спайдермен. Верней, не он сам, а мысль о нем. Я вдруг понял, что этот супергерой мог прийти мне на помощь только во сне. А если я сплю, то мне всего-то и нужно заставить себя проснуться…

Я открыл глаза и с облегчением вздохнул, увидев люстру под потолком. Знакомый светильник, а сейчас он стал вдруг для меня еще и любимым… Так ведь и до старческой сентиментальности недалеко. Проклятые кошмары!

Я проснулся в своей квартире. Не было перед глазами никакого дракона, но еще какое-то время грудь сдавливало так, будто на ней стояла его лапа.

– Блин, так ведь и спиться можно, – подумал я вслух, взяв с журнального столика фляжку с коньяком.

Этого добра у меня достаточно. Может, и не самого высокого качества, зато целый ящик. Костя хоть и козел, но за презент ему спасибо. В конце концов, я из-за него чуть не погиб…

Ящик с коньяком доставили еще в начале прошлой недели, курьером на дом. Одна бутылка осталась… Если бы Костя хотел избавиться от меня, он мог бы просто подсыпать в коньяк отраву. Значит, не хочет брать грех на душу. Значит, не нарочно отправил меня в бункер… Хотя все может быть. Муж бывшей жены – это вам не сладкий подарок от Деда Мороза…

Я сделал несколько глотков, дождался, когда коньяк согреет кровь и размягчит нервы. Тело расслабилось, сознание настроилось на приятную легкость бытия, веки потяжелели, потянуло в сон… Так не хотелось напрягать свою волю, чтобы стащить себя с постели! Но у меня распорядок, у меня принципы, которым нужно следовать, чтобы не опуститься. Хочешь не хочешь, а нужно вставать, приводить в порядок себя и квартиру.

Сначала в душ. По пути в ванную делаем несколько размашистых движений руками. Мысленно. Чтобы размять плечевой пояс. Опять же мысленно… Но через порог душевой кабинки я переступаю реально, закрываюсь, включаю холодную воду. Но не очень-то она и холодная. Все-таки лето на дворе. Вот зимой будет самое то – одной секунды хватит, чтобы проснуться. А сейчас сонное состояние не торопится покидать меня. Может, ему понравилось принимать душ?

Прохладную воду сменила горячая. Контрастный душ худо-бедно взбодрил меня. И щетину на лице я распарил, после чего начисто выбрился, спрыснулся одеколоном. Говоря иначе, довел себя до идеального состояния – слегка пьян и до синевы выбрит. А то ведь могло быть и наоборот – слегка выбрит и до синевы пьян, – но я так не хочу.

Волосы у меня густые, черные; в парикмахерской я был совсем недавно – длина у них нормальная, так что мучиться с ними не нужно. Смочил пятерню гелем, сделал несколько быстрых движений, так сказать, против шерсти, и на этом все. Волосы скоро высохнут, а мокрый эффект останется. И расчесываться совсем не обязательно, хотя про массажную щетку я все-таки забывать не стал. Раз-два, и прическа готова…

Завтрак у меня простой. Творог, сметана, немного меда и черничного варенья – и вкусно, и кости крепче становятся. Не зря же мой череп выдержал удар увесистого камня…

После завтрака – не самый приятный момент: пылесос, влажная тряпка… Как-то мы с Наташей, последней моей женой, купили моющий пылесос. Вначале все хорошо было, а через полгода у нас вздулся ламинат на полу, и пришлось делать ремонт. Пар, оказывается, подавался на пол под давлением, отсюда и весь этот сыр-бор…

Пылесос этот я при разводе хотел отдать Наташе. Из вредности. Вдруг ее новый муж решит им воспользоваться… Не знал я тогда, что в доме ее нового мужа и встроенная пылесосная система есть, и горничная, которая едва справляется с четырьмя сотнями квадратов жилой площади. И паркет на полах там такой, что не вздуется…

А я ведь должен был догадаться, что новый мужчина моей третьей жены – человек обеспеченный. Так уж повелось, что сначала Оксана вышла за состоятельного господина, затем Ирина на законных основаниях вселилась в двухуровневые апартаменты в элитном доме на Софийской набережной… Впрочем, две случайности – это еще не закономерность. Но после того, как Наташа вышла замуж за богатенького, я понял, что приношу своим женщинам счастье… на стороне.

Одно утешало – что не меня бросали, а наоборот. Сначала я изменял своей женщине, и только тогда у нее начинался новый роман… Хотя чего уж тут утешительного? Нехороший я человек. И глупый. Жил бы сейчас с Оксаной, просыпался бы вместе с ней по утрам, вместе бы завтракали, после чего разъезжались по своим делам, а по вечерам снова были бы вместе, я бы проверял у Катюши уроки… Да и с Ириной было не так уж и плохо… С Наташей похуже, но тоже ничего… Но теперь у них у всех мужья, и я для всех остался в безвозвратном прошлом.

С Оксаной мы жили на съемных квартирах, а накануне развода с Ириной мне выделили двухкомнатную квартиру из старого фонда. Типичная «хрущевка», зато я смог оформить ее в собственность. Ремонт здесь не ахти какой, и мебель далеко не самая лучшая, зато все свое, и никто не придет и не скажет, что надо срочно съезжать, потому что нашлись более состоятельные жильцы… Плохо то, что самому приходится наводить здесь марафет.

Впрочем, генеральная уборка на сегодня не запланирована, поэтому я всего лишь навел порядок на кухне после завтрака, заправил постель в спальне и вскользь прошелся щеткой пылесоса по коврам в комнатах; влажной тряпкой протер телевизор, журнальный столик, подлокотники дивана и кресел в гостиной. На этом все и закончилось.

В мягком спортивном костюме я лег на диван перед телевизором. Отпуск у меня, к тому же и заказов, в общем-то, нет, так что имею полное право полежать в свое удовольствие. Поваляюсь немного на диване, может, подремлю пару часиков, а потом и за компьютер можно перебазироваться… А вечерком неплохо бы по городу прогуляться. Парень я холостой, супружескую верность хранить некому, к тому же у меня давно не было женщины…

Но этим я займусь вечером. Сегодня. А может, и завтра. Если не перенесу ночной променад на более поздний срок. Что-то не хочется суетиться, если честно. Пороха в пороховницах еще с избытком, но нет уже того молодецкого запала, что прежде. Что-то тяжеловат я стал на подъем. И годы берут свое, и случайные женщины уже не заводят так, как раньше…

А сейчас ко мне под бочок забралась сладкая дрема, мягко меня обнимает, что-то ласково шепчет на ухо, охмуряет, убаюкивает. Сейчас бы еще пару капель под язык…

Но только я отвинтил пробку на фляжке, как в дверь вдруг позвонили… Не иначе как черт кого-то принес. Хорошо, если Ирина вдруг в гости решила зайти или Наташа. С ними это иногда случается. То одна по мне вдруг соскучится, то другая. Правда, всегда приходят с детьми – и чтобы я с ними увиделся, и чтобы сдерживающий фактор был: мало ли, вдруг захочется бурную молодость вспомнить, телесно-мышечную память освежить… С Наташей, чего уж греха таить, мы пару раз срывались. Это нашему с Ириной сыну четыре года, от него не спрячешься, а Лене всего два, ее спать уложишь и… Плевать я хотел на мужей своих бывших жен, но, как это ни странно, вспоминаю о случившемся без всякой гусарской гордости. Как будто в чужом корыте нашкодил…

Не поднимаясь с дивана, я переключил телевизор на выделенный канал от видеокамеры наблюдения, глазок которой находился над входной дверью. Изображение хоть и черно-белое, но настолько четкое, что я разглядел два запудренных прыщика под ухом у девушки. Ну, ее я рассмотрел. Большие чуточку раскосые глаза, острый, хотя и гармоничный носик, высокие скулы, четко очерченный рот… Что-то знакомое было в ее облике. Как будто где-то я уже видел эту девушку. Но где?

Камера смотрела на нее сверху, но и в этом ракурсе было видно, что роста она не самого маленького, худощавая, хотя и не сказать, что изящная. Плечи широковаты для женщины, ключицы чересчур развиты…

На плече у нее висела дамская сумочка – хотелось бы знать, что там? Вдруг шприц с цианидом или ядом кураре? Или даже пистолет…

Девушка по имени Что находилась сейчас под следствием. Экспертиза установила, что в шприце действительно находился сильнодействующий яд; значит, на мою жизнь и вправду покушались. Но киллер молчит, заказчика не сдает, потому что сама ничего не знает. Выпотрошены у нее мозги, никакой внятной информации в них. Кто она такая, откуда?.. Личность устанавливается, но пока никаких подвижек. Впрочем, Мурзин, может, что-то и узнал, но не считает нужным делиться со мной новостями. Я для него как кость в горле. Проглотить он меня не может, потому что нет никаких доказательств моей вины. А мою версию по-прежнему не может принять. Или не хочет. Вся его работа сейчас сводится к тому, чтобы спустить следствие по этому делу на тормозах. Впрочем, я ему не мешаю, поскольку у меня нет никакого желания лезть под землю… И даже синдром обостренной справедливости не может меня туда загнать. И даже благоразумие беспомощно перед моим страхом. Известно же, что лучшая оборона – это нападение. Мне нужно было защитить себя от киллера, но я боялся искать источник опасности под землей.

Один зомбированный киллер не справился со своим заданием – значит, в любое время мог появиться другой, чтобы все же закончить начатое. Поэтому я имел все основания подозревать незнакомую гостью в опасных намерениях. Отсюда и нежелание впускать ее в дом.

Я мог бы не отзываться на звонок, но мне стало интересно. Я поднялся с дивана, вышел в коридор, нажал на клавишу видеодомофона, куда также поступал сигнал с камеры. Здесь же был и микрофон, через который я мог общаться с гостем.

– Я вас слушаю.

Девушка ничуть не удивилась, услышав мой голос. Более того, она посмотрела в глазок видеокамеры, которая хоть и была вмонтирована в стену, но все-таки определялась опытным глазом. Похоже, девушка имела представление о современной технике, что, впрочем, неудивительно.

– Здравствуйте! Я к вам по делу. У меня пропал брат, я хочу, чтобы вы его нашли…

– Обычно мне звонят по телефону.

Клиенты находили меня по объявлениям, через знакомых, которые пользовались моими услугами, но сначала все звонили мне, а я уже назначал им встречу. Офиса у меня своего не было – слишком накладно; но если дело стоящее, с клиентом я мог встретиться в уютном зале какого-нибудь кафе, а мог приехать и к нему.

– Я тут работаю недалеко, к вам по пути заехала.

– А как адрес узнали?

Я уже имел опыт общения с зомби и знал, что с головой у них далеко не все в порядке. А как может быть иначе, если у них как минимум разбалансировано сознание. Поэтому, как мне казалось, их легко можно было загнать в тупик простыми вопросами. И то, если не обращать внимания на странности во внешности и поведении. Есть какая-то потусторонность во взгляде зомбированного человека, и реакция у них заторможенная, и движения не совсем естественные.

– Я работаю в компании сотовой связи… – бодро начала и многозначительно замолчала девушка.

Дескать, мой адрес она узнала из закрытых источников, но не признаваться же в должностном злоупотреблении перед видеокамерой да еще и на лестничной площадке… Что ж, вполне адекватное поведение.

Я заметил два прыщика на ее лице. Но это было все, что портило ее кожу, нежную и гладкую, как мне казалось. Хотелось бы проверить, так ли это на самом деле. А с каждой секундой общения хотелось еще больше.

Заинтересовала меня эта девушка. Может, и не классическая красавица, но было в ее облике что-то притягательное и даже завораживающее. К тому же она собиралась предложить мне творческую работу. Искать человека – это куда трудней, но несоизмеримо достойней, чем копаться в чьем-то грязном белье. Поэтому я и открыл ей дверь…

После происшествия в больнице, когда меня пытались убить, я всерьез озаботился проблемами безопасности. И даже выудил из далекого тайника боевой «ПМ». Ствол, разумеется, был незаконным, а я в какой-то мере находился под следствием, а это значило, что ко мне в квартиру могли нагрянуть с обыском. Поэтому боевой пистолет в доме я не держал. А травматический «макарыч» на короткой дистанции казался мне совсем не таким надежным оружием, как кулак.

Пропуская гостью в дом, я внимательно наблюдал за ней, готовый отреагировать на ее агрессивный выпад. Но девушка не делала подозрительных движений – не лезла в сумочку, не просовывала руку под футболку, которая довольно-таки просторно сидела на ней, закрывая талию и тазобедренную линию. И еще на ее пальцах не было перстня, в котором могла находиться отравленная иголка…

Я пропустил девушку вперед, закрыл дверь и последовал за ней в гостиную, показал ей на кресло.

Футболка на ней длинная, навыпуск, значит, джинсы тоже обыкновенные, без вышивки и стразов на карманах, иначе бы она не стала закрывать эти украшения. Ноги не самые длинные, а в туфлях без каблуков казались и вовсе короткими. Но ничего подозрительного в этом я не замечал. Москвичи в своей массе одеваются, мягко говоря, неважно; может, и практично, но в целом – очень серо. И, пожалуй, не зря в международном рейтинге плохо одевающихся жителей Москва находится в первой тройке. Я был во многих городах России и могу сказать, что на периферии жители одеваются более ярко.

Туфли она оставила в прихожей. Я бегло глянул на них и заметил пыль и мелкие грязевые брызги. Сухо на улице, но асфальт поливают, отсюда и грязь. А от пыли никуда не денешься, если ходишь по улицам. Или пользуешься общественным транспортом.

– Издалека? – спросил я, когда девушка села в кресло.

– Да, наверное. Станция метро «Сходненская»…

Я жил по другую сторону Садового кольца, но на одной с ней линией метрополитена.

– С пересадками?

– Нет, зачем? У нас одна линия…

Пока что она честно отвечала на мои вопросы, не было путаницы в ее ответах.

– Не люблю пересадки, – покачал я головой. – Пока от одной станции до другой дойдешь, кости в плечах болеть начинают… По лесу могу целый день гулять, и ничего. Тут же каких-то двести-триста метров, а такое ощущение, как будто воду на горбу возил…

– Это на вас метро так действует. Мой брат тоже не любил под землю спускаться. А потом даже понравилось. Раз спустился, другой… – Девушка с грустью посмотрела на меня.

Кожа у нее действительно нежная, с замечательным матовым оттенком. Уж точно не как у дитя подземелья. Здоровый цвет лица, худоба отнюдь не болезненная. Светло-русые волосы, светло-голубые глаза, светло-розовый цвет губ… Все у нее светлое. И не похоже, что душа темная. Но все равно я должен был подстраховаться.

– А в третий раз спустился и пропал? – продолжил я.

– Ну, не на третий, но, в общем, да, спустился и пропал.

Тема разговора мне совсем не нравилась. Неспроста речь зашла о подземелье. Какой-то подвох в этом… Хотя опечалена девушка без всякой наигранности. Во всяком случае, мне так казалось.

– Мы обязательно об этом поговорим, – кивнул я. – А сейчас позвольте угостить вас кофе.

– Ну, это совсем не обязательно, – отрицательно мотнула она головой.

Но я не стал ее слушать и вышел из комнаты. Гостеприимство здесь ни при чем. Дело в том, что в прихожей находилось зеркало, через которое я мог из кухни наблюдать за гостьей. Интересно было знать, как она поведет себя в мое отсутствие.

Я не стал утруждать себя натуральным кофе, приготовил растворимый. И за все время, что я возился с ним, девушка ни разу не глянула на свою сумку, лежащую на журнальном столике. Пару раз окинула безучастным взглядом пространство вокруг себя, на этом ее внимание к моему жилищу было исчерпано. Большую часть времени они понуро смотрела на свои скрещенные между коленками ладони. Руки у нее красивые, нежные; изящные, как у пианистки, пальцы, ногти средней длины, выкрашенные под цвет губ. Но не любовалась она своим маникюром; похоже, даже не думала о нем. Возможно, ее мысли действительно крутились вокруг пропавшего брата.

Я подал кофе, поставил на столик блюдце с засахаренными сушками, занял место в кресле напротив девушки. Сел так, чтобы иметь возможность в любой момент дотянуться до нее рукой.

Кофе я разбавил сгущенным молоком из холодильника. Во-первых, не жалко, а во-вторых – и самое главное – напиток утратил температуру кипятка, и я не останусь без глаз, если девушка вдруг выплеснет его мне в глаза.

– Очень мило, – благодарно улыбнулась она.

– Тогда давайте знакомиться.

– Вика… Меня зовут Вика. Фамилия Полесьева.

Она смотрела на меня грустно, но спокойно. И не было в ее взгляде ожидания, что эта информация произведет эффект разорвавшейся бомбы. А я, признаться, встрепенулся изнутри.

У Валеры, моего соседа по кубрику в бункере, была такая же фамилия. Валерий Геннадьевич Полесьев. И сестру его звали Вика… Такие совпадения сами по себе большая редкость, а я сейчас находился не в том положении, чтобы верить в них.

– Я так понимаю, у вас пропал брат? – сдерживая волнение, спросил я.

– Да, пропал.

– Спустился под землю и пропал, правильно я понял?

– Я точно не знаю.

Ну вот и первое несоответствие в показаниях. Лиха беда начало.

– Но вы говорили, что ваш брат спустился под землю и пропал, – напомнил я.

– Он спустился под землю… Но ведь он мог подняться обратно, а потом уже пропасть.

Вика не напрягалась в поисках разумного объяснения, поэтому оно показалось мне и логичным, и естественным.

– Могло быть и так.

Я знал, куда делся Валера Полесьев, но не торопился открывать свои карты.

– Как зовут вашего брата?

– Валера.

– Вы замужем?

– Нет. А при чем здесь это? – удивленно посмотрела на меня девушка.

Будь я интересен ей как мужчина, она могла бы зажеманиться или просто смутиться. Но мой вопрос вызвал у нее только удивление, и то лишь потому, что в нем не просматривалась логика. С ее колокольни не просматривалась.

– Если вы не замужем, то Полесьева – ваша девичья фамилия. Теперь понимаете?

– Теперь понимаю, – кивнула Вика. – Я Полесьева, и Валера тоже Полесьев…

– Я должен его знать? – с милой улыбкой спросил я.

– Вы должны его знать? – еще больше удивилась девушка. – Разве я это говорила?..

– Нет, но вы же не зря ко мне пришли.

– Нет, конечно. Вы – частный детектив, занимаетесь розыском людей.

– И все?.. Как вы меня нашли?

– Я обращалась в милицию, там познакомилась с человеком, которому вы помогли…

– С каким человеком?

– Его зовут Виктор. Вы в прошлом году его знакомому помогли дочь найти.

– Фамилия знакомого?

– Не знаю… Он сказал, что сам собирался к вам обратиться, но его сын и без того нашелся. Милиция нашла. В розыск подали, на вокзале задержали… А мне он посоветовал обратиться к вам. Номер телефона дал…

Объяснение звучало не очень правдоподобно, но и во лжи девушку обвинить я не мог. А подозрения держал при себе.

– А брат когда пропал?

– В последний раз мы его видели шестого июня.

Именно в этот день меня угораздило спуститься в подземный бункер. И Валеру тоже.

– И куда он делся?

– Ушел в институт.

– Институт под землей?

– Нет, обычный институт, в Химках. Московский авиационный институт…

Именно в этом институте и учился Валера; во всяком случае, он сам так говорил.

– А вы говорили, что он спустился под землю?

– Это не я говорила, это его друг говорил… Ну, не то чтобы друг, так, приятель. У Валеры не было друзей, он у нас парень замкнутый, домашний. Весь в науке…

А мне он говорил, что друзей у него целая команда пейнтбольщиков. И в бункер он спустился, чтобы страх перед подземельем преодолеть… Что ж, из неточностей складывается большая ложь.

– Значит, один под землю спустился, без друзей.

– Спустился.

– А куда именно?

– Не знаю… – с болью посмотрела на меня Вика. – Коля сказал, что он на подработку устроился. Ну, где-то там, под землей…

– Что за подработка? Мешки в метро разгружать?

– Шутите? Какие в метро мешки?

– Тогда что за подработка?

– Я не знаю… Коля говорил, что там какой-то музей, он там экскурсоводом работает. Я знаю, есть музей холодной войны, на Таганке. Бункер глубоко под землей, там кинотеатр, экспонаты, экскурсии водят. Я там была, но там про Валеру никто не знает…

– Есть еще бункер связи в районе Баррикадной.

– Да, да… Там, где шесть трупов нашли, – внутренне напряглась Вика. – В Интернете информация была, по телевизору вроде бы говорили…

– В газетах писали, – добавил я.

У Мурзина были все шансы спустить следствие на тормозах. Громкое вроде бы убийство в подземном бункере очень быстро перешло из разряда сенсаций в категорию второсортных событий. То ли журналистам не интересна была эта тема, то ли кто-то отвадил их от нее; так или иначе, массмедиа не уделяли ей никакого внимания. Разве что в Интернете на диггерских сайтах и блогах муссировалось это чудовищное преступление. А ведь там не только убийства произошли, но еще и люди пропали. Личности убитых установили, но списки пропавших так и остались тайной за семью печатями. А ведь они были, эти списки.

– Вы тоже знаете? – ничуть не наигранно спросила Вика.

– Да так, слышал кое-что, – наблюдая за ней, неопределенно пожал я плечами.

Но девушка никак не показала, что знает о моей причастности к этому событию.

– Возможно, Валера был там, когда все это случилось.

– Что случилось?

– Ну, эти убийства… Я читала, что на людей напали австралопитеки, – ошарашила меня девушка.

– Кто?!

– Ну, древние люди… Очень древние люди. Они ушли под землю тысячи лет назад. Ушли, чтобы не пересекаться с современными людьми на земле…

– Сама-то ты в это веришь? – перешел я на «ты».

Я тоже слышал эту версию о людях с красными глазами, что жили на нижних уровнях московских подземелий, в карстовых пещерах. Как слышал, что эти дикари терпеть не могли запах перегара и поэтому нападали на бомжей, нашедших себе прибежище под землей… Но ведь все это байки.

– Да нет, не очень… Еще слышала про сатанистов, у которых под землей свои храмы…

– Это уже более убедительно, – кивнул я. – Хотя и не факт.

– Мне, в общем-то, все равно, кто там на кого напал, мне главное брата найти, – внимательно посмотрела на меня Вика.

Кажется, она засомневалась в моей компетентности.

– Логично. Но сначала надо узнать, где подрабатывал твой брат. Если в бункере на Баррикадной, то…

Я нарочно потянул паузу, чтобы понаблюдать за реакцией девушки. Для зомби она держалась слишком хорошо. Но, может, действует против меня в здравом уме? Может, ее цель затащить меня куда-нибудь под землю, чтобы там за меня взялись более серьезные и решительно настроенные люди. В любом случае, если она ведет против меня игру, то ей известно, что я был знаком с Валерой Полесьевым, а значит, рано или поздно это должно было проявиться в нашем с ней разговоре. Может, это будет неосторожное слово или просто подозрительное движение глаз… Но пока гостья ничем не выдавала свою осведомленность на мой счет.

– Что «то»? – с искренним переживанием за брата напряглась она.

– Среди убитых ты его видела?

– Нет… Да и нам бы сказали, если бы он там был. При нем же документы были…

– Но вам ничего не сказали, так я понимаю?

– Нет.

– А сама ты не пыталась ничего выяснить?

– Пыталась. Даже встречалась с человеком, который занимается этим делом.

– И что?

– Ничего. Как о стенку горох. Он сказал, что информация закрытая и никто мне ничего не скажет.

– Сделай официальный запрос.

– Сделала. И официальный запрос сделала. И к вам обратилась…

– Это хорошо, что обратилась… Хотелось бы знать, кто тебя ко мне направил?

Я так пристально смотрел на девушку, что она съежилась под моим взглядом.

– Я же вам сказала кто.

– Ну да, случайный человек…

– Да он к вам собирался обратиться, но не успел.

– Я его другу дочь помог найти?

– Да.

– А фамилия его Мурзин?

«Нет, Мурзин – это следователь…» Это примерно я и хотел услышать, но Вика не попалась на брошенный крючок.

– Я не знаю его фамилии.

К сомнениям в ее взгляде добавилось и откровенное недовольство. Кажется, она близка к решению отказаться от моих услуг. Но ведь это всего лишь игра. Не для того она здесь, чтобы уходить с пустыми руками.

– А кто такой Мурзин?

– Понятия не имею… Мне кажется, мы толчем воду в ступе. Если вы не хотите искать моего брата, так и скажите, я обращусь к другому детективу.

– Другой детектив денег стоит, – предостерегающе заметил я.

– Можно подумать, вы работаете бесплатно.

– Да, в логике вам не откажешь.

– А разве я похожа на дуру?

– Я бы не сказал.

– А вот вы не производите впечатления компетентного специалиста! – по живому резанула она.

– Жаль.

– И еще спиртным от вас пахнет, – добивала она.

– Ну, вчера было хорошо.

– Неправда, запах свежий. И вид у вас не похмельный. Очень даже неплохой вид… Вы всегда рабочий день с рюмки коньяка начинаете?

– Кто тебе такое сказал?

– Ну вот, снова бег по кругу, – поморщилась Вика. – Откуда я знаю, кто сказал, что да почему… Сплошные вопросы… Кстати, мы с вами на «ты» не переходили!

– Ну, я бы не возражал… Кстати, как насчет по чуть-чуть для знакомства? Коньяк отличный, из лучших домов Парижа…

– Я не знакомиться с вами пришла! – гневно отчеканила она.

– Одно другому не мешает. Ты не замужем, я холостой… Сколько тебе лет?

– Приличные мужчины такие вопросы не задают!

– Задают. Но сейчас не важно, сколько тебе лет, важно, как ты выглядишь. А выглядишь ты на все сто… Ой, извини, я хотел сказать, что выглядишь ты на все сто процентов. В свои семнадцать лет…

– Мне двадцать четыре года. И выгляжу я на двадцать четыре. И мне все равно, что вы обо мне думаете! А если вы хотели меня обидеть, то вам это удалось!

Обидеть я Вику не хотел, но, признаться, не прочь был вывести ее из себя. Хотел убедиться, что она не посмеет отказаться от моих услуг: сценарий игры не позволит.

Но девушка резко поднялась, сухо попрощалась со мной и ушла. Громко дверью хлопать она не стала, но все равно дала понять, что недовольна мной.

И я не стал хлопать дверью, когда выходил из квартиры вслед за ней. Но прежде чем сделать это, я надел парик, быстро наклеил усы и бороду, переодел рубаху. А потом и сам приклеился. К Вике. Или к девушке, которая себя за нее выдавала.

Быстрой походкой недовольной женщины она пересекла двор, вышла к троллейбусной остановке. Ни разу не оглянулась, совершенно не думая о возможной слежке. Она была настолько беспечна, что я мог бы обойтись без маскировки. Подбородок мой был выбрит так гладко, что клей раздражал и щипал кожу. Но бороду я все-таки срывать не стал.

Девушка села в троллейбус, проехала две остановки, дошла до трехэтажного здания с витринными окнами, с логотипами известного сотового оператора на крыше, вошла внутрь, предъявив пропуск охраннику возле турникета. Надо ли говорить, что я все это время следовал за ней. Только на пост охраны соваться не стал: и бесполезно это, и на грубость нарваться можно. Обзовут колхозником из Миндюкина и пошлют в Заосередье – есть такой поселок в Воронежской области. А могут и в Подсосенье отправить, это уже в Вологодской области…

Я вернулся домой, выгнал из гаража свой любимый «Форд», сунул в рот пластинку мятной жвачки, чтобы хоть как-то заглушить запах коньяка, подъехал к офису сотовой компании и занял удобное для наблюдения место.

Часа через четыре, после обеда, к зданию подошел средних лет коренастый мужчина в недорогом летнем костюме. Кислое выражение лица, расслабленно опущенные плечи, тощий портфель под мышкой, мятый пиджак, остроносые туфли с истертостями на каблуке.

Я просто наблюдал за этим мужчиной, не зная, зачем он топчется возле скамейки у входа в здание. А всерьез им заинтересовался, когда появилась Вика. Она еще не подошла к нему, а я уже понял, что именно ее он и дожидался. И взгляд его оживился, и плечи расправились, и рукоять портфеля перекочевала в ладонь.

Вика была в офисной одежде – белая кофточка, черная юбка. Значит, она действительно работала здесь, если у нее было во что переодеться. Судя по выражению ее лица, мужчину она видела впервые, но ей он был нужен. Улыбка на ее губах не более чем вежливая, да и он сам выражал всего лишь официально-деловое радушие.

Я сделал несколько фотоснимков, а затем через открытое окошко в машине наставил на парочку приемную антенну направленного микрофона.

– Вы правильно сделали, что обратились в наше агентство, – зычным голосом рекламного диктора проговорил мужчина. – В России мы работаем уже более десяти лет и за все это время не получили ни единого нарекания от клиентов…

Так я ему и поверил. Да и Вика посмотрела на детектива с большим сомнением.

– Зовут меня Денис Федорович, я буду непосредственно осуществлять поиски вашего брата. Уверен, что мы обязательно его найдем…

– Хотелось бы верить, – вежливо, но все-таки с нотками сарказма сказала девушка.

– Мы могли бы пройти ко мне в машину, – сказал мужчина. – Могли бы там поговорить в спокойной обстановке.

– Спасибо, меня вполне устраивает эта обстановка.

Немаленькое, метров семь-восемь шириной пространство между зданием офиса и тротуаром занимали зеленые насаждения – ели, березы, кустарники. Вдоль прохода, мощенного плиткой, стояли скамейки, одну из которых, под черемухой, и выбрала для разговора Вика. Редкий прохожий пройдет по тротуару, а к зданию офиса сворачивали еще реже. И тихо здесь, и не жарко, хотя солнце сегодня разыгралось не на шутку…

Если бы Вика знала, что я слушаю их разговор, она, пожалуй, согласилась бы сменить обстановку. Впрочем, я бы достал эту парочку и в машине, для этого у меня имелся лазерный звукосниматель.

– Хорошо, как скажете… Итак, как зовут вашего брата? – спросил детектив.

– Валера… Надеюсь, вы не станете спрашивать, замужем я или нет? – насмешливо спросила Вика.

– Нет, конечно… А что, это имеет какое-то значение?

– Нет, просто я знаю одного частного детектива с очень странной манерой общения. Нет, чтобы спросить фамилию моего брата напрямую, он лезет в мою личную жизнь…

Это был камень в мой огород, но я не заметил, чтобы Вика бросала его с неприязнью или хотя бы с осуждением. Мне даже показалось, что про вторжение в свою частную жизнь она говорит с оттенком гордости. Дескать, с ней все в порядке, если мужчины интересуются ее семейным положением. Видимо, это почувствовал и детектив, поэтому и решил сдобрить разговор капелькой лести.

– Ну, может, вы ему просто понравились. Девушка вы красивая…

Что ж, он поступал верно. Для сыщика очень важно расположить к себе собеседника…

– И душевная, если так переживаете за своего брата…

– Очень переживаю, – кивнула она. – Но еще больше за Валеру переживает мама. Места себе не находит. Она почти уверена в том, что Валера находился в том проклятом бункере…

– Так, с этого места, пожалуйста, подробнее.

– Да вы, наверное, знаете про убийства в подземном бункере на Баррикадной.

– Э-э… Если честно, что-то не припомню.

– Шесть человек погибли, и еще пропали люди. Сколько их было, не знаю, но там мог быть Валера…

– Хорошо, я наведу справки, – кивнул Денис Федорович.

– Я сама пыталась их наводить, но меня, скажем так, отфутболили. Материалы следствия засекречены, и, вообще, про этот ужас уже нигде не пишут, а ведь еще и месяца не прошло, как все это случилось…

Вика не могла знать, что я наблюдаю за ней, но сокрушалась она искренне. Значит, и со мной она не играла. Похоже, действительно искала своего брата.

2

Женщина должна оставаться женщиной, даже когда она спешит на работу. Я хоть и не философ, но тоже Платон, а изречение это родилось само по себе, в процессе наблюдения за Викой.

Сегодня она оделась чуть лучше, чем вчера. Футболка на ней короткая, белая, в светло-серую полоску, как будто под цвет глаз; еще и с декольте, обнажающим не такие уж и рельефные, как мне вчера казалось, ключицы. Животик немного приоткрыт, джинсы обтягивающие, что подчеркивало стройность ее сильных ног. И босоножки у нее хоть и на низком, но все же каблуке… Но как она шла! Как будто зачет по спортивной ходьбе сдавала. В ее быстрых движениях была своя пластика, но не женственная, а какой-то спортивный унисекс. Волосы небрежно собраны в пучок на затылке, и косметикой она сегодня почти не пользовалась – так, губы слегка подкрасила да носик припудрила. Видно, спешила очень.

Да, конечно, она оставалась женщиной и в таком виде. Я бы даже сказал, привлекательной женщиной, несмотря ни на что. Но ей не мешало бы восполнить явный дефицит женственности. Для начала неплохо бы сбавить скорость. И для этого есть я.

– Не спеши, а то успеешь, – перегородив ей дорогу, с улыбкой праздного бездельника, менторским тоном сказал я.

– Вы?! – удивленно и даже несколько обрадованно воскликнула она.

Препятствие на пути вызвало у нее досаду, но это уже прошло. Хотя она по-прежнему торопилась на работу.

– Да вот, хожу по вашим дворам, ищу, с кем сообразить в начале рабочего дня. Ты же знаешь, я рабочий день с рюмочки коньяка начинаю…

– И знаю. И вижу.

От меня и сейчас пахло коньяком. Но и выглядел я свежо, как огурчик, несмотря на то что вставать сегодня пришлось в половине шестого утра.

– Только я с утра не пью. В отличие от некоторых. С утра я спешу на работу… Извините!

Похоже, Вика не прочь была со мной поговорить, но чувство долга взяло верх, и она продолжила путь, обогнув мою не самую скромную персону. Разумеется, я последовал за ней.

– Вчера ты так не спешила, – заметил я. – Вчера еще ко мне успела заехать.

– Вчера у меня был отгул на полдня… Кстати сказать, бездарно его потратила, – сказала она явно для того, чтобы уязвить меня.

– Начальство выговор не сделало?

– Я же сказала, у меня отгул был, какой выговор?

– Отгул на первую половину дня. А вторую половину дня ты провела в обществе Дениса Федоровича…

Вика остановилась, как вкопанная; с недоуменным видом повернулась ко мне.

– Откуда вы знаете?

– Ну как откуда? Я же детектив, мне положено все знать.

– Вы следили за мной?

– Ну, зачем же так категорично? Вдруг Денис Федорович – мой напарник?

– Неправда, я обратилась в другую фирму.

– У одной и той же фирмы может быть несколько названий… Но в данном случае это не так. И я действительно следил за тобой.

– Зачем?

– А вот понравилась ты мне!

– Только давайте без этого. – Она поморщилась, но скорее для того, чтобы скрыть наползающую на губы улыбку.

– Да ты не переживай, от тебя не убудет. Я же Платон, и любовь у меня чисто платоническая… Знаешь, что такое платоническая любовь?

– Знаю. Это когда появляются всякие Платоны и начинают выдавливать из головы мозг, – раздраженно отозвалась Вика.

Похоже, она не входила в число поклонниц платонической любви.

– Так выдавливают, что забываешь о работе, – с сочувствующим видом цокнул языком я.

– Действительно.

Девушка снова продолжила путь, но уже не так быстро, как прежде. И женственность в ее походке появилась. Неужто хочет показать, что она достойна не только платонических отношений?

– Зачем вы следили за мной? Только без ваших дурацких шуток!

– Не такие уж они и дурацкие. Вот, например, есть такая причина, как конкуренция. Ты обратилась ко мне, но почему-то передумала, выбрала другого детектива, а я потерял в деньгах… Кажется, Денис Федорович взялся тебе помочь за сорок тысяч рублей.

– Это предварительные условия…

– Конечно, предварительные. Потом он скажет, что ему пришлось потратиться на следователя Мурзина, а это еще сорок тысяч, или даже пятьдесят – ну, для круглого числа…

– Опять Мурзин? – заметила она.

– Да, следователь Мурзин.

– И что он расследует?

– Убийство в подземном бункере.

– Вчера вы говорили, что он помог мне найти вас.

– Я думал, ты с ним заодно… Или не с ним, а с кем-то, но против меня… Но теперь я знаю, что ты Виктория Геннадьевна Полесьева и что Валера твой родной брат. И знаю, что ты на самом деле ищешь его…

Я действительно проделал определенную работу, чтобы убедиться в этом. Узнал, где живет девушка, навел справки через компьютерную базу, вбитую в память моего компьютера.

– Но все равно хотелось бы посмотреть твой паспорт.

– Зачем?

– Чтобы еще раз убедиться в том, что ты действительно Виктория Полесьева.

– Это я поняла. Но зачем вам в этом убеждаться?

– Чтобы помочь тебе в розыске твоего брата.

– Да, но я больше не нуждаюсь в ваших услугах. И вы это знаете… Кстати, Денис Федорович нравится мне больше, чем вы. Он не хамит, не обращается ко мне на «ты»…

– Хорошо, я буду обращаться к тебе на «вы». Или ты можешь обращаться ко мне на «ты».

– Поздно, поезд уже ушел.

– Но, может, мы его вернем.

– Денис Федорович уже взялся за работу.

– И что он сможет сделать? Обратится к Мурзину, запросит список людей, пропавших из бункера? Даже если он найдет там фамилию твоего брата, что дальше?

– А разве такой список есть?

Мы уже подходили к станции метро. Мне вовсе не хотелось окунаться в бурный поток спешащих на работу граждан, но у меня не было машины, чтобы подвезти ее, а такси дорогое и, главное, бесполезное удовольствие. Наземный транспорт в час пик – никудышная альтернатива метрополитену.

– Денис Федорович выяснит это и скажет тебе. Но скорее всего, он выяснит, что никакого списка нет. Хотя на самом деле он есть…

– Ты это откуда знаешь?

– Оттуда… Не люблю метро.

Мы шли по гулкому переходу, освещенному лампами под потолком и витринами ларьков. Но это еще не совсем подземелье, нет здесь той глубины, когда тяжесть земли над головой может начать давить на психику…

– Я это уже слышала, – напомнила мне Вика.

– Но я сегодня уже второй раз спускаюсь сюда. И все из-за тебя.

– И ты пошел на такие жертвы? Ай-яй-яй! Как же это тебя угораздило?

– Хотел помочь тебе, но ты отказалась от моих услуг… Что ж, тем лучше для меня. Если честно, нет никакого желания лезть под землю.

– Так в чем же дело? Можешь вернуться, взять такси…

– Да нет, я не про метро. Я про бункер, из которого пропали люди. И про подземный ход, в который утащили твоего Валеру…

– Кто утащил?

Вика резко остановилась, но не успела посмотреть на меня удивленными глазами: кто-то сзади наскочил на нее, и она потеряла равновесие. Одной рукой я поймал ее, а другой оттолкнул мужчину в толстых роговых очках. Удивительно, но мне стало обидно за девушку, и я едва не посоветовал прохожему сменить очки. А ведь, по большому счету, не он был виноват…

– Ты так резко не тормози.

– А ты глупости не говори! Кто мог утащить Валеру?

– Ты не поверишь, поэтому я лучше промолчу…

– Кстати, неплохая идея.

Вика посмотрела на меня с улыбкой, с которой женщины обычно говорят колкости мужчинам. Но вдруг она решила, что я могу обидеться и уйти, поэтому судорожно схватила меня за руку. Правда, тут же отпустила ее. Но знак уже подан. Она не хотела, чтобы я уходил. А мне и деваться некуда, ведь нам в любом случае по пути. Да и разговор еще не закончен…

Мы спустились на станцию, вышли на платформу, по которой в направлении подъезжающего поезда двигались люди. Гулкий шум вокруг, тонущие в нем обрывки чьих-то разговоров. И тонны земли над головой. Но здесь не страшно, потому что есть свет в конце этого тоннеля – как образно, так и буквально. Из глубины тоннеля нам навстречу как раз и двигался луч света.

С мерным гулом поезд выбрался из темноты на свет, вытянулся во всю длину, распахнул двери. Вика легонько коснулась моего запястья и, ничего не говоря, шагнула в гущу людей, что стремились занять место в вагоне. Она звала меня за собой, и я не хотел отказываться от предложения…

Мы встали у закрытых дверей. Рядом с Викой стоял растрепанный верзила с тонкой шеей и крупным кадыком. Мне показалось, что сейчас он как бы невзначай прижмется к ней, и я неожиданно для себя, обняв девушку за талию, привлек ее к себе. Но тут же спохватился и убрал руку. Вика сделала вид, что ничего не заметила, но так и осталась стоять вплотную ко мне. Я почувствовал запах ее волос, кожи и еще вчерашний, еле уловимый аромат духов. Видимо, сегодня она так спешила, что забыла про парфюм. Или просто времени на него не хватило.

– Мне кажется, сегодня ты поздно встала, – тихонько сказал я.

– Не то слово, – кивнула она.

Поезд тронулся, ее качнуло, и она еще плотней прижалась ко мне. Что ж, я не против…

– Гуляла допоздна? Или в чатах застряла?

– А ты разве не следил за мной?

– Следил, но недолго. В половине девятого вечера ты пришла домой, а в девять я уже уехал…

– Знаешь, мне вчера казалось, что за мной следят. Но я не думала, что это ты…

– А здесь, в метро, тебе не кажется, что за тобой следят?

– Шутишь? – скупо улыбнулась Вика и озадаченно оглянулась по сторонам.

И даже от меня слегка отодвинулась.

– Кто за мной может следить?

– Само метро. Это большой живой организм. Или нет?

– Организм. Но не живой.

Поезд остановился; из вагона никто не вышел, зато пассажиров прибавилось.

– Живой или не живой, но мы в утробе этого организма. Вдруг он превратится в спрута и начнет нас всех переваривать? Вагон окутается желудочной слизью, растворится в ней вместе с нами…

– Да ну тебя!

Вагон снова тронулся, и Вика снова вплотную приблизилась ко мне.

– Ну, вот мы и перешли на «ты», – заметил я.

– Это ничего не меняет.

– В смысле?

– Я уже обратилась к сыщику, который мне поможет.

– Но договор еще не заключен.

– Устный – заключен. Привычка у меня дурная: если дала слово, обязательно сдержу…

– По мере возможности.

– В логике тебе не откажешь… А прижиматься ко мне не надо!

Я действительно так плотно прижался к Вике, что едва вместе с ней не навалился на верзилу. Но не я в этом был виноват, а сила инерции. Это поезд резко вдруг сбавил ход. А потом и свет в вагоне вдруг погас.

– Мамочки! – на высокой визгливой ноте раздался чей-то женский голос.

– Террористы! – заголосил какой-то мужчина.

Я уже помог Вике восстановить равновесие, но так и продолжал обнимать ее за талию. Да она и сама испуганно прильнула ко мне.

– Смотри!

За окном тянулась станция метро с блочными стенами, перед глазами смутно мелькали прямоугольные колонны, поддерживающие не очень высокий свод. Ни мрамора здесь, ни гранита, только железобетон и пыль.

Едва эта станция пропала из вида, как поезд снова стал набирать скорость, и в вагонах загорелся свет. Но это не избавило меня от жутковатого ощущения.

– Что это было? – потрясенно спросила Вика.

– Подтверждение.

– Чему?

– Тому, что метро – живой организм.

– Я видела эту станцию, но чтобы так… Поезд не должен был здесь тормозить…

– Это не поезд, это метро его затормозило…

– Ты нарочно меня пугаешь?.. Странный ты какой-то!

В знак протеста она отодвинулась от меня, но тут же прилипла ко мне снова. Как будто магнитом ее притянуло.

– Почему странный?

– Вчера мне нагрубил. Сегодня ходишь вокруг да около…

– Ну да, намекаю, что могу тебе помочь. Хотя совсем не уверен, что смогу найти твоего брата… А вчера я думал, что ты ведешь против меня опасную игру.

– Какую игру?

– Опасную… Дело в том, что на меня покушались. Хотели убить.

– Кто?

– Дети подземелья… Ну, не совсем дети. И не они, а дядя, который ими управляет. Злой дядя. Есть обычное метро, а есть засекреченное. Так вот, промежуточная станция, которую мы сейчас проехали, к засекреченному метро не относится…

Вика озадаченно смотрела на меня. Похоже, она решила, что я тронулся умом. Какие-то дети, какой-то злой дядя, и при чем здесь промежуточная станция? Что ж, она права: бессвязная речь – первый признак слабоумия. Но я-то знал, к чему завел этот разговор.

– Знаешь, откуда я это знаю? Валера мне рассказал. Да-да, твой брат… Почему, думаешь, ты показалась мне подозрительной? Потому что я не мог поверить, что ты случайно обратилась ко мне… И сейчас не очень верю. Не нравится мне тот человек, который дал тебе номер моего телефона. Но, я так понимаю, тебя использовали втемную. Ты вправду Вика Полесьева, ты вправду ищешь своего брата. И не знаешь, что я был вместе с Валерой в том злосчастном бункере, в котором все и произошло…

– Что произошло?

– Твой брат не был экскурсоводом. Но, возможно, он действительно работал на организаторов тура. Провокатором работал… Программа там, в бункере, такая: нужно три дня под землей провести, как будто наверху атомная война идет. Но так не очень интересно, когда знаешь, что на самом деле войны нет. Значит, нужно ее придумать. Для этого и создается инсценировка ядерного взрыва. По телевизору прокручивают якобы экстренный выпуск новостей; женщина, внешне похожая на известного диктора, рассказывает, что с борта подводного крейсера в сторону Америки несанкционированно вылетела ракета с ядерным зарядом. Затем вдруг выясняется, что Америка открыла ответный огонь… Телевизор показывает плохо, изображение расплывается, и трудно понять, настоящий это диктор или нет. Поэтому первая часть Марлезонского балета сыграна удачно, мы поверили, что началась война. Но веру нужно поддерживать, и тут в дело вступает твой брат. Он бросается к двери, чтобы спасти свою мать и свою сестру, привести вас к нам в бункер. И знаешь, красиво все разыгрывает!.. Я бы и не догадался, что это его работа, если бы ты не сказала. А теперь понимаю, зачем он стращал нас россказнями о нейтронной боеголовке, о диком уровне радиации. Я действительно поверил, что у меня началась лучевая болезнь… Честно сказать, я не в претензии к твоему брату. Он сделал свое дело: я получил бешеный заряд адреналина. Знала бы ты, как здорово было узнать, что на самом деле никакой войны не было! Только узнал я об этом уже в больнице. Я путался в подземных лабиринтах, уверенный, что Москва лежит в руинах…

– Я не понимаю, что ты говоришь, – мотнула головой Вика. – Где Валера?

– Все ты понимаешь. Только не веришь. Представляю, что ты скажешь, когда услышишь про подземных зомби…

– Что за дурная привычка не отвечать на вопросы? Где Валера?

– Где-то под землей. Глубоко-глубоко. Я шел за ним, но не дошел…

– Что ты такое говоришь? Где Валера?

Вика спросила негромко, но в ее голосе четко угадывались истерично-надрывные ноты.

– К нам в бункер ворвались какие-то патлатые люди с гниющими лицами. Это сейчас я назвал их детьми подземелья, а тогда я иначе как упырями их назвать не мог… Да и не люди это были, а зомби со стеклянными глазами. Они были грязные, в грязи, потому что копали тоннель, чтобы пробиться к нам; потом взорвали дверь. Это был настоящий кошмар…

Я рассказывал под стук колес, в шумном тоннеле, глубоко под землей. Может, потому ясно увидел перед глазами гниломордых упырей, Валеру, которого кто-то из них зацепил киркой… Я ощущал холодящее присутствие кошмара наяву; мне вдруг стало казаться, что поезд сейчас остановится и в вагон ворвутся подземные зомби. И кирки в ход пойдут, и лопаты, и ломы…

– Один урод за девушкой гнался, Валера его толкнул. Девушка убежала, а сам Валера попал в лапы к упырям… Я пытался ему помочь, но их было слишком много… Я потом шел за ним, по штольне, которую проделали упыри. Я слышал его голос, но догнать его не смог… Не стал догонять. Страшно мне было. И сейчас страшно. Хотел бы найти Валеру, но страшно спускаться под землю…

– Я тебе не верю, – мотнула головой Вика.

– Мурзин мне тоже не верит. Никто не верит… А ведь меня пытались убить. Когда я лежал в больнице. Это была девушка. Такая же симпатичная… нет, красивая, как ты. Она хотела сделать мне смертельный укол, но я вовремя ее остановил. Она была зомби, у нее стерто сознание. Она не понимала, что делала, действовала по чьему-то приказу… И тобой тоже могли управлять. Поэтому я вчера пытался вывести тебя из душевного равновесия, чтобы посмотреть, зомби ты или нет.

– Ты несешь какую-то ересь!

– Как знаешь…

Я разочарованно пожал плечами и повернулся к Вике спиной. Не верит и не надо. Мне же лучше: не будет повода лезть под землю, чтобы найти Валеру…

Впрочем, я и не собирался лезть под землю. Безнадежное это дело. Но мне нужно было найти человека, который дал Вике мой телефон. Не случайной была их встреча, и меня он знал вовсе не потому, что я нашел чью-то дочь… Возможно, этот человек и натравил на меня зомби, потому что видел во мне опасность. Возможно, именно он стоял за страшными событиями в бункере. Может, он разговаривал с плененным Валерой в подземелье, куда его доставили, узнал про его сестру, выследил ее, навязал ей свою помощь с тем, чтобы она вышла на меня…

Но как я могу найти этого человека, если Вика не верит мне? Она не сможет мне помочь, если будет считать меня психом.

Мы проехали несколько остановок, прежде чем Вика дернула меня за рукав.

– Ты обиделся?

– Нет… Правильно говорил твой брат, что темные силы смогли убедить нас в том, что их не существует…

– Да, он говорил это, – встрепенулась девушка. – Он копался в Интернете, читал что-то про московские подземелья, про чудовищ, которые якобы в них обитают… И про темные силы сказал… Неужели все это правда, что ты говоришь?

– Давай помолчим, – предложил я и приложил к губам палец.

– Почему?

– Темные силы обитают под землей, здесь, в метро. Они могут услышать, что мы про них говорим. Ты же не хочешь, чтобы к нам в вагон ворвались упыри с кирками?

– Нет, – прошептала Вика, прижимаясь ко мне.

Про темные силы я сказал скорее в шутку, чем всерьез. Чтобы произвести на Вику гнетущее впечатление, волной которого можно бы смыть с нее сарказм. Но мне и самому стало не по себе. И захотелось поскорее выбраться из темного метро на светлую поверхность.

– А веришь, что это может быть? – шепнул я, вплотную приблизив губы к ее уху.

– Кажется, да… Верю.

Она действительно поверила мне. Но когда мы вышли из метро, все вдруг изменилось. Как солнечный свет прогоняет вампиров, так он выкурил из ее сознания суеверные страхи.

– У тебя есть фотографии? – спросила она.

– Какие фотографии? – не понял я.

– Фотографии, где ты с Валерой. И эти упыри, которые напали на вас… Ты же мог снять их, например, на телефон. У тебя же был мобильник.

– Был.

– А камера в нем?

– И камера была. Хорошая камера. Я же сыщик, мне без камеры никак нельзя. Только я тогда в отпуске был. И ни за кем не охотился. И твой Валера меня совершенно не волновал, чтобы фотографироваться с ним…

– Да, но упырей ты мог снять.

– Обязательно бы снял. Если бы это было шоу. Но все было по-настоящему! И взрыв, и упыри – все произошло так быстро, что никто ничего не понял…

Я действительно мог воспользоваться телефонной фотокамерой, но не до того мне тогда было.

– И потом, я совершенно не был уверен, что выживу. И не думал, что должен буду отчитаться перед тобой.

Я попытался свести разговор к шутке, но Вика даже не улыбнулась. Она посмотрела на меня с напряжением запутавшегося человека. Она хотела знать, где в моих словах правда, а где вымысел или даже наглая ложь.

– Были бы фото, я бы тебе поверила, – непреклонно сказала она.

– Хочешь, я расскажу тебе, как выглядел Валера? У меня есть специальная программа, мы можем составить его фотопортрет…

– Ты узнал, что я наняла детектива, ты узнал, где я живу. Ты мог найти фотографию Валеры…

– Зачем это мне нужно?

– Не знаю… Я знаю только, что ты заморочил мне голову.

Она вдруг поняла, что идет под руку со мной, и отшатнулась от меня, как от прокаженного.

– Влез в доверие…

Вика охлопала себя по карманам джинсов, как будто это была юбка, под которую я тоже влез… А как я еще иначе мог объяснить ее жест?

– Да, влез в доверие, чтобы охмурить тебя своей платонической любовью, – не очень весело улыбнулся я. – Знаешь, с тобой интересно… Давай так: ты не веришь мне, но я верю тебе. Ты поможешь составить мне фотопортрет человека, который дал мне твой адрес, и я от тебя отстану…

– Отстанешь? – спросила она, приложив палец к наморщенному лбу. – Э-э, а как же Валера?

– Им займется Денис Федорович.

– Но ведь он же ничего не знает!

– Он ничего не знает, а я все вру… Может, тебе надо еще в какое-нибудь детективное агентство обратиться?

– Э-э, но ты же говорил, что был с Валерой в бункере…

Мне вовсе не хотелось заходить на следующий круг объяснений. Сейчас Вика поверит мне, а потом снова шарахнется от меня, как от ненормального. Поэтому я решил форсировать события.

– Давай так: ты поможешь мне, а я помогу тебе. Ты расскажешь, как выглядит человек, который сообщил тебе номер моего телефона. А я свяжусь с Денисом Федоровичем и расскажу ему все, что знаю про твоего Валеру. А уж он там решит, верить мне или нет…

– Значит, ты нарочно морочил мне голову, чтобы найти этого человека? – возмутилась Вика.

– Это не я морочу тебе голову, это темные силы мешают тебе поверить в подземных людей. И тебе мешают, и Мурзину, а дело стоит на месте. И твой брат сейчас гниет где-то под землей. Ты думаешь, ему там курорт в карстовых пещерах организовали? Его тоже превратили в зомби, он тоже долбит киркой землю. Если еще жив… Я знаю, что произошло там, в бункере, и поэтому меня хотят убить. Девушка-киллер сейчас под следствием. Я дам тебе телефон следователя, который ведет это дело… Или хочешь, мы вместе съездим к нему, он покажет тебе это зомбированное существо… Надеюсь, ты поверишь следователю, если он скажет, что на мою жизнь покушались?

– Э-э… Ну, покушались, и что?

– Темные силы покушались. Но у них ничего не вышло. Тогда они взялись за тебя. Это они направили тебя ко мне. Зачем, я пока точно не знаю. Знаю только, что дело нечисто. И боюсь, что теперь опасность угрожает не только мне, но и тебе…

– Ты нарочно меня пугаешь? – не на шутку разволновалась она.

– Нет. Просто ты должна знать, в какую историю влезла.

– Зачем кому-то втягивать меня в какую-то историю?

– Чтобы вместе с тобой втянуть туда и меня. Куда-то втянуть… Сначала я должен буду показать тебе, где все это произошло.

– Что произошло? – спросила Вика.

Но я даже ухом не повел в ее сторону: сейчас я разговаривал не с ней, а с самим собой. Действительно, если я возьмусь за розыски Валеры, то мне как минимум придется спуститься в бункер, где все и произошло. Или самому спуститься или вместе с Викой, чтобы на месте рассказать ей, как все было… Уж не этого ли хотел незнакомец, представляющий темные силы подземелья?..

– Мы туда спустимся, там и останемся, – с отрешенным видом вслух подумал я.

– Ты точно сумасшедший!

– Да, наверное… И будет лучше, если твоего брата будет искать Денис Федорович. Пусть он занимается своим делом, а я займусь своим.

– Каким своим?

– Твой брат – хороший парень, но я не мог помочь ему в прошлом. Вряд ли смогу помочь в настоящем. Может, я и эгоист, но меня сейчас больше беспокоит собственная безопасность. Да, я эгоист. Сумасшедший эгоист… Ты не поможешь сумасшедшему эгоисту? Мне нужен фотопортрет человека, который дал тебе мой номер. Больше от тебя ничего не требуется…

– Хорошо. У меня в компьютере есть программа фоторобота, я могу попробовать. Могу сбросить тебе на мыло… Намыль мне адрес, вечером будет фотопортрет. Не знаю только, насколько удачный. Я ведь его почти не помню…

– Вспомнишь.

Я протянул Вике свою визитку с номерами телефонов, факса и адреса электронной почты. На этом мы и расстались.

Не похоже, что Вику зомбировали, но ее уже, скорее всего, используют втемную. И, кажется, она не справляется со своей задачей. Она должна была нанять меня, в поисках Валеры я должен был спуститься под землю, там бы меня и накрыли… Но розыском ее брата занимается посторонний детектив, у меня перед Викой никаких обязательств нет, и можно смело оставаться в стороне. Значит, под землю в самом ближайшем будущем я не спущусь… Значит, возможно, Вику могут перепрофилировать. И тогда она может стать еще одной девушкой Что…

3

Солнце за бортом палило нещадно, разогревая железный кузов моей рабочей машины. Но в салоне тихонько работал кондиционер, охлаждая воздух и мало-помалу высушивая изнутри топливный бак. Я сидел в удобном кресле, слушая, как Вика щелкает клавишами на своем компьютере.

Позавчера я дал ей не только свою визитку, но еще и вживил «жучка» в ее сумочку. По закону я не имел на это права, но делать нечего – ведь мне нужно было держать девушку под контролем. Потому и машина моя стояла под окнами ее офиса. Потому и видеокамеры из специальных гнезд под крышей моего микроавтобуса направлены на дверь здания и площадку перед ним. И еще лазерный звукосниматель устремлен в сторону окна, за которым работает Вика. Время от времени она покидала свое рабочее место, оставляя сумочку, ходила по кабинетам, перетаскивая с места на место бумаги. Мало ли, вдруг позвонит ей кто-то в этот момент. Кто-то очень нужный для меня…

Но пока что она перезванивалась с мамой, разговаривала с Денисом Федоровичем, который, развив бурную деятельность, так и топтался на месте, трепалась с подругами. Ни мужа у нее не было, ни парня, с которым она могла бы поговорить по душам. И в офисе у нее не было друга…

Вика смогла составить фоторобот человека, который дал ей номер моего телефона, и сбросила его мне на электронный адрес. Но этот портрет мне ни о чем не говорил. Не знал я этого субъекта.

Но этот человек мог существовать в ее жизни. Он мог находиться в прямом с ней контакте или, как я, наблюдать за девушкой издалека, чтобы в определенный момент выйти на нее, как охотник на зверя. Поэтому я и установил за Викой наблюдение. Утром встречал ее возле дома, тенью следовал за ней, а проводив до самого офиса, занимал место в своей машине.

Обедала Вика в офисе, в течение дня из здания не выходила, так что я до вечера находился в машине, чтобы затем невидимым хвостом отправиться за ней по обратному маршруту.

В наушниках послышался шорох – похоже, Вика полезла в свою сумочку. Затем запищали клавиши набора номера… Обычно Вика пользовалась телефонной книгой, а это немного другие звуки. Да и мобильник обычно лежал у нее на столе, и за ним совсем не обязательно было лезть в сумочку. Значит, она доставала оттуда номер телефона, возможно, визитку…

В общем, я не удивился, когда зазвонил мой телефон.

– Привет! – услышал я ее голос.

– Кто это? – скучающим тоном спросил я.

– Вика, – чуть сконфузилась она. – Не узнал?

– Извини, номер твой в память не вбил… Хотя голос твой, да.

– Ты больше за мной не следишь?

– А надо?

– Тебе не интересно узнать, какие успехи у Дениса Федоровича?

– Нет никаких успехов.

– Значит, все-таки следишь, – обрадовалась, как показалось мне, Вика.

– Это и так ясно. Твоего брата найти нереально.

– Ты думаешь? – загрустила Вика.

– Почти уверен.

– Почти – это еще не совсем… Денис Федорович обращался к Мурзину, нет у того никаких списков.

– Значит, я псих.

– Нет, он сказал, что Мурзин темнит. И фамилия Полесьев ему знакома. Только он это скрывает. Зачем, непонятно…

– Дело ему закрыть поскорей нужно. Там и так шесть трупов, а еще пятнадцать пропавших… Ну, и один в коме…

– Но так же нечестно!

– Попробуй объясни это Мурзину. Я пробовал, бесполезно.

– Мне кажется, что ты говорил правду.

– И что?

– Ты должен мне помочь. Можно я зайду к тебе после работы?

– Ну, если есть желание…

– Это не желание, это необходимость. Я должна найти брата! Мама совсем уже плохая, она окончательно сляжет, если я его не найду…

– Когда тебя ждать?

– Я сегодня в четыре могу освободиться…

– Хорошо, буду тебя ждать в начале пятого.

Я положил трубку, посмотрел на часы. Два часа сорок восемь минут пополудни. Скоро Вика будет у меня дома, а я там два дня уже не убирался. К тому же сегодня пятница, в субботу и воскресенье она работать не будет, и нет смысла держать машину под окнами ее офиса. Микроавтобус надо ставить в гараж, а самому подниматься в квартиру и наводить там порядок. Влажная уборка не помешала бы.

И все-таки я удержался от искушения отправиться домой, решил-таки остаться и проследить за девушкой. И не пожалел об этом.

Вика вышла из офиса в четыре минуты пятого. Волосы распущены, глаза накрашены, губы блестят, походка легкая, будто летящая. Кажется, шла она не на деловую встречу, а на свидание…

Она была увлечена своими мыслями – возможно, обо мне. Я же невольно залюбовался ею. И мы оба не заметили, как у нее на пути вдруг появился мужчина в темно-синих джинсах и бежевом льняном пиджаке.

Он встал ко мне спиной, но лицом к Вике.

– Вы?!

Она остановилась, оробело глядя на него, шагнула назад.

– А я думаю, вы это или не вы!

Ее голос я слышал хорошо, его – хуже, потому что он находился в трех-четырех шагах от «жучка» на ее сумке. Но чувствовалось, что говорит он весело, бодро.

– Смотрю, как на крыльях летите, ничего вокруг себя не замечаете…

Надо же, даже посторонний мужчина это заметил. Хотя какой он посторонний, если Вика его узнала?

– На свидание спешите?

– Нет, на деловую встречу, – оглянувшись по сторонам, качнула головой Вика.

Не нравился ей этот товарищ, пугал он ее, потому и озирается она в поисках поддержки. Но некому ей помочь, если, конечно, не считать меня. Но я решил пока не обнаруживать себя.

– Далеко идти?

– Да нет, тут рядом. Пешком можно дойти.

– Я мог бы вас подвезти.

– Нет, спасибо…

– Мне кажется, вы чего-то боитесь.

– Почему вы здесь? – резко спросила Вика.

– Случайно мимо шел, смотрю, вы идете.

– Не случайно… Извините, мне нужно идти!

– Но я мог бы вас подвезти.

– Спасибо, не нужно.

– Да ладно вам! Не нужно меня бояться.

Мужчина взял ее за руку, но Вика вырвалась.

– Я сейчас буду кричать!

– Ну, зачем же так нервно реагировать? – с заметным раздражением упрекнул ее мужчина.

Я едва удержался, чтобы не выйти из машины и не начистить ему вывеску. Но я понимал, что человек этот появился здесь неспроста. И даже не удивился, когда узнал в нем того самого, что навел на меня Вику. Он повернулся ко мне лицом, протягивая руку вслед уходящей девушке, и я смог рассмотреть его. Плоский верх черепа, густые треугольные брови, маленькие, близко посаженные глаза, тонкая переносица, широкие брови, раздвоенный подбородок. Взгляд его выражал досаду и разочарование, но в нем я видел еще и уверенность в том, что ситуация обязательно будет исправлена. Ситуация, в которой он пытался затянуть Вику в свои сети. Но пока ему это не удалось. Пока…

Вжик-вжик!.. Фотокамера у меня под рукой, аккумулятор полностью заряжен, и руки у меня быстрые… Вжик-вжик! Без фотографий в моей работе нельзя.

Но главное, что этот человек попал в мой объектив. Неспроста же я два дня караулил Вику, ходил за ней по пятам. Все-таки выследил я его, загнал за флажки, осталось только за шкирку взять. А ведь мог и неделю на него убить, даже две. Но мне повезло – управился в два дня. Лишь бы сейчас не напортачить.

Подозрительный незнакомец не стал преследовать Вику, направился к машине, которая находилась недалеко от моей, на другой стороне улицы, но в пределах прямой видимости. Сел в джип «Ниссан», на который я направил невидимый луч лазерного звукоснимателя. А только я его наставил, как позвонила Вика. Правда, на вызов я отвечать не стал.

– Она ушла… – услышал я дребезжащий, похожий на механический голос. – Не захотела ехать… Что Гога, Гога?.. Ты лучше спроси, почему я должен этим заниматься. Я же не виноват, что Юра ногу сломал… Ты занят. Все заняты… Ладно, проехали… Да, так и ушла. Я к ней, она от меня… Ты же знаешь, если я взялся за дело, то доведу его до конца. Даже если этим делом должен заниматься кто-то другой…

Мужчина завел машину, и в наушниках послышался шум вибрации, заглушающий голос. А потом внедорожник тронулся с места, развернулся и направился вслед за Викой.

Я не зевал и тут же направился за ним.

Врать не буду, согрешил я за день с парой пива. Но за руль я держался уверенно, а нарваться на гаишника в Москве практически невозможно. Как это ни странно, на столичных улицах днем они встречаются очень редко, ночью их гораздо больше. Основная опасность заключалась в стационарных постах на выезде из города и в сторону области…

«Ниссан» остановился перед троллейбусной остановкой, к которой подходила Вика. Я припарковался неподалеку, стал готовить к выстрелу специальный пневматический пистолет. Одной рукой я достал его из гнезда под сиденьем, а другой набрал номер Вики.

– Ты почему не отвечаешь? – взволнованно спросила она.

– Занят был.

– Тут такое!..

– Знаю! Ты сейчас ко мне домой иди! Ключ у соседки в тридцать седьмой квартире. Я ей сейчас позвоню, скажу, что ты будешь, – скороговоркой проинструктировал я девушку.

– Что ты знаешь?..

– Если он к тебе сейчас подойдет, кричи, убегай, но ни в коем случае не садись к нему в машину… Так, он уже выходит! Оружия при нем вроде нет!

Я увидел, как из «Ниссана» выходит Гога, он же Гоша или Жора. Осветив лицо ликующей улыбкой, он направился к Вике, что уже просматривалась в потоке спешащих к остановке людей.

– Я рядом, если что.

– Ты что, все-таки следил за мной? – радостно возмутилась девушка.

– Удачи!

Я не стал отключать трубку, а всего лишь бросил ее на сиденье; сам же высунулся из машины, вставил ствол пистолета в зазор между открытой дверью и передней стойкой, прицелился и выстрелил под пятое колесо «Ниссана», угодив точно в щель между бампером и пластиковым футляром запаски. Радиомаяку там самое место.

Наушник от приемного устройства я надел в тот самый момент, когда Вика закричала, убегая от Гоги.

– Помогите! – услышал я.

Несолоно хлебавши, мужчина вернулся обратно в машину, но на этот раз не стал никому жаловаться по телефону. Зато себе под нос пробурчал что-то вроде: «Никуда ты, штучка, от меня не денешься…» Или не штучка, а что-то созвучное и более резкое…

Я поднял трубку с сиденья, но услышал в ней короткие гудки. Позвонил Вике, услышал ее голос.

– Где он? – чуть не плача от переживаний спросила она.

– В машину вернулся.

– Ты его видишь?

Я промолчал.

– Ты, правда, думаешь, что он опасен?

– Ты тоже так думаешь.

– А кто это такой?

– Он знает, где ты работаешь. Он знает, где ты живешь. Так что к себе домой пока не иди. Побудь пока у меня. Вернусь, поговорим…

– Когда ты вернешься?

– Пока не знаю.

Мне нужно было выследить Гогу, чтобы узнать, где он живет. Навести о нем справки, выяснить, чем он дышит и на каком уровне – на земле или глубоко под ней. Для этого я и прицепил к его машине радиомаяк, сигнал от которого подавался и на монитор моего бронированного ноутбука, и на экран спутникового навигатора, который сейчас находился прямо перед моими глазами.

«Ниссан» выехал на дорогу, и я спокойно последовал за ним, не опасаясь быть обнаруженным. Сигнал с маячка не терялся, и я свободно мог держаться от преследуемого внедорожника на безопасном для себя расстоянии. К тому же Гога ехал в сторону метро, где, видимо, собирался перехватить Вику.

Но нет, он проехал мимо станции метро, свернул в сторону Садового кольца. Лето, конец рабочего дня – кто-то стремится домой в область, кому-то нужно на дачу, – так что в сторону МКАД выстроилась огромная очередь из машин. Зато в обратном направлении дорога была свободна. Мы ехали довольно быстро, я соблюдал безопасную дистанцию, поэтому не мог держать объект под прицелом лазерного звукоснимателя, хотя и неплохо было бы услышать, о чем он говорит с человеком, которому пожаловался о своей неудаче с Викой. Если это его босс, то, судя по тону, Гога был с ним на короткой ноге. Но, скорее всего, это были две примерно равные величины в непонятной пока для меня иерархии.

Мы выехали на Садовое кольцо, затем оказались на улице Красина, что в районе Тверской. «Ниссан» остановился возле старого десятиэтажного кирпичного дома с потемневшими от времени стенами. Во дворе сосны, высотой больше, чем сам дом, березы, липы; деревьев было так много, что солнечный свет едва проникал сюда. И подъездная дорога узкая, так что Гоге, чтобы поставить внедорожник, пришлось въехать левыми колесами на тротуар. Я повторил его маневр.

К этому времени я уже был в полной боевой готовности. Парик на голове, усы под носом, а под нижней губой – специальная резиновая прокладка, чтобы визуально увеличить подбородок.

Дверь в подъезд открывалась с помощью «тач-мэмори», но это не проблема. В арсенале у меня был универсальный домофонный ключ, и я проник в дом вслед за Гогой незаметно для него. Я увидел, как он открывает дверь квартиры на первом этаже и с хозяйским видом входит в нее. На этом мое путешествие по подъезду и закончилось.

Неплохо было бы проникнуть к нему в квартиру, чтобы установить прослушивающие устройства. Но у меня был лазерный звукосниматель, и это решало проблему. Впрочем, я могу залезть в телефонный щиток, чтобы взять на прослушку линию связи. Для меня это не сложно, но требуется время. А мне очень хотелось услышать, о чем и с кем он сейчас говорит. Если, конечно, в квартире, кроме него, кто-то был. Да и позвонить он мог, своему шефу например.

Я вернулся в машину, направил на окно его квартиры невидимый шпионский луч, но услышал только звуки, которые мог производить человек, хозяйничающий в своей квартире. Дверца шкафа скрипнула, полилась вода из крана, зашумел закипающий чайник… По всей видимости, Гога жил один, и ему не с кем было разговаривать.

Но все-таки я дождался, когда он возьмет в руки телефонную трубку, и услышал его голос.

– Костян, привет… Да, это я… По девятке все нормально… Ну, почти нормально. Следствие глохнет… Да, Платона убрать надо, тогда совсем заглохнет… Работаем… Нет, он отфутболил девчонку. Не хочет заниматься этим делом. Она к другому спецу обратилась… Думаю, не хочет рисковать. И ведет себя спокойно… Но я все равно думаю, что его нужно зачистить. Ну, чтобы совсем тему закрыть… Да очень просто. Девчонку заморочим, она к нему домой придет, сделает его, а потом к братцу своему отправится… Да нет, аккуратно все сделаем, отвечаю… Так никто и не говорит, что просто будет. А кому в этой жизни легко?.. Нормально все будет. Обещаю… Отдыхай и не парься. Ну, до встречи!

Он попрощался с одним абонентом и тут же связался с другим.

– Юра, ты мне завтра будешь нужен… Я знаю, что у тебя нога. Ничего, костыли возьмешь… Короче, завтра утром будь у меня… Хорошо бы сейчас этим делом заняться, но я не могу, слишком устал… Да, там и был. Два дня – сплошная ночь. И все сам да сам… Достала меня твоя нога!.. Ладно, завтра утром будь у меня…

Судя по тону, каким с ним разговаривали, Юра был куда меньшей фигурой, чем некий Костян. И он подчинялся Гоге, а не наоборот.

А перед Костяном Гога отчитывался о проделанной работе. О не совсем удачно проделанной работе. «Девятка» – это, видимо, бункер в районе Баррикадной. Следствие по убийству на этом объекте заглохнет, если я успокоюсь. Поэтому и была направлена ко мне Вика, чтобы выяснить, как я отнесусь к тому, чтобы заняться поисками ее брата. Но девушка обратилась к другому детективу, и Гога решил, что я не хочу ввязываться в это дело. И все равно собирался избавиться от меня.

Может, он подсылал ко мне Вику еще и потому, чтобы она втерлась ко мне в доверие. Завтра-послезавтра ей промоют мозги, отправят ко мне домой, я ее впущу к себе в квартиру, и она что-нибудь со мной сделает. Я умру, а она отправится к своему брату. Под землю. А может, и на небеса. Если вдруг в ее сумочке окажется взрывное устройство. Все ведь может быть…

Два дня у Гоги была сплошная ночь. Что это могло значить? А то, что все это время он мог находиться под землей.

«Все сам да сам…» Похоже, Гоге самому приходилось спускаться под землю. У некоего Юры сломана нога, его первый собеседник чем-то занят, Костян где-то на отдыхе…

А под землей у него было много работы, поэтому он очень устал. Выспится за ночь, а завтра отправится на охоту за Викой. И Юру с собой возьмет, не важно, что со сломанной ногой.

И еще из разговора с Юрой можно сделать вывод, что Гоге некогда было вплотную заниматься Викой. Все-таки два дня где-то пропадал. Но тем не менее он знал, что девушка отказалась от моих услуг. Значит, если не он, то кто-то держал ее в поле зрения. Возможно, прослушивал ее телефон… Но, скорее всего, следили за ней не очень пристально, иначе бы Гога знал, что я сам наблюдаю за ней. Также он мог бы узнать, что я сел к нему на хвост. Но нет, он находится в неведении, и это большой плюс для меня.

Костян, Гога, Юра… Обычные с виду люди, живут на земле, общаются между собой по телефону, но именно они стоят за убийствами в бункере на Баррикадной, на них работают люди, которых захватили в плен зомбированные землекопы… Я не знал, зачем им все это нужно. Но я уже могу догадываться, что следователь Мурзин помогает спустить следствие на тормозах. Им нужно, чтобы катастрофа в бункере поскорей подернулась плесенью забвения. А может, им нужен сам бункер, который после случившегося кошмара останется бесхозным. Но для того, чтобы Мурзин смог пустить следствие под откос, им нужно успокоить меня, а точнее, упокоить. И настроены ребята, судя по всему, очень решительно.

Одно успокаивает: здесь, на поверхности Москвы, у них не очень получается с оперативной деятельностью. Там, под землей, они смогли разговорить Валеру, через него выйти на Вику, чтобы использовать ее в своей игре. И здесь у них вроде бы неплохо выходило: Вику на меня смогли вывести; установили за ней наблюдение, выяснили, что розыском ее брата занялся детектив со стороны. А сегодня Гога еще и вышел на нее, попытался затащить в свою машину. Все бы ничего, но меня они вычислить не смогли. Поэтому я здесь, поэтому смог прослушать очень важный телефонный разговор, который проливает свет на мои догадки и подозрения…

Я пока что опережаю противника на шаг, а не наоборот. И это не может не радовать. Хотя и расслабляться ни в коем случае нельзя. Противник у меня не всесильный, с ним можно и нужно бороться, но все-таки он способен на многое. Один неверный шаг, и я могу отправиться под землю – живым на сотню метров, мертвым всего на два…

И еще меня очень интересовал Костян. Кто он такой? И где он сейчас находится? Отдыхай, сказал ему Гога, отдыхай и не парься. А я знал одного такого Костю, который отдыхал сейчас на Маршалловых островах…

Костя, Костя… Не захотел он марать об меня свои руки, поэтому и не стал отравлять коньяк, хотя и мог. Он просто отправил меня в бункер, обитатели которого должны были стать жертвами подземных людей. Людей, из которых он сделал бездушных зомби…

Можно было представить, как он расстроился, когда узнал от Оксаны, что я выжил. Так, наверное, разозлился, что сразу же направил по мою душу зомбированную девушку из своего живого арсенала. Не знаю, сам он кодировал ее или кто-то, но несчастная девушка разговаривала с ним.

Он позвонил мне, когда Мурзин ее допрашивал. Хотел узнать, жив я или нет. А я, когда вынимал трубку из кармана, случайно нажал на клавишу громкоговорителя, и девушка услышала его голос. Поэтому она и набросилась на меня. Что-то сработало в ней, потому и пришла она в действие. И неважно, что руки у нее были связаны. Рефлекс ею тогда двигал. Рефлекс, вложенный в нее Костей… Девушка могла проколоться, вложенный в нее код мог не сработать, и тогда бы она сдала Костю, и его бы обвинили в организации убийства. Поэтому он и отправился на Маршалловы острова от греха подальше… Здесь, в Москве, за него остался Гога; он и баранов подземных пас, и за мной охотился.

А Костя хотел избавиться от меня, потому что ревновал меня к Оксане. Не зря же наш последний с ним разговор едва не закончился ссорой…

Но неужели ради этого он и учинил весь этот погром в бункере?.. Вряд ли. Слишком это чудовищно и накладно ради того, чтобы справиться с одним человеком. Чудовищно – это еще ладно, но накладно – это точно не для расчетливого Кости.

Может, он собирался убить сразу двух зайцев? И в бункере переполох устроить, и меня заодно в расход списать…

А зачем ему бункер?.. Но и этому легко найти объяснение. Он делает деньги на игорном бизнесе, а его собираются закрывать; значит, надо переходить на нелегальное положение. Вернее, уходить в подполье, как в прямом, так и в переносном смысле. Для этого ему и нужен бункер, чтобы оборудовать в нем незаконное казино. Бункер в районе Баррикадной находится в идеальном состоянии. Его не подтапливают грунтовые воды, и сырость там совсем не катастрофическая; значит, несложно будет сделать капитальный ремонт. На верхнем уровне, в третьем блоке можно сделать ночной клуб, куда будет открыт доступ для всех желающих; бункер связи, этажом ниже, отойдет под казино для избранных… Отличная идея. Но, видимо, ее осуществлению мешали владельцы бункера. Возможно, Костя не сошелся с ними в цене. Поэтому и пустил в ход тяжелую артиллерию.

Но какое отношение Костя имел к подземельям? Я не слышал, чтобы он увлекался этим делом. Но я слышал, что Оксана в студенческую свою бытность общалась с университетскими диггерами. А я точно не знаю, каким образом в ее жизни появился Костя. Может, их кто-то из этих диггеров и познакомил. Может, это был Гога, который работал на него. Или Юра. Или еще кто-то… Может, Костя и подчинил себе этих ребят, чтобы они строили для него подземную империю. Возможно, он хочет объединить в единую сеть все заброшенные бункеры и бомбоубежища Москвы, может, потому и вкалывают на него зомби… Само по себе, занятие это настолько сложное и трудоемкое, что по силам только безумцу. Но кто сказал, что безумен тот, кто бьется головой о стену? Человек с больной головой может быть на редкость умным, спокойным и обходительным…

4

Домой я возвращался с таким ощущением, с каким командир взвода уходит на ночь к молоденькой медсестре из медсанбата, оставляя на передовой своих подчиненных. Вдруг враг в атаку пойдет, а взводного на месте нет…

Но взводный рисковал угодить под трибунал, а я попаду на суд своей совести, если оставшийся без присмотра Гога вдруг безвозвратно исчезнет в неизвестном направлении. Я прокляну себя, если это случится…

Но Гога лег спать. Я слышал, как шуршали простыни, как включился, а затем стих телевизор. Он говорил Юре, что очень устал… К тому же завтра он собирался заняться Викой; значит, если что, его нужно будет караулить около ее дома. В общем, я решил, что беспокоиться за него не стоит, и вернулся домой, где ждала меня Вика.

– Долго же ты! – упрекнула меня девушка.

Она сидела в кресле, забросив ногу за ногу. Локоть покоился на журнальном столике, где на салфетке стояла ваза с дурацкими пластиковыми цветами.

– Я же сказал, что задержусь…

– Поздно уже. – Действительно, часы показывали начало двенадцатого ночи, хотя на улице еще не совсем стемнело. – А у меня мама больная…

– Ты ей звонила?

– Да, сказала, что у подруги заночую…

– Что ж, буду твоей подругой… Ты же с подругами не спишь?

– Когда как, – пристально, с напряжением улыбнулась она.

Взгляд у нее блуждающий, и речь слегка замедленна. Уж не добрался ли до нее Гога?..

Но все оказалось гораздо проще. На полу между столиком и креслом я заметил бутылку со светло-коричневой жидкостью и красной этикеткой. Шотландский виски из моего неприкосновенного запаса.

Я подошел к Вике, встал перед ней на колени. И, приблизив губы к ее уху, прошептал:

– Скажу тебе по секрету, я не сторонник платонической любви.

– Я, если честно, тоже…

Она закрыла глаза, будто в ожидании поцелуя, но я отвел губы от ее лица. От нее действительно пахло спиртным, но я не жадный, могу и еще налить.

– Поверь, виски не самый лучший советчик для девушки, – сказал я, поднимая с пола бутылку.

– Смотря, на что она настроена, – опустив глаза, улыбнулась Вика.

– А на что ты настроена?

Я попытался встать на ноги, но Вика руками обвила мою шею, удержала.

– Мне кажется, что ты сумасшедший, – приближая ко мне чувственно-затуманенную улыбку, прошептала она. – И я сумасшедшая. Потому что здесь… Я хочу знать, что происходит, когда сходятся два сумасшествия…

– Происходит большое завихрение. Но все зависит от полярности нашего сумасшествия. Мы можем завихриться вперед и в будущее, мы можем завихриться вверх, мы можем завихриться вниз, под землю…

– Не хочу под землю.

– Я бы сказал, что тебя хотят туда отправить…

Вике двадцать четыре года, парня у нее нет, но природа требует своего. А тут я подвернулся… И она для меня, в общем-то, удобный вариант. И нравится она мне, и условия для бурной встречи есть. Но, во-первых, не хотелось торопить события. А во-вторых, она должна знать правду.

Я мягко отстранился от нее, взял за руку, помог подняться с кресла, пересадил ее на диван, достал из углового барного шкафа два чистых бокала, наполнил их на два пальца.

– По-американски будем пить или по-русски – нормально, с закуской?

– Лучше по-русски.

Я сел рядом с ней, закинул свободную руку на спинку дивана, обнимая Вику за плечи. Она прижалась ко мне, волосами коснувшись щеки.

– Хотя и по-американски тоже неплохо…

Нужно было подниматься, чтобы накрыть стол, а она явно не хотела, чтобы я уходил.

– По-русски мы еще успеем. Еще не утро. А утром за тобой начнут охоту…

Я залпом осушил бокал, поставил его на столик, полез в карман за диктофоном, на который записал обрывок телефонного разговора, где Гога обещал Косте расправиться и со мной, и с Викой.

– Какая еще охота? – забеспокоилась она.

Я включил диктофон, дал ей прослушать запись.

– Кто это такой?

Вика подобрала под себя ноги, еще плотней придвинулась ко мне, уложив голову на плечо. Я обнял ее за талию и почувствовал, как она дрожит. Это страх, а не возбуждение…

– Не узнаешь голос?

– Нет.

– Этот человек сегодня преследовал тебя. Зовут его Гога… Тут целая схема – он говорил по телефону, звук его голоса вызывал вибрацию стекла, которая затем передавалась на мое приемное устройство… В общем, поэтому его голос трудно узнать.

– Как будто покойник в гробу с кем-то разговаривает…

– Да, с дьяволом разговаривает, место в адском котле бронирует… Этот Гога зомбировал девушку, которая пыталась убить меня. Теперь он собирается зомбировать тебя. Ты убьешь меня, после чего отправишься к своему брату. Только не понятно куда, вниз, под землю, или вверх, на небеса…

– Это все неправда! – зарываясь лицом в мою грудь, мотнула она головой.

– Ты должна знать эту неправду.

– Но мне страшно.

– А чего бояться? Мы предупреждены, а значит, вооружены. Гога теперь не охотник, он теперь дичь… Я с ним завтра разберусь. И насчет твоего брата спрошу. Может, еще не поздно его спасти…

– И его спаси… И меня… Я хочу, чтобы мы завихрились вперед, в будущее… Не хочу вниз, под землю. И вверх нам с тобой рано… Мне страшно. Я не хочу, чтобы мне было страшно. Я хочу, чтобы ты меня завихрил…

Губами коснувшись моего уха, она расстегнула одну пуговицу на моей рубашке, затем другую. Дрожь ее тела усилилась, но заметно ослабла, когда я стащил с нее футболку. Это волна возбуждения погасила страх. Нет в ее мыслях больше Гоги, сейчас она могла думать только обо мне, о том, в чем сейчас нуждалось не только ее тело, но и душа…

Я вспомнил, как Вика шла по улице, какой быстрой и неуклюжей была ее походка, и эти нелепые туфли… Женщине трудно быть женственной, когда она опаздывает на работу. Но нет ничего проще казаться таковой, когда она лежит в постели с мужчиной; ее наготу не заменит никакой даже самый чувственный наряд, в красоте ее обнаженного тела нет ничего вульгарного. И все, что она делает, чтобы ублажить мужчину, кажется таким естественным. И прекрасным…

Но что-то не нравилось в ней моим пластиковым цветам; они стояли в хрустальной вазе за моей головой и о чем-то недовольно шептались меж собой. А может, их возмущало мое поведение? Воспользовался доступностью захмелевшей девушки, дал волю своим животным инстинктам… Может, в чем-то они были правы, но я не пытался заглушить их шелестящий шепот. Напротив, подлокотник дивана все сильней и резче напирал на журнальный столик, ваза раскачивалась все больше, цветы шуршали все громче. И вот они уже не ворчат, они уже орут на меня шепотом. «Хватит! Хватит!»… Но как мне быть, когда нам с Викой хочется еще и еще?

Ваза опрокинулась в тот момент, когда сила чувств ударной волной заглушила в нас все страхи; она покатилась по столу, боком уткнувшись в подлокотник дивана, цветы с шорохом высыпались на пол. И пришибленно замолчали. Им нечего было сказать. Им было стыдно за свое поведение. Зато мы с Викой пресыщенно улыбались, глядя друг на друга…

Женщина должна пользоваться косметикой, но это не всегда уместно. Например, в постели. Не нужна Вике никакая косметика. Совсем не обязательно ей припудривать прыщики под ухом. Лицо у нее теплое, распаренное и розовое, и это естественность новорожденного человека, которую преступно закрашивать и затенять.

Она смотрела на меня разморенно, покорно и благодарно, и этот ее взгляд растрогал меня. Я любовался ее красотой, принадлежащей сейчас только мне, я гладил глазами ее тело, с тихим восторгом запоминая выпуклости, изгибы…

Это эйфория, которая не всегда, но чаще всего наступает после бурного телесного общения. Скоро она может пройти, и тогда мне захочется избавиться от Вики. Выгнать ее я не смогу, потому что взял под свою опеку, но можно под надуманным предлогом скрыться от нее в своей спальне… Такие казусы случаются у меня с женщинами, в которых не хватает внутреннего огня.

Вот как бывает: вроде бы и красота есть, и страсть, и самому хочется выть от восторга в объятиях такой женщины. Но шторм улегся, а в штиле с ней уже и неинтересно. И следующий девятый вал уже хочется пережить с другой…

И только со своей женщиной хочется плыть дальше. С Оксаной мне хотелось, с Ириной, с Наташей. Были еще и другие девушки в моей жизни, с которыми хотелось бы, но не вышло связать свою судьбу. Я очень ценил таких женщин. Они до сих пор волнуют меня… И мне уже хотелось, чтобы Вика вошла в их число. Сейчас хотелось, а это уже верный признак, что я не захочу выгнать ее из своей постели…

– Это, конечно, не мое дело, – спустя время сказала Вика. – Но пластмассовые цветы – плохая примета.

Я кивнул, соглашаясь с ней. Эйфория спала, но мне совсем не хотелось расставаться с ней. А цветы я выброшу, чтобы не было больше несчастий…

Глава пятая

1

Под суд своей совести я не попал: Гога своим примерным поведением избавил меня от необходимости казнить себя за преступную оплошность.

В пять утра я был у его подъезда, а в десятом часу он вышел из своего дома. Посвежевший от щедрого сна, взбодренный хорошей погодой – небо ясное и высокое, воздух чистый и звонкий, как в сосновом бору. Оказывается, даже темные силы радуются светлому дню.

Да и у меня хорошее настроение, такое же бодрое. Ночью немного поспал, в машине чуть-чуть вздремнул в ожидании объекта. Дома меня ждет Вика, и это только радует; хотя, увы, могло быть и наоборот…

Гога уже переговорил со своим Юрой, назначил ему встречу на Героев Панфиловцев, а именно на этой улице живет Вика. Значит, он не знает, что девушка сейчас находится у меня. Что ж, тем лучше…

Радиомаячок исправно подавал сигнал, и я спокойно, без суеты выехал вслед за Гогой на Кольцевую автостраду, свернул на улицу Свободы, затем на Героев Панфиловцев и припарковался неподалеку от знакомой крупнопанельной высотки.

Гога не пытался форсировать события, он просто ждал Вику в машине. Но дождался меня.

Незаметно для него, через заднюю дверь я вышел из микроавтобуса, неторопливым, но бодрым шагом направился к подъезду, универсальным домофонным ключом открыл дверь, вошел внутрь. К Вике домой я подниматься не стал, просто выждал время и с озадаченным видом вышел во двор. Сел на скамейку перед подъездом, закурил, якобы для того, чтобы снять раздражение.

Периферийным зрением я наблюдал за серебристым внедорожником, что стоял неподалеку. Стекла в нем затонированы, но я все-таки надеялся уловить опасное движение. Вдруг у Гоги под сиденьем находится сборная винтовка, вдруг он решил избавиться от меня прямо сейчас… Но если так, вряд ли он будет стрелять через окно, и я должен был заметить, как опустится стекло.

Но был еще другой, более реальный вариант действий Гоги. На него я и рассчитывал, поэтому обрадовался, когда «зверь» вышел из машины и пошел на «ловца», то есть на меня.

Правда, мимо меня он прошел с беспечным видом, подошел к двери, дернул за ручку. Только тогда с виноватой улыбкой обернулся ко мне.

– Извините, а у вас нет ключа?

Ни дать ни взять, волк в лисьей шкуре. Смотрит на меня так, как будто не знает, кто я такой. А ведь знает. И видел меня как минимум на фотографии. И как я дверь открывал, тоже видел.

Взгляд у него спокойный, глаза обычные, ни теплые, ни холодные; и каких-то особых глубин я в них не наблюдал. А ведь этот человек мог владеть искусством гипноза, чтобы вводить своих жертв в безвольный транс. Но даже зрачки в глазах не черные, как у цыган. В общем, я ничего не почувствовал.

Но мне как бы лень было подниматься со скамейки. Со стороны казалось, что я, как сытый кот, греюсь на солнышке.

– Да там просто, набираешь номер квартиры… Какая квартира тебе нужна? – с вальяжной ленцой спросил я.

– Сто сорок вторая.

– Ну вот, набираешь сто сорок вторую… Какая, говоришь, квартира? – изобразил я всплеск тревожно-подозрительных эмоций.

– Сто сорок вторая! – внутренне ликуя, выразил озабоченность Гога.

Похоже, он всерьез решил, что я попался на его уловку. Ведь он же знал, что здесь я из-за Вики, а она в этой квартире и жила.

– А тебе чего там надо? – с возмущением и настороженно спросил я.

– Вика мне нужна.

Иного ответа я и не ожидал.

– Зачем?

– Ну, мы договорились с ней встретиться.

– Зачем? – еще громче и напористей спросил я, поднимаясь со скамейки.

– Ну, зачем встречаются мужчины и женщины?

Гога говорил спокойно, но руки его находились в движении. Казалось он обнимает сзади невидимую женщину, руками нежно лаская ее груди.

– У вас что, роман?

– Да, если вам угодно.

Руки его с груди плавно съехали к тазобедренным изгибам невидимой женщины… Он уже не просто обнимал ее, он прижимал ее к себе, овладевая ею у меня на глазах. Движения мягкие, спокойные, но я вдруг увидел, как Вика отдается ему в интимном сумраке какой-то комнаты.

– А ты знаешь, что я могу тебе за это сделать?

Я вдруг понял, что действительно готов наброситься на него с кулаками.

– Спокойно, волноваться не надо. Я уступлю вам Вику, если вы этого хотите. Главное, не волноваться…

Он плавно повел рукой перед моим лицом, и сквозь толстую тягучую пелену дремотной патоки до меня дошло, что эти его движения не что иное, как магнетические пассы, какими гипнотизер вводит человека в бессознательное состояние. Вывел меня из душевного равновесия, подставил подножку, а теперь ждет, когда я упаду ему в руки, как зрелое яблочко. Тогда ему и Вика не нужна будет. Посадит меня в машину, вывезет за город…. А может, и не станет он меня убивать. Может, я просто вольюсь в ряды подземных мутантов…

– Да я тебя! – пересиливая себя, резко шагнул я к нему.

Схватил его за грудки, но тут же, разжав кулаки, ладонями стал разглаживать помятые лацканы его пиджака. Это были мои пассы, которыми я пробуждал свое сознание.

– Ты не виноват… Это Вика мне голову дурит. В машине она, пойду спрошу…

С заторможенным видом я повернулся к Гоге спиной и вялой разбалансированной походкой направился к своей машине, рискуя пропустить удар сзади. Хорошо, что рядом, прямо напротив подъезда, стоял автомобиль с затемненными стеклами, в которых мой противник отражался как в зеркале.

Не знаю, поверил мне Гога или нет, но он последовал за мной, и мы вместе дошли до моего микроавтобуса.

– Вика! – открывая дверь, крикнул я в глубину салона. – Выходи!

Не дождавшись ответа, с разочарованным видом я повернулся к Гоге и, обескураженно разводя руками, отошел в сторону.

– Нет ее здесь.

Он сунул голову в салон, щедро заставленный шпионской аппаратурой. Может, техника его заинтересовала, может, он хотел проверить, действительно ли здесь нет Вики, так или иначе, он попался в мои сети.

Несильно, но точно я ударил его костяшками пальцев в основание черепа, в место, где затылок сочленяется с первым шейным позвонком. Если переборщить, такой удар мог перебить позвоночный нерв и отправить человека на тот свет, но я всего лишь вырубил Гогу. Затащил его в салон, сковал ему руки за спиной стальными браслетами, усадил в кресло, достал из аптечки склянку с нашатырным спиртом.

Резкий запах привел Гогу в чувство. Он открыл глаза, с удивлением посмотрел на меня.

– Мне кажется, вы перешли границы! – возмущенно протянул он.

Исподлобья глянув на него, я влепил ему пощечину.

– Только интеллигентом, тварь, прикидываться не надо!

– Я буду кричать!

Я снова хлестнул его ладонью по лицу и предупредил:

– В следующий раз врежу кулаком!

И ваткой с нашатырем заткнул ему ноздрю, из которой потекла кровь. Гоге не понравился запах, он дернулся, скривив лицо. Я убрал ватку, кулаком задрал ему подбородок.

– Так и сиди, козлина, – сквозь зубы процедил я.

Действительно, пусть сидит с задранной головой, пусть смотрит в потолок, а не на меня. Знаю я его взгляд… Хорошо, что руки за спиной, значит, никакие пассы мне не грозят.

– Если вы из-за Вики, то вы зря переживаете! Я могу ее уступить…

– Ты ее уже уступил. Одной даме. В черном балахоне и с косой… Я тебя, козла, уже третий день выслеживаю.

Я включил запись последнего его телефонного разговора с Юрой.

– Он сейчас где-то здесь. На костылях ковыляет. Тебя искать будет. Мы его подождем. Очную ставку вам, упырям, устрою… Шесть человек, твари, убили! А куда остальных дели?

– Не понимаю, о чем вы говорите…

Гога попытался посмотреть на меня, но я несильным ударом в подбородок снова задрал ему голову.

– В потолок смотри!.. Что за люди работают под землей?

– Обычные люди. Метростроевцы, например…

На этот раз я ударил его сильней.

– Это локомотив тебе навстречу, метростроевец… Я спрашиваю, что за люди работают на тебя под землей.

– Обычные люди…

Я снова замахнулся, и Гога, в ужасе зажмурив глаза, мотнул головой.

– Я хотел сказать, что они были обычными людьми.

– А стали необычными?

– Да.

– Психогенное зомбирование?

– Не только.

– Психотропное? Техногенное?

– Вы владеете ситуацией.

– Валера мне рассказывал про эту дрянь. И сам я читал. Но как-то не думал, что это можно к живым людям применить…

– К мертвым, к сожалению, нельзя. Мертвых мы не воскрешаем… Мертвые зомби только в кино.

– Да, но и живой зомби долго не живет.

Я злился, но вместе с тем и внутренне торжествовал. Даже не верилось, что я мог допрашивать воплощение таинственных злых сил, до которых и не чаял добраться. И никто не мешал мне, магической силой пытаясь поднять мою машину в воздух. И гипнотическая сила, которой обладал Гога, на меня не действовала.

– Я видел, в каком они состоянии. Они гниют заживо…

– Это особая категория… э-э, людей… Это наркоманы, они не могут жить без наркотиков, мы им помогаем…

– Чем вы им помогаете? Дезоморфином?

– Нет, дезоморфин быстро убивает. А наши люди живут долго. Мы заботимся о них… А то, что у них на лицах короста, да, это результат употребления наркотиков, но гниет только кожа…

– Я тебе сейчас голову оторву. Но это не беда. Тело же останется… Значит, наркоманов зомбируете, они на вас пашут, людей убивают… Зачем вам нужен был наш бункер?

– Это очень хороший бункер. Только он используется не по назначению. А мы устроили бы в нем настоящее бомбоубежище, чтобы запасов там было много, чтобы все установки работали. А они все разрушают, людей дурят…

Гога снова попытался посмотреть на меня, но я основанием ладони снова ударил его в подбородок, задирая голову.

– Сиди ровно, не дергайся!.. Людей они дурят… А вы, значит, благодетели. Шестерых на тот свет отправили… Остальных куда дели?

– Дело в том, что никто никого не собирался убивать. Просто напугать хотели. Чтобы в бункер больше никто не совался. Мы бы потом его к рукам прибрали… А наркоманы вышли из-под контроля, стали убивать…

– Не ври. Если бы они вышли из-под контроля, то убили бы всех. А они пятнадцать человек с собой утащили… Вам что, рабочей силы не хватает?

– Дело не в том…

– Сейчас ударю больно, – пригрозил я.

– Ну, в общем, да. Рабочей силы не хватает… Но мы, правда, хотели всего лишь напугать. А бригадира взрывом убило, и его помощника. Неправильно взрывчатку установили. Дверь вышибли, а сами… Некому было рабочими управлять, вот они и взбесились…

Я вспомнил, как, удирая из бункера, оказался в галерее аварийного входа. Там на полу лежал человек; я почему-то решил тогда, что это зомби, которого убило взрывом. И, оказывается, не очень-то и ошибся.

– Значит, это бригада рабов была, с бригадиром во главе…

– Не рабов – рабочих, – поправил меня Гога.

– Ну да, конечно… Зачем вы ходы роете? Бункеры между собой объединить хотите?

– Да… Есть такая идея. Есть секретное метро, но там охрана, сигнализация… Хотя мы все равно этими ходами пользуемся. Там есть вентиляционные каналы, коллекторы, довольно просторные…

– Зачем вам все это? Паутину под Москвой вьете?

– Паутину под Москвой?! Хорошо сказали. Да, паутину под Москвой.

– Зачем?

– Понимаете, все бункеры надо объединить, чтобы люди, ну, гражданское население Москвы, могли спастись там во время войны…

Разумеется, эта версия меня не устроила. Во-первых, звучала неубедительно. Во-вторых, она призвана была облагородить образ Гоги. Но я-то знал, с кем имею дело.

– Я тебя сейчас ударю. И очень больно.

– Ну, в этом есть своя выгода, – сменил пластинку пленник. – Бункеры под склады сдавать можно, под ночные клубы…

– Под казино, да?

– И под казино.

– Скоро все казино, к черту, закроют. А у вас под землей все работать будет.

– Вы исключительно догадливый человек…

– Еще раз посмотришь на меня, разобью нос. Будешь кровью обливаться и в потолок смотреть…

– Не надо, я все понял!

– Что еще за выгода?

– Ну, камня много, когда твердую породу грызем, а это щебень, в Москве тысяча рублей за тонну. А тонна – это совсем чуть-чуть… С транспортировкой, правда, не всегда гладко выходит, но все равно мы внакладе не остаемся…

– И много зарабатываете на этом?

– Ну, не так чтобы очень, но затраты все-таки окупаются…

– И сколько у вас рабов?

– Э-э… Много…

– Я пропавших людей разыскиваю, работа у меня такая. И знаю, как много их пропадает. Очень много… Теперь я знаю, где их искать. Если кто жив остался…

– Нет, нет, все живы. Мы заботимся о своих людях…

– Не люди они для вас, а рабы. И Вика могла бы рабыней стать. А ее брата вы уже рабом сделали… Где сейчас Валера?

– С ним все в порядке, он парень умный, работает в лаборатории…

– В какой лаборатории?

– Ну, всякое там разное…

– Наркотики?

– Ну, нет, конечно… Валера обслуживает пси-генератор. Аппарат часто ломается, он специалист по технике…

– Пси-генератор?!

– Да, это мощный СВЧ-излучатель, импульсы которого вызывают акустические колебания в мозгу. Знаете, можно вызвать легкий сон, а можно полностью стереть сознание…

– Мне приходилось общаться с жертвой ваших экспериментов, – сказал я, вспомнив про девушку по имени Что.

– Какие эксперименты? О чем вы? Методика техногенного воздействия на психику человека отработана еще в советское время. И наша установка – наследие коммунистического прошлого. Мы нашли ее в заброшенной секретной лаборатории, восстановили, не более того. А вы говорите, эксперименты… Знаете, что такое подпороговая аудиостимуляция? Одна аппаратура записывает музыку, другая накладывает на нее словесный текст, замедленный в пятнадцать раз. Вы слушаете эту музыку, танцуете под нее, но текст не слышите. Он воспринимается вашим подсознанием, требует от вас покупать пепси-колу, и вы делаете это, хотя обычный русский квас вам нравится больше… А эффект «двадцать пятого кадра»?..

– Ну, лучше пить пепси-колу, чем гнить в ваших подземельях… Впрочем, эта участь мне вроде бы не грозит. Вы собираетесь меня просто-напросто убить.

– Мы могли бы договориться.

– Не получится. Слишком много я знаю.

– Что вы знаете? Что под землей существует жизнь, отличная от наземной? Так об этом все догадываются, только толком никто ничего не знает. А кто что-то узнает, тот остается с нами… Вы, наверное, в курсе, сколько диггеров пропадает каждый год?

– Точной статистикой не владею.

– Много их пропадает. Много… Любопытным Варварам не только на базаре нос отрывают… Кто к нам сунется, тот с нами и останется.

– Серьезная у вас организация.

– Не то слово… Кстати, мы бы могли договориться. Вы бы могли работать с нами.

– Исключено.

– Поймите, убийство в девятом бункере – это трагическое недоразумение. На самом деле в наших действиях нет ничего противозаконного. Вы бы могли работать с нами, вернее, на нас. Нам нужен свой частный детектив. Тем более что вы наш человек…

– С чего вы это взяли, что я ваш человек? – возмущенно спросил я.

– Дело в том, что вы человек особой породы. Вы не поддаетесь гипнозу… Гипнозу поддается девяносто шесть процентов людей, но вы принадлежите к четырем процентам, обладаете железной волей и сильной психикой… Мы бы могли зомбировать ваше сознание, Платон. Мы бы могли подчинить вас своей воле, Платон. Но это нереально, Платон. Поэтому и было решение уничтожить вас, Платон… Но ведь можно обойтись без этого, Платон. Мы можем договориться с вами по-хорошему, без всякого внушения…

Гога опустил голову и с увещевательной улыбкой смотрел на меня, но я его не боялся. Ведь он же говорил, что я не восприимчив к гипнозу, у меня железная воля и сильная психика. Ведь меня же зовут Платоном, а не кого-то другого. Меня, Платона, нельзя подчинить, со мной можно только договориться…

Но я не хочу с ним договариваться. Я должен найти Валеру, Нину, Татьяну Викторовну, всех, кто пропал вместе с ними…

– Я обещаю, что сегодня же ты будешь разговаривать с Валерой, со всеми, с кем ты был в бункере… Нина мне говорила, что ей очень понравился человек по имени Платон, – откуда-то издалека, эхом отражаясь в лабиринтах моего сознания, звучал увещевающий голос. – Она хочет тебя видеть. Мы сейчас поедем к ней…

И вдруг я услышал голос Вики.

– Помогите! На помощь!

Кто-то с силой тряхнул меня за плечо, и я будто проснулся, вынырнув из-под ватного одеяла, пеленающего мое сознание.

Боковая дверь почему-то была открыта, Вика стояла на тротуаре вдоль подъездной дороги, боком ко мне и пронзительно кричала, показывая на кого-то пальцем.

– Держите его! Держите!

Вот она повернулась ко мне.

– Ну чего ты сидишь? Он уходит! Держи его!

Но я не понимал, что происходит. В голове туман, в ушах колокольный звон. А где Гога? Почему наручники валяются на полу? И почему ключ от них у меня в руке?

– Эй, очнись!

Вика помахала рукой перед моим лицом, и это подействовало на меня, как разблокирующий пасс. Сознание прояснилось еще больше, и до меня, наконец, дошло, что я стал жертвой гипноза. Переиграл меня Гога, перехитрил.

Но к тому времени, как я пришел в себя, его и след простыл. Бросив свою машину, через проход между домами он выбежал к шоссе, там и затерялся. Я пытался его догнать, но бесполезно. Возможно, он остановил такси, на нем и скрылся. А может, Юра его где-то неподалеку ждал…

– Никуда он не денется, его машина здесь, – не очень уверенно сказал я.

Я понимал, что нужно что-то делать, куда-то идти, у кого-то что-то спрашивать, но мысли терялись в глухом вакууме моего сознания. Все-таки я еще не совсем пришел в себя после гипноза.

– И квартиру я его знаю…

Да, надо ехать к нему домой. Возможно, мы его там поймаем. А машина пусть стоит…

– Давай, садись! – показал я Вике на переднюю дверь.

Ну вот, кажется, растормозилась моя голова. И тяжесть в ногах исчезла, и мелкая дрожь больше не беспокоила мои руки. Я уверенно завел двигатель и вывел машину со двора. И даже Вику не забыл…

– Я домой иду, смотрю, твой микроавтобус. Открываю дверцу, а там этот… Ты руки ему тянешь, а у него наручники… Я закричала, он выскочил из машины, а ты никакой, как будто мешком пришибленный…

– Это гипноз. Я ему руки за спиной сковал, голову задрал, чтобы на меня не смотрел. А он все равно меня переиграл. Ты, Платон, самый-самый. Платон, Платон…

Я вдруг почувствовал, как мое сознание окутывается дурманящей дымкой. Мне пришлось тряхнуть головой, чтобы избавиться от наваждения. Кто бы сказал, не поверил, что мое собственное имя может подавлять мое сознание. Видимо, такую блокировку в нем оставил Гога… Знал же, что нужно его опасаться, а все равно попал как кур в ощип.

А ведь Гога уже наручники на меня надевал, и неизвестно, чем бы все это для меня обернулось, если бы не Вика. Вернее, известно. Отправили бы меня в подземелье и заставили бы рыть ходы для подземной паутины…

– Да, а почему ты домой шла? – спохватился вдруг я. – Мы же договорились, что ты меня будешь ждать…

– Договорились. Но я ненадолго. Думаю, маму проведаю, скажу, что у меня все хорошо, и к тебе…

– Не так уж все у нас хорошо. Гога на свободе и вряд ли еще раз попадется мне в лапы. Ничего, у нас есть еще одна зацепка: моя жена…

Я напряг память, пытаясь вспомнить, говорили мы с Гогой про Костю или нет, но Вика сбила меня с толку.

– Твоя жена?! – ошеломленно воскликнула она.

– Да. Она сейчас на Маршалловых островах отдыхает, с одним типом…

– И ты позволяешь ей с кем-то отдыхать? – с обидой и презрительным удивлением спросила она.

– Ну, не то чтобы позволяю…

– Значит, она с кем-то закрутила, а ты ей со мной решил отомстить?

– Нет, не с тобой, а с Ирой.

– Это кто такая?

– Вторая моя жена… Потом была третья… Сейчас я холостой. И в поисках.

– В поисках чего? – успокаиваясь, спросила Вика. – В поисках приключений?

– Да нет, приключения сами меня находят. Видно, магнит у меня в одном месте. А тебя я уже нашел… Ты не должна сегодня идти домой, опасно здесь. У меня оставайся.

– Где бы ты сейчас был, если бы я не пошла домой?

– Окопы рыл бы.

– Какие окопы?

– Образные. Но реально. И своими руками, киркой и лопатой. Если бы не убили…

Я не стал пересказывать Вике свой разговор с Гогой, а просто дал послушать его на диктофоне в записи.

К сожалению, мой штатный диктофон Гога утащил с собой, но разговор я записал еще и на телефон. Качество воспроизведения не самое лучше, но лучше что-то, чем ничего. Во всяком случае, Вика все поняла.

– Валера обслуживает пси-генератор?.. Он сказал, что ничего страшного с ним не случилось? – обрадовалась она.

– Да, но попробуй его найти.

– Он где-то в бункере, там, наверное, секретная лаборатория была… Сами мы его не найдем. Милицию нужно подключать, МЧС…

– Не все так просто. Но попробовать можно, – кивнул я.

Действительно, своими силами Валеру и его товарищей по несчастью нам не вытянуть, но если за дело возьмутся силовые и спасательные структуры, толк будет. Если, конечно, мне поверят…

2

Швабра с мокрой тряпкой бодро ходила по дощатому полу, боевитая техничка угрюмо и выразительно глянула на меня, заставляя поднять ноги.

Невольно вспомнился старый бородатый анекдот про театр. Идет спектакль, актеры играют, но во втором акте вдруг появляется уборщица и начинает мыть полы на сцене. Режиссер пытается ее прогнать, но та ни в какую. Понимаю, говорит, что у вас тут представление, но у меня рабочий день на исходе, и я не могу ждать, когда вы тут закончите…

И здесь примерно та же ситуация. Я хоть и в прокуратуре нахожусь, в кабинете у Мурзина, но театрализованное представление в самом разгаре.

– Вот вы мне здесь пытаетесь что-то доказать, а сами даже не понимаете, что происходит, – сказал он со снисходительной усмешкой, когда уборщица, наконец, исчезла.

Он включил запись нашего с Гогой разговора, вернее, вытяжку из него.

– А стали необычными? – мой голос.

– Психогенное зомбирование? – снова мой.

– Психотропное? Техногенное? – опять мой вопрос.

– Чем вы им помогаете? Дезоморфином? – и здесь я.

– Зачем вы ходы роете? Бункеры между собой объединить хотите?

– Зачем вам все это? Паутину под Москвой вьете?

– Под казино, да?

Мурзин выключил диктофон, насмешливо и свысока посмотрел на меня.

– Это называется, оказывать давление на подследственного. Вы, Платон Григорьевич, сами задаете вопросы, сами же отвечаете на них, требуя, чтобы Георгий Михайлович соглашался с вами. И он соглашался. Он говорил вам то, что вы хотели слышать… Но и это еще не все, – грозно нахмурился следователь. – Во-первых, гражданин Калистратов – не подследственный, а вы не должностное лицо, чтобы его допрашивать. Вы нарушили закон, устроив ему допрос. А во-вторых, вы представили мне смонтированную запись вашего с ним разговора. Здесь нет угроз, которыми вы на него воздействовали. И не слышно, как вы его избивали…

Что верно, то верно, запись я подчистил, чтобы не подставляться под статью Уголовного кодекса. Но дело в том, что Гога, он же Георгий Михайлович Калистратов, подстраховался и накатал жалобу в прокуратуру. Так, мол, и так, некий гражданин, владелец такого-то микроавтобуса, затащил его к себе в машину, избил, заставил отвечать на сумасшедшие вопросы, требуя такие же сумасшедшие ответы. Прошу принять меры и все такое прочее…

– Это неправда, – у меня не было иного выхода, как все отрицать.

– Правда неправда, а я вынужден отреагировать на жалобу гражданина Калистратова.

– А почему вы? Что, больше следователей нет? Или у вас договор с Калистратовым? – пошел я ва-банк.

– Какой договор? – скривился Мурзин, презрительно оттопырив нижнюю губу.

Я достал из кармана диктофон, нажал на кнопку, и пространство кабинета заполнил дребезжащий голос Гоги.

«Следствие глохнет… Да, Платона убрать надо, тогда совсем заглохнет… Работаем… Нет, он отфутболил девчонку. Не хочет заниматься этим делом. Она к другому спецу обратилась… Думаю, не хочет рисковать. И ведет себя спокойно… Но я все равно думаю, что его нужно зачистить. Ну, чтобы совсем тему закрыть… Да очень просто. Девчонку заморочим, она к нему домой придет, сделает его, а потом к братцу своему отправится… Да нет, аккуратно все сделаем, отвечаю… Так никто и не говорит, что просто будет. А кому в этой жизни легко?.. Нормально все будет. Обещаю… Отдыхай и не парься. Ну, до встречи!»

– Что вы на это скажете? – спросил я, возвращая диктофон на место.

– Чей это голос? – в той же пренебрежительной манере спросил Мурзин.

– Гражданина Калистратова.

– Не узнаю.

– Ну, голос не совсем соответствует оригиналу, технические, так сказать, погрешности. Но экспертиза подтвердит, что это его голос…

– Какая экспертиза? Кто вам направление на экспертизу даст? Кто возбудит дело в отношении Калистратова, если это его голос?..

– Его это голос, его.

– Ну, допустим, его голос, и что?

– Откуда он знает, что следствие глохнет?

– Какое следствие?

– То, которое вы ведете…

– Не знаю, об этом не сказано ни слова.

– Ну как же, Платона убрать надо, тогда следствие совсем заглохнет…

– Какого Платона?

– Меня.

– А может, философа Платона? Его книгу надо куда-то убрать, – с издевательской насмешкой посмотрел на меня Мурзин. – Может, грязная эта книга, поэтому и нужно ее зачистить…

– Да нет, не книгу нужно зачистить, а меня. И Вика должна была меня сделать. Зачистить, сделать – вы сами прекрасно знаете, что все это значит…

– Ну, может, и догадываюсь. Но догадки к делу не пришьешь. А вот с вас можно спросить, уважаемый Платон Григорьевич, за незаконную оперативно-разыскную деятельность. У вас была санкция на прослушивание частных разговоров?

– Нет.

– И тем не менее вы не стесняетесь выворачивать тут передо мной чье-то грязное белье.

– Я, конечно, могу очень сильно ошибаться, но что, если вы находитесь в сговоре с Калистратовым? Его люди… его рабы проникли в бункер, убили шестерых людей, похитили пятнадцать человек, я едва не погиб, а вам как будто все равно… Правильно Калистратов говорит: зачистить меня надо, пока я жив, я вам спокойно жить не дам. И не надо из меня дурака делать, я знаю, куда обращаться…

В прокуратуру я отправился на своем «Форде», с утра, перед выездом решил не употреблять, поэтому сейчас был трезвым. И злым, потому что Мурзин действовал мне на нервы. Хотелось бы кулаком проверить на прочность его носовой хрящ. Жаль, что приходилось сдерживать себя.

– Куда?

– В Генеральную прокуратуру. В отдел собственной безопасности… Сколько времени прошло, а следствие стоит на месте. У вас есть хотя бы подозреваемые?

– Есть. Вы, гражданин Молочков.

– Это ваши домыслы, не более того.

– Вы пытаетесь увести следствие на ложный путь, ищете виновных, фальсифицируете показания, мешаете проведению оперативно-следственных мероприятий. Занимаетесь противозаконной деятельностью, в конце концов. Думаю, вас нужно заключить под стражу…

– А что, я согласен. Может, это активизирует следствие, привлечет внимание общественности. Я молчать не буду, и, поверьте, у вашего начальства появятся к вам вопросы. Вам придется объяснить, почему вы не вскрыли завал, образовавшийся в бункере после второго взрыва. И почему вообще стал возможным этот взрыв…

– Почему не вскрыли завал? Вскрыли, – злорадно посмотрел на меня Мурзин. – Признаться, сделать это было нелегко, все-таки двадцать метров пришлось пройти, но мы прошли их…

– И что? – с интересом посмотрел я на него.

Врет или правду говорит?

– Ничего. Ну нашли ход, ну, ведет он в каменоломню… Но, поверьте, там нет следов человеческой крови…

– А в бункере? Я же видел на фотоснимках бурые разводы, которые тянулись к аварийному выходу.

– Да, это кровь. Но чья?

– Чья?

– Не знаю. Выясняем… Кстати, из каменоломни вниз тянется другой ход, как вы и говорили. Но лезть туда охотников не нашлось… И это еще не все… Не хотел вам об этом говорить, – замялся Мурзин. – Позавчера у нас чрезвычайное происшествие произошло. Обрушился главный вход в бункер…

– Как это обрушился? – недоуменно вскинул я брови. – Сам по себе?

– Ну, я бы не сказал, что сам по себе… Было произведено несколько взрывов…

– Кем?

– Это пока устанавливается.

– Несколько взрывов? В Москве? И я ничего об этом не знаю?!

– Взрывы произошли на большой глубине, никто ничего не услышал. И сейсмическая служба ничего не зафиксировала. Там сейчас работает Федеральная служба безопасности… Короче говоря, следствие зашло в тупик. И я не знаю, что делать…

– Есть Калистратов, он стоит за этими событиями…

– Калистратов обвиняет вас в том, что вы силой заставили его дать нужные вам показания. И никакого Валерия Полесьева, кстати говоря, он не знает. И никаких наркоманов никто не зомбировал. И к взрывам под землей он не имеет никакого отношения; во всяком случае, доказательств у нас нет…

– Но вы же знаете, что это не так.

– Ничего я не знаю… И мой вам совет: откажитесь от затеи доказать недоказуемое, – пристально посмотрел на меня Мурзин. – И еще – вы ошибаетесь, если думаете, что я в сговоре с Калистратовым. Если я и состою в сговоре, то не с ним, а с Федеральной службой безопасности… Да, это ужасно, что погибли люди. Но кому-то там, наверху, – следователь поднял указательный палец к потолку, а затем ткнул им в пол, – не хочется, чтобы мы лезли под землю. Подземелья Москвы – это ни много ни мало, а вопрос государственной безопасности. Очень сложный, скажу вам, вопрос. И напрасно вы думаете, что этим происшествием никто не занимается. Занимаются. И вход в бункер скоро разберут, и самодельную штольню разроют. Но поверьте, без нашего с вами участия. Этот ход может вести в секретное метро, по которому время от времени перемещаются первые лица государства. Как вы думаете, там, наверху, этого не понимают?.. И Калистратовым, поверьте, занимаются. Он поступил глупо, скажу вам честно, обратившись ко мне с жалобой на вас. И вашу пленку я отдам, кому нужно. Я отдам, а не вы…

– Я вам не верю.

– А вам и не нужно верить, – как на неразумного, посмотрел на меня следователь. – Вас никто ни о чем не спросит. И спасибо вам за Калистратова не скажут, хотя вы кому-то здорово помогли…Кому-то, но не мне. Потому что в данном случае я всего лишь громоотвод. Мне приказано спустить следствие на тормозах, и я выполняю эту команду. А заодно выслушиваю ваши упреки. И вас вынужден высмеивать, хотя, честно вам скажу, вы этого не заслужили… Поверьте, Калистратовым уже занимаются. И, возможно, люди, которые были им похищены, скоро вернутся домой.

– И все-таки я вам не верю.

– Думаете, мне приятно это слушать? – со страдальческим видом спросил Мурзин. – Но я слушаю. И отвечаю, что вам не нужно лезть в это дело. Если вы не успокоитесь, вас действительно возьмут под стражу. Вы же служили в милиции и знаете, что существует масса способов сделать из невиновного – виновного. Есть специалисты, которые владеют этими способами с мастерством виртуозов, и если они возьмутся за вас… Но думаю, вы человек умный и сами прекрасно все понимаете.

– Я понимаю, что вы водите меня за нос, – не сдавался я.

– Как хотите, так и понимайте, но самодеятельностью заниматься вам не стоит. Поверьте, все очень серьезно…

– Серьезно то, что меня пытаются убить.

– Я же сказал, что Калистратовым занимаются.

– Кто, Федеральная служба безопасности? – скептически скривил я губы.

– Да. Но кто именно, вам никто не скажет. Даже я. Хотя бы потому, что сам ничего не знаю…

– Умеете вы наводить тень на плетень.

– Я вас понимаю. Я и сам бы на вашем месте не верил таким объяснениям. Но все это действительно так. И я даже совершаю должностное… да, пожалуй, должностное преступление, посвящая вас в курс параллельного расследования…

– Ну, ну.

– Верите вы или не верите, но я вас предупредил. Больше никакой самодеятельности. Советую вам взять отпуск, съездить на море, отдохнуть вдали от всех этих передряг. Я разрешаю вам выехать из Москвы, если уж на то пошло… Платон Григорьевич, вы же благоразумный человек, вы же все прекрасно понимаете. Не лезьте на рожон. А этим темным подземным царством, поверьте, занимаются. Просто ваша помощь никому не нужна…

Домой я возвращался в скверном настроении. Девять из десяти, что Мурзин соврал про Федеральную службу безопасности. А если нет? Если этим делом действительно занимаются структуры, по долгу своей службы приближенные к безопасности президента, первых лиц государства… Но даже если он мне наврал, чтобы скрыть факт своего сотрудничества с Калистратовым, все равно положение мое оставляет желать лучшего. Мурзин действительно может отправить меня за решетку под надуманным предлогом. Меня посадят в камеру, а на следующий день там появится зомбированный наркоман, который ночью воткнет мне заточку в горло…

И ФСБ серьезная структура, и Калистратов представляет крупную и весьма опасную организацию – значит, я могу спечься заживо меж этих двух огней. А что, если подземная паутина, которую вьет Калистратов со своим боссом, действует под негласным покровительством спецслужб? Зомбированные рабы бесплатно добывают камень, а засекреченный подземный спецтранспорт доставляет его на земную поверхность, где он расходится по торговым точкам. И камень, и щебень сейчас действительно в большой цене… Да и вышедшие из обращения бункеры действительно можно использовать под нелегальные казино, а это большие деньги…

Калистратов был отличным гипнотизером; уже одно это наводило на мысль, что когда-то он работал на спецслужбы. Да и не только он, а все, с кем он создавал свой подземный мирок.

А может, Федеральная служба безопасности уже приняла меры? Может, это их взрывники завалили вход в бункер? А что – нет его, нет и проблемы… Я же знал, как государственная безопасность занималась подземными ходами, обнаруженными на тех или иных стройках. Их просто заливали бетоном, чтобы ни у кого не возникло соблазна воспользоваться ими…

Может, действительно взять отпуск и махнуть куда-нибудь на юг? Деньги у меня еще есть, на месяц хватит, а там, глядишь, все уляжется… Но как быть с Валерой? Я должен был его найти, ведь Вика очень этого хочет…

Зазвонил мобильный телефон, я приложил трубку к уху и услышал голос Оксаны.

– Привет! Как ты там поживаешь?

– Нормально. Ты же знаешь, бандитские пули меня не берут.

– А что, в тебя стреляли?

– Ну, почти… Как там на островах?

– Неплохо. Только пальмы надоели, представляешь, по березкам соскучилась, по соснам. Дома у нас так хорошо… Мы вчера прилетели. У нас тут такое дело: завтра нас на пикник приглашают, на два дня…

– Катюшку не с кем оставить? – догадался я.

– Оставить есть с кем. Только она не хочет оставаться. Сказала, если ты с ней побудешь, тогда останется…

– Когда нужно?

– Сегодня.

– Хорошо, уже еду.

– Спасибо тебе, Платон! – обрадовалась Оксана.

– А где дорогой Платон?

– Дорогой Платон, целую тебя в щечку!

– Зачет принят.

Хотя экзамен только начинается, мысленно продолжил я.

Костя вернулся домой с курорта; что ж, надо браться за него. Для начала я пороюсь в его вещах, бумагах; может, найду тайник, в котором он держит что-то очень важное для меня. Потом, когда он вернется с пикника, я возьму его под негласное наблюдение, выслежу, возможно, на его плечах проникну в подконтрольный ему подземный мир…

Я точно знал, что не разговаривал с Калистратовым про Костю; значит, он не в курсе, что я вывел его на чистую воду. Поэтому и позволяет Оксане оставлять меня с ребенком… Что ж, тем хуже для него.

После тропических пальм Оксана соскучилась по соснам и березкам. По своим деревьям, которые в изобилии росли вокруг их с Костей особняка. И сосновая там роща, и березовая. Английские газоны, фигурный кустарник, фонтан, журчащий ручей, бегущий с холма к озеру…

Костя встретил меня на широком с портиком и колоннадами крыльце. В белом костюме, загорелый. Снисходительно-насмешливый, самодовольный. В одной руке бутылка с коньяком, в другой наполненный бокал.

– Платон, это тебе! Я знаю, тебе нужно.

В его широкой до ушей улыбке угадывалась издевка. Дескать, алкашу без выпивки и рай может показаться адом.

– Спасибо, как-нибудь в другой раз, – угрюмо глянул я на него.

– Платон, привет!

Оксана тоже была в белом наряде. Платье в стиле «сафари» сидело на ней идеально – не обтягивало, но и не прятало соблазнительные формы. Не самое короткое, но и далеко не длинное. Ноги у нее красивые, загорелые, в белых летних сапогах с плетеным голенищем и высоким каблуком. Шляпка, шелковый шарфик… Словом, смотрелась она великолепно.

Вика интересная девушка, мне с ней хорошо, но все-таки она не могла сравниться с Оксаной в красоте и в умении одеваться.

Бывшая жена подошла ко мне, чмокнула в щечку. Я заметил, как покривился Костя, наблюдая за нами, и при этом улыбка не сошла с его лица. Такая же фальшивая улыбка, как и его сущность…

Оксана взяла меня под руку, провела в холл с высоким, в два этажа, потолком. Мрамор, красное дерево, позолота, дорогая кожаная мебель. Да, мне так точно никогда не жить…

Костя сам взял Оксану за руку, заставил отстраниться от меня.

– Это мне, – с фарисейской улыбкой сказал он, обняв жену за талию и плотно прижимаясь к ней бедром. – А это тебе!

И протянул мне бокал с коньяком. Дескать, у каждого свое счастье; он от своего пьянеет, я от своего…

– Спасибо, не надо, – сквозь зубы сказал я.

– А чего? Коньяк отличный…

– Сам пей, если отличный…

Честно говоря, мне хотелось подогреться изнутри, войти в состояние искусственного покоя, что было так необходимо после «соленого» разговора с Мурзиным. Но ведь Костя не предлагал мне выпить, он провоцировал меня.

– Раньше ты не отказывался…

– Раньше ты себя так не вел.

– А как я себя веду? – с насмешливым удивлением спросил он. – Оксана, скажи, как я себя веду? Хорошо же себя вел!.. Представляешь, Платон, у нас второй медовый месяц был. На яхте плавали. Так, я знаешь, какой сильный капитан! Утром якорек сброшу, вечерком сразу два… Скажи, Оксан, какой у меня славный якорек!

– Ну, хватит тебе! – сконфуженно и с укоризной улыбнулась она.

– А чего? Мы с тобой и вечерком на якорек встанем…

Костя натурально измывался надо мной, над моими чувствами к Оксане. Я едва сдерживался, чтобы не врезать ему промеж глаз.

– Ты, Платон, извини, мы всю прислугу распустили. Я знаю, тебе Лика нравится, да и она бы не отказалась встать на якорек…

Это неправда, с горничной Ликой у меня ничего не было. Была возможность закрутить с ней любовь, но я не воспользовался, потому что это был дом, где жила моя дочь. Не хватало еще, чтобы кто-то обсуждал мои похождения в присутствии дочери. Да и Оксану я уважал…

– Остапа понесло, – пренебрежительно хмыкнул я.

– Что? – воинственно вскинулся Костя.

– Недержание у тебя, вот что.

– Ты будешь мне указывать, что у меня да как?

– Мужчины, ну что вы как петухи! – возмутилась Оксана.

– Я бы сказал, кто из нас петух… – Костя, будто крыльями, махнул согнутыми в локтях руками.

– Ну, скажи!

– И скажу!

Костя вдруг сделал движение, будто закатывал рукава рубашки, затем сжал кулаки на уровне пояса.

– Это ты зря, – предостерегающе покачал я головой.

– Петух ты, Платон! – зло сощурился Костя.

– Ты хорошо подумал?

– Бить будешь? Давай. У меня черный пояс по карате!.. Ну!..

Костя поднял руки на уровень груди, внутренней частью ладони к себе, призывным движением пальцев бравадно поманил меня к себе.

– Смотри, сам напросился!

Я резко шагнул вперед, опережая Оксану, которая тянула ко мне руки, чтобы остановить. Костя ждал нападения, поэтому выстрелил в меня кулаком. Удар у него настолько быстрый, что я не успевал убрать голову. Да и не в том я был настроении, чтобы уворачиваться от удара. Я шел напролом, а злости сейчас во мне было столько, что меня мог остановить только бронебойный снаряд. Но Костин кулак при всей его чернопоясной мощи такой убойностью не обладал. Да и я еще чуть-чуть сместился в сторону, избегая лобового удара.

Кулак врезался мне в подбородок, но не по центру, а вскользь. В голове зазвенело, перед глазами заплясали красно-желтые чертики, но это далеко не нокаут. И мой порыв не утратил таранной мощи. Я ударил Костю кулаком в лоб. Кость у него крепкая, но я этого даже не почувствовал, и кисть не отбил. Зато Костя упал на пол, высоко задрав ноги.

– Ну, хватит вам! – заголосила Оксана.

Но ее никто не слушал.

Костя попробовал встать на ноги, но голова у него закружилась, и, теряя равновесие, он снова опустился на пятую точку опоры.

– Ты меня разозлил! – взревел я, схватил его за горло и прижал его к полу с такой силой, что глаза у него едва не вылезли на лоб. – Зачем ты меня разозлил? Зачем?!

– Ы-ы! Кх-хы!..

– Что ты делаешь? Отпусти его!

Похоже, Костя действительно распустил всю прислугу – некому было прийти к нему на помощь, кроме Оксаны. Но ее игнорировать я не мог, поэтому разжал руку.

– Псих! – отползая от меня, Костя массировал передавленное горло.

– Мужского разговора хотел? Будет тебе разговор! – с ненавистью смотрел на него я. – Ты думаешь, я ничего не знаю? Знаю!.. Зачем ты отправил меня на экскурсию в бункер? Знал, что там должно случиться? Знал! Ты туда своих рабов запустил!

– Каких рабов? С дуба рухнул? – поднимаясь на ноги, недоуменно смотрел на меня Костя.

– Наркоманов с кирками!.. Но это не на их руках кровь, а на твоих!

– Точно псих!

– Бункер тебе нужен был. И от меня хотел избавиться. Сразу за двумя зайцами погнался, Костя! Одного зайца ты поймал: бункер рано или поздно заберешь. А со мной пока не получается. Да и не получится…

– Какой бункер?! Ты что несешь?

– Подземный бункер. Там казино можно разместить.

– Казино?! Под землей? Зачем?

– Ваши казино закрыли к чертовой матери! А под землей тебя никто не достанет…

– Да я и не собираюсь прятаться. Не будет казино – будет спортлото, в тех же казино. В деньгах, конечно, потеряем, но все равно внакладе не останемся…

– Давай, грузи! Ты это умеешь!.. Думал, не выживу я? А я выжил! И девчонку ко мне послал ты!..

– Какую девчонку?

– Помнишь, ты мне звонил, когда в аэропорт ехал? Ты думал, я уже мертвый. А я живой был, Костя. И девчонку, которую ты ко мне послал, допрашивал… Мурзин ее допрашивал, а она на меня бросилась, когда твой голос услышала. Твой голос ее активизировал?

– Ты в следующий раз, когда с дуба будешь прыгать, парашют возьми, тебе вредно без него…

– Гога тебе звонил, в курсе дела держал. А я за ним следил. И ваш разговор слышал…

– Какой Гога?.. Оксана, уведи его отсюда! А то я за себя не ручаюсь!

– Черный пояс по карате, да?

Костя снова встал в стойку, и это меня взбесило. На этот раз я атаковал его столь стремительно, что он не успел нанести встречный удар. Я снова ударил его кулаком в лоб, и снова он упал, высоко задрав ноги.

Но тут же упал я сам. Видно, падая, Костя так сотряс дом, что люстра не удержалась под потолком и рухнула мне на голову.

И только когда я пришел в себя, мне стало понятно, что люстра здесь ни при чем. Надо мной с бейсбольной битой в руках возвышалась Оксана. В глазах – яркая смесь из противоречивых чувств: злость, осуждение, восхищение.

– Тебе не кажется, что ты разыгрался?

– Ну, в этом и моя вина есть…

Я лежал на полу под огромной хрустальной люстрой, Костя сидел на белоснежном диване, на лбу – шишка, в руке – бокал с коньяком. Голова гордо вскинута, но взгляд сконфуженный.

– Про какую девчонку ты говорил? Кого он к тебе послал? – отмахнувшись от него, спросила Оксана.

Я медленно поднялся, покачнулся от того, что закружилась голова. Неслабо приложила руку Оксана.

– Лучше бы ты сковородкой, по-русски, – потер я затылок.

– Как-нибудь в другой раз… Так что за девчонка?

– Я не знаю, как ее зовут… Никто не знает. Она убить меня пыталась, в больнице. Укол с цианидом хотела сделать, но не вышло. Стали допрашивать, а она ничего не знает. Пусто в голове, как будто память стерли. Да и не как будто, а стерли… Людей так зомбируют – вычищают сознание и кодируют на убийство. Или на работу…

– А я здесь при чем? – с упреком, но при этом и с интересом спросил Костя.

– Калистратов тебе звонил.

– Калистратов, мне? Когда он мне звонил?

– Три дня назад…

– Не звонил он мне три дня назад.

– А когда звонил?

– Да не звонил он мне никогда…

– Но ты его знаешь?

– Ну, это смотря какой Калистратов…

– А зовут его как? – спросила Вика.

– Жора.

– А учился где?

– В МГУ.

Я смог установить личность Гоги еще до того, как отправился к Мурзину. Только его самого взять не смог. Удрал он и в своей квартире не появился. Но у следователя побывал… Может, им действительно сейчас занимается контора?

– Какой факультет?

– Юридический.

– Когда закончил?

– В девяносто пятом.

– А я в девяносто восьмом… Все сходится. Да, это наш Гоша…

– Ты же на филологическом училась?

– Да, но компания у нас была одна… Не скажу, что я была в доску своей в этой компании…

– Да, но с Женей дружила крепко, – с упреком и ревниво посмотрел на нее Костя.

– Что за Женя? – спросил я.

– Ты Пинкертон или где? Чужие досье составляешь, а про жену ничего не знаешь… Э-э, про бывшую жену.

– Ну был у меня роман с Женей, ну и что? – напористо посмотрела на мужа Оксана. Затем перевела взгляд на меня. – И ты знал, что я не девочкой за тебя выходила…

Я обескураженно развел руками. Что было, то было.

– Ты ничего не спрашивал, я ничего не говорила. Это нас, кажется, устраивало.

– Вполне.

Я и не пытался просвечивать прошлое Оксаны. Вот если бы была машина времени, тогда бы я смотался к ней в студенческую общагу и с удовольствием намял бы бока Жене; ну, может, и еще кому-то, кем увлекалась Оксана. Но я не мог перемещаться во времени, поэтому просто внушил себе, что у нее в прошлом ни с кем ничего не было… Но я думаю, это обычная практика.

– А кого-то не устраивает, – с упреком посмотрела на мужа Оксана.

– А ничего, что я этого Женю сто лет знаю? – напыжился Костя. – А знаешь, как я ему завидовал, когда он тебя к себе домой приводил… Идете через двор, а я… Э-э, я думаю, нам эту тему закрыть надо.

– Ну почему же? Мне всегда интересно было знать, как Оксана с тобой снюхалась, – так же нахохленно глянул я на него.

– Никто ни с кем не снюхивался! – возмущенно вскинулась она. – Мы с ним случайно встретились, в городе, он меня в ресторан пригласил, а я ему от ворот поворот. Потому что тебя любила… А ты как тот кобель со своей бляндинкой!.. Не было бы у нас ничего с ним, если бы ты человеком был!

Я уныло вздохнул, капитулируя перед ее гневом. Да, сам, своими руками разрушил свое счастье. И не только руками… Оксана с дочерью поехала к родителям в Казань, а я привел женщину в дом. Знал бы я тогда, что жена на два дня раньше вернется…

Есть у мужчин один наружный рудимент, нейронной связью сращенный с мозговой долей, где хранятся первобытные инстинкты наших далеких предков. Это именно он провоцирует нас на скотское поведение, это из-за него нам приходится превозмогать себя, чтобы не опуститься до животного состояния. И, увы, борьба не всегда заканчивается победой над своей дикой сутью… От этого и все беды. А отрубить этот рудимент рука не поднимается. А как тогда дальше жить?

– Сам виноват, – с фальшивым сожалением развел руками Костя. – Не надо было распускаться.

– Ты прав, надо бы закрыть эту тему. А про Гогу стоит поговорить… Ты его знаешь?

– Я Женю знаю. И с Гогой их пару раз видел… Но это давно было. Так давно, что я ничего уже и не помню.

– Да, но три дня тому назад он разговаривал с тобой.

– Ты слышал мой голос?

– Нет. Но я слышал, как он обращался к тебе по имени.

– Называл меня Константином Владиславовичем?

– Нет, Костяном.

– Я уже Плешку закончил, когда он еще студентом был. Он для меня никто, чтобы называть меня Костяном. Меня так вообще никто не звал…

– Ну да, тебя с детства все называли исключительно Константин Владиславович.

– Не юродствуй… Мало ли в Москве людей, которых зовут Костя?

– Думаешь, выкрутился?

– Но я не посылал к тебе никаких девчонок с промытыми мозгами. И то, что билет на экскурсию тебе дал, так это от всей души… Вру. Не от всей души. Просто не знал, куда сдавать эти билеты. Да и лень было суетиться. Подумал, чего добру пропадать…

– Почему не знал, куда сдавать? Где купил, туда и сдал. Или ты не покупал?

– Нет, это презент был. Мне их подарили.

– Кто?

– Это что, допрос?

– Да нет, просто хочу посмотреть, как ты выкручиваться будешь. Сейчас окажется, что билеты тебе подарил твой компаньон.

– Ну, не совсем компаньон. Просто коллега по бизнесу. Миша его зовут, нормальный парень, и бункер, где ты был, ему принадлежит. Ну, на правах аренды, но все равно его собственность…

– Михаил Дмитриевич Полыхаев, – уточнил я.

Я знал, кому принадлежал бункер, кто придумал авантюру с ядерной войной, но с господином Полыхаевым встретиться не смог. В Англии он сейчас, видно, решил, что его могут упрятать за решетку. А может, боится, что по его адресу могут выслать зомбированного киллера…

– Ты его знаешь?

– Нет. Он сейчас за границей. Но хотелось бы с ним поговорить.

– Я с ним говорил. Спасибо ему хотел сказать за то, что нас чуть не угробил. Он ничего не знает…

– А что он должен знать?

– Ну, кто наехал на бункер, что там за дела… Дикость, говорит, какая-то.

– А может, все-таки знает? Может, кто-то подходил к нему, предлагал продать бункер?

– Ну, может, и подходили, я не знаю. О таком обычно не говорят, если ты не следователь. А я не следователь… И даже не друг. Так, просто хорошие знакомые. Миша сказал, что скучно не будет…

– Да уж, повеселились…

– Ты можешь думать что угодно, но я не знал, что будет в бункере. И никого к тебе не подсылал.

– Девчонка отреагировала на твой голос. Ты ее закодировал.

– Как я мог ее закодировать?

– Игорь про кодирование много знал, – сказала Оксана. – Говорил, что из любого человека можно сделать робота.

– Ты что-то про него уже говорила, – вспомнил я. – Отец у него в закрытом институте работал…

– Кто такой Игорь? – вскинулся Костя.

– Он с Женей дружил. И он, и Гоша…

– Ты что-то еще про диггеров говорила.

– Так они этим и занимались… Говорят, на Воробьевых горах под землей целый подземный город. Так они все его искали…

– Нашли?

– Если бы нашли, я бы знала. А может, и скрывали что-то…

– Они все в девяносто пятом универ закончили.

– Ну да.

– Куда потом устроились?

– Женя на строительную фирму устроился, про других не знаю. Да и он потом пропал…

– Бизнес у него строительный, – кивнул Костя. – Так себе бизнес – квартиры ремонтируют, дома частные строят… Но на квартиру вроде бы себе заработал, с родителями не живет. Я его уже давно не видел. И Калистрата тоже…

– А Женю как можно найти?

– Ну, через родителей… А тебе это нужно?

– Не знаю. Может, в нем собака зарыта. Но я думаю, что в тебе… Я с Калистратовым общался, он очень сильный гипнотизер. Он из меня кролика мог сделать, к удаву в пасть загнать – а он убить меня пытался. То зомби ко мне подослал, то Вику… Из Вики хотел зомби сделать. Чтобы меня потом убить… Не любит он меня.

– Он и Женьку не любил, – вспомнил Костя. – Дружил с ним, но не любил. Из-за Оксаны. Женька мне сам говорил, что тот его к Оксанке ревнует. Не знал, что и я его к Оксанке ревную… Клеился к тебе Калистрат или нет?

– Ну, клеился, – прыснула Оксана.

– А чего смешного?

– Ну, Платон сказал, что Калистрат – очень сильный гипнотизер. Никакой он не сильный. И даже не гинпотизер. Так, жалкая на него пародия. Меня загипнотизировать пытался. Ты, говорит, только меня любить будешь. Я его так полюбила, что у него щека целую неделю красной была. Ну, может, и не целую неделю… Вот Игорь действительно чем-то обладал. Говорят, преподавателя на занятиях усыпил. Я на этих занятиях не была, не видела, но говорят… И с девчонками у него получалось. На спор, говорят, мог в постель уложить. Укладывал, но ничего не делал. Нечестно, говорил…

– Смотри, какой совестливый.

– Ну, не то чтобы совестливый… Хотя краснел, когда его стыдить начинали. Он бутылку с молоком на лестнице разбил, а тут комендант. Стыдно, говорит, Костинский, очень стыдно…

– Как его фамилия? – перебил я Оксану.

– Костинский, а что?

– А называли его как?

– Ну, если позлить хотели, то Скотинский, а так просто Костян…

– Вот тебе и Костян! – торжествующе вскинулся Костя. – А ты на меня бочку катишь… Да если бы я тебя убить хотел, я бы тебе коньяк отравил!

– Что?! – возмущенно протянул я.

А ведь была у меня такая мысль.

– А что, не мог?

– В тюрьму бы сел.

– А откуда бы я знал, что коньяк паленый? В магазине такой купил… Ты же опер, ты знаешь, как люди от паленки загибаются.

– Значит, была у тебя такая подлая мысль?

– Ну, была. Но только мысль, – Костя виновато отвел в сторону глаза, но тут же принудил себя пристально посмотреть на меня. – Достал ты меня, Платон!.. Я же знаю, что у вас с Оксаной ничего не было. Но если что-нибудь было бы, я бы тебя заказал, понял.

– А сам грех на душу брать не хочешь?

– Не хочу.

– Потому коньяк травить не стал.

– Вот только на словах меня ловить не надо! – Он наморщил лоб. – Я когда на четвереньки встану, ты тогда меня подлови, понял!

– Костя! – возмутилась Оксана.

– А чего он тут бочку на меня катит?.. Как будто человека заказать – это не грех. Что человека заказать, что самому на спуск нажать – одна хрень!.. Я, может, вообще никого в этой жизни еще не заказывал, а он гонит тут на меня! – возмущенно смотрел на меня Костя.

– Может или точно не заказывал?

– Еще нет, но точно закажу, если не заткнешься!

– Платон, ну будь ты умней! – поджав губы, посмотрела на меня Оксана.

– Трудно быть умным, когда такая заваруха, – пожал я плечами.

– Какая заваруха?

– Убить меня хотят… Калистрат ваш старается. И Костян ваш. Значит, Костинский гипнозом владел?

– Да, в какой-то степени…

– Калистратов у него учился?

– Не знаю, учился или нет, но Игорь его точно этим делом заразил.

– Ты на меня бочку не кати, не надо, – миролюбиво сказал Костя. – Мы с Оксаной сами, считай, пострадавшие…

– Тогда помоги мне найти Женю.

– Ну, адрес родителей я тебе, конечно, дам. А там ты уже сам… Черт, ну как же нам теперь куда-то идти? – скривился он, потирая шишку, стекающую с переносицы на глаза.

Знатные синяки намечаются. Но ведь он сам виноват. Не надо было меня злить.

Оксана озадаченно покачала головой. Пикник, похоже, отменялся.

– Платон, ты иди, я тебе завтра позвоню, – сказала она, махнув на меня рукой.

Я согласно кивнул, но ушел не сразу. Сначала узнал адрес Евгения Уланова, задал несколько уточняющих вопросов по его части и только затем откланялся.

3

Нехорошо вышло с Костей, но я не раскаивался. Во-первых, он сам хорош. А главное, я еще не был уверен в его невиновности. Не смог он меня убедить, что Костян – это Игорь Костинский.

Его самого я подозревал больше, но все-таки отправился по адресу, который он мне дал. Это были старые дома в районе Нахимовского проспекта с тихими, но с богатой историей дворами. Встав у деревянной беседки напротив подъезда, я представил, как с этого же места прыщавый молодой человек по имени Костя смотрел на Женю, который вел к себе домой красавицу Оксану. Смотрел и завидовал, мечтая о том счастливом дне, когда она будет принадлежать ему.

В гулком подъезде едва уловимо пахло хлоркой и солидолом. Видимо, полы здесь не только мыли, но и дезинфицировали, а подъемный механизм старого с открытой шахтой лифта не так давно смазали.

Дверь мне открыла сухонькая пожилая женщина с улыбчивым лицом, но настороженным взглядом. И цепочку она не снимала, глядя на меня из-за приоткрытой двери.

– Здравствуйте, мне Женя нужен.

С ней говорил сейчас не я, а само обаяние.

– Вы, я так понимаю, его сестра, – польстил я.

– Нет, я его мама.

– А я Михаил, брат Оксаны Мышковой. Ваш Женя с ней когда-то дружил…

– Оксана, Оксана… Да, да, дружил, – вспомнила женщина. – Хорошая девочка. Умная, добрая… Жаль, что у них с Женей не сложилось…

– Она сейчас замужем за одним олигархом.

– Ну, какой он олигарх? – неприязненно поморщилась женщина. – Знаю я этого олигарха доморощенного. Костя Стишков. Окно мне разбил, охальник, из рогатки… Да, были времена…

– Да, я знаю, он где-то здесь жил.

– В нашем дворе, – кивнула женщина. – В соседнем подъезде.

Я знал, что Костины родители здесь больше не жили. Он им дом на берегу Волги построил, там они сейчас обитают, на природе, в тиши да согласии… Мне бы самому сейчас домик возле реки, чтобы с утра встать, выпить парного молока и умотать на рыбалку. Ан нет, приходится по душной Москве круги наматывать, причем бесплатно.

– Точно, Костя его зовут… Мне бы его найти. Оксану хочу повидать…

– Так свяжитесь с ней, она вам скажет, где ее найти.

– Как же я с ней свяжусь, если даже номер ее телефона не знаю? Знаю только, где Женя живет. Я в Москву приезжал, когда она с ним дружила, она мне адрес его… ваш адрес сказала…. Вот я и подумал, может, Женя знает, где ее найти…

– Мой Женя замужними женщинами не интересуется!

– А если замужние женщины им интересуются? Он парень видный, а Оксана мне говорила, что любовь с ним – на всю жизнь, – сделав над собой усилие, соврал я.

– Ну, если Оксана сама им интересуется… Если на всю жизнь… – растрогалась женщина.

Вид у нее сейчас был такой, как будто только что на ее глазах закончилась очередная серия мыльной оперы, где мать после восьмисот сорока восьми серий поисков наконец-то нашла свою ну очень юную дочь.

– Я бы дала вам адрес Костиных родителей, но куда-то его затеряла. Они сейчас где-то в районе Дубны живут… Костя мне тоже домик на Волге хотел купить! – не преминула похвастать она. – Но я отказалась. Дело в том, что я исключительно городской житель…

– Я заметил, – премило улыбнулся я. – У вас исключительно уютная квартира. И так вкусно пахнет блинами…

Я не знал, какая у нее квартира, потому что так и не переступил порог дома. Но блинами действительно пахло вкусно.

– Ой, а чего это я вас на пороге держу? – спохватилась женщина.

Все-таки она открыла дверь настежь, но я мотнул головой, отказываясь от ее гостеприимства.

– Мне бы телефон вашего сына. И адрес, если можно.

– Адрес не скажу, а телефон – сейчас…

На клочке бумаги она нацарапала мне номер мобильника, и на этом наше общение закончилось. Я спустился к себе в машину, открыл ноутбук. Можно было позвонить Вике, через нее по номеру телефона узнать адрес Уланова, но у меня была своя база, купленная по дешевке на Митинском радиорынке. Правда, она устарела минимум на месяц, но все-таки в ней имелся нужный мне адрес. Москва, Садовая-Кудринская улица.

Это был старинный, еще дореволюционной постройки дом, с лепниной и барельефами, отреставрированный, под новой крышей. Во дворе самый настоящий архитектурно-парковый ансамбль – фонтан с писающим мальчиком, посыпанные галькой дорожки, скамейки с пластиковыми козырьками, газоны, стриженый кустарник. И машин возле дома почти нет. Правда, заехать во двор я не смог: не пускали закрытые кованые ворота с электромеханическим приводом. Но калитка открыта, и охранника нигде нет. Зато наглухо была закрыта дверь в подъезд правого углового крыла. Одиннадцать окон здесь – четыре на верхнем этаже, столько же на втором, и три – на первом. Окна основного корпуса и левого крыла – пластиковые, а в этих – деревянные стеклопакеты, каждый не меньше чем за тысячу долларов. И крыльцо перед бронированной дверью из мрамора.

Дверь мне открыл крепкого сложения парень с грубым, но добродушным, как могло показаться, лицом.

– Эй, как ты сюда попал? – удивленно спросил он.

– Калитка была открыта, – пожал я плечами.

– А Пашка где?

– Не знаю.

– Вот гад, опять с Катькой болтает… Э-э, а ты кто такой?

– Не ты, а вы, – жестко отрезал я.

– Э-э… Кто вам нужен?

– Уланов Евгений Сергеевич.

– По поводу?

– Да поговорить с ним хотел. По личному делу…

– А как представить?

– Платон я. Платон Молочков. Первый муж Оксаны Мышковой.

– Не знаю такую.

– Он знает.

– Сейчас спросим…

Парень ушел, закрыв за собой дверь, но ждал я недолго.

– Проходите!

Он впускал меня в правое крыло здания, которое, как я и подозревал, принадлежало одному хозяину, а именно Уланову. Нетрудно было догадаться, что дом у него полная чаша, и я совсем не прочь был глянуть на него изнутри. Но все же осторожность взяла верх над любопытством.

– Знаете, молодой человек, я бы с ним во дворе поговорил…

На скамейках возле бассейна ни души, воздух там чистый, тихо, комфортно. И гораздо меньше вероятности попасть в лапы к хищнику, если Уланов таковым являлся.

– Ну, не знаю, – пожал плечами охранник.

Я и сам не знал, согласится ли Евгений выйти ко мне. Если откажется, придется идти к нему домой. Не побоялся же я сегодня отправиться к Косте, а ведь всерьез считал его своим врагом, причем очень опасным.

Но Уланов принял мои условия, вышел во двор.

Это был моложавый мужчина лет тридцати пяти, с ясным, чуточку насмешливым взглядом. Густые темно-русые волосы, модельная прическа, правильные черты лица, чуточку скошенный вправо нос, заметный рубец у губ, отчего рот казался удлиненным влево. Спортивное телосложение, походка бодрая, пружинистая, хотя казалось, что идет он ко мне с большой неохотой.

– Ты Платон? – спросил он, внимательно разглядывая меня.

Я поднялся ему навстречу, но руку он мне подавать не стал, хотя улыбка у него приветливая, не важно, что с изрядной долей снисходительности. Ну как же, он весь такой крутой, а я погулять вышел…

Он был в бело-синей футболке «Найк», в спортивных брюках, шея и пальцы свободны от золота, запястье руки – от часов. Но все равно выглядел он если не на миллион, то что-то около того.

– А ты, я так понимаю, Женя.

– Ну, для кого-то Женя, а для кого-то и Евгений Сергеевич.

– Для Кости ты просто Женя.

Он сел на краешек скамейки, достал из кармана пластиковый мундштук без сигареты, припал к нему губами.

– Ты не обращай на меня внимания, это я курить бросаю, – сказал он.

– Что там, никотиновый картридж? – спросил я.

– Нет, уже ничего… Главное в этом деле привычка, а сам никотин дело десятое… Что за Костя? – как бы невзначай спросил он.

Он прав, курильщик потому и тянется к сигарете, потому что не знает, чем занять руки в разговоре. Особенно потребность закурить возникает, если разговор серьезный, волнующий… Уланов пытался показать, что встреча со мной для него ничего не значит; так, воздухом свежим вышел подышать. Но я-то вижу, что он нервничает. Может, из-за Оксаны. А может, еще и по другой причине. Возможно, видел во мне врага, которого нужно уничтожить.

– Костя Стишков.

– А-а… Ну, для Кости я точно Женя… А чего ты про него вспомнил?

– Он говорил, что у тебя бизнес так себе. А я смотрю, ты неплохо устроился. Трехэтажный дом в центре Москвы, двор какой…

– Ну, двор не только мой. И дом не весь мой. Но, вообще, да, на бедность не жалуюсь… Чего тебе надо, Платон, первый муж Оксаны? – внимательно посмотрел на меня Уланов.

– Я так понимаю, ты в курсе, что у Оксаны есть второй муж.

– Ну, понимаю.

– За Костю она вышла.

Евгений думал недолго.

– И что?

– Ну, мало ли, может, воспоминания о молодости еще свежи…

– Да нет, мне, в общем-то, все равно, как там Оксана, с кем…

– Зачем же ты ко мне тогда вышел?

– Может, случилось с ней что… Но вид у тебя цветущий, первый муж Оксаны, значит, с ней все в порядке… Да и виделся я с ней недавно.

– Даже так?

– Да, случайно пересеклись.

– А может, не случайно? Ты ведь до меня с ней встречался. Может, и потом что-то с ней было. Я ведь мужик ревнивый, могу и морду набить…

– Может, ты и приехал для этого? – покосился на меня Уланов.

– Ну ты же не встречался с ней, пока она была со мной?

– А если да?

Я посмотрел на охранника Пашку, что уже вернулся от своей Катьки и стоял у калитки, напряженно посматривая в нашу сторону. И телохранитель Уланова стоял неподалеку, готовый в любое время наброситься на меня.

– Смотри, сам нарвался.

И все-таки я угрожающе поднялся с места.

– Я же пошутил, – пошел на попятную Евгений.

Видимо, он решил, что его телохранитель не успеет остановить меня, прежде чем я подобью ему глаз. А сам он на отпор способен не был. Похоже, он такой же рохля, как и Костя. Хотя и себе на уме. И с тем шутки плохи, и с этим…

– Не надо меня провоцировать, – возвращаясь на место, угрюмо буркнул я.

– Смотри, какой грозный! – натянуто улыбнулся Уланов. – Оксана уже с другим живет, а он все ревнует.

– С Костей все по-честному было. Я Оксане изменил, она меня за это бросила. А он женился на ней, все честь по чести…

– Может, все-таки скажешь, зачем пришел?

– Игорь мне нужен. Игорь Костинский.

– Это еще зачем? – нахмурился Евгений.

– Поговорить с ним хочу, а где он живет, не знаю… Детектив я, частными расследованиями занимаюсь. Человек один пропал, я его ищу; мне Костинский нужен, а Костя про него ничего не знает. И Оксана тоже. Но она знает, что ты с ним дружил…

– Я с ним дружил?

– Ну да, в университете…

– Да нет, это не дружба, так, приятелями были… Костя с ним дружил. Костя должен знать, где его можно найти…

– Костя в Плехановском учился.

– Да, но под землю вместе с ними лазил. У них там целая организация была. Знаешь, кто такие диггеры?

– Догадываюсь.

– Костя среди них первый был. К нам в общагу приезжал… Мы с ним из-за Оксаны однажды подрались. Оксана ему еще тогда сильно нравилась…

– Он говорил. Только не говорил, что сам диггерством увлекался.

– Ну, это понятно. Ты же детектив, значит, раньше в милиции работал…

– Служил.

– Вот, вот, закону служил. А закон у нас такой – все, что находится в земле, принадлежит государству. Если клад нашел, отдай государству и, если повезет, получи обратно четверть. А они себе все забрали…

– Кто они?

– Ну, Костя, Игорь, Гоша… А ты не знал, что они клад нашли?

– Нет, – заинтригованно мотнул я головой.

– Они там подземелья под универом исследовали, подземный город искали. Не знаю, город, может, и был, но какой там клад? Но так они ж не только там лазили, у них еще и на Таганке интересы были, а там старинные особняки, с подземными ходами, в которых клады зарывали. Даже в районе Кремля шарились…. Не знаю, где именно им повезло, но клад, говорят, приличный нашли… Ты думаешь, отчего они так быстро разбогатели? Все свои деньги в развлекательный бизнес вложили. Ночные клубы у них, казино, рестораны. На земле и под землей…

– Под землей?

– Ну да. Берут в аренду бомбоубежище в центре города, приводят его в божеский вид, открывают в нем клуб… Про наркотики ничего не скажу, не знаю, но продвинутая молодежь там зажигает. А может, и наркотики… Сейчас во всех клубах наркотики, экстази в основном, ну и кокаин тоже. Я сам в клубах бываю, знаю… У них, правда, я не был. Мне под землей не очень нравится, мне там воздуха не хватает. Хотя моя фирма отличную вентиляцию делает.

– Твоя фирма?

– Ну да, я же эти бункеры до ума доводил – ну, мои ребята. Фирма у меня серьезная, дома высотные возводим, для нас такие бункеры – тьфу. Но я-то своим горбом это дело поднимал, как ишак на галерах…

– Интересно, – с усмешкой перебил я.

– Что интересно? – не понял Уланов.

– Интересно, говорю, посмотреть, как ишак на галерах веслами гребет…

– Ты к словам не цепляйся, не надо! – Он оскорбленно глянул на меня.

– Ишаки колеса крутят, воду качают…

– Вот и я как тот ишак в колесе, – кивнул Евгений. – Одну тонну воды поднял, другую… Это сейчас у меня море, как человек в нем купаюсь. Даже на то, чтобы жениться, времени не было… А ты женат?

– Нет.

– По Оксане сохнешь?

– Да нет, после нее два раза был женат.

– Ну, ты хват! – ухарски засмеялся Уланов. И тут же осекся, вспомнив о больном. – А мне, кроме Оксаны, никто и не нужен… Я же тоже загулял, как и ты, она от меня потому и ушла. Девчонок после нее много было, но все не то. Если бы я на ком и женился, то на ней. Но такой девчонки не попадалось. Впрочем, какие наши годы! Еще попадется!.. Слушай, может, у Кости отбить, а?

– Попробуй, – подозрительно глянул я на него.

Что, если у них с Оксаной что-то было, когда я сутками на службе пропадал? Мало ли, вдруг она мне изменяла с этим ухарем… Но ведь ничего не докажешь. Да и ссориться с ним нельзя: интересные вещи он мне рассказывает. Глядишь, и вся правда откроется…

– А что, я сейчас не хуже Кости живу! И плевать я хотел на него с высокой колокольни! – разошелся Уланов.

– Так в чем же дело?

– Знаешь, я, наверное, этим займусь. Когда нагуляюсь.

– А что, еще не нагулялся?

– Нет… Кстати, мне уже пора. Вечер уже, а завтра выходной… Слушай, а хочешь я тебе клуб покажу, который под землей? Мне сегодня все равно куда… Кстати, там Костинского можно увидеть…

– Костяна.

– Почему Костяна? – не понял Уланов.

– Ну, вы его Костяном все называли.

– Да нет, мы его Горем называли. Игорь, Горе… А Костяном Костю звали. А тебе не все равно, как кого звали?

– Ну, в общем, да.

– Ну так что? В «Склеп» едем? Это клуб под землей, на Мясницкой… Учти, я настаивать не буду. Не хочешь, не надо!

– Ну, поехали, – пожал я плечами.

Не хотелось мне лезть под землю, но я сыщик, и любопытство во мне должно быть сильнее страха. Должно быть, но почему тогда на душе так неуютно?

4

Я не знаю, то ли у меня начались галлюцинации, то ли это было в реальности – крутящийся под потолком стеклянно-мозаичный шар отбрасывал от себя лазерные лучи, но стены подземного бункера, казалось, поглощали отраженный свет. Прокуренное пространство в зале искрилось огнями под грохот монотонной музыки, но стена сбоку от меня оставалась темной. И звуки, казалось, тонули в ней. Музыка звучала очень громко, но я мог разговаривать с Женей, не напрягая слух и голосовые связки. Редкое явление для ночного клуба…

Это заведение действительно было устроено в стиле могильного склепа. Темные, отделанные диким камнем стены с декоративными трещинами и пластиковой плесенью. Имитация паутины по всем углам, огромные надувные пауки пугающе качались на специальных воздушных струях. Столы здесь были похожи на каменные постаменты для гробов, барная стойка размещена в стенном проломе, за ней стоял парень в черном балахоне, с белым лицом под капюшоном и с косой. А за спиной у него синими огнями пульсировала темнота, казалось, что это призраки беспокойно мечутся в поисках выхода.

Официантки и вовсе повеселили меня: темные платья на них с фосфорным рисунком – ключицы, ребра, а тазовые кости закрыты стрингами. Эдакие скелеты в трусиках. Платья короткие, ноги под ними самые обыкновенные, а потому настраивающие на жизнеутверждающий лад. Только почему-то не возбуждающие…

Посетители – пестрая публика. И эмо здесь тусуются, и готы, но есть и обычная молодежь, заглянувшая сюда в поисках острых ощущений. Судя по лицам танцующих парней и девчонок, ощущения эти создавали не только музыка и обстановка – похоже, без наркотиков здесь не обошлось.

Женя разлил по рюмкам водку.

– Просто, зато безопасно, – сказал он. – Я коктейли в таких ямах вообще не заказываю. Намешают всякой дряни, потом покойники без всякого антуража мерещатся. И Смерть косой машет, только успевай уворачиваться…

Я сделал вид, что это его поучение стало новостью для меня, хотя он уже раз десятый озвучил свою мысль. Как нальет, так и рассказывает, какой он умный. Верней, после первых нескольких дринков стал умничать, а так сидел себе спокойно, думал о чем-то…

Официантка уже унесла одну бутылку, вторая уже наполовину выпита. Мне хорошо, сознание омывает теплая и мягкая пьяная волна. И подземелье совсем не пугает… Да и глубина здесь совсем не такая, как в бункере на Баррикадной. Там метров шестьдесят под землей, а здесь и трех не будет. Под обычным хлебозаводом находится это бомбоубежище; правда, вход с улицы, чтобы на охраняемую территорию не заходить.

– А неплохо они с барменом придумали, – заметил Женя. – Ощущение такое, будто это твой последний день…

– Нет, ощущение такое, как будто этот последний день уже прошел, – хмыкнул я.

– Вот! Вот! Как будто на том свете… Знаешь, у древних греков обычай такой был: деньги с собой на тот свет брать, чтобы паромщику заплатить, который на тот берег Стикса тебя должен перевезти. А мы тут бармену платим. Назад пути уже нет, и денег совсем не жалко…

– Как это назад пути нет?

– Ну, это ощущение такое возникает, что назад пути нет. Потому и с деньгами легко расстаешься. На это и расчет. Поверь, Игорь большой психолог, он знает, как деньги из людей выкачивать… Костян все это финансирует, а Игорь тут рулит… Может, мы его еще сегодня увидим…

Я мрачно усмехнулся. Сейчас меня не столько Костинский интересовал, сколько Костя. Он, оказывается, во главе всей банды стоит. Он золото под землей нашел, он создал сеть ночных клубов из заброшенных, а потому и дешевых бомбоубежищ. Он и дальше расширял эту сеть, не брезгуя грязными методами. Я знал только один факт, когда его жажда наживы сгубила, считай, два десятка человек. А сколько таких случаев раньше было? А сколько будет…

Может, и не нужно мне Игоря ждать? Может, мне снова за Костю взяться?.. На этот раз я не позволю ему себя обмануть. Все душу из него вытрясу… Да, но тогда мне придется иметь дело с дьяволом, в чьей собственности числится эта душа.

– Только я лучше бы на девочек посмотрел… Смотри, легки на помине! – обрадовался Женя.

И распахнул объятия для двух девушек, что, виляя бедрами, направлялись к нам.

– А то храм есть, а жриц не видно… Мой тебе совет, Платон: не позволяй им сесть себе на шею.

Но я и без него прекрасно знал, что такое консуматорши в ночном клубе и как себя с ними вести.

Хотя, как оказалось, Женя знал это лучше меня. Не поднимаясь со своего места, он показал пальцем на смазливую блондинку и поманил ее к себе. Мне же досталась шатенка; впрочем, она была не менее симпатичной. И фигурка у нее на зависть. Платье голубое, очень короткое, в облипку, и видно, что белья под ним нет никакого. И в глазах под мутной пленкой ничего не видно. Улыбка на губах резиновая, взгляд пустой, безликий, но что еще можно ожидать от рабочей девочки? Неудивительно, если она таблетку экстази перед выходом заглотила. Может, в этом клубе наркотик сотрудникам полагается в таком же порядке, как молоко за вредность?

Дома меня ждала Вика, и, в общем-то, я должен был избегать случайных знакомств. Но, во-первых, девочка из клуба – это своего рода декорация. А во-вторых, я был навеселе. И еще во мне взыграл дух соперничества. Женя выбрал себе блондинку, а я, чтобы не ударить в грязь лицом, пододвинул к себе небольшое узкое кресло, куда и села шатенка. Вплотную ко мне села, коленкой коснувшись моей левой ноги. И еще подалась ко мне так, что глаза мои сами вывалились в вырез между верхними полушариями ее грудных округлостей. Кожа там нежная, с едва заметным бархатистым пушком…

Но Женя все-таки меня переиграл. Он усадил блондинку к себе на колени, да так, что и она коленками коснулась моей правой ноги. А ножки у нее длинные, загорелые, а платье такое короткое, что взгляд примагнитился к ним.

Это мое личное дело, куда смотреть, но шатенка коснулась моей щеки, мягким, но уверенным движением повернула лицом к себе.

– Меня Зоя зовут. Ты можешь звать меня Зая. А ее Лиза зовут. Но ты ее не зови. Ты меня зови, я приду.

– Куда ты придешь?

– А куда угодно!

– И сколько это будет стоить?

– Обидеть меня хочешь? – оскорбилась Зоя. – Думаешь, если я здесь работаю, то продаюсь налево и направо?

– А разве нет?

– Продаюсь. Правильно думаешь, – засмеялась она. – Но для тебя, красавчик, скидка…

– Скидка в нашем случае – это почти любовь, – пошутил я.

– И я тебя, считай, почти полюбила. И ты меня почти полюби. И закажи мне выпить.

Я предложил водки, но Зоя, разумеется, отказалась. Не для того она разводит клиента на выпивку, чтобы пить обычную водку. Так же как и Лиза, она заказала бокал дорогого «Хеннесси».

Как правило, роль консуматорш в ночных клубах исполняют стриптизерши. В перерывах между основной работой они выходят в зал, подсаживаются к одиноким мужчинам, заказывают за их счет дорогие напитки, разогревают их, чтобы потом сорвать еще чаевые и за танец… Но в этом клубе, как я понял, стриптиз не танцевали; тогда, возможно, клиентов разогревали проститутки. В принципе Зоя и дала мне это понять.

Но я же не поведусь на ее призыв. Зачем это мне? После клуба я отправлюсь к Вике. И бесплатно, и удовольствия душевного не в пример больше…

– А ты откуда такой щедрый?

– Из Верхоянска.

– А это где?

– За Полярным кругом.

– Далековато.

– Да уж, не ближний свет. Поедешь со мной?

– Что я там забыла?

– Как говорится, будете у нас на Колыме…

Зоя долго и в глубокой задумчивости смотрела на меня, прежде чем вспомнила, откуда эта фраза.

– Нет уж, лучше вы к нам! – весело улыбнулась она.

– Мы уже у вас. Только холодные очень. Из вечной мерзлоты, чай.

– И что?

– Разогревать долго придется.

– Ничего, и не таких разогревали.

– Что, даже с мамонтами получалось?

Зоя снова зависла секунд на десять, напряженно соображая, чем ответить. Но вот морщины на ее лбу разгладились, лицо просветлело.

– Нет, пока только с моржами… Знаешь, сколько их здесь таких, моржовых?

– Догадываюсь.

– Можно с приватного танца начать.

– Это для моржовых.

– Ты сегодня за них… С привата могу начать. Это бесплатно, если всю программу оплатишь.

– Со скидкой?

– Будет тебе скидка.

– А что значит, если оплачу?.. Ты должна меня так завести, что никаких «если» не должно быть. А если я не захочу всю программу оплатить, значит, ты плохо работала… Может, ты танцуешь плохо?

– Я?! Танцую плохо?!.. Пошли, покажу!

Не хотел я оплачивать программу, которую мне навязывали. Все-таки Вика у меня… Но мои сомнения возмутили Зою не на шутку, и теперь я просто обязан был посмотреть, как она танцует… И кто меня за язык тянул?..

А то и тянуло, что в штанах хотело. И не обязан я был идти вслед за Зоей, но шел, потому что сам придумал причину, по которой должен был делать это…

Она завела меня в какую-то комнату за железной дверью. Стены здесь были обиты красным бархатом, возле тонированного окна с видом на танцпол стоял сервированный стол, в противоположном углу находилась кровать с балдахином; посреди комнаты, упираясь в потолок, возвышался стальной шест – видимо, для приватного танца. Свет здесь мягкий, интимно-красный.

Зоя показала мне на кресло, что стояло возле кровати. Тряхнув головой, она раскидала по плечам свои волосы. Это была прелюдия к эротическому танцу.

– А поговорить? – шутливым тоном спросил я, взглядом показав на столик.

– Потом ты закажешь бутылку «Хеннесси». Но это будет потом.

– Да, если ты покажешь класс.

Не создан я для семейной жизни: слишком легко сдаюсь на милость женщинам, даже если они распутные. Особенно если они такие… Вика ждет меня дома, а я… Увы, я хотел потерять голову от Зои, и уже терял.

– Покажу… Я тебе все покажу!

Музыка из фильма «Стриптиз» бодрила и крепила настроение. Под этот гимн служительниц эротического танца Зоя обвила своим телом шест и принялась натирать его, как шерстяная тряпочка – эбонитовую палочку. Но электризовался при этом я сам.

Из-под ее стеклянных каблуков, как из-под подкованных копыт лошади, казалось, летели искры. Я заметил, как мелькнуло в воздухе платье, но не уловил, как в такой же птичий полет отправился серебристый лифчик…

Пластичным кошачьим шагом девица приблизилась ко мне. Я думал, она будет виться надо мной, развращая и соблазняя, но Зоя, взяв меня за руку, подняла с кресла, развернула спиной к кровати.

– Ваша киска хотела бы вискас? – спросил я, шалея от окрепшего настроения.

– Ну, если со скидкой! – засмеялась она.

– Скидка – это неплохо…

Я хотел добавить, что мог бы обойтись и без нее, но девушка вдруг двумя руками толкнула меня на кровать.

Вот тебе и скидка, весело подумал я, падая на поверхность, казавшуюся мне мягкой, но при этом незыблемо прочной. Сейчас я растянусь во весь рост, Зойка запрыгнет на меня, вскроет баночку вискаса…

Но Зойка вдруг исчезла в высоте. Верней, она осталась на своем месте, в комнате, а я полетел вниз вместе с покрывалом, которым была застелена бездонная кровать. Через пролом в полу я провалился в пустоту, которая заканчивалась бетонным полом, застеленным чем-то мягким, похоже, матами, а может, обычными матрацами. Я запутался в покрывале, поэтому не мог видеть, на что именно жестко приземлился, едва не сломав себе шею.

Пока я приходил в себя, чьи-то сильные руки схватили меня, лицом вжали в пол, затем стали на меня что-то надевать… Да, это были матрацы – сырые, смрадные.

– Помнишь, сказка такая была, про камень на распутье трех дорог, – услышал я вдруг знакомый голос.

Калистратов?!.

– Скакал добрый молодец, скакал три дня лесом, три дня полем; смотрит, камень стоит…

Сильные руки оторвали меня от пола, и я увидел перед собой бармена в черном балахоне. Только лицо у него не белое. Это было лицо Калистратова. И вместо косы у него – янычарский ятаган, тускло сияющий в блеклом освещении помещения, похожего на подвальный отсек. Железобетонные стены с какими-то иероглифами на них, едва живая лампочка в решетчатом плафоне под закопченным потолком.

Здесь не было никакой мебели, поэтому Калистратов стоял, глядя на меня с торжеством победителя и злорадством недруга. Возле него высились крепкие ребята в темно-зеленых брезентовках. Капюшоны были так низко опущены, что я не мог видеть глаза этих людей. Я бы не удивился, если бы это были глаза зомби…

Я тоже стоял на своих двоих, но на мне была надета смирительная рубашка, которая прочно удерживала мои руки по швам.

– Налево поедешь – богатым быть, направо – женят; ну а прямо – на смерть нарвешься. А добрый молодец на бабах был помешан, он больше женилкой думал, чем головой. Поэтому он жениться поехал. Ехал, ехал, пока хижину не увидел. Женщина его там ждала, красивая женщина. В постель его уложила, а кровать раз – и перевернулась. И оказался добрый молодец в подвале, где ждала его смерть… А если бы налево поехал, то разбогател бы. Но ненадолго. Налетели бы разбойники, забрали бы у него злато-серебро вместе с головой… В общем, мораль сей басни такова: куда бы ни поехал добрый молодец, везде бы смерть его ждала…

– Браво! – кисло скривил я губы. – Развяжи руки, буду в ладоши хлопать!

– Не надо. Ты же дурной, на меня бросишься. А ребята у меня простые и меры не знают. До смерти ведь забьют…

– А ты за мою жизнь беспокоишься?

– Работы у нас очень много, а людей не хватает. Каждый добрый молодец на счету, – язвительно усмехнулся Калистратов.

– Зачем же ты меня убить хотел?

– Ларису к тебе прислал, да?

– Значит, ее Лариса звали…

– Звали… Больше никогда так звать не будут. И она сама себя никогда не вспомнит… Отличный биоробот, не правда? И ты таким же станешь…

– Сволочь ты, Калистратов!

– Это не я, это все Костя твой. Большой и законный любитель твоей жены.

– Не смешно.

– Может, и не смешно, но удивительно. Как это ни странно, но он не хочет твоей смерти…

– А билеты в бункер?

– Я же говорил, там накладка вышла… Генератор там слабенький был установлен. Сами должны были к нам прийти, а вы убегать вдруг стали. И землекопов наших взбесили. А бригадир не смог их остановить, потому что погиб…

– Значит, все-таки Костя, – вслух озвучил я свою мысль.

Я должен был стать его рабом, но смог сорваться с крючка и выбраться из его подземелья. Тогда он натравил на меня зомбированную Ларису, которая затем так возбудилась от одного только его голоса…

Голос, голос… Костя так и не дал мне объяснения, почему девушка бросилась на меня, услышав его голос из телефонной трубки. Заморочил мне голову Костинским, отправил к Уланову. Может, в его доме также стоял пси-генератор, воздействующий на подсознание и сбивающий с толку?

И в бункере такой генератор стоял, потому и не смог мой подавленный разум перебороть появившиеся сомнения… Значит, еще тогда я стал жертвой технотронного оружия, приложением к которому стала психическая атака, неплохо исполненная Валерой Полесьевым. Генератор тогда работал в пользу Кости, а Валера – на организаторов ядерного шоу в бункере. Стишков пытался выдавить из-под земли Полыхаева, но и тот и другой воздействовали на психику туристов. Наглядный пример философского учения о единстве и борьбе противоположностей…

Заканчивается моя философия. Очень скоро мне промоют мозги и отправят в штольню. За что боролся, на то и напоролся. Кстати говоря, еще один принцип, но уже народной философии…

– А ты думал, что Уланов? – усмехнулся Калистратов.

– Вообще-то, он меня сюда притащил, – вспомнил я.

– Нет, он здесь ни при чем. Хотя очень много знает. Правда, еще не понимает, насколько серьезна наша организация. Ничего, скоро поймет…

– А генератор в «девятке» кто установил? Вы?

– Миша Полыхаев. Он ведь тоже из нашей компании. Только потом с нами не захотел, сам по себе стал…

– Может, кладом с ним не поделились, – предположил я.

Калистратов удивленно выпятил нижнюю губу.

– Ну, не только из-за этого. А клад хороший был, богатый… Но ведь мы и с тобой не поделимся. Ты сам станешь нашим кладом. Хотелось бы, чтобы твоя работа потянула граммов на сто золота. Мужик ты сильный, выносливый, на тебе пахать и пахать… Помнишь, я предлагал тебе детективом у нас работать? Реальное, между прочим, было предложение. Проблема у нас одна с кадрами возникла. Под землей хватает, а на земле дефицит. Самому пришлось с тобой возиться, а ведь я далеко не последний человек. Если не первый… Мне бы такой специалист, как ты, не помешал. Работал бы себе без всякого зомбирования, платили бы тебе хорошо. А ты дураком оказался. Вот Мурзин человек умный, он быстро понял, в чем состоит его выгода…

– И в чем она состоит?

– Мне сейчас больше делать нечего, как о каком-то Мурзине говорить… Хотя мне нравится, что ты пытаешься узнать правду, надеешься вырваться отсюда. Нравится мне твоя настойчивость, но, поверь, отсюда не вырваться, – поморщился Калистратов. – Там, в бункере, ты смог выкрутиться из безвыходного положения. Поэтому я и хотел тебя убить, что ты такой везучий. Костя хотел, чтобы я проверил твое настроение, поэтому к тебе и пришла Вика. Но я смог его переубедить, поэтому Вика должна была тебя убить. Это было правильное решение, и ты это доказал, когда загнал меня в угол. Этого бы не случилось, если бы тебя сразу убили. Но случилось… Ты переиграл меня, и я понял, что ты нужен мне, как специалист. У тебя был реальный шанс стать моим человеком. Но ты отказался. И этим окончательно приговорил себя. Осталось только привести приговор в исполнение… Ты выиграл два сражения, Платон, но проиграл всю войну. Поэтому ты здесь. Я бы тебя сразу убил. С пользой для дела. Мы начинаем осваивать трансплантацию органов. Пока это все в зачаточном состоянии: специалистов нужных не хватает, оборудования. Но через три-четыре месяца конвейер заработает, и ты мог бы первым лечь на стол. Почетное право быть первым, не правда ли? Но Костя хочет, чтобы ты работал на него. Что ж, пусть будет так. Выхода у тебя все равно нет. Тебе сотрут память, и станешь ты тупой тягловой скотиной. А через годик сдохнешь от каторжного труда. На органы тебя не возьмут, потому что внутри у тебя все сгниет… Такая вот финита, парень, в твоей комедии.

Увы, но это была правда. Я знал, насколько далеко зашли в своих порабощающих способностях Калистратов и иже с ним, кто не строил никаких иллюзий. Сейчас мне зачистят мозги, и на этом вся моя прежняя жизнь закончится. И совсем не важно, когда я сдохну, через год или два…

Глава шестая

1

Железное острие врубалось в каменную твердь с такой силой, что звенело в ушах и вибрировали зубы. Ладони стерты в кровь, но я этого не замечал. Я должен был бить камень, я должен был двигаться вперед. Не совсем понимаю, зачем это мне нужно. Знаю только, что в конце большой смены я получу тарелку горячей каши и кружку воды. Но, главное, мне дадут таблетку, после которой исчезнет усталость и появится эйфория восторга. Мне будет очень хорошо. Поэтому нужно работать. Да и вообще, я должен работать, потому что этого хочет наш бригадир, низкий человек в темно-зеленой куртке с капюшоном. Он постоянно находится где-то рядом, смотрит, как мы работаем, подгоняет нас, если надо.

Бумз-з!.. Бумз-з!..

Я не знаю, кто я такой. Но точно знаю, почему ломаю камень в штольне. Я родился здесь, я всю жизнь только этим и занимаюсь. И другой жизни просто не знаю. И знать не хочу.

Я вообще ничего не хочу знать. Мне совершенно неинтересно, как зовут человека, который долбит каменный грунт бок о бок со мной, мне плевать на людей, которые сменят нас через несколько минут, чтобы дать нам немного передохнуть. Это называется малая смена… Без отдыха в шахте нельзя, иначе можно умереть от усталости. А наш господин заботится о нас. Он любит нас. Он очень добрый, поэтому мы так счастливы… Мы счастливы. Мы очень счастливы.

– Э-э… Ы-ы!..

Кто-то толкнул меня в плечо. Смена пришла. Но так не хочется останавливаться. Я очень устал, но мне нужно идти вперед… Вперед, вперед. И совсем не важно, зачем это нужно. Главное, что этого хочет мой господин. Он меня любит. И я его очень люблю. Он для нас – бог, и мы каждое утро молимся на его статую, которая установлена в нашей пещере. А иногда он сам приходил к нам, лично принимал наши поклоны, а потом говорил с каждым. Недолго говорил, не больше минуты, но при этом так смотрел в глаза, что казалось, будто проходила целая вечность…

– У-у-у!

Мне совсем не хочется разговаривать. Да и зачем? Ведь все здесь понимают без слов. Вот и мои сменщики поняли, что я недоволен их вторжением в мою работу. Но ведь им тоже хочется работать. Они отталкивают нас, вытесняют. А тут еще и пустая тележка, которую привез безглазый незнакомец с ободранным лицом. Мне нужно посторониться, иначе меня задавят, и тогда наш бог решит, что я отлыниваю от работы, и накажет меня…

Я сел на каменистый пол, плечом прижавшись к деревянной подпорке. Рядом опустился незнакомец, с которым я работал. Все вокруг незнакомцы, но я их всех люблю. Господин учит нас, что я должен их всех любить, а разве можно его ослушаться?

– Хрр-хр! – незнакомец снял с пояса фляжку, свинтил с нее пробку, сделал несколько глотков.

Он тоже меня любит, но водой не поделится…

А во фляжке вода. Ничего другого там и быть не может. Фляжка для того и создана, чтобы хранить в ней воду. А вода – это жизнь. А моя жизнь принадлежит нашему богу. Поэтому я тоже должен подкрепиться водой…

Надо мной склонился наш бригадир. Лица его я не разглядел, но кому я еще здесь был нужен, как не ему? Да и костюм у него с капюшоном. Он долго смотрел на меня, затем спросил незнакомым голосом:

– Платон?

Я никак не отреагировал на его вопрос. Что значит, – Платон? Что это вообще такое, имя или предмет?.. Нет, это имя… Да, имя… Ну и что с того, что имя. Ну зовут кого-то Платоном, и что?

– Ты Платон? – не отступался он.

– Ы-ы!

Достал он меня своими вопросами. Но возмущаться нельзя – это же бригадир, посланник бога.

Он достал из кармана фонарь и направил его луч мне в глаза. Невообразимо яркий свет ослепил меня. Но я не стал злиться. Бригадир не так хорошо видит в темноте, как мы, поэтому он иногда пользуется фонарем. Мы к этому привыкли. С фонарем, вообще, все очень хорошо видно, если не направлять его в глаза… Но если бригадир считает нужным ослепить меня, значит, я не должен возражать.

– Вставай!

Он тронул меня за руку, и я поднялся.

– Пошли!

Он повел меня за собой по гулкой шахте. Навстречу нам шли люди с пустыми тележками, сзади догоняли – с полными. Нам приходилось постоянно уступать им дорогу, вжимаясь в укрепленную досками стену, но я не возражал, ведь так нужно было нашему богу. Одни бьют камень, другие увозят его. Куда увозят, я не знаю. Да и не нужно это мне. Когда переведут меня возить тележки, тогда и узнаю… Может, бригадир переводит меня на тележки?.. Может…

Время от времени бригадир подсвечивал путь фонарем, и я издалека видел, как бегут к нам люди с тележками. Их глаза светились отраженным светом. Так в темноте светятся глаза у кошек… Откуда я знаю, что такое кошки? Я же ни разу их здесь не видел…

Я часто задавался странными на первый взгляд вопросами. Что, как, откуда?.. Но на все это был единственно правильный ответ. Бог и господин учил нас, что в прошлой жизни мы жили в аду, в проклятом мире, где свет слепит глаза и развращает человеческую суть. Мы там жили – ели, пили, размножались, как животные. Мы погрязли в грехе удовольствий, как свиньи в грязи. В нас не было никакой веры, потому что у животных нет ничего святого, кроме грубой еды и секса. Но в нашем новом воплощении мы попали в рай, где нет греха, а есть только святая работа. Работа – это единственный путь к духовному обогащению, и это единственное, что нужно нам в этой жизни. А отдых, который нам дарили блаженные таблетки, был для нас далеко не самым важным удовольствием. Хотя и необходимым… Сегодня я обязательно получу заветную таблетку. Ведь она очищает душу от греховной скверны, которую мы получаем вместе с греховной пищей…

У кошки в темноте светятся глаза. Это я знал из прошлой своей жизни. Ведь божественное учение нашего великого господина допускает частичный переход знаний из одного воплощения в другое… Кстати, имя Платон я слышал в прошлой жизни. Не знаю, кому она принадлежало. Но что-то знакомое.

Мы шли по доскам, время от времени уступая дорогу тележкам. Но спустя какое-то время люди перестали попадаться нам навстречу. Рабочая штольня ушла влево, а мы ответвились вправо. Здесь тоже были установлены подпорки, под ногами гудели доски, но люди уже не мешали нам двигаться дальше…

И еще здесь горел свет под потолком. Лампочка включалась, когда мы к ней подходили, и выключалась, когда оставалась у нас за спиной. Затем зажигалась следующая. Но я на лампочки старался не смотреть; мне совсем не нравился их свет. Это же все знают, что свет – это грех…

Мы шли наклоном вверх, пока не вышли к какой-то железной двери, закрытой на засов с нашей стороны. Бригадир открыл ее, и мы оказались в просторном помещении. Ровные, гладко отшлифованные стены, под потолком фонари в решетчатых абажурах. Не лампочки, как в шахте, а настоящие фонари, но ни один из них не горел. Впрочем, это мне и не нужно. Я хорошо видел в темноте на расстоянии нескольких метров, а больше мне и не надо. Необъятные просторы, учил нас господин, есть яма, куда проваливаются и где погибают грешники.

Мы двинулись дальше, из одного помещения перебравшись в другое, более просторное. Какие-то железные бочки на трубах, вентили… Бочки. Я знал, что такое бочки. И про вентили тоже слышал. Из другой жизни. А бочки эти, кажется, назывались фильтрами. Да, чтобы фильтровать грязный воздух.

Воздух в нашей прошлой жизни был грязным от грехов, и фильтрационные установки пытались его очищать. Какими наивными мы тогда были! Разве можно смыть грех технической водой? От греха может очистить только смерть…

Мне повезло – я помнил, как умирал. Я провалился в спасительную бездну, которая и воскресила меня для нынешней счастливой жизни, где есть бог и святая вера в него…

Мы шли по колено в воде, но для меня это нормальное состояние. Что за шахта без воды? Вода – это жизнь, и откачивали ее только для того, чтобы она не мешала нам работать. Хотя, конечно, гораздо приятней было работать в сухой шахте. Но такое удовольствие само по себе – грех. И хорошо, что есть чудесные таблетки, которые очищают душу.

По каменным, идеально ровным ступенькам бригадир поднялся к следующей двери, открыл ее, и мы оказались в просторном и совершенно сухом коридоре, откуда свернули в боковое помещение.

Пол здесь был гладким. Невероятно гладким. Я даже присел, чтобы ощупать его рукой. Кажется, это кафельная плитка… И на стенах плитка – правда, высотой в человеческий рост; дальше – голый железобетон. Голый, но такой теплый и уютный. Правда, он чуть-чуть сыроват, но тем приятней будет приложить к нему гниющую щеку…

Я знал, что такое мебель, но никогда ее не видел. А здесь на кафельном полу стоял стеклянный шкаф, где лежали какие-то пакеты, стояли пузырьки, стол, стул, деревянная кушетка, две поставленные одна на другую койки.

– Нравится? – спросил бригадир.

Он действительно божий пророк, если знает, что мне здесь должно понравиться. Как здесь тепло и сухо, какие гладкие пол и стены, а мебель!

Я сел на кушетку, но вдруг испуганно вскочил. Имел ли я право марать своим грязным телом эту божественную чистоту?.. Что, если это и есть тот рай, о котором говорил нам наш великий господин? Все, что я видел прежде, не настоящий рай, а это – настоящее царствие подземное! Может, всю свою жизнь я пробивался к нему с киркой в руках…

– Сиди, сиди!

– А-а… Хрр…

– Можно, можно…

Он действительно божий человек, если знает наш бессловесный язык. Значит, если он разрешает, я могу сесть на кушетку…

Кстати, откуда я знаю, что этот предмет называется кушетка?.. Ну да, это знания из прошлой жизни. Значит, в предыдущем своем воплощении мне приходилось сидеть на кушетках. И даже лежать на них…

Да, да, под потолком мягко жужжала неоновая лампа, я лежал на кушетке в майке и брюках, а немолодая уже, но симпатичная женщина прилепляла к моей груди какие-то присоски, крепила к рукам проводки… Кажется, так проверяли работу сердца.

В прошлой жизни я жил в мире, где люди часто болели. Но это их съедали изнутри совершенные ими грехи. А как можно было не грешить, когда мы жили, как животные…

Я лег на кушетку и вдруг понял, что засыпаю.

– Ы-ы-ы! – испуганно вскочил я на ноги.

– Что такое? – спросил бригадир.

Он стоял спиной ко мне и копался в шкафу.

– У-у-у!

– Ты прав, братишка, команды спать не было.

Именно этого я и боялся, именно потому и стоял сейчас на ногах.

– Хрр…

– Нормально все. Я никому ничего не скажу.

Бригадир прощал меня. Вот это радость!

– Ы-а-а!

– Я бы разрешил тебе поспать, да только идти надо. Здесь много интересного, но думаю, нам ничего не понадобится…

Он снова повел меня за собой, и по коридору мы вышли в столь просторное помещение, что я не видел стен впереди и справа от себя. Все помещение было заставлено длинными и широкими скамейками без спинок. На этих скамейках люди могли сидеть и спать, пережидая… А что они должны были пережидать?

– Давай, давай! – подгонял меня бригадир.

Он тоже неплохо видел в темноте, но все же подсвечивал себе путь фонарем. Мы вошли в помещение, с правой стороны которого тянулись душевые кабинки. Да, здесь люди смывали с себя грехи. Верней, они думали, что смывают их… На самом же деле от скверны их очищала смерть.

Мы вышли к железной двери, бригадир осветил ее фонариком, взялся за вентиль на ней, но не смог провернуть его.

– Черт! Черт! – выругался он.

– Ы-ы-ы! – возмущенно протянул я.

– Черт за этой дверью сидит!

– У-у! – ужаснулся я.

– За хвост его поймать надо.

– Ы-ы!

Интересно, на кой сдался ему страшный отвратительный черт?

– Господин приказал нам поймать его!

– О-о-о!

Моя святая обязанность – служить моему господину. Его святая воля – закон для меня. И если ему нужен черт, я разобьюсь в кровь, но ухвачу это дьявольское отродье за хвост.

С киркой я не расставался ни при каких обстоятельствах. Земляное небо будет рушиться на меня, пол провалится под ногами, но я все равно не брошу ее. Потому что в ней заключена моя жизнь, как смерть Кощея в иголке… Кстати, кто такой Кощей?

Этот вопрос едва мелькнул в моем бездонном и гулком сознании, поэтому я не стал искать на него ответ.

Бамц! Бамц!.. Я ударил по двери раз-другой, но бригадир остановил меня.

– Сюда бесполезно! Давай сюда!

Он показал мне на место в железобетонной стене, куда нужно было бить, и я принялся за работу.

Я смог отколоть с десяток-другой маленьких кусков, пока не уперся в железные прутья арматуры.

– Здесь отбойный молоток нужен. И болгарка… – невесело сказал бригадир. – А еще лучше два кило тротила… Они такую дверь взорвали. И начался кошмар… Помнишь, как мы помогли Нине убежать?

– У-у!

Я не понимал, о чем он говорит. Какой кошмар? Какая Нина?

– Не помнишь. Ничего не помнишь. Они стерли твою память… И мне хотели стереть. Но я умный, я с техникой на «ты». Если меня стереть, кто головой работать будет? А там компьютеры, это тебе не киркой махать… Говорю, говорю, а ты ничего не понимаешь, садовая твоя башка!

Я действительно не понимал его. Но все-таки кое-какие выводы сделал. Что-то нечисто с ним. Что-то не так в его поведении… Но может, это его сам черт за язык тянет? Спрятался за дверью и заставляет его городить какую-то чушь.

А дверь чертовски крепкая. Именно поэтому черт за ней и спрятался…

– Ничего мы не сделаем… Не выйти нам отсюда. Ничего, что-нибудь придумаем… Пошли!

Мы повернули обратно, зашли в комнату, где я едва не заснул на кушетке; бригадир взял из стеклянного шкафа несколько пакетов и склянок, сунул их в сумку, что висела у него на боку. Затем мы вернулись в помещение, где на трубах стояли воздушные фильтры. Бригадир достал из сумки гаечные ключи, открутил большую прямоугольную трубу, сбросил ее в воду и посветил фонариком на образовавшееся отверстие в стене, куда я мог бы забраться.

– Лезь туда. И сиди там молча. Можешь спать.

Я забрался на крайнюю бочку, с трудом, но все-таки перекочевал с нее в вентиляционную шахту. Там было тесно, не развернуться, зато тихо и спокойно. Так тепло и уютно, что я навсегда бы здесь остался. И спать можно…

Я уже засыпал, когда кто-то толкнул меня в пятку. Это бригадир требовал, чтобы я продвинулся дальше и освободил ему место.

– Ы-ы!

Я выполнил его приказ и пополз дальше, до поворота влево. Здесь бы и остановиться, но бригадир толкал меня дальше. Видимо, он решил через этот вентиляционный канал добраться до самого черта.

Кое-как я протиснулся в угловой сгиб, полез дальше, но вскоре уткнулся в тупик, из которого дальше вела другая, но более узкая труба, в которую могла просунуться только голова.

– Э-э-э!

– Я все понял, – отозвался бригадир. – Как себя чувствуешь?

– У-у-у!

И снова он правильно понял меня.

– Нет, брат, черта нам не достать. Нам бы теперь уйти от него.

– Ы-ы!

– Не надо никуда идти, просто лежи. Можно спать…

– Ы-ы-ы!

– Знаю, что работать надо. Но господин приказал нам быть здесь.

Я успокоился. Если господин приказал… А может, врет бригадир? Не было такого приказа?.. Но вранье осталось в прошлых наших жизнях. Презренная ложь умерла в нас и не воскресла в нашем новом воплощении. Я еще не знал людей, которые бы умели врать. Настоящих людей, подземных…

– Спи давай.

– У-у-у!

Я заснул и во сне увидел бригадира. Он бежал за какой-то девушкой, а люди, с которыми я работал, гнались за ними. Одного он сбил с ног, другие набросились на него. Я видел, как они куда-то его тащат… Но с какой стороны я все это видел? Я был среди этих людей? Или сам убегал от них, так же как и бригадир?..

– Э-э-э!

– Что, проснулся? – услышал я голос сзади.

– У-у!

– Лежи! Приказа уходить не было.

– Ы-ы!

Ел я мало, но регулярно. Раз в большую смену – обязательно. И если меня вовремя не покормить, я начинал нервничать и злиться. Мы хоть и в раю живем, а перебои с пищей все-таки иногда случались. И сейчас мне пора есть, а никто не торопится принести мне тарелку с кашей.

– Держи!

Бригадир протянул мне что-то аппетитно пахнущее в бумажной обертке. Бутерброд! Вкусный отголосок из прошлой жизни. Хлеб, колбаса…

– Ы-ы! – пугливо мотнул я головой.

– Ешь, ешь! Это вкусно!

На этот раз бригадир не понял меня. Он должен был догадаться, что я боюсь грехов из прошлой жизни, которые могли быть размазаны по этому бутерброду.

– Ешь, говорю! Это приказ!

Я кивнул и откусил по кусочку от хлеба и колбасы. Греховно вкусно!.. А что скажет на это наш божественный господин? Что, если мой бригадир обманывает и его, и меня?

Мне стало страшно, но все-таки я уплел весь бутерброд. Так сытно и вкусно я никогда еще не ел. Разве что в прошлой жизни. Неведомой мне жизни, полной скотского греха и лишенной покаяния…

– Ты раньше в большом городе жил, – сказал мне бригадир. – Там солнце, небо, облака… Я и сам стал уже забывать, как это прекрасно.

– Ы-ы-ы!

– Понимаю, что это было в прошлой жизни. Но ты не умирал для новой жизни. Просто из тебя сделали раба. Прочистили тебе мозги инфразвуковыми волнами, накачали наркотой, придумали подземного бога, которому ты должен поклоняться…

– Э-э-э!

– Возмущен? Я тоже возмущен тем, что они сотворили с тобой… Но ничего, я знаю, как вернуть твою память. Ее удалили безвозвратно, но тебе повезло, потому что я был рядом… Сейчас нельзя ничего делать; надо, чтобы наркотик перестал действовать…

Я не понимал, о чем говорит бригадир. И это меня нервировало.

– Ну вот, скулить начал… Животных из вас сделали! Да я и сам под кайфом ходил, пока не просек… Я справился, и ты справишься. Видел бы ты, Платон, что они с тобой сделали! Ты стал похож на тех уродов, что напали тогда на нас… Я даже не представляю, как ты уцелел. Они спрашивали меня про тебя, про Вику… Ты знаешь, что с моей сестрой?

– Гы-ы-ы!

Этот разговор уже начал бесить меня, и бригадир это понял… Хотя какой он бригадир?.. Не бригадир это, а самозванец какой-то… На урода я похож… Сам он урод. И что за Вика, непонятно.

– Тихо, спокойно!

Откуда-то снизу вдруг донесся глухой звук. Похоже, открылась дверь. Чьи-то шаги… Много шагов.

Я понял, что великий господин разыскивает нас. Надо подать знак… Я замычал, но тут что-то кольнуло меня в ногу, и тело мое вдруг стало неметь, и еще невыносимо захотелось спать. И все же я снова попытался привлечь к себе внимание, но бригадир каким-то образом сумел просунуться в щель между мной и стенкой вентиляционного канала, и рукой закрыть мне рот. Я пытался вырваться, но тело немело все сильней, и сознание все глубже погружалось в вязкий омут сна…

2

Я не помнил, как оказался в этом железобетонном мешке. Железная дверь наглухо задраена, стены непробиваемо прочные, кирки нигде нет. Мне срочно нужна была таблетка, мне срочно нужно было очиститься от греха, в который вверг меня бригадир. Но не было ничего – ни еды, ни очищения; и это меня так бесило, что я головой пытался вышибить дверь. Кулаки я еще раньше сбил в кровь…

Пальцы у меня противно ныли, голова раскалывалась от боли, но на дверь я больше не бросался. Просто не было никаких сил подняться с пола…

Я беспомощно лежал на холодном полу, в полной темноте. Действительно, мрак вокруг. Раньше я хорошо видел в темноте без света, а сейчас мне приходилось напрягать зрение, чтобы видеть дверь. Я не мог не смотреть на нее. Вдруг она откроется сама по себе, и я пропущу этот чудесный момент?

Но дверь не открывалась, а я лежал, время от времени бросаясь на нее, пока силы во мне совсем не иссякли.

Раньше я не замечал, что пол мог быть таким холодным. Я работал по пояс в ледяной воде, не обращая на это ни малейшего внимания. А сейчас я замерзал, меня колотило изнутри. И железобетонные стены вовсе не казались мне гладкими и уютными… А сам себе я казался грязным и мерзким, и от этого хотелось биться головой об стенку…

Я даже не представлял, сколько времени находился здесь. Может, целую вечность. Может быть, я даже умер. Ведь простой смертный не в состоянии вынести те мучения, что выпали на мою долю. Страшная боль разрывала меня изнутри, и снаружи тело горело так, будто его поджаривали на раскаленных углях…

Мне нужна была таблетка. Чтобы очистить душу… Так я думал, что через таблетку можно очиститься от грехов. Так нам внушали. Но я уже понимал, что это какой-то страшный наркотик, который порабощает и тело, и сознание. Бригадир мне говорил, что мои мозги прочистили какими-то волнами, накачали наркотой, придумали подземного бога… Из меня сделали животное. Бессловесное животное…

Из меня сделали… А кто я такой? Откуда я? Почему я ничего не помню?

Бригадир говорил, что у меня стерта память. Он обещал ее вернуть. Но где он сам, черт возьми? Почему он не спасает меня?..

Я попытался встать на ноги, но сила тяжести не отпустила меня – настолько я был истощен. И кричать я не мог: не было сил напрягать голосовые связки.

Я не знаю, кем был раньше, откуда взялся. Знаю только, что попал в скверную историю. И, судя по всему, у этой истории будет плохой конец. Этот конец все ближе и ближе…

Мне нужно было смотреть на дверь. Я обязан был следить за нею. Вдруг ко мне войдет наш великий господин. Я должен буду встать на ноги, поклониться ему. Он скажет мне мудрое слово, которое оживит меня. А еще он даст мне чудесную таблетку…

Господин действительно может помочь мне. Но никакой он не великий. И вовсе не бог… И слово его – это страшный взгляд, которым он поверг мое сознание в мрачные глубины подземелья. Мне внушили, что этот вечный мрак – мой дом. И я поверил, что должен работать как проклятый… И наркотические таблетки порабощали меня, разрушая мое тело…

Но все закончилось. Бригадир вытащил меня из этого ада. Мне плохо, я ужасно страдаю, но все-таки я уже не раб. Не знаю, кто я такой, но мне повезло оказаться на свободе. И умру я свободным человеком. Умру в этом склепе…

В склепе… Кажется, однажды я уже был в склепе. Там играла музыка, там извивалась в танце голая девушка, потом было чувство полета и смерть в черном балахоне… Но то, кажется, был какой-то бутафорский склеп, и умер я там не по-настоящему.

По-настоящему я умру сейчас. У меня уже нет никаких жизненных сил, глаза закрываются. Мне кажется, что я проваливаюсь в сон, но это не так. Это будет не простой сон, это будет сон вечный… Что ж, в этом склепе тихо и сухо. И ничто не помешает моим останкам пролежать здесь целую вечность…

Я пришел в себя от шума льющейся воды. Она заливала мне лицо, проникала в уши, лезла в нос. Теплая вода, приятная… Я был голый, на чем-то сидел, а кто-то лил на меня воду и водил по телу какой-то тряпкой. Наверное, ангел за моей спиной. Да, это так, ведь только от ангела может исходить дивный свет, озаряющий комнату…

А помещение знакомое. Кафельные стены, душевые отсеки… Нет, я не на том свете. И за спиной у меня не ангел, а бригадир.

Я обернулся, и в свете горящей под потолком лампочки увидел знакомое лицо.

– Бры-ы…

Я хотел сказать слово «бригадир», но язык плохо повиновался мне. И все-таки это была хоть и жалкая, но попытка заговорить на человеческом языке.

– Сиди ровно, не дергайся! – жестко осадил меня парень.

– Брига-а-а…рига-адир…

– Я не бригадир, я Валера. Но если хочешь, называй меня бригадиром… Ладно, сам давай…

Он всучил мне мыльную тряпку, но я не понимал, что с ней делать.

– Мойся давай, замерзнешь!

Мне действительно стало холодно, но парень окатил меня горячей водой. Я сообразил, что скоро снова начну замерзать, поэтому начал тереть себя мочалкой.

– Давай быстрей, а то скоро отключишься. Промедола больше нет, а если бы и был, нельзя тебе больше…

– Проми-и… дол?

– Знаешь, что это такое?

– Не-е…

– А кто я такой, знаешь?

– Брига-а…

– Валера я… Не помнишь?

– Не-е…

– Жаль, а то я думал, что тебя торкнуло, – с досадой в голосе сказал Валера. – Ладно, еще раз попробуем… Давай, наяривай быстрей, а то воды горячей совсем чуть-чуть.

Я кивнул, продолжая намыливаться. Чувствовал я себя неплохо. И силы были, и боль не терзала меня, и бешенство не разрывало изнутри.

Промедол… Ну да, я знал, что такое промедол. Это наркотик, его раненым вкалывают, чтобы боль снять и сил придать… Фактически, я получил свою дозу, поэтому мне сейчас легко и на душе спокойно. Тупо спокойно…

Я намылился с ног до головы, Валера помог мне смыть пену и подал полотенце – влажноватое, с запахом плесени, но, похоже, чистое.

– Тут целый склад… Промедол – это строгая отчетность, а он здесь в индивидуальном пакете был. Правда, просроченный, но все равно его не должно здесь быть. А он был… Даже одежда есть. Смотри!

Он показал мне солдатскую куртку с медными, потускневшими от времени пуговицами, бриджи…

– Сапог, извини, нет. Портянок тоже. Тут я нашел какие-то башмаки, как раз твой размер. Один башмак каши просил; ничего, я подлатал…

Туфли действительно оставляли желать лучшего, но тем не менее они оказались мне впору, и в них ногам было значительно теплей, чем босиком.

– Твои башмаки совсем никакие, подошвы давно уже отвалились… Ты целый месяц под землей провел; это, брат, больше, чем вечность… Да ты этого и не заметил, потому что под наркотой был. Гипноз, пси-волны… Я-то знаю, как тебе мозг выносили.

– Мозг.

– Это штука такая в голове, им обычно думают.

– Знаю.

– Ну, может, и меня тогда вспомнишь?

– Брига… Брига-адир…

– Валера я.

– Валера.

– Ну вот, уже соображаешь… Только ничего не помнишь.

– Не помню.

Я обвел взглядом помещение, где мы находились. Свет под потолком, душевые отсеки, длинная железная скамья вдоль кафельной стены.

– Ты меня сюда привел. Только света не было…

– Смотри, разговорился… Света не было. Ты и без света хорошо видишь…

– Уже плохо.

– Потому что наркоту не дают. Там химия какая-то, человек роботом становится, работает как проклятый и ничего при этом не чувствует. Прямо сверхспособности… Эту смесь по программе сверхсолдат готовили, ну, чтобы сверхспособности у них были. Только побочный эффект сильный – эта жесть человека изнутри разъедает. И лицо гниет… Тебе на себя в зеркало лучше не смотреть.

Меня так разморило после бани, что мне было все равно, как я выгляжу. Прислонившись спиной к стене, я закрыл глаза. Это иссякали во мне резервные силы, которые выбрал из моего организма промедол.

– Я тебе сейчас кое-что другое покажу, – пообещал Валера.

Он велел мне лечь на скамью животом и скрестить на спине руки. Я повиновался и пока соображал, что происходит, парень ловко связал меня.

– Эй, ты чего! – возмущенно протянул я.

– Нормально все. Тебе же лучше будет… Смотри, тут еще шинели были, такого же древнего образца.

Валера посадил меня, набросил на плечи шинель. Как и куртка, она была сыроватой, но все-таки теплой.

– Я тебя неделю без наркоты держал. Но тебя до сих пор ломает, – сказал он. – Все равно, я тебе диск прокрутил. Думал, что память вернется. А нет, ничего не выходит. А промедол я тебе потом вколол, чтобы ломку снять. И в порядок тебя привести… Я сейчас тебе больно буду делать, ты уже потерпи.

Он достал откуда-то склянку с надписью «Йод», сунул туда палочку с ватным тампоном на конце и густо смочил ее жидкостью, которую затем перенес на мое лицо.

Валера обещал мне боль, но я ощутил лишь легкое и даже в какой-то степени приятное жжение.

– Что, не больно? Видать, ты к этому уже привык…

Он смахнул с моих плеч шинель, расстегнул куртку, развел полы, насколько это было возможным, обработал йодом грудь, живот. Затем стащил с меня штаны…

– Не знаю, поможет это или нет, но пока ничем другим я тебе помочь не могу… Дверь я открыть не смог, но это и не нужно. Там завал. Я слышал, как эти между собой говорили. Ну, которые за нами приходили. Люди Калистрата. Зомби, но не тупые, как… некоторые. Они соображают. Они нас искали. Сказали, что за дверью ход завален. Зачем, не знаю, не говорили… Нормально по лестнице из этого бомбоубежища не выйти; можно только на семнадцатый объект уйти или на четырнадцатый. Только я не знаю, где это. А наобум в лабиринт я соваться пока боюсь. Тебя сначала в чувство привести надо…

Я понял, о каком лабиринте он говорил. Речь шла о подземных штольнях, из которых мы выбивали камень или вынимали обычный земляной грунт. Там действительно лабиринты ходов… Наверное. Ведь толком я ничего не знал. Мог только догадываться. Но не хотелось напрягать голову. Да и не было там ничего такого, что можно было бы напрячь. Сплошная пустота, заполненная вопросами без ответов…

– А как тебя в чувство привести, когда ты гнилой со всех сторон? Может, уже и не жилец… Я не знаю, сколько тебе наркоты давали, но думаю, много. Калистрат сказал, что ты долго не протянешь. Обычно с этим делом больше года живут, работы много делают, а тебя он убить хотел. Я слышал, он сказал, что тебя не надо жалеть. Даже не знаю, как ты выжил… Знаешь, я думаю тебе отдохнуть надо.

Валера снова одел меня, затем помог подняться и по коридору привел в помещение, где стояла кушетка, которая так мне понравилась. Сейчас здесь горел свет и было так уютно, что меня действительно потянуло в сон. Только вряд ли я смогу заснуть. Слишком сильно хотелось есть, чтобы заснуть.

– Я тут порядок навел, дизель починил, соляры две бочки, но лучше экономить. На складе вещи кое-какие, противогазы, дозиметры, книги, плакаты. А жратвы нет… Ничего, зато спирта сухого полно, я из него огонь делаю. Как насчет ужина из жареной крысы?

Я кивнул. Так хотелось есть, что даже сырая, с кровью крыса не казалась отвратительной; а тут жареная…

– Только ее сначала поймать надо. Я тут силки придумал, несколько штук уже поймал. Сейчас посмотрю, что там в них. А ты здесь побудь. Тебе поспать надо…

Валера подошел к стеклянному шкафу, достал оттуда какую-то ампулу, из стальной прямоугольной кастрюльки достал шприц, деловито заправил его. Смочил ватку спиртом.

– У нас тут полная стерильность, все как положено. Новокаин, правда, просроченный, и его совсем немного, но, как говорится, лучше что-то, чем ничего… Или не будем колоть? Все-таки просроченный… Но и промедол просроченный, а помог. И новокаин, может, боль снимет. И усыпит. Наверное. Ну так что, делать?

Я согласно кивнул. Мне очень хотелось избавиться от боли, и ради этого я был готов на все. А если просроченное лекарство загонит меня под гробовую доску, что ж, это не так уж и страшно.

Валера уложил меня на кушетку животом вниз, стащил штаны, сделал укол, одел, укрыл. Из комнаты он вышел, погасив за собой свет. А скоро погасло и мое сознание…

3

Мясо жареной крысы напоминало мне… мясо жареной крысы. Я знал, что в мире существует великое множество всевозможных блюд, но не помнил их вкус. Поэтому не знал, с чем сравнить мясо крысы. Да и зачем это нужно – что-то с чем-то сравнивать.

Я сидел на кушетке со связанными руками, а Валера скармливал мне кусочки жареного мяса, от аромата которого приятно кружилась голова.

– У французов лягушки деликатес, у китайцев – змея, у корейцев – собака…

Я кивнул, соглашаясь с ним.

– Ты это знаешь?

– Знаю.

– Откуда?

– Не помню.

– А меня помнишь?

– Нет.

– А Нину?

– Нет.

– И не помнишь, как мы пытались ее спасти?

– Нет.

– И сестру мою не знаешь?

– Нет.

– Нет, нет, нет… Что ты заладил, как автомат?

– Я ничего не помню…

– Плохо, Платон… Кстати, как тебя по-отчеству?

– Не знаю.

– Но ты же Платон?

– Ну, может быть…

Мне было все равно, кто я такой. Мне бы сейчас таблетку или хотя бы укол промедола, и больше ничего не нужно… Хреново без таблетки. Тоска без нее смертная. Лечь бы сейчас и умереть. Все равно жизнь никчемная. Валера говорит, что я сгнил – как снаружи, так и изнутри. Значит, мне совсем немного осталось.

– Промедол хочешь? – спросил парень, внимательно глядя мне в глаза.

– Хочу.

– А если нет ничего?

– Плохо.

– Что, плохо, и все?.. Или головой будешь об стенку биться?

– Не знаю… Зачем?

Действительно, зачем беситься, если этим ничего не изменишь. Лучше просто лечь и умереть… Это же хорошо, мне совсем недолго осталось.

– Что, и не ломает изнутри?

– Болит изнутри. Очень болит… Новокаин есть?

– Да, есть ампула…

– Сделаешь?

– Да, наверное… Только это ненадолго. Тебе в больницу надо.

– Мы в больнице.

– Нет, в настоящую больницу… Ты знаешь, что такое больница?

– Людей там лечат, – пожал я плечами.

– А сам ты там когда-нибудь был?

– Не знаю. Все равно…

– Все равно ему… Я головой своей рискую, чтобы тебя спасти, а ему все равно…

– Я же не просил.

– Тормоз ты, поэтому и не просил… Когда же ты растормозишься? – нервно спросил Валера.

– Зачем?

– М-да… Ладно, будем тебе память восстанавливать…

Из своей сумки он достал плеер, надел мне на голову наушники и нажал на «Пуск». Пронзительный пульсирующий визг врезался в мое сознание, и я инстинктивно попытался снять наушники, но Валера крепко держал мою голову, не позволяя склонить ее к плечу.

Я ревел, как простреленный насквозь медведь, брыкался, но парень снял наушники лишь после того, как ужасный звук перестал насиловать мой слух.

– Ну, вот и все, – сказал он, возвращая плеер обратно в сумку.

Его глаза с надеждой смотрели на меня. Похоже, он всерьез верил, что ко мне вернется память. Но я совершенно не чувствовал прозрения.

– Как тебя зовут?

– Платон.

– Уфф!.. Наконец-то!.. Как зовут меня?

– Валера.

– Отлично! – радостно просиял он. – Ты знаешь мою сестру?

– Нет.

– А Нину?

– Нет.

– Твою мать!

– На надо трогать мою мать! – грозно нахмурил я брови.

– Извини… А ты знаешь, как зовут твою мать? – встрепенулся парень.

– Нет.

– Что, вообще ничего не помнишь?

– Тебя помню. Как мы сюда шли…

– Да, попал ты, брат… Чтобы там ни говорили, память стереть невозможно. В компьютере можно, а в голове нет. Пока не научились. Память можно заблокировать. Но можно заблокировать так, что ничем ее обратно не вытащишь. А этот диск, – он хлопнул себя по сумке, – это что-то вроде утилиты для восстановления памяти. Для каждого мозга своя персональная утилита. Чем блокируется, тем и разблокируется. Но, видимо, я что-то не так понял… Жаль, если ты на всю жизнь останешься без мозгов.

– Без памяти, – поправил я.

– Смотри, соображаешь. Значит, ты еще не совсем безнадежен. Может, новая память нарастет… Сколько тебе лет?

– Не знаю.

– Полная амнезия. Тяжелый случай… Как ты себя чувствуешь? Идти можешь?

– Куда?

– Выбираться отсюда нужно. И чем быстрей, тем лучше. Сюда они не скоро сунутся, хотя кто его знает…

– Кто сунется?

– Кто такой Калистратов, знаешь?

– Нет.

– Он лично за тобой охотится. Они тут все обыскали, я слышал, как они разговаривали. Сказали, что мы в «семнадцатый» пошли или в «четырнадцатый». Это объекты такие, под номером семнадцать и четырнадцать… Наш бункер под Баррикадной под номером девять проходил.

– И что?

– Да так, ничего… У них там куча всяких заброшенных объектов. Бомбоубежища, бункеры, линии метро, которые уже никому не нужны, станции… Они все это в единую систему хотят объединить. Бзик у них такой… У кого-то бзик, а люди пропадают. И мрут как мухи. Я в большом бункере жил; там где-то рядом даже станция метро есть, тоннель, который куда-то за город уходит… Ну, я слышал, что уходит. Но это не слухи, это, скорее всего, правда. Они знают, где находятся и куда тянутся подземные ходы – тоннели, каменоломни, водостоки, все такое прочее. Неважно, что все это находится на разных уровнях, что-то находится глубоко, что-то не очень. Глубина залегания разная, а система ходов единая. Должна быть единой. Работа очень тяжелая и трудоемкая. Кто-то даже говорит, безнадежная… Меня в конуре держали, на цепи. Там техники много всякой, ее восстанавливать нужно, а я технарь. По сути технарь, а не по специальности. Технарем по сути нужно быть, только тогда что-то получаться будет… Когда я генератор починил, они мне женщину привели. Заслужил, говорят, пользуйся. А это Нина была. Обдолбанная, как неживая… Я ее трогать не стал, уложил, одеялом накрыл. Красивая она… Не знаешь, что с ее мужем стало?

– Что?

– Вот я и спрашиваю, что?.. Мы его «гавайцем» называли.

– Он что, на Гавайях жил?

– Нет, собирался. Вместе с Ниной… Эти суки тварь из нее сделали. Только она не тварь, – отрешенно и печально улыбался Валера. – Она ни в чем не виновата. Как же так, она же тогда сбежала от этих уродов! Я же видел, что за дверью скрылась… Почему она открыла дверь?

– Почему?

– Не знаю. И она не знает. Потому что ничего не помнит. Хорошо, мне мозги промывать не стали, чтобы знания не стереть… У Калистрата там целая лаборатория, он с человеком сначала разговаривает, узнает, чем он дышит, какими нитками нутро сшито, все такое. Если человек дерьмо, он его слегка промывает – ну, гипноз там, мантры там всякие о служении великому делу подземного строительства. Эти люди охраняют его, рабов гоняют… Нина их обслуживает… Ненавижу их всех! – гневно и с чувством полной беспомощности сжал кулаки Валера.

– Я сам служил подземному богу, – вспомнил я.

– Уже не служишь?.. Или что-то осталось? – внимательно посмотрел на меня парень.

– Я тебе верю. Мне действительно промыли мозги… Но я ничего не помню.

– Ты служил в милиции. Майором был.

– Интересно.

– Ты купил билет, попал в бомбоубежище, и началась война.

– Война?

– Мы вам внушили, что эта война настоящая. Атомная война.

– Это страшно.

– Страшно… Я тоже там был, как турист. На самом деле я там работал. Подрабатывал. График удобный – пятница, суббота, воскресенье. Пятницу, субботу пропускал, но ничего, голова у меня варит, я потом все наверстывал, ну, в институте… В общем, мы создавали антураж, внушали вам, что война настоящая, а потом говорили, что это была мистификация. Клиенты довольны, рассказывают своим друзьям, как здорово было. Только мы их просили, чтобы они про нашу бутафорию не рассказывали, чтобы их друзьям потом интересней было. Как это ни странно, люди нас понимали… Тебе тоже, наверное, рассказали, что интересно было, но про мистификацию ничего не сказали…

– Не знаю, не помню.

– А я помню. Как ты порядки, помню, восстанавливал. Ты же майор милиции, а народ мародерствовать вдруг начал… Ты их всех заворожил, они тебя как голубчики слушались.

– И что?

– Да так, ничего, – пожал плечами Валера. И вдруг озаренно посмотрел на меня. – Ты, наверное, не знаешь, что Москва сейчас на самом деле в руинах лежит…

– В каких руинах? – равнодушно спросил я.

– Ну, в каких еще руинах… Обычные руины. Дома разрушены, на улицах трупы людей, сгоревшие машины… Такая вот ситуация.

– Почему?

– Что почему?

– Ситуация такая.

– Ну, ракета с подводной лодки вылетела, сама по себе… Помнишь, такой вариант?..

– Нет.

– Ну, нам в новостях объявили, что наша ракета на Штаты полетела, а те в ответ открыли огонь…

– Не помню.

– А они на самом деле открыли огонь. В Москве воздушную тревогу объявили…

Валера вдруг взвыл тревожной сиреной, и так пронзительно это у него вышло, что у меня в душе вдруг лопнула какая-то струна.

– Хватит! Не надо! – зло и вместе с тем умоляюще посмотрел я на него.

– Чего?

– Ничего, – пожал я плечами.

Ну, щелкнуло у меня что-то в душе, и что? Тихо там сейчас и пусто.

– Помнишь, когда мы в бункер спускались, тревожная сирена выла?

– Помню.

Действительно, это был какой-то кошмар. Как будто и вправду война начиналась… Но тогда мы знали, что все это понарошку. А потом начался грандиозный спектакль с участием Валеры в одной из главных ролей…

– Что ты помнишь? – встрепенулся парень.

– Помню…

А ведь я действительно вспомнил его. И зомбированных землекопов тоже вспомнил. И как по каменоломням бродил… И как в больнице потом оказался… Мурзин… Оксана… Костя…

Нет, не Костя он, а Костян. Главарь подземной мафии. Из-за него все беды. И не только мои…

– И Калистрата помню… Я тебя, парень, искал, на него вышел… Но сначала твоя сестра на меня вышла. Упустил я Калистрата, а он меня – нет…

Я вспомнил, как провалился под кровать в ночном клубе, как попал в лапы Калистрата, облаченного в черный балахон. Видно, он очень серьезно вошел в образ Костлявой с косой. Добраться бы до него…

– Сработало! – обрадовался Валера.

– Срабатывает мина под задницей… А наше положение, как я понимаю, полная задница.

– Не то слово!

– И находимся мы в каком-то бункере…

– Что называется, попали.

– И как глубоко он находится под землей?

Я чувствовал себя так, будто только что вышел из глубокой комы и не знал, снился мне кошмар или я реально путешествовал по тому свету. Темные штольни, уродливые лица землекопов, работа, работа без конца и края…

– Ну, не знаю… А что?

Бомбоубежища бывают разные, мелкого залегания и глубокого. Но я не стал говорить об этом Валере. Во-первых, каждое движение языком стоило труда, а, во-вторых, он и без меня это прекрасно знал.

– Руки мне развяжи!

Я понимал, зачем Валера связал меня. Он боялся, что я наброшусь на него, поэтому и подстраховался. И правильно сделал. Меня целый месяц держали на сильнодействующих наркотиках, целую неделю я провел в сумасшедшей ломке, разбивая о дверь и стены голову, пальцы рук, коленки… И сейчас я снова мог впасть в бешенство. Мог, но, вероятно, это со мной не случится…

Вряд ли бы я отказался сейчас от волшебной таблетки. Вместо неунимающейся боли, в которую превратилось все мое тело, я бы ощутил нереальное блаженство, вознесся на небеса. И меня бы не пугала мысль, что положение мое безнадежно, что я умираю… Калистратов хотел убить меня, и он этого добился. Я чувствовал, что жить мне осталось совсем чуть-чуть. Я доживал последние часы на жалких ресурсах сгнившего здоровья… Но таблетки не было, и мысль об этом не приводила меня в бешенство. Хотя злость я чувствовал, но лишь ту, которая была адресована Калистратову… Это он был подземным богом, которому мы поклонялись на том свете. Добраться бы до него, скрутить бы ему голову… Или нет, надо накормить его таблетками до явно выраженной передозировки, чтобы он захлебнулся в собственной пене…

Но как до него добраться, если ноги едва меня держат?

Валера развязал мне руки и помог мне подняться с кушетки, подойти к стеклянному шкафу, в котором хоть и смутно, но все же я увидел свое отражение. На меня смотрела страшная образина совершенно незнакомого человека. Я отшатнулся, вспомнив, как на меня набрасывались подземные люди… Я был точной копией одного из таких уродов. Лицо в коростах, зубы – гнилые пеньки…

Я посмотрел на свои руки. Мало того, что они были в гнойниках, пальцы на них опухли. Пальцы, которые я отбил сам, когда в бешенстве молотил кулаками по двери. И на лбу шишки, и глаза в синяках, как в очках… Но ведь не я сам довел себя до такого состояния, это все Калистратов!

– Мне совсем чуть-чуть жить осталось, – сказал я.

– Ты заговоренный. Ты и тогда от Калистрата ушел, и сейчас…

– Сейчас еще не ушел.

– Ну, так уйдем…

– Легко сказать… Мне совсем чуть-чуть осталось, – повторил я. – Так зачем дергаться? Здесь и умру…

Но вдруг я вспомнил последние слова Калистрата. Он утверждал, что я выиграл несколько маленьких сражений, но проиграл всю войну… И такая злость меня взяла, что руки сами потянулись к его горлу. Он сейчас где-то далеко-далеко, но я все равно дотянусь до него. Сначала перекрою кингстоны ему, а потом и сам отправлюсь в небытие. Мне уже не страшно умереть, я на своей шкуре испытал все муки ада, а Калистрату только предстоит все это вынести на себе. Что ж, на том свете я усложню ему его и без того невыносимую жизнь.

– А может, все-таки дойдем до Калистрата? – воодушевленный лютой злобой, спросил я.

– Зачем до него доходить? – удивился Валера. – Нам просто уйти отсюда надо…

– Куда?

– Как куда? В город. Я домой хочу.

– А дальше что?

– Как что? В милицию сообщим. Я им все расскажу… Да ты и сам в милиции служишь. Тебя ищут. Из-за тебя такой шум поднимется!

– Не поднимется. И не служу я в милиции. Отслужил уже. Я сейчас частный детектив на правах частного лица. Пропавших людей разыскиваю, специализация у меня такая; поэтому твоя сестра ко мне и обратилась. Верней, Калистратов направил ее ко мне. Но это не так важно… Я уже рассказывал, как нас в бункере убивали. Думаешь, мне поверили?.. Может, и поверили, но Калистрат руку на пульсе событий держит… Да и не только он. Там Костя с ними. Вернее, над ними… Это мафия, Валера, подземная мафия. Кому я это говорю? Ты сам все прекрасно знаешь… Не поверят нам. А если вдруг поверят, то никакой спецназ лезть сюда не захочет. А если полезут, то погибнут… Тут целый лабиринт, а ходы легко закрываются. Несколько взрывов, и ты в ловушке. А ты помнишь, как дверь в бункере вынесли? Я же за тобой тогда шел, когда вас тащили. Ты впереди, сзади Татьяна Викторовна стонет… Я ничего не мог сделать. Рука плетью висела. Да и вообще…

– Испугался?

– Ну, не то чтобы… Вообще-то, да, страшно было. И безнадежно. Шансов на успех – ноль… Я после этого под землю лезть боялся. Даже когда твоя сестра меня нашла. Хотел, чтобы она меня наняла, ну, чтобы тебя искать, а самому страшно. Но все-таки мы до Калистрата добрались. Жаль, что он с крючка сорвался… Вот так, Валера, друг ты мой ситный, я тебя искал, а ты сам меня нашел…

– Да, но если бы ты сюда не сунулся, не нашел бы, – признательно улыбнулся парень.

– Так вот, когда я обратно в бункер возвращался, они штольню взорвали… И это еще не все. Они вход в сам бункер взорвали, завалили землей. Хотя это могла сделать федеральная безопасность, были у меня такие подозрения…

Я немощно закрыл глаза. Не было у меня больше сил говорить. И тело болезненно ныло как изнутри, так и снаружи.

– Нет, нет, это Калистрат вход взорвал, – мотнул головой Валера. – Нет бункера, нет и дела… А потом у них цель – бункеры между собой объединить, чтобы только через их паутину к ним можно было добраться…

Я вспомнил про подземный ночной клуб «Склеп», который наверняка принадлежал Калистрату и компании. Туда можно было зайти с улицы. Но, возможно, и это бомбоубежище будет открыто для всех, когда ему найдут применение – или клуб здесь оборудуют, или казино. Но и тогда оно будет связано паутиной с логовом подземных пауков.

– Еще в бункер через верх добраться можно, – в раздумье, как мне показалось, сказал Валера. – У Калистрата большой бункер. Очень большой. Гораздо больше, чем наш узел связи. Там недостроенный командный пункт был – то ли противовоздушной обороны, то ли стратегических сил. Калистрат его достроил и объединил с подземной лабораторией закрытого НИИ… Кто-то говорил, что он в свой бункер прямо из дома попадает. Для него ход прорыли, чтобы он прямо из дома в бункер спускался. Ты сам знаешь, кто и как эти ходы роет… У него сотни рабов, если не тысячи. А сколько людей от наркотиков гибнет… Это я не о рабах. У него целый завод по производству синтетических наркотиков. Там такие деньги крутятся, что нам и не снилось… Да и не нужны нам такие деньги. Ты, я смотрю, совсем плохой…

Валера понял, что мне сейчас больше всего нужно, и достал из своих айболитских запасов ампулу хоть и просроченного, но успешно испытанного на мне новокаина. Укол приглушил боль и позволил мне заснуть…

4

Калистратов надвигался на меня с неотвратимостью и фатальностью ракеты с ядерной боеголовкой. Глаза горят красным огнем, лицо сплошь в коростах, из трещин которых сочился гной, в руке кирка… Я в ужасе открыл глаза и увидел, что в комнату входит человек в темно-зеленом комбинезоне из водонепроницаемой ткани. Внешне он не был похож на Калистратова, и в руках у него не кайло, а пистолет-пулемет «бизон» с накрученным на него глушителем и фонарем над ним. На человеке была каска, а к ней специальной резинкой был прикреплен прибор ночного видения… Нет, это не Калистратов, но точно его представитель, и надвигался он на меня с той же неотвратимостью.

– Попался, голубь! – наставив на меня ствол, ликующе оскалился он.

Физиономия у него сытая; бледная от долгого пребывания под землей, но на ней ни единого гнойничка. Хотя глаза стеклянные – видно, что Калистратов регулярно ставит ему клизму в мозги.

Я с трудом поднялся на ноги, и еще больше усилий мне понадобилось, чтобы удержать равновесие: так сильно качнуло меня из стороны в сторону. Но тут же мне пришлось упасть на колени, изображая приступ фанатичного восторга. Не было у меня возможности, чтобы силой взять этого откормленного детину. А вдруг я смогу справиться с ним хитростью? Во всяком случае, на пару мощных ударов меня хватит.

– У-у-у!

Я упал на колени, простирая вперед руки с таким ликованием, будто мне явился сам подземный бог Ящер.

– Ы-ы-ы!

Зомби-боец прекрасно знал, кто такие зомби-рабы, поэтому опустил ствол автомата. Он решил, что я совершенно безопасен для него. Знал бы он, что память вернулась ко мне и я из скотского состояния вернулся в человеческое! Но как он мог такое допустить, если обратное перевоплощение считается нереальным?

Я резко вскочил на ноги, руками вцепился в горло зомби-бойцу, сжал его мертвой хваткой. Мы вместе повалились на пол, парень пытался сопротивляться, несколько раз выстрелил в потолок, но вот автомат вывалился из его рук, сам он затих, пару раз дернул ногой и упокоился.

Я израсходовал на него жалкие остатки сил и всю свою недюжинную злость, и мне понадобилось определенное усилие над собой, чтобы разжать окоченевшие руки. О брошенном оружии мне даже не думалось, но автомат оказался у меня под рукой, и я механически подобрал его с пола. В этот момент в комнату вошел второй зомби-боец. Ствол был повернут в его сторону, и мне осталось только нажать на спусковой крючок. И я сделал это, поразив цель выстрелом в голову…

Это была чистой воды удача, и по-другому я просто не смог бы справиться со вторым противником. Но мне повезло, поэтому зомби-боец отправился в небытие вслед за своим боевым товарищем.

Против третьего боевика шансов у меня не было никаких – хотя бы потому, что пистолет-пулемет вывалился у меня из рук. Но в медпункт вошел Валера, а он на мою жизнь не покушался.

– Ничего себе! – восхищенно протянул он, перешагивая через один труп и глядя на второй.

Нос у него был расквашен, верхняя губа разбита, кровь размазана по лицу.

– Это все я виноват, дверь надо было закрыть…

– Почему не закрыл? – через силу спросил я.

– Так если дверь закрыть, они бы всех сюда созвали. А так их двое всего…

– Может, больше…

– Нет, я видел, как они входили. Один ствол на меня навел, другой дальше пошел… Видишь, нос мне разбили, не знаю, может, перелом… Этот кричал, – кивком головы показал он на задушенного зомби-бойца. – А мой услышал – как дал мне кулаком! Думал, что вырубил. Сюда пошел, а ты его… Круто, ничего не скажешь. Это тебе не краской из маркеров стрелять…

– А ты играл в пейнтбол? – спросил я, вспомнив, что говорила Вика про своего брата. Дескать, нет у него друзей, сам по себе он, весь в науке… А мне он рассказывал, что у них пейнтбольная команда…

– Ну, было дело, – неопределенно пожал он плечами.

И склонился над покойником, лежащим у двери, разжал руку, которой он держался за рукоять пистолета-пулемета.

– Серьезная машинка, – сказал он, рассматривая оружие. – С глушителем… Все правильно, звуковая волна может землю на голову обрушить. Прибор ночного видения…

Оружие действительно серьезное, что лишний раз подтверждало, насколько опасна организация, которой руководил муж моей бывшей жены. На земле Калистрат зверствовал не очень, осторожничал, а здесь у него бойцы с автоматами. Такие и спецназовцам бой дадут, если что. Ведь это же зомби, они не знают страха. А если тротиловыми шашками их обвешать, как елку гирляндами, то они и в гущу противника могут броситься… И как с такими воевать?

– Много их таких?

– Ну, хватает… Правда, они без оружия ходят. Но тут особый случай, нас ищут… Я-то ладно, а ты – фартовый. Едва живой, а все равно выкрутился…

– Откуда они взялись?

– Из лабиринта.

Валера снял с убитого рацию, нажал на клавишу, но услышал только шум в эфире.

– Здесь под землей связь слабая, волны быстро гасятся. Значит, они от своих далеко ушли. А может, это сам по себе патруль…

– Карта есть?

– А что, может быть…

Валера обыскал покойника, вынул из кармана лист бумаги, развернул его.

– Похоже на карту. Нет, это не карта, это, скорее, маршрутный лист… Так, направление движения, разветвление на объект под номером семнадцать, затем на номер четырнадцать. Так, наш объект проходит под номером «двадцать два»… Умно придумано. Всю карту показывать глупо, слишком она ценная. А по частям – чего не показать…

– А где главный объект?

– Я думаю, это отправная точка, – пожал плечами Валера. – Хотя вряд ли. Здесь нет ответвлений на другие объекты, только двадцать второй, семнадцатый и четырнадцатый… Может, есть промежуточная точка, откуда вышли эти самоубийцы? Там и маршрутный лист дали… Хотя когда мы сюда шли, я не видел никаких раздаточных пунктов и тем более блокпостов.

– А как ты меня нашел? – спросил я.

– Очень просто. Я знал, на какой объект тебя отправили. К вам направился помощник бригадира, я пошел за ним… Просто пошел, на авось. Дверь была открыта… Это только кажется, что на базе все круто, на самом деле там за мной не очень смотрели. А куда я денусь с подводной лодки? А я вот взял и делся…

– А охрана там какая?

– Солидная. Сколько там человек, не знаю, но у них оружие. Сам видишь, что серьезное оружие… Там они по бункеру без оружия ходят, а сюда с оружием пошли…

– У нас тоже оружие.

– Да, но нас только двое! Да и ты еле дышишь… Давай к семнадцатому объекту выйдем; может, через него наверх можно выбраться?

– И что?

– Ты же совсем дохлый, тебе лечение нужно.

– Бесполезно. Я внутри совсем гнилой. Меня в морг сразу нужно везти…

– Ну, может, еще не совсем гнилой. Сейчас медицина такие чудеса творит…

– Меня в больнице пытались убить. И сейчас попытаются. Костя это сделает. Или Калистрат. Или еще кто-нибудь из их кодлы…

– Ну, можно, в другой город уехать, где хорошая больница есть… Ты прав, тут такое дело, что житья нам теперь не дадут. Но лучше прятаться, чем на верную смерть идти.

– Лучше на верную смерть.

– Тогда людей нужно взять. Обратимся… Не знаю куда, но обратимся. За помощью обратимся, расскажем, что там под землей творится…

– Не поверят.

– Поверят. Когда мы им это оружие покажем, поверят…

– Ну да, и оружие покажем, и трупы эти… Меня тогда на пожизненное отправят за двойное убийство! И так чуть-чуть осталось…

– Не отправят. Мы трупы спрячем. Закопаем… Ну, можно по пути куда-нибудь в дыру сбросить… Что-нибудь придумаем. А когда на поверхность выйдем, за Калистратова возьмемся. Говорю же, из его дома вход в подземный бункер тянется…

– Ты в этом уверен?

– Ну, не совсем… Но я должен найти дорогу к этому логову. Обязательно что-нибудь придумаю, но найду. Понимаешь, я должен освободить Нину. Не знаю, что у нас будет дальше, но я должен ей помочь. Больше некому…

– Ну да, если не я, то кто же… Ладно, есть другой вариант.

Если я выберусь на свет божий, то первым делом возьму за горло Костю. Я уже не жилец на этом свете, и, чтобы это понять, достаточно посмотреть на меня. Костя это поймет, и еще ему станет ясно, что я ни перед чем не остановлюсь. Под страхом смерти он расскажет мне все про свою подземную организацию, и тогда я отправлю его подробные показания в Генеральную прокуратуру и Главное управление Федеральной службы безопасности. Родное МВД также не останется без моего внимания… Я такой шум подниму, что все подземелье содрогнется! Но мне тогда не позволят задушить Калистратова собственными руками. Да и Костю не смогу прикончить… В том состоянии, в котором я сейчас находился, мне ничего не стоило убить человека.

– Какой вариант? – спросил Валера.

У меня еще были силы, чтобы говорить с ним, но я должен был их беречь. Ведь впереди долгий путь, и я обязан был осилить дорогу.

– Идем к семнадцатому объекту, – решил я.

Возможно, там тоже бомбоубежище и также закупоренное извне. Но мы можем наткнуться по пути на лаз, который выведет нас в какой-нибудь коллектор мелкого залегания; через него можно будет выйти к шахте обычного канализационного люка…

5

Ствольная коробка пистолета-пулемета стукнулась о деревянную подпорку, но звук не расплылся по штольне, он будто замер на месте, растворившись в самом себе. Шедший впереди Валера чихнул, но и этот звук не смог нарушить тишину мертвенного покоя. Обманчивую тишину. Ведь за нами по пятам могли следовать вооруженные зомби-бойцы, для которых эти подземелья – открытая книга. К тому же они сытые, сильные и быстрые, а мы едва волочили ноги от усталости. Я даже всерьез подумывал о том, чтобы бросить оружие из-за того, что оно казалось мне тяжелым. Громоздкой ношей казался и прибор ночного видения. Но нельзя расставаться с этим добром. Во-первых, польза от него, а во-вторых, нам вообще ничего нельзя бросать, чтобы не наследить. Ведь за нами в любое время могут снарядить погоню.

Работы в этой штольне были закончены уже давно. Опорные балки стоят прочно, доски на полу и вдоль стен, под потолком провод с лампочками; выключатели здесь автоматические – свет зажигается и гаснет по мере движения.

Грунт суглинистый, не каменистый, к тому же сухой, без подтоплений, поэтому людям работалось легко. Вернее, легче, чем в каменоломнях, и вперед они продвигались быстро. Но все равно им было тяжело, и умирали они от внутреннего истощения, до которого доводил их каторжный труд и наркотики. С каким бы удовольствием я загнал бы сюда Калистратова и заставил его рыть могилу…

Я помнил, как шел по такому лазу, пока не оказался в древней каменоломне. И сейчас ход вел куда-то вверх, а это значило, что мы могли оказаться в штольне более мелкого залегания, чем та, которую мы недавно покинули. Возможно, это будут катакомбы…

Я почти не ошибся в своих предположениях. Шахта действительно вывела нас в древний тоннель, но это не была каменоломня. Без особого интереса, но все же внимательно я осмотрел стены, сплошь выложенные крупным камнем. Здесь не было подпорок, но под пыльным сводчатым потолком тянулся провод с лампочками.

– Похоже на подземный ход… Смотри!

Валера показал мне на выбитый в стене церковный крест. Вроде бы ничего особенного, но у парня было свое объяснение.

– Это защита от нечистой силы. Чтобы черти по этим подземельям не шастали… Я так думаю, что это какой-то монастырский подземный ход…

– Бывает и такое, – кивнул я.

Подземный ход тянулся только в одну сторону, с другой он был завален грунтом и камнями. Знакомая картина. Зомби-рабы обрушили этот ход, чтобы никто не смог проникнуть в их лабиринты извне…

– Все, больше не могу…

Валера пострадал меньше, чем я, и сил в нем было больше; но, как это ни странно, первым выдохся он. Может, потому что сильно устал, когда закапывал трупы убитых мною зомби-бойцов. Голые трупы, в одних трусах и майках, потому что их одежду мы оставили себе…

Только мы сели на пол, как свет под потолком потух.

– Датчик только на стоящего человека реагирует, – пояснил Валера.

Но мне все равно было, как и на кого срабатывает выключатель. И свет мне сейчас только мешал: в темноте, казалось, отдыхается лучше.

Валера достал из кармана шоколадку, разломил надвое, протянул одну половину мне.

– Заряжайся.

Хорошо, что зомби-бойцы питались не только нечистым духом. Запас провизии у них был более чем скромный, но, как говорится, лучше что-то, чем ничего… У меня в кармане лежала такая же плитка горького шоколада и еще пачка галет. И фляжка с водой на поясе. Жить, как говорится, можно. Жаль, что недолго.

Я немного подкрепился, закрыл глаза, чтобы набраться сил, но мне стало казаться, что они, напротив, иссякают, уходят в землю. Но ведь мне могло так казаться. А если это все-таки правда, то все равно я не встану на ноги. Нет для этого сил… Если уж суждено мне умереть от истощения в этом подземелье, что ж, так тому и быть. И кресты здесь на стенах… Пусть один из них станет моим надгробьем.

Внутри меня все болело, но дикая усталость, казалось, приглушала эти более чем неприятные ощущения. И я даже стал погружаться в сон, и уже почти заснул, когда вдруг услышал звон подкованных лошадиных копыт и перестук обитых железом колес. Открыв глаза, я увидел, как мимо нас в синем сиянии проносится коляска с запряженной в нее тройкой лошадей. На передке стоял монах в черной рясе и махал хлыстом. Я мог бы подумать, что это сама Смерть мимо нас промчалась, если бы возчик бичевал коней, а не самого себя… Есть у монахов такое наказание – самобичевание; не у всех, правда, но тем не менее…

– Эй!

Я протянул руку, чтобы остановить экипаж. Неплохо было бы на нем добраться до семнадцатого объекта, но вдруг до меня дошло, что это всего лишь призрак, на котором далеко не уедешь.

– Ты чего? – изможденно спросил Валера.

– Тарантас видел? – упавшим голосом спросил я.

Привидения меня сейчас пугали меньше всего. Не в том я состоянии, чтобы их бояться. По сути, одной ногой я стоял на шаткой почве потустороннего мира, откуда они совершали свои вылазки на белый свет. Больше всего меня расстраивало, что дальше нам придется идти на своих двоих.

– Какой тарантас?

– Ну, призрак…

– Не видел я ничего.

– Значит, у меня галлюцинации, – с противоестественным для здорового человека спокойствием заключил я.

– Бывает… Ну что, идем?

– Еще чуть-чуть отдохнем…

– Вот и я думаю, что еще надо…

На этот раз я все-таки заснул, но Валера меня разбудил. Он собрался продолжить путь, но у меня на это не было сил. Тогда он вколол мне промедол. Наркотик был хоть и просроченный, но подействовал на меня должным образом. Я ощутил всплеск сил, но вместе с тем где-то в глубине сознания зажглась красная лампочка. Как бы ни было мне худо, я прекрасно понимал, что готов продолжать путь на остатках резервных сил, и когда они закончатся, никакой препарат уже мне не поможет. Разве что волшебные таблетки…

Наркотические таблетки от Калистратова действительно казались мне сейчас волшебными. И, возможно, я бы мог продать за них душу. Да, скорее всего. Но таблеток не было, и никто ни за какую цену мне их не предлагал…

По старинному подземному ходу мы прошли не меньше полукилометра, прежде чем наткнулись на бетонную стену. Это был относительно свежий раствор, чтобы считать его делом рук древних людей. Может, КГБ в свое время залил ход бетоном или даже НКВД. А может, подземные люди Калистратова постарались…

Справа в стене был выбит лаз, куда уходили провода под потолком. Знакомая штольня с деревянными подпорками и дощатой обшивкой; она уходила куда-то вниз и через три-четыре сотни метров уперлась в наглухо закрытую железную дверь в железобетонной стене.

– Приехали, – хныкающим голосом пробормотал Валера.

– Тупик.

– Что будем делать?

Я очень рассчитывал на то, что по пути к этому объекту мы выйдем на какое-то ответвление; но, увы, Калистратов тщательно следил за тем, чтобы все лишние ходы были перекрыты.

– Давай обратно.

– Ну, я-то еще ладно, – не очень уверенно сказал парень. – А ты?

– Ничего, на автопилот перейду…

Действительно, обратно я шел в каком-то сумеречном забвении, похожем на горячечный бред. Иногда мне даже казалось, что кто-то держит меня за руки, помогая идти. Это меня не удивляло. Ведь ангелы для того и спускаются с небес, чтобы помочь человеку в трудную минуту. Мне даже казалось, что упади я, эти ангелы тут же подхватят меня на руки. К счастью, мне не хватило ума проверить это на своем опыте. А сам по себе я почему-то не падал, хотя, казалось бы, не было никаких сил держаться на ногах.

Но в какой-то момент я предельно ясно понял, что дальше идти не могу. Я бы упал, но под ногами почему-то хлюпала вода, и эта новость удержала меня на плаву. Но сейчас мы выйдем на сухое место, и я точно упаду замертво.

Но вода не убывала, напротив, мои ноги все глубже погружались в нее.

– Ничего не понимаю, – услышал я голос Валеры. – Откуда здесь вода? Не было же ничего…

Вода могла натечь, пока мы ходили туда-обратно. Но почему ее становится все больше? Вот мы в ней уже по самый пояс, и если я сейчас упаду, то захлебнусь и уже никогда не увижу белый свет. А я очень хотел его увидеть. Особенно сейчас, на самом краю мира живых, перед тем как свалиться в пропасть мертвых. Я должен увидеть солнце. Увидеть небо и умереть…

И все-таки внезапного прилива сил хватило ненадолго. Мои ноги подогнулись в коленях, я повалился вперед, рукой инстинктивно схватившись за подпорку, – это и удержало меня от падения. Я хлебнул воды, но все-таки не ушел на самое дно. А тут еще Валера услышал чьи-то голоса…

Действительно, кто-то двигался нам навстречу; я слышал человеческий смех, но в моем бредовом состоянии это воспринималось, как нечто само собой разумеющееся. Но Валера поднял тревогу и взял меня на буксир, вталкивая в отходящую влево ветку подземного хода. Штольня круто уходила вверх, подъем казался мне просто невозможным, но здесь не было воды. И свет под потолком не горел. Я лег на пол и затих, как велел мне Валера.

– Кажется, прошли, – послышался его шепот.

Я промолчал: не было сил говорить.

– Чертовщина какая-то, – едва слышно сказал он. – Мы же когда к семнадцатому шли, не было никаких веток. Куда же мы тогда попали? Это совсем другая ветка. И этот ход… Интересно, куда он ведет? Наверх куда-то… И подпорок нет, и света… Может, перемычка какая-то. Недавно сделали…

Как можно было поверить в то, что под землей, под огромной – нет, гигантской Москвой какие-то люди смогли создать целый муравейник, состоящий из ячеек-бункеров и множества соединительных проходов? Но мне-то пришлось побывать в шкуре такого муравья, и я знал, что все это не так уж трудно, если работать без устали, в две смены, без техники, не жалея людей. К тому же процесс идет уже давно. Не все объекты еще отремонтированы, но многие из них уже включены в подземную паутину. Фактически, под Москвой жил и развивался целый город. Чья-то прихоть переросла в реальную выгоду. Наркотики, клубы, казино… И еще в бункерах можно создавать нелегальные клиники по пересадке органов, куда не сможет добраться никакой спецназ. А еще здесь можно готовить и отправлять наверх смертников-террористов, которые будут держать в страхе всю Москву. Неизвестно, есть ли у Калистратова такая задумка, но база для этого уже существует.

– Надо дальше идти, – сказал Валера.

Я согласно кивнул, но только напряг мышцы ног, чтобы подняться с земли, как меня накрыло волной обморока.

В чувство меня привел укол. Валера снова подкачал меня промедолом, но я уже знал, что это как мертвому припарка. В сознание я пришел, но на ноги встать уже не мог.

– Здесь меня оставь, – едва слышно пробормотал я.

– Ну, нет!

Валера схватил меня за ворот куртки и потянул за собой вверх по штольне.

– И совсем не трудно, – с пыхтеньем приговаривал он. – Ты килограмм на тридцать похудел…

Что правда, то правда, я действительно сильно потерял и в лишних, и в полезных килограммах. Но ведь и сам Валера едва живой от истощения и усталости, и ему невероятно трудно тащить меня на буксире. Если его не остановить, то совсем скоро он ляжет со мной, не в силах больше подняться. И станет эта штольня для нас братской могилой.

Но я не мог его остановить. Только помочь.

– Я сам.

Не знаю, какое чудо во мне свершилось, но я действительно смог подняться на ноги. Шатаясь и падая, мы все-таки взяли подъем – и вышли в каменоломню с неровными, рельефными стенами. Здесь не было света под потолком, но глаза мои привыкли к темноте, и я смог разглядеть, что шахта слева от меня завалена грунтом. Я еле держался на ногах, перед глазами все плыло, в голове какие-то потусторонние шумы, но все-таки я вспомнил, что все это уже видел. Более того, прятался в этих завалах.

Обморочно закатив глаза, я опустился на землю. Приземление мое оказалось слишком быстрым, и я больно ударился о камень затылком и спиной. Из глаз брызнули искры; возможно, именно поэтому я не лишился чувств.

– Пришли, – закрывая глаза, пробормотал я.

– Куда?

– А ты не узнаешь? Тебя сюда стаскивали, когда из бункера…

Мы только что вышли из штольни, до которой я добрался, когда шел по следам похищенного из бункера Валеры. А из этого завала, что возвышался от меня слева, я наблюдал дальнейшую процессию.

– И Нину твою тащили, – сказал я.

Впрочем, нет – землекопы тащили Татьяну Викторовну… Но ведь и Нину они тоже утащили. Просто я не разглядел ее в числе прочих…

– Я не мог их остановить. Их было слишком много…

– Я помню, как они меня тащили. Ужас… Но я бы не отказался, если бы они утащили нас обратно. В бункер.

Я кивнул, соглашаясь. Неплохо было бы, если бы нас взяли на буксир. Но в бункер нам не надо…

– Там завал, – махнул я вправо. – Там щель под потолком. Я через нее ушел…

– Пойдем, посмотрим?

– Ты иди, а я все…

Я хотел сказать, что здесь побуду, но вышло – «все». Все, закончился мой путь земной. Никуда я больше не пойду, здесь останусь…

– Я тебе дам все! – толкнул меня в плечо Валера. – Хватит хандрить. Справа, говоришь, завал… А слева?

Не было у меня сил, чтобы ответить словом, но кивнуть я смог.

И слева была щель, в которой я прятался. Но ушел-то я через другой завал, и там точно есть выход.

– Ладно, посмотрим…

Валера поднялся, фонарем осветил завал слева от нас.

– Нет там ничего, камнями завалено…

Я махнул рукой вправо. Туда нужно идти, там надо смотреть. Валера кивнул и пошел в указанном направлении.

– Я сейчас.

Он исчез, а я потерял сознание. Просто потерял сознание, хотя казалось, что из меня выходит сама душа.

В чувство меня привел резкий запах нашатыря.

– Фу ты, живой! – обрадовался Валера. – А я думал…

Я молча смотрел на него немигающим взглядом. Ни сил не было говорить, ни желания. К тому же меня тошнило так, что нужно было, казалось, держать рот на замке; откроешь, и нутро вывернется наизнанку.

– Нет там никаких щелей. Ни половых, ни потолочных. Зато бункер открыт! Тихо там, никого нет. Туда надо идти…

Я безмолвно качнул головой – здесь останусь. Что в бункере подыхать, что здесь…

Мурзин мог соврать, сказав, что главный вход в бункер завален взрывом. И то, что аварийный выход расчищен, могло быть ложью. Но этот выход свободен, иначе бы Валера не смог бы попасть в бункер. Но он там был, и склянку с нашатырем оттуда принес. Значит, не врал Мурзин ни в первом, ни во втором случае. Значит, в бункер можно войти, но выбраться из него – нет. Во всяком случае, путь на свободу перекрыт. Так зачем же тогда суетиться?

– Помнишь, как ты аптечный бунт подавил? – спросил Валера.

Я тускло улыбнулся. Было дело… Вернуться бы в те дни, вывести на чистую воду Болгарова, самого Валеру, в знак протеста покинуть бункер на день раньше запланированного срока… Тогда бы подземные люди атаковали бы пустоту, оставшуюся после нас. Жил бы сейчас, не тужил…

– Лекарства на место вернули, они там до сих пор лежат. Промедол там непросроченный… Может, попробуем? Если не поможет, я тебя на себе дотащу…

Я кивнул. Можно попробовать, вдруг поможет.

Валера сделал мне укол – боль отступила, но силы не вернулись.

– Придется на себе тащить, – развел руками парень.

Я качнул головой и поднял вверх указательный палец. Пусть подождет немного…

Прошло время, и я действительно ощутил в себе силы подняться. Правда, всего через несколько шагов я стал падать, не чуя под собой ног, но Валера удержал меня, подставил плечо.

Я и сам кое-как переставлял ноги, но все-таки основная нагрузка пришлась на него. И оказавшись в бункере, мы оба замертво повалились на окровавленный и пыльный пол. Я сразу отключился…

Глава седьмая

1

Болгаров безнадежно качал головой, пытаясь вразумить непонятливого «гавайца».

– Радиационное излучение неоднородное по своей природе. Есть альфа-, бета-, гамма-излучение…

– Ну я и говорю, что в Москве такие гостиницы есть, в районе Измайлова, там тоже «Альфа», «Бета», «Гамма», есть еще и «Вега» и «Дельта»… Этот комплекс еще «АБВГДейкой» называют… А есть вега– и дельта-излучение?

– Нет таких излучений, – раздраженно поморщился Болгаров. – И при чем здесь гостиницы?

– Ну, мало ли. Может, в «Альфе» только альфа-излучение, в «Бета» – только бета?

– Ну да, а в «Дельте» и «Веге» вообще никакого излучения нет, – засмеялся Валера.

Он только что сидел на столе рядом с Ниной, обнимая ее за талию, но вот он уже подходит к «гавайцу», широко разведенными руками опирается на стол, за которым тот сидит, и смело, с насмешкой смотрит на него.

В столовой всего четыре человека – Болгаров, «гаваец» со своей подругой Ниной и Валера, который так нагло только что ее обнимал. Я находился в поварской и видел все через раздаточное окно.

Интересную версию родил «гаваец». Если в гостинице «Вега» и «Дельта» вообще нет никакого излучения, то можно поселиться в одном из двух корпусов – в том, куда выведет подземный ход. Там гораздо комфортней, чем в бункере, там есть номера люкс, рестораны, ночные клубы. И запасов на зиму там хоть отбавляй. И еще через окна можно видеть небо. Пусть оно и затянуто радиационным пеплом, но все-таки это небо, а не тяжелый бетонный свод над головой. А на разрушенную ядерным взрывом Москву можно и вовсе не смотреть… Впрочем, Болгаров говорил, что над городом взорвалась нейтронная боеголовка, значит, ударная волна была не очень сильной, всего пятнадцать процентов от всей энергии взрыва. Вот если бы рванула термоядерная бомба, то на город обрушились бы все восемьдесят пять процентов, тогда бы камня на камне не осталось. А так, возможно, все здания целые. Может, только мусор на улицах. И людей нет… Может, пора уже выходить из этого подземного бункера.

– Вот и я говорю, что нет там никакого излучения, – набыченно, исподлобья глянул на Валеру «гаваец».

– Да, но там рядом «Гамма» с гамма-излучением, – усмехнулся Валера. – А это мощная штука…

– Не то чтобы оно очень мощное, – покачал головой Болгаров. – Но у него очень высокая проникающая способность. И если корпус «Гамма» излучает гамма-лучи, то в других корпусах находиться очень опасно. Ведь кратность ослабления в них чрезвычайно мала… Самое сильное – это альфа-излучение. Но проникающая способность у него очень слабая, и его может остановить даже простой лист бумаги. Однако если альфа-частицы попадут внутрь организма, человек обречен. Поэтому на зараженной территории необходимо находиться в противогазе, в защитном костюме и ни в коем случае нельзя употреблять в пищу зараженные продукты…

– А кто собирается есть корпус «Альфа»? – засмеялся «гаваец». – Это что, пирожное? Или торт?

– А может, все-таки торт? – спросил Валера. – Может, сходишь, принесешь всем по куску?

– Там радиация! – протестующе замахал руками Болгаров.

– Да ему-то что? Все равно у него не стоит.

– Кто тебе такое сказал? – возмущенно вскочил со своего места «гаваец».

– Да твоя жена и сказала…

Валера ничуть, казалось, не испугался его гнева. Как ни в чем не бывало он вернулся к Нине, подсел и обнял за талию.

– Я, вообще, чтоб ты знал, радиоактивных осадков не боюсь, – сказал он, глумливо глядя на застывшего в недоумении «гавайца». – Знаешь, песня такая есть. Детская песня про любовь. Что мне снег, что мне зной, что мне дождик проливной, когда твоя жена со мной!

– Да я тебя…

Сжав кулаки, «гаваец» с ревом бросился на Валеру, но между ними вдруг возник расхристанно-брутальный Слава с трехдневной щетиной на сонной физиономии.

Он резко развел руки в стороны.

– Брек! Фу!.. Господа желают драться? Ноу проблем!.. Делаем ставки, господа! – густым зычным голосом обратился он к зевакам.

Я и не заметил, как столовая заполнилась людьми. Геннадий Ефремович со своим братом Лешей принялись растаскивать столы, освобождая место для грядущего поединка, Олег Михайлович вынул из-за пазухи красный кумач. Сначала я думал, что это флаг, но, как оказалось, это была накидка для судейского стола. Сергей Павлович держал в руке гонг, а Татьяна Викторовна протягивала ему молоточек.

– Бьемся до полной победы, господа! – громогласно вещал Слава, в то время как его дружок Сева обходил толпу, собирая ставки на предстоящий бой. – Первая кровь не признается. Признается только смерть. Лежачего бить нельзя. Руками. Лежачего можно бить только ногами. Удары ниже пояса приветствуются! Можно пользоваться холодным оружием! У вас есть холодное оружие? – спросил он, обращаясь к «гавайцу».

Тот отрицательно развел руками, и тогда Слава протянул ему длинный кинжал с искривленным клинком.

– Выпустишь ему кишки – получишь приз зрительских симпатий. Ну а я заберу твою Нинку. Уж больно она у тебя хороша!

– Не-а, не заберешь! – напыжился «гаваец».

– Ну, тогда тебе самому выпустят кишки!

Слава собрался было передать кинжал Валере, но «гаваец» вырвал клинок у него из рук.

– Хорошо, договорились…

«Гаваец» мог справиться с Валерой и голыми руками, с кинжалом ему и вовсе ничего не стоило пустить его клочками по закоулочкам. Я понял, что мне пора вмешаться, резко вскочил – и вдруг, потеряв равновесие, рухнул на пол.

Я действительно находился на кухне, но за раздаточным окном стояла мертвая тишина. И темно вокруг. Никто ни с кем не собирался драться, никто ни у кого не брал деньги. А упал я с койки, которая стояла на железной платформе с колесиками. Это Валера так придумал, чтобы вывозить меня из кладовой в поварскую или в более просторную столовую, где хорошо дышалось.

Я поднялся на ноги, забрался на кровать. А вскоре появился Валера. Он закрыл за собой дверь в столовую и только тогда включил свет. В запыленном брезентовом костюме, в каске, с автоматом через плечо он выглядел весьма впечатляюще. И походка у него хоть и усталая, но твердая, уверенная.

Мой пистолет-пулемет лежал на разделочном столе, который находился между моей койкой и окном. С кровати я мог видеть, как в комнату будут входить люди. Если они опасные, я открою огонь или как минимум спрячусь за тяжелой железной дверью продуктового склада. Если это будет милиция или спасатели, я отброшу оружие в сторону…

Лампочки в столовой и на кухне работали от аккумуляторов, которые Валера перетащил сюда. И провод к ним протянул, чтобы время от времени подзаряжать их от генератора, который находился в третьем верхнем блоке. Туда путь был открыт, но главный выход действительно был завален обломками железобетонных стен и грунтом. Не соврал Мурзин, Калистратов действительно отрезал бункер от мира живых…

– Как ты себя чувствуешь? – спросил Валера.

– Да пока живой.

– И дальше жить будешь. Гнойники твои подсыхают, скоро совсем исчезнут…

Скоро будет неделя, как мы обосновались в нашем бункере. Валера устроил мне постельный режим, колол какие-то антибиотики. Не знаю, подходили ли они мне, нужны ли были вообще, но с каждым днем я чувствовал себя все лучше. Правда, здоровье мое поправлялось очень медленно. И внутренняя боль не проходила. Валера наотрез отказывался колоть мне промедол; я ходил за ними в медпункт, но парень спрятал от меня обезболивающий наркотик. Я злился, но не буйствовал. Вот если бы Валера спрятал от меня таблетку… Но я точно знал, что ничего такого у него нет… И хорошо, что нет. Может, у меня еще есть шанс выкарабкаться с того света, а таблетка точно сведет меня в могилу.

А коросты на моем теле действительно перестали сочиться гноем, заживали. Да и внутренняя боль, если честно, отступала, хотя до полной победы над ней было очень далеко.

– Целый метр прошел. Как проклятый вкалывал, но прошел. Целый метр! Сегодня метр. Завтра метр. Послезавтра метр…

Он разбирал завал в шахте главного входа. Занятие настолько безнадежное, что я даже не жалел о том, что не мог ему ничем помочь. Ну, почти не жалел…

– А если там сто метров?

– Ничего, сто дней буду колупаться… Помнишь, ты меня армией донимал. Ну, не был я там. Зато здесь сто дней до приказа…

– После приказа еще месяц-другой дембеля ждут.

– Ничего, у нас тут провианта на полгода хватит… Как это менты не догадались все отсюда вывезти?

– А по-твоему, все менты – хапуги?

– Ну, принято считать…

– Вот именно, принято считать. Это «принято считать» в двадцать пятый кадр и забивают. И мозги нам этим промывают. Менты – хапуги, чиновники – сволочи, армия – отстой… Ну, чем не зомбирование?

– Зомбирование? Может, и зомбирование… Это все журналисты. Им нужно, чтобы их слушали, чтобы их читали. А как у нас в стране? Если хорошо – значит, неправда, если плохо, то это реальный взгляд на вещи. Вот и грузят нас журналисты всяким хламом, чтобы их голосом совести считали. Все плохо, все козлы, только отдельно взятый человек хороший, тот, который внимает… Спорить не буду, дерьма хватает. Калистратов тот еще урод. Но ведь мы же не козлы… И Нина моя хорошая, – вдруг загрустил Валера. – Ну, не моя…

– Ты из-за нее с «гавайцем» дрался, – вспомнил я.

– Когда?

– Да сейчас… «Гаваец» с Болгаровым говорил, а ты его Нину обнимал. «Гаваец» увидел, в стойку встал, а Слава кинжал ему дал, чтобы он тебе кишки выпустил…

– Ну и сны у тебя, – поежился Валера.

– Сны… Или галлюцинации… Славу и Севу помнишь?

– Ну да, были такие… Севу через пси-генератор протащили. А Славу не помню, может, без меня протащили… Я же там не всегда был – так, по случаю… Сажают в кресло, шапку с проводами на голову… Меня не прочищали. И Нину тоже не прочищали. Но с ней понятно, ей и без этого мозги замылили, она даже не сопротивляется. Идет, как овца на заклание… Мне бы до Калистрата добраться, я бы эту падлу… Нину жалко, с ней же все, кому не лень… А-а, – в отчаянии махнул рукой Валера.

Он подошел к керосиновой горелке, зажег огонь, поставил на него кастрюльку с водой, открыл одну консервную банку с перловой кашей, другую. Чай заварил. На десерт – джем, печенье… Я и сам бы мог приготовить такой ужин, если бы не проспал.

После ужина Валера закатил мою кровать в кладовку, где стояла и его койка. Комната просторная и, главное, дверь настолько крепкая, что с ней не смогли справиться даже зомбированные землекопы. Дверь в столовую сорвали, а сюда так и не добрались, хотя и пытались. Жаль, что никто не догадался спрятаться в кладовой; может, еще кто-нибудь, кроме меня, спасся бы.

И еще в этом помещении была очень хорошая вентиляция – видимо, потому что здесь хранили продукты. Правда, воздух поступал хорошо, лишь когда работала фильтровентиляционная установка, которую Валера включал лишь время от времени, чтобы проветрить подземелье. Но и без установки воздух проникал сюда по широкой трубе, в которой можно было спрятаться и переждать опасность, как это было в «двадцать втором» бункере, куда меня занесло в невменяемом состоянии. На экстренный случай здесь у нас была даже приставная лестница. Ну, и заглушка была заранее снята…

Валера оказался мастером на все руки. Он и светом нас обеспечил, и воздухом, и лечение мне организовал, и путь отступления предусмотрел. И еще он из подручных, что называется, средств соорудил систему оповещения. Аварийный выход был открыт, и оттуда в любое время могли появиться наши преследователи. Но как только это случится, в кладовке зазвенит колокольчик…

Прежде чем запереться в кладовке, Валера убрался на кухне, чтобы уничтожить следы нашего недавнего здесь пребывания. Умный парень, но не совсем осторожный. Его так и тянуло к главному входу разбирать завал; там у него тоже был колокольчик, и он мог спрятаться в случае опасности. Но этот случай разъединит нас, и каждый будет сам по себе. А вместе, в одной связке мы бы могли организовать достойный отпор. На двоих у нас два пистолета-пулемета и три полных шнековых магазина на шестьдесят четыре выстрела в каждом – а так у меня будет только одна полноценная обойма, во второй же осталось меньше половины патронов. И в одиночку свою позицию я долго не удержу… О том, что нужно залезть в трубу, я почему-то не думал. Лучше в бою умереть, чем прятаться как крыса.

Валера выключил свет в пищеблоке, распахнул дверь в пищеблок и закрыл в кладовую. Здесь было светло и даже можно было посмотреть телевизор – правда, в записи, поскольку «живой» сигнал сюда не проникал. Зато кассет и дисков с боевиками, фантастикой и комедиями хватало. И еще было много дисков с записью телевизионных передач вперемешку с рекламой – ну это для клиентов, чтобы создать эффект прямой связи с внешним миром. Но ведь и мы могли это посмотреть. Жаль, что аккумуляторы быстро садились, а подзарядить их можно было только завтра.

– Может, посмотрим, как ракета с лодки сорвалась? – с насмешкой глянул я на Валеру. – Экстренный выпуск новостей!.. Хорошо у вас получилось лапшу нам на уши повесить…

– Да это не я, это Болгаров. Он у нас главный шоумен, я был только на подхвате. Ну, и техника за мной…

– Телевизор черно-белый, картинка плывет, и не поймешь, настоящая ведущая или нет… Ловко придумано, ничего не скажешь.

– Да нет, ведущая настоящая, – покачал головой Валера.

– И сколько же вы ей заплатили, чтобы этот номер провернуть?

– Нисколько. Эта запись для кино была сделана. Фантастический фильм снимался, где ракета с подводной лодки на США полетела, ну а те ответный огонь открыли. Фильм еще не сняли, а запись уже у нас. Босс где-то достал…

– И кто у вас босс?

– Да я не знаю, у нас всем Болгаров рулил. Я в эти дела не вникал, не знал, кому бункер принадлежит. Хотя Калистратова видел. Он приходил сюда, смотрел. Болгаров сказал, что он бункер купить хочет…

– А босс далеко его послал.

– Далеко. А может и еще дальше.

– Полыхаев его фамилия. Михаил Дмитриевич. Когда-то он был в одной с Калистратом шарашке. И, я так полагаю, он также имел доступ к подземным спецлабораториям…

Я вкратце рассказал Валере про свой последний разговор с Калистратовым, передал его версию, почему мы в свое время стали жертвами зомби-рабов.

– Пси-генератор, говоришь… – пожал плечами Валера. – Не знаю, не говорили. Может, где-то в первом блоке… Болгаров говорил, что есть еще что-то такое, что туристов оболванивает, но без нас, говорил, все равно нельзя. Может, и было что-то, но я же не постоянно здесь работал – так, подрабатывал. Ну, еще и технику смотрел, дизель там, фильтровентиляционную установку… А про пси-генератор я только у Калистратова узнал. Взорвать его надо… Но сначала выберемся отсюда. Завтра я еще на метр завал разгребу…

– Лучше на два. С моей помощью. Завтра помогать тебе буду, – пообещал я.

Может, трудотерапия пойдет мне на пользу… И словно испугавшись этой мысли, я закрыл глаза. Сразу вдруг захотелось спать, плотно укрывшись одеялом…

Пока Валера перебирал фильмотеку, я задремал. А к тому времени, как он вставил в магнитофон диск, я уже крепко спал.

2

Глянув на Нину со скотским вожделением, Слава взял ее за руку, подвел к столу, и она покорно легла на спину. Какое-то на ней дерюжное платье, такое же грязное, как и она сама, коленки сбиты в кровь, но все равно с задранными вверх ногами она еще способна была пробудить в мужчине желание. Слава фонтанировал этим желанием, а Нина была на все согласна…

Он уложил ее на стол в пищеблоке. Свет под потолком не горел, но на соседнем столе стоял мощный фонарь, и я мог видеть, что собирается делать Слава. И это был не сон. И не галлюцинация. Боковым зрением я увидел, как Валера взял Славу на прицел…

Мы спали, когда звякнул сигнальный колокольчик. Валера первым делом глянул на трубу, но я его остановил. Мне интересно было посмотреть, кто пожаловал к нам в гости. Вдруг сам Калистратов заявился. Ведь он же приходил ко мне в бункер под ночным клубом «Склеп». И сюда мог нагрянуть. Хотя бы для того, чтобы осмотреть «девятый» бункер и решить, что с ним делать.

Валера просил меня одуматься, но я все-таки вышел в поварскую, занял огневую позицию возле раздаточного окна. И ему ничего не оставалось делать, как присоединиться ко мне. О чем он, похоже, сейчас нисколько не жалел.

В это сложно было поверить, но в столовую зашел наш старый знакомый Слава, в комбинезоне, с оружием. И на поводке он вел невменяемую Нину. Она была настолько зомбирована, что подчинялась не только его словам, но и, казалось, мыслям. Мысли эти были скотские, похотливые, и я понимал, что собирается делать это животное, и Валера, конечно же, догадывался. Вот-вот прозвучит выстрел…

В столовую зашел еще человек в непромокаемом костюме и с автоматом на плече. И у этого фонарь в руке.

– Что ты делаешь, брат? – совершенно без эмоций, как мне показалось, спросил он.

Славе хватило ума отказаться от своего непотребства. Он даже поманил к себе Нину, и она села на краешек стола, тупо глядя куда-то в сторону.

– Ты же знаешь, скучно у нас, а тут хоть какая-то игра, – со снисходительной насмешкой в голосе сказал Слава.

– Я не знаю, что у нас скучно, – покачал головой его соратник.

Похоже, он был зомбирован глубже, чем Слава. Или просто натура у него была не такая скотская…

– Да я понимаю, Фрез, у нас большая цель, мы должны спасти людей от катастрофы, но жизнь идет. И хочется в этой жизни чего-нибудь остренького…

– Не понимаю. Ты мог бы с ней на базе, зачем здесь?

– А сколько я на той базе был? Все на штольнях пропадал… Это сейчас я на базе и могу быть здесь. С этой шлюхой… Я тебе сейчас объясню…

В столовую зашел еще один зомби-боец с автоматом, Слава поманил его рукой, приглашая к разговору.

– Я здесь когда-то отдыхал, тур у нас был, в этом бункере. Сначала нормально все было, а потом война вдруг началась. Тогда я и понял, что от жизни нужно брать по максимуму… Мы в этой столовой собирались, ели, пили, все дела. Эта телка вот за этим столом сидела. Со своим хорем. Я на них смотрел и завидовал. Хотелось взять и разложить эту суку на столе. Хотелось! А нельзя. Не все понимали, что по максимуму брать надо! Законы какие-то! – ввинчивая вверх растопыренные пальцы, ревел Слава. – А мне плевать на законы! Я хотел трахать эту тварь! Прямо здесь, на этом столе!.. И я ее трахну!

– Ты для этого ее и взял? – догадался Фрез.

– Да! Для этого ее и взял!.. А хочешь, на всех четверых эту пулю распишем, а? Где там Горыныч? Кулема, Горыныча позови!

Звать никого не пришлось, Горыныч сам зашел в столовую. Высокий, широкоплечий, с густым басом.

– Чего здесь такое?

– Как насчет кругосветного путешествия? – показывая на Нину, спросил Слава.

– Так я шел и думал, что ты нас в путешествие пригласишь, – оскалился Горыныч.

– Тогда сначала я, а потом вы по кругу!

– Не, я в такие игры не играю!

Фрез повернулся ко мне спиной, и я воспринял это как сигнал к атаке.

Насколько я понял, зомби-бойцов было всего четверо, и если они все собрались в столовой, то здесь они и должны были остаться. Фрез, конечно, молодец, что не повелся на скотское предложение Славы, но и его нельзя было выпускать. А он уходил, поэтому я нажал на спусковой крючок.

В первую очередь я вывел из строя Горыныча. Валера немного замешкался, но все-таки выстрелил в Славу еще до того, как я перевел огонь на Кулему.

Я уложил второго бойца; остался Фрез, но его, как мне думалось, должен был расстрелять Валера. Но парень вдруг выронил из рук автомат и, схватившись руками за голову, сел на корточки… Ну да, живого человека убить – это не в пейнтбол сыграть.

Сел на корточки и Фрез. Он также закрыл голову руками, но это от страха за свою шкуру. Я слышал, как стукнулся о пол его пистолет-пулемет. Он даже об оружии не вспомнил, настолько испугался. Перед страхом смерти все его зомбирование ушло в землю как остаточное напряжение, и про верное служение какой-то там великой цели он сразу забыл.

– Ствол на землю положи!

Я вышел в зал и выстрелил в Славу, который корчился в предсмертных судорогах. Собаке собачья смерть.

– Сколько вас здесь? – спросил я, когда Фрез отбросил в сторону оружие.

– Две пары… Всего две пары…

Нина сидела на столе и тупо смотрела на меня. Она совершенно не понимала, что происходит. Но это и понятно.

– Валера, может, займешься женщиной? – спросил я.

– Вы не думайте, она на все согласна, – с жалким видом сказал Фрез.

– Вот это и плохо, что на все согласна. Для тебя плохо…

Кулему и Горыныча мне достреливать не пришлось. Метко я стрелял, но, признаться, меня это не очень радовало. Я же не профессиональный убийца, всего лишь защищался. И кровь человеческая для меня вовсе не водица. Но что сделано, то сделано. Каяться буду, если выживу…

– Я… А я не хотел… Я наложницами не пользуюсь, – замотал головой парень. – И всем говорю, что некрасиво это… Мы же человечество призваны спасти, а не с женщинами… Они, конечно, на все согласны, но не по своей же воле…

В зале зажегся свет, это Валера щелкнул выключателем.

– Калистрат им свою волю навязал.

– Калистрат? Да, да, это его воля…

– Сам бы и ложился под своих козлов…

– Я убью эту мразь! – прижимая к себе Нину, раненым зверем взвыл Валера.

– Да, но сначала эту мразь нужно достать… Где эта мразь? – грозно спросил я, наставив на пленника ствол.

– Калистрат не мразь, – с жалким видом не согласился Фрез. – И он всегда где-то рядом!

– А конкретно? Может, за вами идет?

– Нет, за нами он не идет, – мотнул головой пленник. – Если бы он за нами шел, этот бы ее не взял, – кивком головы показал он на покойного Славу, а с него перевел взгляд на Нину. – А он ее взял, потому что за нами никто не идет. Если бы кто-то шел, он бы ее не взял. А так взял. Потому что за нами никто не шел. Но если бы пошел…

Я влепил парню пощечину, чтобы его расклинило.

– Зачем вы сюда пришли?

– Вас ищем. Сказали в этом храме посмотреть. А Славянин девку взял… Ему говорили – не надо брать, а он уперся. Далеко, говорит, но нам же в один конец, туда и обратно… Вот и сходили туда-сюда…

– Судьба у вас такая, туда-сюда вас… Я не понял, что за храм?

– Ну, это еще не храм, но будет храмом спасения. Когда настанет конец света, в нем спасутся тысячи людей. Калистрат – наш спаситель! И вы не должны его убивать!

– Кто сказал, что мы будем его убивать? Мы хотим поговорить с ним о спасении наших душ… Ты уже сказал ему, что в этом, гм, храме чисто? – глядя на торчащую из его кармана рацию, спросил я.

– Нет, мы еще не совсем обследовали его.

– Ну как же не совсем? Все предельно ясно: мы здесь, и уже спасаемся. Только не говори, что мы здесь. Доложи, что нас нет, все в порядке, и вы уже возвращаетесь.

– Далеко слишком, – покачал головой парень. – В штольню идти нужно, там связь. Проводная связь…

Я выразительно посмотрел на Валеру. А ведь был, кажется, в штольне проводок не совсем понятного назначения, вившийся под потолком рядом с электропроводом для ламп. Но я не видел розеток, к которым можно было подключить телефон… А если бы видел, то что? Не стал бы я звонить через нее Калистрату или кому-то там еще. Не из чего, да и незачем…

– Хорошо у вас тут все придумано. Коммуникации, свет, связь…

– Это все Калистрат. Скоро конец света, мы должны спасти людей, которые придут к нам сюда. Чем больше храмов будет, тем больше людей спасется, – завороженный собственными словами, взывал ко мне Фрез.

– Ее тоже спасете? – спросил я, кивком головы показав на Нину.

Валера накрыл женщину одеялом, но ее трясло как в лихорадке. В широко раскрытых глазах пустота, на самом дне которой смутно угадывались страх и страдание; рот искривлен, на губах мокрота…

– Да, и ее спасем…

– И больше не тронете, да? Другими спасенными девочками займетесь, и хор у вас будет, и соло… Ублюдки вы! – Я зло сплюнул под ноги пленнику. – А еще о каких-то благородных материях говорите. Мир они спасать собираются…

– Но мы правда должны спасать людей…

– Вы уже их спасли… – презрительно хмыкнул я, вспомнив кошмар, который нам с Валерой и Ниной пришлось пережить в этом бункере.

С нами, зомби-рабами, земляными червями Калистрат особо не заморачивался. Гремучий коктейль из техногенных пси-волн, гипноза и наркотиков он сдобрил нехитрой сказкой о подземном боге, которому мы должны были поклоняться и работать как проклятые во имя, во славу и во веки веков. У зомби-бойцов должен быть разум, чтобы они могли воевать. С пустой головой можно и своих пострелять, да и команду не так исполнить. Поэтому их зомбировали больше словом. Наверняка в ход шел и гипноз, и наркотик, но не такой тяжелый и убойный, как у рабов. Лица зомби-бойцов не были покрыты коростой. Сытые у них физиономии, откормленные. Видно, что Калистрат благоволил им.

Он дал им установку, что служат они благому делу спасения всего человечества, и такие, как Фрез, свято в это верили. Но одной веры мало, когда в охране такие ублюдки, как Слава. Смог Калистрат внушить ему свою веру или нет, но их скотские инстинкты нужно было подпитывать такими жертвами, как Нина. И он отдавал девушек на съедение этим шакалам, чтобы они верно служили ему…

– Но мы, правда, служим великому делу, – захныкал Фрез.

– И ты готов за него умереть?

Я навел на него автомат, и он в ужасе сжался в комок.

– Не-ет!

– Я так и думал… А я готов умереть. Лишь бы добраться до Калистрата. Лишь бы скрутить ему шею. Потому что не пророк он, а сатана…

– Нет! – упрямо мотнул парень.

– Тогда умри за него!

– Не-ет…

– Ты думаешь, что он бог, а я уверен, что Калистрат – сатана. Я готов умереть, чтобы отправить его обратно в ад, а ты не готов умереть за него. Значит, моя вера сильнее. Или нет?

Опустив ствол пистолета-пулемета, я пристально смотрел в глаза Фрезу.

– Чья вера сильней?

– Твоя! – сдался он.

– Значит, ты тоже веришь, что Калистрат – сатана! – продолжал давить я.

– Э-э…

– Сомневаешься?.. Хорошо, что ты сомневаешься… Но у тебя есть отличный шанс убедиться в том, что моя вера правильная. Мы сейчас вместе отправимся к Калистрату, и ты спросишь у него, сатана он или нет?.. Я знаю, он врать не будет. И честно скажет, сатана он или нет. Если скажет, что нет, ты меня убьешь. Если скажет, что да, я убью тебя… Договорились?

Кажется, мне удалось заморочить парню голову. Он смотрел на меня в полной растерянности. Вроде бы и готов был со мной поспорить, что Калистрат не сатана, но не хотел отвечать за это своей жизнью.

– Так что, ты отведешь меня к нему?

– Но я не хочу ничего спрашивать!

– Значит, ты согласен со мной в том, что Калистрат – сатана.

– Да.

– Значит, ты обратился в нашу веру?

– Да.

– Далеко идти?

– Далеко.

– Дорогу знаешь?

– Знаю.

Я вопросительно глянул на Валеру, и тот, не задумываясь, согласно кивнул. Он готов был идти по душу Калистрата, хотя и понимал, что это будет стоить ему жизни.

3

Еще вчера вечером я едва чувствовал в себе силы, чтобы помочь Валере разбирать завал, а сейчас шел по штольне уверенным шагом готового к бою солдата. Болела голова, ныли внутренности, но это не мешало мне чувствовать себя вполне сносно. Нелегко мне было, но тем не менее усталость не валила с ног.

Фрез шел впереди, а я держал его на прицеле – мало ли, вдруг этот новообращенный захочет вернуться в свою прежнюю веру и покажет мне, как умеет сверкать пятками.

За мной шла Нина. Я не хотел брать ее с собой, но этого требовали обстоятельства. Вместе с Фрезом в «девятый» бункер отправились трое бойцов, столько же с ним должно было и вернуться. Поэтому ее пришлось переодеть в комбинезон одного из покойников; правда, в магазине ее автомата не было патронов. Да они ей и ни к чему, все равно ничего не соображает. И шла она с нами на полном автопилоте, тупо переставляя ноги в заданном направлении. К тому же оружие за нее тащил покорный слуга Валера. Он пытался с ней говорить, но девушка почти не реагировала на его слова.

Фрез не сразу связался с базой. Штольня, что тянулась до каменоломни, не освещалась, и провода связи там тоже не было. И в катакомбах тоже ничего.

Мы вышли в штольню, куда вел знаменитый ход-перешеек, в который я в свое время побоялся спуститься. Воды там было по пояс, зато под потолком горел свет, и можно было подключиться к связному проводу. Фрез связался со своим начальником, доложил ему обстановку – в нашу, разумеется, пользу. Голос его дрожал от волнения, и он объяснил это тем, что стоит в холодной воде.

Подземный ход пошел с заметным уклоном вверх, вода осталась позади, но вскоре мы оказались в ней по колено, когда штольня вышла в городской сточный коллектор. Вода грязная, не очень приятная на запах, но мне нравилось идти по ней, ведь она стекала сюда с городских, земных улиц. Здесь я даже уловил шум большого города – отдаленный расплывчатый гул. Но выход на поверхность был заблокирован железными решетками, которые, как объяснил Фрез, установили подземные люди. Да я и сам это понял, потому что решетки были установлены у входа в коллектор и на выходе. Из него вниз тянулась привычная штольня, обшитая досками и укрепленная подпорками. По ней мы вышли на ветку засекреченного метро.

Это был длинный, непривычно широкий и высокий тоннель с контактными рельсами, кабельными коллекторами, понизительными подстанциями и электрощитовыми. Фрез уверил меня, что этой линией уже давно никто не пользуется и тока в рельсах нет, но сам на них не наступал, и я велел Валере присматривать за Ниной, чтобы ее случайно не занесло в сторону.

Мы прошли километра три, прежде чем снова свернули в штольню. Ветка метро уходила дальше; она ничем не перегораживалась, и по ней, скорее всего, можно было выйти на перегон, откуда мы затем смогли бы подняться на земную поверхность. Возможно, перегон охранялся, но мы, пожалуй, сумели бы объясниться с представителями спецстроя или даже ФСБ. Да и с людьми Калистрата нашли бы общий язык – ведь еще оставался порох в пороховницах, то бишь в наших автоматах.

Но я удержался от искушения вырваться на свободу. И, признаться, мне пришлось сделать над собой невероятное усилие. Ведь я уже понял, что наркотики не убили меня, что мне еще жить и жить. И все-таки я полез на рожон. Тем более что идти оставалось не так уж и много.

Фрез уже рассказал мне о бункере, который он называл главным храмом спасения. Это была база, на которой у Калистрата имелись свои апартаменты – спальня, кабинет, столовая и даже сауна. Там же находились апартаменты и для других важных людей. Возможно, для Кости, как я понимал. Калистратов подчинялся мужу моей бывшей жены, но для того же Фреза он был фигурой первой величины. Впрочем, это и неудивительно – ведь это он, а не кто-то другой возложил на себя миссию бога-спасителя. Да и не факт, что Костя был его боссом; возможно, они находились на одном уровне. Ведь клад они в свое время нашли вместе…

Еще Фрез говорил, что на базе находится всего c десяток бойцов. Двое из них пропали в начале этой недели, четверо вышли из игры сегодня – значит, «храм спасения» охраняет всего две пары бойцов. Ну, еще и начальник охраны… Что ж, тем легче для нас.

Еще были бригадиры и их помощники, вооруженные резиновыми дубинками. Но все они находились на объектах, погоняли зомби-рабов, и в расчет их принимать не следовало…

Штольня плавно перетекла в коридор с ровными железобетонными стенами, и очень скоро путь нам преградила железная дверь. Фрез подошел к глазку видеокамеры, нажал на кнопку вызова. Ему даже не пришлось объясняться с охранником за монитором, тот и без того открыл дверь.

Этого ротозея мы обнаружили на пункте охраны, который находился сразу же за дверью, – собранный из металлоконструкций контрольно-пропускной пункт, в витринном окне которого маячили две коротко стриженные головы.

Совсем не обязательно было прочувствовать всю тяжесть и мощь железобетонного панциря, в который был закован бункер, чтобы понять, для чего он строился. Миллионы советских рублей были вбуханы под землю, чтобы защитить высокое военное и гражданское начальство от прелестей ядерной войны. Но ведь не было такой войны. И от обычных боевых действий нынешние обитатели этого бункера были безмерно далеки. Не зря таких вояк сравнивают с непугаными собаками. Хватка у них, может, и есть, а бдительность практически нулевая. Потому и Валеру не смогли удержать, когда он рвался спасать меня…

Фрез шел впереди, он первым и попал в поле зрения вышедшего к нам охранника. Это был широколобый тип с маленькими глазами в крупных глазницах; кривой, с выпяченными ноздрями нос и короткие толстые губы выдавали в нем человека чувственного и порочного.

– Нормально все?

– Да вроде, – кивнул Фрез.

Он знал, что я в любой момент могу выстрелить ему в спину, поэтому ничего крамольного для нас в его словах не было. Но ко мне он стоял задом, и я не мог видеть его мимику. Может, он сейчас подмигивает охраннику, давая понять, что у него личные проблемы, которые уже стали общими для всех.

– А с телкой что? Где она? – спросил толстогубый.

– Сейчас будет, – сказал я, показываясь из-за спины Фреза.

Я мог выстрелить в охранника, но при нем, увы, не было оружия. Может, в караулке оставил, когда к нам выходил, а возможно, здесь, на базе оно ему не полагалось. Так или иначе, в безоружного человека стрелять я не мог. Ментовской инстинкт, однако. К тому же охранник находился в удобной для меня позиции, его подбородок так и просился в прицел моего кулака. Именно в эту точку на его лице я и ударил, да с такой силой, что парень без чувств рухнул на пол.

Я уже входил в пункт охраны, когда он упал. Там я увидел второго охранника, который, ничего не понимая, поднимался со своего стула мне навстречу. Мой пистолет-пулемет находился на боевом взводе, но мне снова не повезло: и этот парень был без оружия. Мне ничего не оставалось, как идти врукопашную. Правда, на этот раз в ход пошел приклад «бизона» – вернее, место, где он сочленялся со ствольной коробкой. Сильнейший удар в лоб выбил из противника сознание, но оставил в живых, а это значило, что на его окончательную нейтрализацию понадобится время.

К счастью, на пункте охраны имелась комната с зарешеченной дверью, ключ от которой висел на гвоздике. Фрез помог Валере затащить туда тело первого охранника, я же впихнул туда второго.

Мы собирались выйти из помещения, когда услышали незнакомый для меня голос:

– А ты кто такой?

У входа в караулку оставалась Нина, именно к ней и обращался человек в таком же комбинезоне, как и у нас. Это был коренастый мужчина в возрасте, с морщинистым лбом и желтушными глазами.

– Ты кто такая?

Ну вот, он уже определил, что имеет дело с женщиной. Нина тупо смотрела на него ничего не соображающим взглядом и даже не поняла, какая опасность ей грозит, когда мужчина полез в кобуру за пистолетом. Будь у него автомат с патроном в патроннике, Валера не успел бы взять его в прицел. Но пока мужик вынимал пистолет и передергивал затвор, парень успел выстрелить в него. Правда, пуля всего лишь ранила охранника в руку. Но, так и не достав из кобуры пистолет, он резко повернулся к нам спиной и стал убегать по широкому гулкому коридору. Впрочем, далеко уйти ему не удалось: Валера снова взял его в прицел и на этот раз гораздо более убедительно доказал, что все-таки ему приходилось играть в пейнтбол.

– Кто это был? – спросил я у Фреза.

Я снова встал у него за спиной, чтобы он вдруг не передумал вернуться в свою веру.

– Вальтер. Начальник охраны.

– Остальные где?

– Там! – махнул он рукой в глубь коридора.

Помещение для охраны располагалось рядом с апартаментами Калистратова и других важных персон – выходило, что мы могли позволить себе сосредоточить наши усилия в одном направлении. Сначала справиться с охраной, затем – с Калистратом. Лаборатория с пси-установкой и прочими атрибутами оболванивания людских умов нас пока не интересовала. И подпольные цеха по производству синтетических наркотиков тоже…

Первый такой цех располагался сразу за пунктом охраны. Это было просторное помещение, за открытой дверью которого я увидел людей в белых халатах, колдующих за лабораторными установками. Один такой человек, горбоносый мужчина среднего возраста, вышел из помещения, с безучастным видом проследовал мимо трупа начальника охраны и спокойно свернул в соседний цех. Чтобы понять равнодушие, с которым он отнесся к покойнику, нужно было заглянуть ему в глаза – стеклянные, лишенные каких-либо чувств. Типичный зомби, хотя и с мозгами, если его допустили к сложной, в общем-то, работе. И на нас он не обратил никакого внимания. Возможно, потому, что мы были в форме охранников, а ему, скорее всего, было до лампочки все, что происходит вокруг…

Мы шли по широкому коридору, стены и сводчатый потолок которого были упакованы в толстый слой железа с помощью заклепок с квадратными шляпками. Бетонный пол был покрыт мягкой шумопоглощающей резиной, от которой приятно пахло, стены выкрашены в успокаивающий бирюзовый цвет, лампы под потолком яркие, в красивых плафонах из стеклянной мозаики; кабеля и трубы эстетично скрыты в пластиковых каналах. Двери в помещениях тяжелые, но изящно обшиты искусственно состаренным деревом. Чувствовалось, что Калистратов и компания на свою штаб-квартиру денег не жалели.

Метров через сто коридор раздвоился на две менее широкие ветки. Фрез показал вправо.

– Точно, туда, – кивнул Валера.

Здесь тоже были боковые помещения, но все они были закрыты, и ни один человек не попался нам на пути. Зато открыта была дверь в помещение охранников. И тут выяснилось, что Фрез нас обманул.

Не было времени выяснять, намеренно он ввел нас в заблуждение или просто не знал точно, сколько человек охраняли бункер; сейчас нужно решать проблему, которая встала перед нами в лице полудюжины крепких парней, что сидели за большим столом и ложками черпали суп из стальных тарелок. Прием пищи, видите ли, у них. Оружие находилось в пирамиде, стоявшей под портретом Калистратова, изображенного в светлых одеждах буддийского гуру. Хотя, честно говоря, глядя на его самоуверенную и высокомерную улыбку, ему бы больше подошел мундир германского фюрера.

Стрелять я не мог, а время тратить на этих людей не хотелось. Что делать?

– Руки в гору! Спиной ко мне!

Я надеялся, что зомби-бойцы, вспомнив о своем великом предназначении, откажутся подчиняться и окажут мне сопротивление. Это бы дало мне моральное право применить оружие, причем на поражение. Но ствол моего автомата втянул в себя все их убеждения с такой же легкостью, как пылесос высыпавшийся на пол кокаин. Ребята дружно поднялись из-за стола и выстроились вдоль стенки, высоко задрав руки. Валера зашел в помещение, забрал оружие из пирамиды и, раскидав его на оба плеча, вынес в коридор.

– И что дальше? – спросил я.

– Так ларчик просто закрывается… Этот нам нужен? – спросил Валера, кивком показав на Фреза.

Против нас этот парень так и не пошел, но и своим не стал. Поэтому, получив отрицательный ответ, Валера втолкнул Фреза в комнату и закрыл за ним дверь, которая, как и многие другие в этом бункере, могла закрываться на внешний засов. Правда, засова как такового не было, имелись только ушки для него. Но мимо нас с безучастным видом проходила женщина в синем халате, с ведром и шваброй в руке. Она совершенно не замечала нас и прошла бы мимо, если бы Валера не вырвал у нее из рук швабру.

– Давай, давай, пошла! – показал он ей в обратную сторону.

Что-то колыхнулось в ее пустых глазах, и она покорно повернула назад.

Мне совершенно не понравилась эта идея со шваброй. Кто помешает зомбированной тетке вернуться обратно и забрать свое орудие труда? Тогда охранники окажутся на свободе и создадут нам огромную проблему… Но делать нечего, нам срочно нужно было идти дальше.

– Ты здесь останешься, хорошо? – глядя Нине в глаза, сказал Валера.

Она кивнула, причем, как мне показалось, вполне осмысленно. Вот что делает с зомби теплое к ним отношение. Более чем теплое, я бы сказал…

Дверь в апартаменты Калистратова была закрыта, но не на замок. Валера открыл ее, а я стремительно, с автоматом на изготовку вошел в просторное светлое помещение. Ковры на полу и на стенах, кожаный уголок, плазма в полстены. Но телевизор выключен, и на диване никто не сидит.

Пустовала и спальня. В ванной комнате с джакузи тоже никого не было. Все так хорошо начиналось, и на тебе. Где же Калистрат?

– Облом, – с досадой сказал я.

– Не повезло, – в том же духе отозвался Валера.

Он только что вышел из кабинета, который должен был обследовать. При нем был только один автомат, хотя только что он был увешан оружием, как елка игрушками.

– А стволы где?

– Да сбросил. Зачем тяжесть таскать?

Он достал из подсумка шнековый магазин, бросил мне.

Чтобы поймать обойму, я опустил ствол пистолета-пулемета. А затем, собираясь уходить, и вовсе повернулся к Валере спиной. За что тут же был наказан.

– Ствол на пол! Руки в гору! – леденящим голосом потребовал парень.

Я окаменел от неожиданности, может, потому автомат и остался у меня в руках.

– Не понял!

– Я работаю на Калистратова. Теперь ясно?

Я мысленно выругался, обвиняя себя в слабоумии. Ну как же я мог поверить, что Валера смог найти меня в штольне без посторонней помощи?! Он действовал по плану Калистратова, и тот помогал ему. Поэтому мы смогли попасть сначала в один бункер, затем в другой. Из зомби я превратился в нормального человека, ко мне хоть и частично, но все-таки вернулось здоровье. Теперь мы здесь, в самом логове… Только непонятно, какую цель преследовал Калистратов, заманивая меня сюда?

– Ясно… А смысл? – потрясенно выдавил я из себя.

– Эксперимент. На выживаемость человека в экстремальных условиях. Калистратов большой оригинал… Что, страшно стало? – засмеялся Валера. – Расслабься, шутка это. Один-ноль в мою пользу…

– Знаешь, что за такие шутки бывает? – спросил я, поворачиваясь к Валере.

Он стоял с опущенным автоматом в руке, будто демонстрируя свою уязвимость. Я мог беспрепятственно выстрелить в него, но не стал этого делать.

– Это не просто шутка, это антидепрессант, – улыбнулся он.

Я только что валился с ног от усталости, но встряска, которую устроил мне Валера, удивительным образом взбодрила меня.

– Но я тебе поверил.

– Значит, у тебя были сомнения насчет меня…

– Ну, я бы не сказал, – пожал плечами я.

Сомнения действительно были, но Валера своим участием в нашем общем деле внушил мне доверие. Ведь он убивал бойцов Калистратова. И его самого ненавидел, и не только из-за Нины…

– Были, были…

Валера еще хотел что-то сказать, но дверь в апартаменты вдруг открылась, и мы увидели Нину. Она рукой показывала в сторону, откуда мы пришли. Я выглянул в коридор и увидел десятки, если не сотни зомби-рабов с кирками и лопатами. Они шли в нашу сторону; я слышал их утробное урчание, слившееся в сплошной монотонный гул.

Картина эта настолько ошеломила меня, что я на какое-то время остолбенел. Валере даже пришлось подвинуть меня, чтобы затащить Нину в апартаменты.

– Ну и что будем делать? – нервно, в панике спросил он.

– Как сам думаешь?

Зомбированая толпа надвигалась медленно и, как говорится в таких случаях, неотвратимо.

– Стрелять? – нерешительно спросил Валера. – У нас автоматов много…

– А совести?

– При чем здесь совесть?

– А при чем здесь эти люди? В чем они виноваты, чтобы в них стрелять?

– Они уже не люди… И ты знаешь, что будет, если они нас поимеют!

Спорить с Валерой было трудно. Зомбированные люди доведены до столь скотского состояния, что смерть для них, пожалуй, будет благом. К тому же добра от них ждать не приходилось. Но и убивать их я не мог, потому что сам побывал в их шкуре. Какими бы страшными они мне сейчас ни казались, они были моими товарищами по несчастью…

Я не стал стрелять в них, просто закрыл дверь в апартаменты. Задвижка здесь мощная, пожалуй, не менее крепкая, чем сейфовый замок. И двери тяжелые, бронированные, гораздо более прочные, чем те, что были установлены в столовой «девятого» бункера и которые были взломаны зомби-рабами. Но ведь у этих землекопов есть бригадиры, а у них, в свою очередь, – тротиловые шашки, которыми можно вынести любую дверь… Что ж, если она падет под натиском подземных людей, то нам лучше застрелиться. Все равно всех зомби-рабов не перебьем, только грех на душу возьмем…

Нина села на пол, спиной прислонившись к дивану, рукой обхватила голову; но глаза не закрыла, тупо и пристально смотрела на дверь. В зомбированном состоянии у людей обострены животные инстинкты, и они реагируют на опасность, как собаки на приближающийся пожар. И Нина чувствует что-то очень нехорошее. Что, впрочем, неудивительно.

– Вот попали!

Валера нервно отмерил круг по комнате, затем отправился в спальню, принес автоматы, сгрузил их на диван.

– Баррикаду нужно строить!.. Хотя какие баррикады! Они сейчас охранников выпустят! А если у них гранаты?

Увы, но логика в его словах присутствовала. У людей, которые смогли обзавестись скорострельными «бизонами», вполне могли найтись боевые гранаты.

– Тогда нам крышка, – развел руками я.

В дверь сильно ударили, но та даже не завибрировала, не говоря уже о том, чтобы содрогнуться. Зато Валера занервничал еще больше.

– Я не хочу умирать! Я, может, еще только жить начинаю! – глядя на Нину, простонал он.

И она посмотрела на него. Ее губы тронула улыбка. Похоже, она совсем не прочь была начать новую жизнь вместе с ним… А ведь ее можно было вывести из невменяемого состояния. Со мной же Валера справился, и ей поможет. Помог бы…

– Я тоже жить начинаю, – сказал я. И немного подумав, добавил: – С твоей сестрой.

Я так и не рассказал ему, до какой степени зашли наши отношения с Викой. А зачем?.. Но сейчас другое дело. Жить нам оставалось совсем немного.

– С Викой?! – с отрешенной оторопелостью посмотрел на меня парень.

– У тебя что, есть другая сестра?

– Нет…

– Или ты не отдашь за меня Вику?

– Нет.

– Почему?

– Ты сам прекрасно знаешь, почему. Ты знаешь, что с нами будет.

– А кто-то говорил, что квартира Калистратова может быть связана с этими апартаментами, – вспомнил я.

– Говорил… Но это только предположение. Хотя чем черт не шутит…

– Ты давай за дверью смотри, а я пошарю тут.

Зомби-рабы изо всех сил молотили мотыгами по двери, но было ясно, что этим они ничего не достигнут. Участь наша будет решена, когда в ход пойдет взрывчатка.

Я осмотрел потолки в каждой комнате, но нигде не увидел люков. Не было в стенах и дверей, не считая основной и межкомнатных. Значит, путь сообщения «московская квартира – подземные апартаменты» оказался вымыслом.

Так я подумал, собираясь выйти из спальни, но скрип за спиной заставил меня обернуться и поменять свое мнение. Из большого четырехстворчатого шкафа ко мне выходил Костя.

Он был в джинсовом костюме, в темных кроссовках – спортивная одежда, но никак не боевая. И оружия при нем не было. Зато я наставил на него автомат.

– Оп-ля! – растерянно улыбнулся он, глядя на меня. – А говорили, что здесь никого не будет…

За его спиной тускло светилось пространство, гораздо более глубокое, чем шкаф. И, похоже, за ним шли люди. Но Костя подал знак, чтобы все остановились.

– Кто говорил, Калистрат? – презрительно спросил я.

– Угадал.

– Я уже в курсе, что вы из одной лужи.

– Ну нет, в лужу сел он. А у меня своя лужайка, и я на ней сам по себе… Я хочу тебе помочь, а ты на ствол меня взял. Разве так можно?

– Ты мне уже помог. Когда к Уланову отправил. Скажи, он из вашей шарашки?

– А пусть Калистрат сам тебе это скажет… Только прошу тебя, не стреляй. Он живым нам нужен.

Костя сместился в сторону и тем самым освободил дорогу Калистратову, который следовал за ним.

Признаться, вид у этого подземного бога был жалкий, опущенный, и руки почему-то заведены за спину.

– Ты уже здесь? – тоскливо глянув на меня, спросил он.

– Ты его к себе спиной разверни, – посоветовал Костя.

Калистратов не стал дожидаться, когда я попрошу сделать это, и сам повернулся ко мне спиной. Тогда я и увидел, что на его запястьях тускло отливает на свету сталь наручников.

– А ты думал, что мы из одной лужи? Я, между прочим, все свои связи задействовал, чтобы в эту берлогу попасть…

– Какие связи?

Костя не успел мне ответить, потому что эти «связи» сами вдруг ворвались в спальню. Я вовремя понял, что это милицейский спецназ, поэтому не стал стрелять. А меня самого сбили с ног, ткнули носом в пол, забрали оружие.

Но меня хоть не стали бить ногами по почкам, чего нельзя было сказать про Валеру. Он с перепугу выстрелил в спецназовца, но пистолет-пулемет тут же вылетел из его рук, а его самого с шумом и очень больно припечатали к полу. К счастью, выпущенные пули угодили в бронежилет, и боец остался жив. Хотя и не сразу пришел в себя.

Костя пытался объяснить спецназовцам, что нас трогать не надо, что мы свои, но те прислушались к его словам только после того, как обезоружили нас и утвердили свою победу.

– Только дверь не открывайте! – призвал их я.

Но спецназовцы и без того поняли, что за входной дверью творится что-то неладное.

– Что там такое? – обратился ко мне их начальник, худощавый, но жилистый мужчина с хмурым лицом.

Я объяснил ситуацию, а Костя предложил выход.

– Я думаю, Гоша сможет их успокоить, – глядя на Калистратова, сказал он.

Похоже, Калистратов попал в серьезный переплет. Спецназовцы сняли с него наручники, но взяли на прицел автоматов.

– Круто вы с ним, – заметил я.

– Круто он с тобой… – разглядывая меня, мрачно усмехнулся Костя. – Морда у тебя, как у Шарапова. Если бы не глаза, я бы тебя и не узнал… Калистрат все рассказал. И Женя Уланов тоже. Он у них за главного, а не я. Калистрат тебя лапшой загрузил… Игорь Костинский тоже с ними, но тот пока молчит. Ничего, разговорят… Только не думай, что все ради тебя… И вообще, не меня, а Оксану благодари… Можешь лично поблагодарить. Пусть она посмотрит на тебя, на такого красавца…

Спецназовский командир открыл дверь, и толпа зомбированных людей хлынула в апартаменты. Но Калистратов остановил их движением рук. На нем был обычный костюм, а не белые одежды самозваного бога, но толпа послушно застыла, внимая его призывному молчанию.

Взывающим жестом он протянул руки к творению своего злого гения.

– Братья мои!

Голос его звучал пафосно и фальшиво, но тем не менее по спине у меня пробежали мурашки. И я превратился во внимание, с нетерпением ожидая продолжения. Я готов был разорвать его на части, но при этом с благоговением смотрел на него… Все-таки что-то осталось во мне от темного прошлого, в которое он меня вовлек.

– Мы все служим великому делу служения людям! Мы в поте лица…

Я разозлился еще больше, но даже не дернулся, чтобы дать волю кулакам. Зато из толпы вывалился зомби с гнойным лицом и провалившимися глазами; он ударил Калистрата киркой, но не пробил его плоть, а словно крюком, подтянул к себе. Тут же на «бога» опустилось второе кайло. Послышался треск черепных костей, хлынула кровь. Калистратов со стоном опустился на колени, а спецназовцы вскинули автоматы.

– Не стреляйте! – Я пристально посмотрел на их командира. – Не берите грех на душу!

Мужчина молча кивнул и подал команду к отступлению. Но прежде чем последний спецназовец покинул апартаменты покойного Калистратова, я, Валера и его Нина уже находились в тоннеле, который мог вывести нас на земную поверхность. Ну и Костя от нас не отставал. Кто бы мог подумать, что он станет нашим спасителем! А ведь если бы не он, мы как минимум не смогли бы открыть потайную дверь в спальне Калистратова…

Нетрудно заметить, что большей популярностью пользуются первые теплые дни наступающего лета. Это понятно, природа оживает, манит к себе первобытным очарованием; к тому же люди устали от долгой зимы, хотят поваляться на свежей травке под синим небом… А еще людей привлекают последние теплые дни перед холодной промозглой осенью – и снова в лесах собираются компании, снова в небо поднимается дым от костров, шипят и брызгаются раскаленным жиром шашлыки. У этих дней популярность в народе не меньшая, но в них, увы, больше грусти, чем радости. Люди прощаются с летом…

К счастью, мы с Викой собирались на майскую природу. Впереди лето, впереди целая жизнь. В тележке, которую я катил к машине, в пакете бодро звенели бутылки с вином, тихонько булькало мясо в маринаде; колбаса, сыр, зелень – в общем, все, что нужно для завтрака на траве. И сама тележка весело катилась по асфальту парковочной площадки перед супермаркетом. Катилась, пока у меня на пути вдруг не возникло препятствие – открытый канализационный люк.

Почти год прошел с тех пор, как я выбрался из проклятого подземелья. Не так все оказалось просто, как я на это хотел надеяться. Полгода я провалялся в больнице, восстанавливая подорванное здоровье. Правда, я не скучал. Вика постоянно приходила ко мне, и Валера навещал, после того как выписался сам. И меня он навещал, и Нину, которой также требовалось лечение.

Нам с Ниной и с Валерой еще повезло: нас поместили в обычное отделение, а для зомби, которых вытащили из-под земли, отвели целый блок в городской больнице. Трезвону было – телевидение, пресса… Ну и следствие, что называется, в полный рост. Мурзина, кстати говоря, не только сняли с должности, но и уволили. Калистратов погиб, Уланова и Костинского арестовали, они до сих пор под следствием… Шумиха уже улеглась, тема тайных подземелий вернулась туда, откуда и пришла, – под землю.

Но моя память о пережитом до сих пор свежа, поэтому меня и передернуло, когда я увидел открытый люк. Нет, я не подумал о том, что оттуда может выбраться и кинуться на нас какой-нибудь взбесившийся обитатель подземелья, но на меня дыхнуло могильным холодом. И еще мне показалось, что через жерловину в асфальте на меня смотрит бездна…

– Вот черт!

Изменился в лице и Валера, который следовал за нами в обнимку со своей Ниной.

– Да ладно, ерунда.

Я отмахнулся от потусторонних страхов и, объехав люк, направился к своей машине. Но на пути у меня вдруг возникло новое препятствие. На мою тележку едва не наскочила красивая женщина в бежевом брючном костюме. Она шла боком, глядя на свой новенький серебристый «Бентли». Видимо, ей не понравилось, что после того, как она поставила машину на сигнализацию, у нее горят фары. То ли зажглись, то ли она забыла их выключить.

Но фары погасли, женщина успокоилась и чуть не наскочила на своего бывшего мужа. То есть на меня. Это была Оксана.

– Ой, привет! – чуточку растерялась она, узнав меня.

– Привет.

То ли у нее прошло чувство неловкости, то ли ей хотелось позлить мою новую избранницу, так или иначе она подошла ко мне, поцеловала в щеку почти у самых губ.

– Я вам не мешаю? – нервно спросила Вика.

И, не дождавшись ответа, забрала у меня тележку и повезла ее к машине. Мудрое решение. А я потом объясню ей, что глупо ревновать меня к бывшей жене. Во всяком случае, попытаюсь объяснить.

– Твоя новая? Ты еще с ней? – не без досады, как мне показалось, спросила Оксана.

Она приходила ко мне в больницу прошлой осенью и хорошо знала, кто такая Вика.

– Почему – еще? Я всегда буду с ней.

– Ну-ну… Как твое здоровье?

– Если уже можно пить вино, то нормально.

– На пикник?

– Что-то вроде того.

– Ты там не злоупотребляй.

– Чем, вином или девушками? – пошутил я.

– И тем и другим, – не моргнув глазом ответила она.

– Как твои дела?

– Да ничего, как обычно… Костя с работы вернется, тоже шашлыки жарить будем, у озера.

– Ну, нам так не жить… А чего он на работе? Праздник же.

– Так у него проект новый.

– Ну, это понятно – бизнес растет, расширяется.

– Если бы только расширялся, а то в землю врастает. – Она взглядом показала вниз. – Корнями под землю уходит…

Оксана спохватилась, глянула на меня с чувством вины перед мужем. Поняла, что лишнее сболтнула. Но ведь я не прокурор.

– Пусть делает, что хочет. Только без всяких там зомби. И меня, главное, чтобы не трогал…

– Ну, тебя в его планах точно нет, – слегка сконфуженно улыбнулась она. – И зомби тоже…

Про все остальное она деликатно промолчала. Значит, я понял ее верно. Костя унаследовал подземные бункеры и коммуникационную сеть, созданную рабским трудом. Он человек деловой, не позволит этому добру пропадать. Как бы снова под землей не заработал пси-генератор, как бы не стали пропадать люди… Но мне сейчас не хотелось думать об этом и тем более что-то делать. Вот если жареный петух клюнет, тогда и займусь Костей. А сейчас – отдыхать вместе с Викой.

– Я смотрю, ты торопишься? – решила Оксана.

– Ну, не так чтобы очень…

– Но тебя ждут. Иди уж к своей… Ты на ней еще не женился?

– Нет. Но все к этому идет. Ждите приглашения на свадьбу.

– Не надо, мне это неинтересно, – честно призналась она. И немного подумав, сказала: – Дашь знать, когда разведешься с ней…

– Не разведусь! – протестующе мотнул я головой.

– Это мы посмотрим… Пока! Рада была тебя увидеть.

Похоже, о моем предстоящем разводе Оксана думала, как о чем-то уже решенном и четко прописанном в книге судеб. Но я докажу ей, что могу быть верным одной жещине… Но что, если эта женщина – сама Оксана? Что, если я действительно потеряю интерес к Вике? Увы, но я натура неугомонная, а впереди столько нереализованных возможностей…

Content

Владимир Колычев
Мрак в конце тоннеля

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая