Наш Современник Журнал

Журнал Наш Современник №11 (2001)

К 180-летию со дня рождения Ф. М. ДостоевскогоФ.Достоевский • Одно совсем особое словцо о славянах, которое мне давно хотелось сказать (Наш современник N11 2001)

К 180-летию со дня рождения Ф. М. Достоевского

ФЕДОР ДОСТОЕВСКИЙ

ОДНО СОВСЕМ ОСОБОЕ СЛОВЦО О СЛАВЯНАХ, КОТОРОЕ МНЕ ДАВНО ХОТЕЛОСЬ СКАЗАТЬ

Кстати, скажу одно особое словцо о славянах и о славянском вопросе. И давно мне хотелось сказать его. Теперь же именно заговорили вдруг у нас все о скорой возможности мира, то есть, стало быть, о скорой возможности хоть сколько-нибудь разрешить и славянский вопрос. Дадим же волю нашей фантазии и представим вдруг, что все дело кончено, что настояниями и кровью России славяне уже освобождены, мало того, что турецкой империи уже не существует и что Балканский полуостров свободен и живет новою жизнью.

...По внутреннему убеждению моему, самому полному и непреодолимому, — не будет у России, и никогда еще не было, таких ненавистников, завистников, клеветников и даже явных врагов, как все эти славянские племена, чуть только их Россия освободит, а Европа согласится признать их освобожденными! И пусть не возражают мне, не оспаривают, не кричат на меня, что я преувеличиваю и что я ненавистник славян! Я, напротив, очень люблю славян, но я и защищаться не буду, потому что знаю, что все точно так именно сбудется, как я говорю, и не по низкому, неблагодарному, будто бы, характеру славян, совсем нет, — у них характер в этом смысле как у всех, — а именно потому, что такие вещи на свете иначе и происходить не могут.

Начнут они непременно с того, что внутри себя, если не прямо вслух, объявят себе и убедят себя в том, что России они не обязаны ни малейшею благодарностью, напротив, что от властолюбия России они едва спаслись при заключении мира вмешательством европейского концерта, а не вмешайся Европа, так Россия, отняв их у турок, проглотила бы их тотчас же, “имея в виду расширение границ и основание великой Всеславянской империи на порабощении славян жадному, хитрому и варварскому великорусскому племени”. Долго, о, долго еще они не в состоянии будут признать бескорыстия России и великого, святого, неслыханного в мире поднятия ею знамени величайшей идеи, из тех идей, которыми жив человек и без которых человечество, если эти идеи перестанут жить в нем, — коченеет, калечится и умирает в язвах и в бессилии.

Мало того, даже о турках станут говорить с большим уважением, чем об России. Может быть, целое столетие, или еще более, они будут беспрерывно трепетать за свою свободу и бояться властолюбия России; они будут заискивать перед европейскими государствами, будут клеветать на Россию, сплетничать на нее и интриговать против нее. О, я не говорю про отдельные лица: будут такие, которые поймут, что значила, значит и будет значить Россия для них всегда. Они поймут все величие и всю святость дела России и великой идеи, знамя которой поставит она в человечестве. Но люди эти, особенно вначале, явятся в таком жалком меньшинстве, что будут подвергаться насмешкам, ненависти и даже политическому гонению. Особенно приятно будет для освобожденных славян высказывать и трубить на весь свет, что они племена образованные, способные к самой высшей европейской культуре, тогда как Россия — страна варварская, мрачный северный колосс, даже не чистой славянской крови, гонитель и ненавистник европейской цивилизации. У них, конечно, явятся, с самого начала, конституционное управление, парламенты, ответственные министры, ораторы, речи. Их будет это чрезвычайно утешать и восхищать. Они будут в упоении, читая о себе в парижских и в лондонских газетах телеграммы, извещающие весь мир, что после долгой парламентской бури пало наконец министерство в Болгарии и составилось новое из либерального большинства и что какой-нибудь ихний Иван Чифтлик согласился наконец принять портфель президента совета министров. России надо серьезно приготовиться к тому, что все эти освобожденные славяне с упоением ринутся в Европу, до потери личности своей заразятся европейскими формами, политическими и социальными, и таким образом должны будут пережить целый и длинный период европеизма прежде, чем постигнуть хоть что-нибудь в своем славянском значении и в своем особом славянском призвании в среде человечества. Между собой эти землицы будут вечно ссориться, вечно друг другу завидовать и друг против друга интриговать. Разумеется, в минуту какой-нибудь серьезной беды они все непременно обратятся к России за помощью. Как ни будут они ненавистничать, сплетничать и клеветать на нас Европе, заигрывая с нею и уверяя ее в любви, но чувствовать-то они всегда будут инстинктивно (конечно, в минуту беды, а не раньше), что Европа естественный враг их единству, была им и всегда останется, а что если они существуют на свете, то, конечно, потому, что стоит огромный магнит — Россия, которая, неодолимо притягивая их всех к себе, тем сдерживает их целость и единство.

Опять-таки скажут: для чего это все, наконец, и зачем брать России на себя такую заботу? Для чего: для того, чтоб жить высшею жизнью, великою жизнью, светить миру великой, бескорыстной и чистой идеей, воплотить и создать в конце концов великий и мощный организм братского союза племен, создать этот организм не политическим насилием, не мечом, а убеждением, примером, любовью, бескорыстием, светом; вознести наконец всех малых сих до себя и до понятия ими материнского ее призвания — вот цель России, вот и выгоды ее, если хотите. Если нации не будут жить высшими, бескорыстными идеями и высшими целями служения человечеству, а только будут служить одним своим “интересам”, то погибнут эти нации несомненно, окоченеют, обессилеют и умрут. А выше целей нет, как те, которые поставит перед собой Россия, служа славянам бескорыстно и не требуя от них благодарности, служа их нравственному (а не политическому лишь) воссоединению в великое целое. Тогда только скажет всеславянство свое новое целительное слово человечеству... Выше таких целей не бывает никаких на свете. Стало быть, и “выгоднее” ничего не может быть для России, как иметь всегда перед собой эти цели, все более и более уяснять их себе самой и все более и более возвышаться духом в этой вечной, неустанной и доблестной работе своей для человечества.

В.Илляшевич • Достоевский и Ревель (Наш современник N11 2001)

ОТКРЫТИЕ РУССКОЙ ПРИБАЛТИКИ

Первым актом разрушения СССР стал выход из Союза прибалтийских республик. Могучая (во всяком случае, еще недавно) держава существовала, еще не покинули места дислокации многочисленные войска Прибалтийского военного округа — самого боеспособного в армии. Казалось бы, Москве ничего не стоило предотвратить начинающийся распад государства. Однако Ельцин, уже рвавшийся к Беловежью, от имени России признал независимость Эстонии, Латвии и Литвы, а Горбачев узаконил ее как президент СССР. Спокойно отреагировало и общество, миллионы советских людей, многим из которых вскоре предстояло сделаться “эмигрантами” поневоле, человеческим балластом в государствах-новообразованиях.

Если с политиками все ясно: и Ельцин, и Горбачев к концу 1991 года уже явно действовали под диктовку Запада, то равнодушие общества к потере Прибалтики (за которую Россия сражалась два века и включение которой в состав Империи щедро оплатила и кровью своих солдат, и золотом своей казны — Эстляндия и Лифляндия были не только завоеваны Петром, но и в ы к у п л е н ы у Швеции) представляется одной из наиболее драматичных загадок поздней советской истории. Рискну предположить, что едва ли не основной причиной этого безразличия было наше историческое невежество.

На Прибалтику смотрели как на ч у ж у ю землю, чья культура, язык, архитектура городов, уклад жизни разительно отличались от нашего — русского и общесоветского. Большинство воспринимали Прибалтику как Запад, туда и ездили именно для того, чтобы посмотреть и — что греха таить — полюбоваться доступным краешком Запада. Советское, русское присутствие рассматривалось как (в значительной мере) инородное — мнение, которое умело подпитывала местная пропаганда: сначала устная, а с конца 80-х и публично-официальная. Дескать, нам из Москвы н а с а ж а л и предприятия союзного подчинения, н а в е з л и лимитчиков и т. д. и т. п. Туристы из России, да и высокопоставленные визитеры из Москвы слушали эти разглагольствования по большей части сочувственно, не задумываясь хотя бы над тем, что мощные союзные предприятия обеспечивали высокий (в сравнении с общесоветским) уровень жизни, а лимитчики, в основном славяне, составляли подавляющее большинство здешнего рабочего контингента, чьими стараниями после войны отстраивались города и уже в наше время поддерживались знаменитые прибалтийские чистота и порядок.

И конечно же, большинство из нас ничего не знало об исторических корнях, связывающих Россию и Прибалтику. Все упиралось в 1940 год — установление советской власти. Когда же отношение к этой власти переменилось и в Центре, обоснованность и, как любят теперь говорить, легитимность нашего присутствия в Прибалтике оказалась под большим вопросом. Конечно, лишь немногие выходили на демонстрации — в Москве! — в поддержку требований о предоставлении независимости “маленьким республикам Балтии”, но и широкого отторжения идея прибалтийского суверенитета не вызывала. В отличие от суверенитета украинского, белорусского, молдавского, даже грузинского — эти земли и народы казались “своими”, действительно “братскими”.

Лишь теперь, спустя несколько лет после государственного развода, начинают открываться контуры р у с с к о й П р и б а л т и к и, обнаруживаются и выявляются многовековые корни нашего присутствия там. Этим полноценным знанием мы обязаны в основном русским авторам, далеко не всегда профессиональным историкам — соотечественникам, брошенным нами на произвол местных националистов, людям, в полной мере испытавшим обиду и боль за распад великой страны. Они перерыли местные архивы, перечитали гору литературы и в результате сделали то, что должна была, но (по разным причинам) не сделала советская историография — выявили тысячи связей, которые много веков соединяют Россию и Прибалтику.

Среди этого нового поколения исследователей видное место занимает Владимир Илляшевич. Прекрасный журналист, перед развалом СССР возглавлявший бюро АПН в Скандинавии, он, в отличие от многих коллег, не изменил ни своим убеждениям, ни своим соотечественникам. Не побежал наниматься на службу к новым хозяевам жизни (а с его профессиональными связями в Скандинавии мог бы это сделать легко!), а стал одним из наиболее ярких представителей русской журналистики и — шире — русской оппозиции в Эстонии.

Несколько лет В. Илляшевич издавал в Таллине “Русский телеграф” — на мой взгляд, лучшую (наиболее последовательно отстаивающую интересы соотечественников) русскую газету в Прибалтике. Когда внешнее давление (в том числе тайной полиции) лишило издание рекламодателей, а значит, и средств, он активно занялся историческими исследованиями. Одна за другой вышли книги “Эстляндские были”, “Ревельский тракт”. В них рассказы о десятках людей, оставивших след в истории России и одновременно связанных с Прибалтикой. Это и знаменитый полководец Барклай де Толли, и прославленные адмиралы И. Крузенштерн и Самуил Грейг, и опальный церковный пастырь митрополит Арсений Мациевич, недавно канонизированный, и, конечно же, выдающиеся писатели — Василий Жуковский, Николай Языков, Иван Бунин, Игорь Северянин.

Подготовлена к печати новая работа В. Илляшевича “Достоевский и Ревель”, прослеживающая ревельский след в творчестве великого писателя. Отрывком из нее журнал продолжает серию публикаций к 180-летию Федора Михайловича Достоевского.

Александр КАЗИНЦЕВ

Владимир Илляшевич

Достоевский и Ревель

В этом небольшом повествовании о ревельских страницах биографии и творчества Федора Михайловича Достоевского автор рассказывает не столько о Ревеле времен жизни великого романиста, сколь об обстоятельствах, об окружении, о людях, о факторах, оказавших влияние на формирование творческого почерка и личность писателя. Увы, тема о первом соприкосновении — вживе — Достоевского с нерусской культурой почти не раскрыта в литературе. Исследователи, как правило, высказывались кратко и незаинтересованно, дескать, страницы эти не имеют сколько-нибудь серьезного значения. Понять причины возникновения таких, к сожалению, достаточно распространенных мнений не сложно. Кроются они в целом ряде обстоятельств. Главное из них — малая доступность материалов. Во-первых, прибалтийские архивы стали доступны российским исследователям лишь после Великой Отечественной войны и после присоединения Эстонии к СССР. К тому же часть находилась в спецхранилищах, и не каждому они предоставлялись. Отчасти из-за бюрократических формальностей, отчасти из-за неоднозначности оценки творчества Достоевского, так сказать, в инстанциях, занимавшихся обеспечением идеологических постулатов советского времени. Разработки же архивов в период довоенной Эстонской Республики были минимальны. Во-вторых, основная часть материалов написана и издана на немецком языке. Причем в контексте более обширных историческо-краеведческих и искусствоведческих работ. В-третьих, сказывались языковые барьеры. Для немецких исследователей, как правило не знавших русского языка и интересовавшихся прибалтийско-немецкой субкультурой, Достоевский остался незамеченным. Для русских литературоведов, особенно второй половины XX века, работа с источниками на немецком языке тоже была проблематична. Русских германистов различных профилей привлекала собственно Германия, а не Прибалтика. Незнание порождает легковесное отношение. Проще сослаться на доводы, не требующие доказательств. Тем временем, именно на накопленном в молодые годы опыте, во многом на ранее приобретенных знаниях и впечатлениях творцы в зрелом возрасте создают свои шедевры. Федор Достоевский исключения не составил...

В Ревель, к брату

...В годы своей молодости, когда Федор Михайлович учился в Санкт-Петербургском военно-инженерном училище и только начинал свою литературную деятельность, будущий всемирно известный писатель не раз приезжал в Ревель и, бывало, жил здесь по несколько месяцев, гостя у своего старшего брата Михаила. Михаил Михайлович Достоевский, сам не чуждый литературы, в будущем новеллист и переводчик, был откомандирован сюда в 1838 году кондуктором 2-го класса на службу в Инженерной команде Ревельского гарнизона, которая как раз и располагалась на улице Неугассе в доме номер 10, рядом с уютным садом. Кроме служебных помещений здесь размещались квартиры для господ офицеров и прочих служащих команды. Какое-то время жил тут и Михаил Достоевский. Правда, к концу 1841 года он съехал на частную квартиру в городе, так как в январе 1842 года женился на местной уроженке Эмилии Дитмар. Увы, Михаил Достоевский по состоянию здоровья не был допущен к экзаменам в Петербургское военно-инженерное училище. Оттого и началась его достаточно скромная военная карьера в саперной роте в относительном отдалении от блистательной российской столицы.

За почти десять лет ревельской службы, начавшейся в июне 1838 года, Михаил не раз принимал гостящего у него брата Федора. Общий интерес к литературе, добрые отношения связывали братьев Достоевских, Федора с семьей старшего Михаила, с детства лелеявшего мечту стать драматургом и оттого столь горячо поддерживавшего литературные увлечения брата-погодка. Перу Михаила, небесталанного литератора, принадлежит русский перевод поэмы Гете “Рейнеке-Лис” и драмы Шиллера “Дон Карлос”, поставленной в ряде театров, а престижный журнал “Отечественные записки” опубликовал его повести “Дочка”, “Воробей”, “Господин Светелкин”, “Два старика”. Именно тогдашняя переписка братьев стала одним из главных источников для исследователей биографии писателя и обстоятельств, связанных с жизнью и творчеством молодого Федора Достоевского. Хроника знает множество писем, отправленных по адресу:

В Ревель

в Инженерную команду

Г-ну инженер-прапорщику

Михаилу Михайловичу Достоевскому.

Близость их очевидна. Не случайно Федор Михайлович стал крестным отцом для первенца брата Михаила — Федора, нареченного в честь дяди и духовного родителя...

С уверенностью можно говорить о трех поездках Достоевского в Ревель к брату (1—19 июля 1843; 9 июня — 1 сентября 1845; 25 мая — 28 августа 1846). Правда, некоторые источники и исследователи первую ревельскую поездку Достоевского датируют 1842 годом. Упоминается этот год в воспоминаниях Александра Ризенкампфа “Начало литературного поприща”*. Повторяется 1842 год также в капитальном хронологическом исследовании Леонида Гроссмана “Жизнь и труды Ф. М. Достоевского. Биография в датах и документах” (Москва—Ленинград, 1935, стр. 36—37). Прав или не прав Л. Гроссман? В более позднем коллективном труде авторов Института русской литературы (Пушкинский дом) Российской Академии наук (“Летопись жизни и творчества Ф. М. Достоевского. 1821—1881”, Санкт-Петербург, 1993, т. 1, стр. 78) говорится, что 3 апреля 1842 года Достоевский был “отпущен из Училища” по поводу “пасхальных каникул” и до середины мая вместе с Ризенкампфом “не пропустил ни одного концерта” Листа. Затем начались майские экзамены, а июнь и июль Достоевский провел в селении Колтуши под Петербургом на практических занятиях. Стало быть, поездка в Ревель все же не состоялась. Видимо, Ризенкампф все же имел в виду 1843 год и в его мемуарной публикации насчет 1842 года произошла банальная опечатка. Видимо, неточность допущена и в труде Л. Гроссмана.

Скорее всего — последние изыскания это вполне доказывают — впервые Федор Михайлович Достоевский посетил Ревель в лето 1843 года, когда он получил долгожданный летний отпуск на 28 дней (с 21 июня). Так сказать, “для излечения” ревельскими “ваннами”, согласно свидетельству о состоянии здоровья, выписанному доктором В. И. Волькенау по резолюции начальника училища В. Л. Шарнгорста.

1 июля пароход “Сторфурстен”, курсировавший между Петербургом (Кронштадтом), Гельсингфорсом и Ревелем, грохоча лопастями, отошел от пристани под звон судового колокола. Тяжело дышали легкие парового двигателя. Подрагивала палуба под ногами двадцатидвухлетнего Достоевского, взволнованного предстоящим первым морским путешествием в неведомый Ревель. В город, куда некогда Пушкин писал своему лицейскому товарищу Антону Дельвигу: “Что твоя поэзия? Рыцарский Ревель разбудил твою заспанную музу?” В балтийскую твердыню, о которой Дельвиг восторженно отозвался известному писателю-переводчику Н. И. Гнедичу: “...гляжу на древний готический Ревель и жалею, что не могу разделить с вами чувств. Здесь, что ни шаг, то древность, да и какая же? Пятьсот (и более) летняя...”. Поэт П. А. Вяземский еще летом 1826 года шлет из него опальному Пушкину послание и свое стихотворение “Море”, а в годы знакомства Достоевского с этим городом пишет “Ночь в Ревеле” (1844):

Ты у моря тихо дремлешь

Под напевами волны,

Но сквозь сон еще ты внемлешь

Гул геройской старины.

Ты не праздно век свой прожил

И в руке держал булат;

То соседов ты тревожил,

То соседями был сжат.

....................................

Я люблю твоих обломков

Окровавленную пыль,

В них хранится для потомков

Благородных предков быль.

3 июля “Сторфурстен” наконец-то приходит в Ревель. Взору открылись стены Ревельской крепости из серого камня, готические шпили, стрельчатые окна старинных зданий, на узких мостовых между домами снуют в повседневной суете люди, прижимаясь к стенам и пропуская конные экипажи. Случаен ли был впоследствии интерес Достоевского к готике? На полях некоторых его рукописей обнаруживаются многочисленные зарисовки шпилей соборов стрельчатой архитектуры. Да и в самом творчестве писателя иные исследователи обнаруживают эту “стрельчатость”, сравнивая ее с общей архитектоникой романов. Этот сложный и мощный стиль ему был уже знаком благодаря теоретическим занятиям в училище. В “Зимних заметках о летних впечатлениях” Достоевский вспоминает, с каким благоговением чертил он в юности контуры одного из образцов немецкой “высокой готики” — знаменитый Кельнский собор. Но именно в Ревеле состоялась первая встреча с памятниками западноевропейского средневековья, со столь привычными для немецких городов видами старинных замков, ратуши, биржи, храмов, одной из самых старых в Европе церквей Святого Олая (Олевисте), жилых домов с высокими черепичными крышами, контурами города крестоносных орденов и средневекового Ганзейского союза. Каким гениальный романист увидел Ревель с моря? Наверное, отчасти таким, каким его изобразил замечательный маринист И. Айвазовский на своем красочном полотне (1844), ныне хранящемся в Санкт-Петербургском Музее флота.

Нередко исследователи излишне увлекаются деталями из жизни великих деятелей искусства, хотя эти частности и не играли большой роли в творчестве того или иного писателя, поэта, художника. В жизни Федора Михайловича Достоевского Ревель был все же не просто местом, где жил его брат. Именно здесь будущий великий писатель впервые встретился с обществом, с укладом, отличавшимся от российского, точнее, русского.

В жизнь Достоевского пришел мир незнакомый, в корне отличающийся от патриархальной Москвы с ее величественным Кремлем и палатами, с ее слободами и пахнущими разнообразной снедью торговыми рядами, мир, непохожий на широкие каменные проспекты блистательной столицы Российской империи и на ее пропитанные невской сыростью переулки и моряцкие трактиры. Но не было в провинциальном Ревеле и масштабов знакомых городов России, не было русского простора. Первые ощущения, сугубо чувственные, грядущей большой темы России и Европы.

Достоевский не был бы самим собой, если бы позволил себя увлечь в первую очередь красотами видов. Для него главное место всегда занимал человек и тайна его сущности, раскрытию которой он поклялся посвятить всю свою жизнь еще в юные годы: “Человек есть тайна, ее надо разгадать, и ежели будешь ее разгадывать всю жизнь, то не говори, что потерял время. Я занимаюсь этой тайной, ибо хочу быть человеком” (16.08.1839). Первое знакомство с ревельским светом и общение с ним в следующие приезды оставили на писателе свой отпечаток.

Через три недели после отбытия Федора Михайловича из Петербурга его знакомый Ризенкампф, ревельский уроженец, учившийся в северной столице, “сам отправился в Ревель, где нашел его вполне наслаждающимся в семействе брата”. По некоторым данным, степень достоверности которых следует еще определить, Достоевский остановился у Ратушной площади в доме отца А. Е. Ризенкампфа, где якобы жил брат Михаил, невестка Эмилия Федоровна и крестник, племянник Федя. По другим сведениям, брат с семейством проживал короткое время близ Карьяских ворот в здании на том месте, где ныне располагается Эстонский драматический театр. Через ворота тогда проводили стада на выпас (эст. “кари” — “стадо”). Увы, ни ворота, ни дом не сохранились. (В последующие визиты Федор Михайлович останавливался также в гостевой квартире на втором этаже здания Инженерной команды по месту службы Михаила на Неугассе.)

Как бы то ни было, но прибывший приятель, на правах исконного ревельца, возложил на себя обязанность познакомить гостя с местным немецким обществом, и оно, по свидетельству доктора Ризенкампфа, “своим традициональным, кастовым духом, своим непотизмом и ханжеством, своим пиетизмом, разжигаемым фанатическими проповедями тогдашнего модного пастора (гернгутера — представителя религиозного братства в Германии и Прибалтике) Гуна, своею нетерпимостью, особенно в отношении военного элемента” произвело на Достоевского тяжелое впечатление. “...С трудом я мог убедить Федора Михайловича, — пишет доктор Ризенкампф, — что все это — лишь местный колорит, свойственный жителям Ревеля... При своей склонности к генерализации он возымел с тех пор какое-то предубеждение против всего немецкого”. Конечно, мнение Достоевского было лишь ответной реакцией. Часть немецкого сообщества явно не благоволила к русским. Здесь несомненный интерес представляет аналитический отчет о трехмесячной поездке по прибалтийским губерниям известного литератора, редактора газеты “Северная пчела”, владельца поместья Карлово, что недалеко от Дерпта, Фаддея (Тадеуша) Бенедиктовича Булгарина. Этот умный и верноподданный российскому престолу поляк летом 1827 года в своих записках близкому личному другу и управляющему (1826—1831) III отделения императорской канцелярии Максиму Яковлевичу Фоку отмечал: “Остзейцы вообще не любят русской нации — это дело неоспоримое. Одна мысль, что они будут когда-нибудь зависеть от русских, — приводит в трепет. На это счет они со мною были откровенны. По сей же причине они чрезвычайно привязаны к Престолу, который всегда отличает остзейцев, щедро награждает их усердную службу и облекает доверенностию”.

Видимо, знакомство с неискренностью поведения гернгутеров* особенно раздражало впечатлительного и глубоко религиозного Достоевского, именно в это время увлекавшегося классиками европейского романтизма Гете, Гофманом и другими.

А именно пиетисты и гернгутеры обильно использовали темы религиозного романтизма, окрашивающие многие произведения Гете. Впечатление это лишь усилилось после посещений друзьями Свято-Олайской церкви (Олевисте) и служб с воскресными нравоучениями сурового и властного проповедника Гуна, а точнее — Августа Фердинанда фон Хууна (Huhn; Рига, 1807—Ревель, 1871), наставлявшего прихожан в должности второго пастора, или, как было принято называть должность, помощника пастора (диакон-проповедник). Этот средних лет колоритный священнослужитель был хорошо известен категоричностью мнений и суждений, нежеланием прислушаться к точке зрения, отличающейся от его собственной, но именно его нередко упрекали в лицемерии по поводу призывов к строжайшей нравственности. Громкий голос гернгутера эхом отражался в высоких сводах храма, ведущего свою историю с XII века и славного некогда самым высоким храмовым шпилем во всей Европе. В этом человеке и увидели впоследствии ревельские старожилы прообраз Великого Инквизитора, выведенного писателем в его, пожалуй, самом фундаментальном романе “Братья Карамазовы”.

В своих “Воспоминаниях” редактор газеты-журнала “Гражданин” Виктор Феофилович Пуцыкович (1843—1909) пишет: “...Ф. М. Достоевский не только сделал мне некоторые разъяснения насчет этой легенды, но и прямо поручил мне кое-что о ней написать. Проездом в 1879 г. летом в Эмс и обратно в Петербург наш знаменитый повсюду писатель провел несколько дней в Берлине. Вот что он мне, между прочим, прямо тогда продиктовал с просьбою написать об этом: “Федор Михайлович с этою легендою о Великом инквизиторе достиг кульминационного пункта в своей литературной деятельности или — как это прибавил он — в своем творчестве...” На вопрос же мой, что значит то, что он поместил именно такую религиозную легенду в роман из русской жизни (“Братья Карамазовы”), и почему именно он считает не самый роман, имевший такой успех даже до окончания его, важным, а эту легенду, он объяснил мне вот что. Он тему этой легенды, так сказать, выносил в своей душе почти в течение всей жизни (выделено мной — В. И. ) и желал бы ее именно теперь пустить в ход, так как не знает, удастся ли ему еще что-либо крупное напечатать” *. Виктор Феофилович был человек аккуратный, даже скрупулезный. Приведенный текст записи вполне по смыслу совпадает с утверждением Любови Федоровны Достоевской, что ее отец, по преданиям семьи, изобразил себя, каким он был в двадцатилетнем возрасте, в... Иване Карамазове. На первую половину 40-х годов пришелся период отдаления от Церкви и борения с собственными сомнениями. Вернулся в лоно будущий автор “Братьев Карамазовых” лишь после ссоры с Белинским, случившейся в начале 1847 года и приведшей к разрыву отношений.

Образ Великого Инквизитора: первые штрихи

Итак, замысел Легенды о Великом Инквизиторе возник у писателя рано, и, судя по его словам, он начал создавать этот сложный персонаж почти одновременно с началом своей литературной деятельности. Точнее было бы сказать, собирать образ Великого Инквизитора. Скорее всего, помощник пастора лишь подтолкнул Достоевского к созданию этого образа. Священнослужитель окончил в 1826—1829 годах курс теологии в университетском Дерпте с золотой медалью и обрел звание кандидата теологии в 1829—1831 годах. Впоследствии, наряду с храмовой службой, Хуун на протяжении 27 лет (!) был духовником в ревельской гимназии и преподавал там иврит и греческий язык**.

Популярность его была действительно велика, коль скоро именитый художник дюссельдорфской школы Эдуард фон Гебхардт (1838—1925) написал с него живописный портрет, хранившийся долгие годы в храме. В 1938 году полотно было выставлено вместе с другими работами на персональной выставке работ Гебхардта в Таллине***.

Другой известный художник из балтийских немцев, Август Георг Вильгельм Пецольд (1795—1859), создал в 1842 году литографический портрет фон Хууна. Заметим, что литография была изготовлена в самое преддверие первого приезда Достоевского.

...С пожелтевшего, в пятнах, с надорванными углами бумажного листа мимо вас смотрит сухощавое лицо мужчины среднего возраста. Прямо и высоко посаженная голова на вытянутой шее. Большой и выпуклый лоб с начесанной на правый висок прядью волос, что часто встречается у людей своенравных, решительных. Таких мало интересует мнение окружающих. Его плотно сомкнутые губы едва растянуты в подобии улыбки. В ней — скепсис и подспудное желание смягчить возможное впечатление о недоверчивости. Не улыбаются лишь умные глаза. Они ясно, холодно, спокойно и сосредоточенно смотрят куда-то вдаль и в себя, скрывая затаенную энергию духа и страстность нрава. Скрытностью и твердой уверенностью в собственной правоте веет от лица этого человека, обликом своим вряд ли располагающего к откровенности. По крайней мере, при первом соприкосновении, при первом знакомстве. Он знает себе цену и к снисхождению не склонен. На этой литогравюре*, отпечатанной в одной из ревельских мастерских (v.Pohl), под изображением — надпись на немецком языке: “Ihr Lieben hat uns Gott also geliebet, so sollen wir uns auch unter einander lieben. Joh.4.11”. “Возлюбленные! если так возлюбил нас Бог, то и мы должны любить друг друга”, — узнается цитата из IV главы Первого соборного послания святого апостола Иоанна Богослова.

Напомним, глава начинается со слов: “...не всякому духу верьте, но испытывайте духов, от Бога ли они, потому что много лжепророков появилось в мире”. Случайно ли появилась цитата именно из этой части послания Иоанна? Изобличение пороков и лжеучительства было действительно в 40-х годах излюбленной темой в проповедях фон Хууна, ревностного священнослужителя с фамилией несколько смешной и столь не созвучной его облику и манере держаться**. Сильная натура...

Стало быть, Ризенкампф не прибегал к красному словцу, рассказывая о существенном влиянии талантливого проповедника на местное сообщество. Общественное мнение, если говорить о критическом его характере, далеко не всегда отражает внутреннюю суть того, кому, так сказать, “косточки моют”. Поэтому и Достоевский, если он и получил первый толчок к изображению Великого Инквизитора в Ревеле от впечатлений о Хууне, вряд ли писал образ мрачного властителя дум паствы с помощника ревельского пастора с точностью до деталей. Великий романист оставляет Инквизитора даже безымянным. Более того, он помещает место действия в далекую Испанию, в город Севилью, где никогда сам не был. Оттого и назвал устами Ивана Карамазова историю его легендой.

Напомню о ней. Иван рассказывает об ожидании людьми пришествия Сына Небесного: “Пятнадцать веков уже минуло тому, как он дал обетование прийти во царствии своем, пятнадцать веков, как пророк его написал: “Се гряду скоро”. “О дне же сем и часе не знает даже и сын, токмо лишь отец мой небесный”, как рек он и сам еще на земле. Но человечество ждет его с прежней верой и с прежним умилением. О, с большей даже верой, ибо пятнадцать веков уже минуло с тех пор, как прекратились залоги с небес человеку:

Верь тому, что сердце скажет,

Нет залогов от небес.

И только одна лишь вера в сказанное сердцем! Правда, было тогда и много чудес. Были святые, производившие чудесные исцеления; к иным праведникам, по жизнеописаниям их, сходила сама царица небесная. Но дьявол не дремлет, и в человечестве началось уже сомнение в правдивости этих чудес. Как раз явилась тогда на севере, в Германии, страшная новая ересь. Огромная звезда, “подобная светильнику” (то есть церкви), “пала на источники вод, и стали они горьки”. Эти ереси стали богохульно отрицать чудеса...”. Внимательный читатель заметит, что герой романа говорит о появлении страшной ереси на севере Европы, “в Германии”. Время действия тоже совпадает. Пиетизм, как религиозное течение, и имеющее с ним непосредственную связь гернгутерство получили начало от движения “богемских братьев”***, зародившегося как раз в XV—XVI веках, то есть в то время, когда “пятнадцать веков уже минуло” с Рождения Христова. Однако возникает вопрос: почему именно гернгутерство и связанный с ним пиетизм могли навеять Достоевскому сравнение со “страшной ересью”, коль скоро эти учения, напротив, призывали к большей набожности? Здесь необходимо отметить, что в XIX веке эпитет “пиетист” приобрел негативный смысл, им тогда называли людей показной набожности. А ведь именно таков Великий Инквизитор. И именно тема об искупительной жертве Христа, центральная для гуситов, “богемских братьев”, а затем и для гернгутеров и пиетистов, становится центральной в диалоге Сына Небесного и Инквизитора. Анализу легенды посвятил свой великолепный труд замечательный русский философ Василий Васильевич Розанов. Он так и назвал свое исследование: “Легенда о Великом Инквизиторе”. Розанов приводит в своей работе большой отрезок текста из “Братьев Карамазовых”. Как ни утомительно длинное цитирование, повторить часть его для иллюстрации просто необходимо.

“Они порочны и бунтовщики, — говорит Великий Инквизитор в темнице, куда заточил Сына Небесного, — но под конец они-то и станут послушными. Они будут дивиться на нас и будут считать нас за богов за то, что мы, став во главе их, согласились выносить свободу и над ними господствовать, — так ужасно им станет под конец быть свободными. Но мы скажем, что послушны Тебе и господствуем во имя Твое. Мы обманем их опять, ибо Тебя мы уже не пустим к себе. В обмане этом и будет заключаться наше страдание, ибо мы должны будем лгать”. “В вопросе о хлебе, — говорит он, — заключалась великая тайна мира сего: приняв хлебы, Ты бы ответил на всеобщую вековую тоску человеческую — как единоличного существа, так и целого человечества вместе — это: “перед кем преклониться”. Нет заботы беспрерывнее и мучительнее для человека, как оставшись свободным — сыскать поскорее то, пред чем преклониться. Но ищет человек преклониться перед тем, что уже бесспорно, столь бесспорно, что все эти люди разом согласились на всеобщее перед ним преклонение. Ибо забота этих жалких созданий не в том только состоит, чтобы сыскать то, перед чем мне или другому преклониться, но чтобы сыскать такое, чтобы и все уверовали в него и преклонились перед ним, чтобы непременно все вместе. Вот эта потребность общности преклонения и есть главнейшее мучение каждого человека единолично, как и целого человечества с начала веков. Из-за всеобщего преклонения они истребляли друг друга мечом. Они создали богов и взывали друг к другу: “бросьте ваших богов и придите поклониться нашим, не то смерть вам и богам вашим”. И так будет до скончания мира, даже тогда, когда исчезнут в мире и боги: все равно — падут перед идолами. Ты знал, Ты не мог не знать эту основную тайну природы человеческой; Ты отверг единственное абсолютное знамя, которое предлагалось Тебе, чтобы заставить всех преклониться перед Тобой бесспорно, — знамя хлеба земного, и отверг во имя свободы и хлеба небесного. Взгляни же, что сделал Ты далее, — и все опять во имя свободы! Говорю Тебе, что нет у человека заботы мучительнее, как найти того, кому бы передать поскорее тот дар свободы, с которым это несчастное существо рождается. Но овладевает свободой людей лишь тот, кто успокоит их совесть. С хлебом давалось Тебе бесспорное знамя; дашь хлеб — и человек преклонится, ибо ничего нет бесспорнее хлеба; но если в то же время кто-нибудь овладеет его совестью помимо Тебя, — о, тогда он даже бросит Твой хлеб и пойдет за тем, который обольстит его совесть. В этом Ты был прав. Ибо тайна бытия человеческого заключается не в том, чтобы только жить , а в том, для чего жить. Без твердого представления себе, для чего ему жить, человек не согласится жить, и скорее истребит себя, чем останется на земле, — хотя бы кругом его все были хлебы. Это так. Но что же вышло?.. Или ты забыл, что спокойствие и даже смерть человеку дороже свободного выбора в познании добра и зла? Нет ничего обольстительнее для человека, как свобода его совести, но нет ничего мучительнее. И вот вместо твердых основ для успокоения совести человеческой раз навсегда — Ты взял все, что есть необычайного, гадательного и неопределенного, взял все, что было не по силам людям, а потому поступил как бы не любя их вовсе, — и это Кто же? Тот, Который пришел отдать за них жизнь. Вместо того, чтобы овладеть людскою свободой, Ты умножил ее и обременил ее мучениями душевное царство человека навеки. Ты возжелал свободной любви человека, чтобы свободно пошел он за Тобою, прельщенный и плененный Тобою. Вместо древнего и твердого закона (В. Розанов здесь отмечает: “То есть Закона Ветхозаветного, который от Новозаветного действительно отличается дробностью, раздельностью, твердостью указаний и точностью мер наказания, за нарушение его назначаемого (см. Второзаконие). Можно сказать, перелагая все юридические термины, что в Ветхом Завете даны правила, а в Новом — принципы” ) свободным сердцем должен был человек решать впредь сам, что добро и что зло, имея лишь в руководстве Твой образ пред собою, но неужели Ты не подумал, что он отвергнет же наконец и оспорит даже и образ Твой и Твою правду, если его угнетут таким страшным бременем, как свобода выбора? Они воскликнут, наконец, что правда не в Тебе, — ибо невозможно было оставить их в смятении и мучении более, чем сделал Ты, оставив им столько забот и нерешенных задач. Таким образом, сам Ты и положил основание к разрушению Своего же Царства и не вина в этом никого более”.

Мрачный кардинал ни во что не ставит человека, считая его извратившимся и не способным на жертву, ибо он слаб и не в состоянии последовать завету искупления жертвы Христа по свободному своему выбору. Оттого и не нужен ему этот свободный выбор, который следует, по разумению Инквизитора, заменить на тайну, ибо “чем виновата слабая душа, что не в силах вместить столь страшных даров”.

Инквизитор проповедует слепую веру в тайну, а не свободное решение сердца и любовь. Аргументом становится чудо, а инструментом — авторитет. При этом, на самом деле, чудо подменяется чудесностью, тайна — таинственностью, а авторитет — авторитетностью. Как емко подметил в своем труде “Великий Инквизитор Достоевского” замечательный философ и исследователь, человек энциклопедических знаний архиепископ Иоанн Сан-Францисский (Шаховской)*, “все извращается духом зла”. Он пишет: “ Чуда Господь не отверг, но сделал чудом всю жизнь... А Инквизитор говорит, что только он даст народу “чудо”... Таинства Церкви и есть одно из выражений тайны жизни человеческой в Боге. Извращая стремление души к таинству настоящей жизни, зло дает вместо тайны “таинственность”, которая и проявляется в ложном эзотеризме современных язычествующих учений, влекущих своей внешней таинственностью. Эзотеризм христианский отличен от неверного эзотеризма, укореняясь в откровении Благодати чистому сердцу”.

Инквизитор может дать только ложную чудесность. Триединство тайны, чуда и авторитета для него составляет систему управления людьми якобы для их собственного блага. Он, строитель новой духовной Вавилонской башни для избранных, сам свидетельствует, что башня “не достроится”, ибо затея эта обречена на неудачу. Тем не менее ношу неверия в свободный выбор, в свободу выбора и ответственность он готов принять на себя. В этом кроется великая трагичность этой фигуры. Он требует признания, что его любовь к людям выше любви Христа, ибо он освобождает человека от мучительной ответственности не только за совершаемое самим человеком, но и за совершаемое вокруг него, от сопричастности к ответственности, ибо именно из-за слабости, ничтожности своей человек не в состоянии вынести ее. Тот, кто из “извращенного племени” людского не примет эти условия и систему, откажется принять его пафос принудительного всемирного счастья, должен быть уничтожен. Вот он — один из краеугольных камней любого настоящего тоталитаризма. (Не случайно подавляющее большинство религиозных сект называются тоталитарными. )

Трагическая ипостась этого великого, мрачного и сильного человеческого духа, раскрытая Достоевским как бы отдельно от романа “Братья Карамазовы”, тем не менее органично вплетена не только в контекст этого произведения, но раскрытие ее пронизывает все творчество писателя. Мог ли удержаться немецкий философ, великий скептик, не признававший никаких авторитетов, апологет идеи “сверхчеловека” Фридрих Ницше от восхищения, когда в своей книге “Сумерки богов” написал: “Достоевский — единственный психолог, у которого я кое-чему научился. Знакомство с ним принадлежит к прекраснейшим случайностям моей жизни...”

Инквизитор убеждает всех в собственной набожности. Он — ханжа и пиетист, в том худшем понимании этого слова. Виноват ли Хуун, что такое впечатление он произвел на Достоевского? Видимо, начинающий писатель не поверил в его глубокую набожность, потому что сам был глубоко православным человеком и любой напор, вернее, напористость представителя другой конфессии в изложении своих взглядов воспринимал как агрессивную и беспочвенную претензию на истину. Но почему же гернгутер, пастор Хуун преобразился у Достоевского в католического Великого Инквизитора? Думается, писатель считал католицизм более целостным воплощением общего для Запада безблагодатного понимания веры. Справедливо мнение архиепископа Иоанна Сан-Францисского: “Достоевский вывел Великого Инквизитора не как определенный социальный — или церковный — тип, но как душу “мира сего”, которая может явиться и в кардинальской мантии и в грубой одежде, может действовать в различных эпохах и обществах...” Таким образом, думается, представитель одного из враждебных римско-католической церкви протестантских течений — гернгутерства, скорее всего, стал первым прототипом собирательного образа католического кардинала.

Биографам Федора Михайловича практически неизвестны факты общения писателя с иными католическими или протестантскими священнослужителями. В исследованиях биографии и в творческих зарисовках писателя трудно найти иную, столь характерную фигуру, сопоставимую с этим значимым в религиозных кругах Ревеля деятелем. Поэтому властного, внешне благочестивого проповедника Хууна можно достаточно обоснованно считать прототипом Великого Инквизитора.

Ревельские страницы жизни Достоевского далеко не исчерпываются связью образов гернгутера Хууна и Великого Инквизитора. Множество прототипов из ревельского общества нашли впоследствии воплощение в произведениях романиста. Это — и Картузов, ставший Лебядкиным в “Бесах”, девушка Елизавета — Соня Мармеладова, персонаж “Преступления и наказания”, врач Виклер в лице доктора Рутеншпица в “Двойнике”, барон Майдель в образе барона Вурмергельма из “Игрока”... В книгах Достоевского — сама жизнь. Впечатления молодости ожили в произведениях, созданных на протяжении всех последующих лет. Таков характерный штрих его литературного творчества.

П р и м е ч а н и я

Гернгутерство, гернгутеры — религиозная община, движение в Германии, получившее название по названию поместья Гернгут (Herrnhut) графа Н. фон Цинцендорфа, в котором нашла пристанище группа “богемских братьев”, бежавшая в 1722 году от притеснений римско-католической церкви. К 1729 году Цинцендорф упорядочил проповедническую деятельность “о пришествии через веру от Иисуса Христа свободы для человечества”, проще говоря, об искупительной жертве Христа. Под влиянием графа богемские, или моравские, братья признали аугсбургское исповедание. В это же время (1729—1730) первые эмиссары гернгутеров прибыли в Ливонию и в Ревель, который в 1736 году посетил лично Цинцендорф. Здесь он нашел поддержку у симпатизирующих учению пиетизма представителей местной немецкой знати и у некоторых влиятельных лютеранских пасторов. Например, в лице пресвитера ревельского Домского собора Миквица (C. F. Micwitz, 1696—1748). В 1741 году было создано ревельское братство гернгутеров. Движение распространилось также в Лифляндии (южная Эстония) и на острове Эзель (Сааремаа). Несмотря на попытку получить в Санкт-Петербурге поддержку, в 1743 году императрица Елизавета Петровна под влиянием иерархов лютеранской церкви запретила братство, насчитывавшее к тому времени, по некоторым данным, свыше 11 тысяч членов. После десятилетий затишья гернгутерство получило новый толчок после манифеста Екатерины Второй (1763), открывшего российские границы для иностранцев. К 1818 году движение насчитывало почти 22 тысячи человек. Во многом по требованию лютеранской церкви их деятельность была несколько ограничена в 1832 году. Тем не менее недовольство крестьян лютеранскими пасторами-немцами продолжало расти. Оно стало причиной роста движения гернгутеров. Другой возможностью для недовольных стал переход в православие. Это стремление в 1841 году тоже обрело характер религиозного движения. К этому времени в одной эстонской части Лифляндии насчитывалось 49 (!) молитвенных домов гернгутеров, принявших православную веру. Все это вызывало открытую ненависть и лютеранских священников, и проповедников-гернгутеров. Пастор Яннау из Лайского прихода Дерптского уезда называл перешедших в православие “паршивыми овцами”, “полуверниками”, “русскими змеями” и т. п. О таком непримиримом отношении наверняка был наслышан и Ф. М. Достоевский во время посещений Ревеля.

В наши дни гернгутеры активно действуют среди паствы и клира Эстонской Евангелической Лютеранской Церкви (ЭЕЛЦ), легализовавшись в 1990 году под названием Эстонского Евангелического Братства.

Богемские братья (моравские или чешские братья) — основанное в 1457 году религиозное движение сектантского толка стало продолжением радикального крыла гуситов. Впоследствии в XVIII веке многие из богемских братьев полностью перешли в лютеранство. Это движение послужило основой для гернгутеров.

Пиетизм — протестантское движение в Германии XVII—XIX веков. Толчок получило от католических мистических учений и требований строгой протестантской морали, испытывая влияние клерикальных кругов Голландии и Англии. В движении, так и не обретшем своего цельного религиозного учения, практиковались жесткая критика действующих догм и нравов лютеранской церкви, наблюдение за строгим исполнением требований лютеранской религиозной морали. Из-за ханжеского и лицемерного поведения некоторых сторонников пиетизма эпитет “пиетист” некоторое время нес для критиков отчетливо негативный и даже издевательский смысл. Пиетизм в прошлом получил также распространение в Прибалтике, и его носителями стали гернгутеры. Пиетистом был также основатель гернгутерства граф Цинцендорф.

Е.Стариков • Россия: «время Лемминга» (Особенности национального суицида) (Наш современник N11 2001)

Евгений Стариков

Россия: “Время Лемминга”

(Особенности национального суицида)

Живут на свете такие интересные существа — лемминги. Эти маленькие грызуны из подсемейства полевок в некоторые годы размножаются в огромных количествах и предпринимают далекие миграции. Конечная цель этих миграций — самоубийство. Безобидные маленькие существа, служащие пищей для многих хищников, во время своего исхода за смертью сметают на своем пути все живое, чтобы с маниакальным упорством добраться до норвежских фиордов и огромными многомиллионными потоками обрушиться со скал в ледяные воды океана.

Талантливый русский писатель Александр Громов, творящий в жанре социальной фантастики, опубликовал три года назад роман “Год Лемминга”. Проблемный узел, вокруг которого завязывается вся ткань фантастического повествования — неожиданный рост в геометрической прогрессии числа самоубийств по всей Земле, Непонятен принцип “отбора” самоубийц: добровольно расстаются с жизнью и бомжи и преуспевающие бизнесмены, мужчины и женщины, причем без видимых причин. Отгадка оказалась простой и, в соответствии с жанром романа, сугубо фантастической: накладывали на себя руки морально нечистые люди — от явных мерзавцев вплоть до безобидных бездельников-паразитов. Род людской в силу неведомого механизма самоочищался от человеческого балласта.

Россия вот уже десять лет переживает “время Лемминга”, но, в отличие от фантастического сюжета, в российской реальности от самоубийств гибнут отнюдь не мерзавцы, а скорее наоборот. По числу погибших “не своей смертью” самоубийцы в России стоят на первом месте, двукратно превышая по численности погибших от умышленных убийств. А ведь по числу умышленных убийств в расчете на 100 тысяч человек Россия превосходит США в 3,2 раза и стоит на втором месте в мире после Южно-Африканской Республики.

До последнего времени по уровню суицида (количество самоубийц на 100 тыс. населения) в мире лидировала Венгрия. Дело в том, что, по наблюдениям этнопсихологов, угро-финны (к которым относятся и венгры) имеют, как правило, традиционно высокий уровень суицида. Но вот в 1999 году Россия делает решительный рывок и отбирает у Венгрии это малопочетное место. Теперь мы первые в мире по числу самоубийц на 100 тыс. населения (а возможно, и по их совокупной численности — просто никто не подсчитывал число самоубийц в Китае).

Уровень самоубийств является одним из важнейших социологических показателей степени благополучия данного общества. Предельно-критическое (пороговое) значение в мировой практике — 20 суицидов на 100 тыс. населения (“Социс”, №4/98, с. 90). В 1994 г. Россия превысила критическую массу в 2 раза, а в 1999-м — в 3,3 раза. Такие цифры свидетельствуют уже не о болезни, а о смертельной агонии общества. Социальные условия, созданные в современной России, оказались, как выражаются патологоанатомы, несовместимыми с жизнью: за десятилетие реформ полмиллиона россиян наложили на себя руки. Это только учтенные статистикой так называемые “истинные суициды”. Но есть еще и “скрытые суициды”. Скрытым суицидом считается поведение, сознательно связанное с повышенным риском и часто приводящее к как бы “случайной” смерти. Среди прочих вариантов сюда относят рискованное вождение автомобиля, злоупотребление алкоголем и наркотиками. По этим позициям Россия также лидирует в мире. Многие социологи рассматривают безумный российский рост алкоголизма как проявление национального суицидального комплекса, т. е. стремления к национальному самоубийству. По крайней мере, не надо быть социологом, чтобы понять очевидную вещь: алкоголизм и наркомания — тоже способы “убежать”: не знать, не видеть, не слышать, не чувствовать. Самоубийство — лишь логичное завершение этого стремления к бегству от того страшного мира, который сотворили на развалинах России “молодые реформаторы”. С 1991-го русских превратили в леммингов, и “время Лемминга” не завершено этим “славным десятилетием”, оно продолжается по нарастающей, плавно перетекая в третье тысячелетие.

Итак, суициды подразделяются на истинные, скрытые и демонстративные. “Истинные суициды, — разъясняет врач-психиатр Виталина Бурова, — редко бывают спонтанными, чаще всего им предшествуют мысли о смерти, “экзистенциальный кризис” (потеря смысла жизни), депрессивное состояние или просто угнетенное настроение” (“Известия”, 28.07.2000) . Что такое скрытый суицид, мы объяснили выше. Демонстративная суицидальная попытка совершается человеком, который, пытаясь кому-то что-то доказать или добиться какой-то цели, делает вид, что готов покончить с собой, а на деле рассчитывает, что помощь подоспеет вовремя: успеют вынуть из петли, успеют промыть желудок от лошадиной дозы снотворного... Но нередко случается, что, играя на нервах близких, шантажист неправильно рассчитывает время. Так демонстративные попытки самоубийства становятся завершенными суицидами. Демонстративные суициды более характерны для подростков, хотя и взрослые дяди и тети “балуются” такой игрой со смертью. Вообще-то покушения на самоубийства не учитываются ни у нас, ни в других странах, а зря: на 1 успешно завершенную акцию приходится 7—10 попыток.

Еще в конце прошлого века крупнейший социолог с мировым именем Эмиль Дюркгейм заметил, что “самоубийство по существу своему — чисто мужское явление”. Выполнению мужской роли (кормилец семьи, защитник) присущ высокий уровень стрессов. Стрессы по-разному влияют на уровень самоубийств мужчин и женщин. “Гибкая” женщина “гнется” под тяжестью невзгод, но “не ломается” (то есть адаптируется к ним). Мужчина же либо не гнется, либо ломается. Одни исследователи винят мужчин за “конститутивную слабость” сильного пола, другие считают, что в определенных ситуациях мужская гордость заставляет мужчину, как говорят, “сойти красиво”, а не приспосабливаться (адаптироваться) к унизительной ситуации. Моральная оценка самоубийства вообще крайне затруднена: в христианской культуре это грех, у философов-стоиков — добродетель. То же — и в японской национальной культуре, подарившей миру слова “харакири” и “камикадзе”. В православной Руси останки самоубийц хоронили отдельно, в нехороших, “нечистых” местах. Одно из таких мест в Москве, полностью оправдавшее сказанное, так и именуется — Останкино. В дореволюционной России самоубийства были редким явлением — всего 3 суицида на 100 000 человек. В деревнях они встречались еще реже, чем в городах. Дело не только в том, что они осуждались православием, но и в том, что тогдашняя Россия была типичным традиционным обществом (85% сельского населения), а самоубийство — явление современное, порожденное культурой большого города.

Но вернемся опять к мужчинам. Э. Дюркгейм одним из первых отметил, что “на одну лишающую себя жизни женщину приходится в среднем четверо мужчин”. Это высказывание справедливо и для нынешнего времени, и для большинства стран. До 1992 г. оно было справедливо и для России. В целях удобства изложения число мужчин-самоубийц, приходящихся на одну лишившую себя жизни женщину, социологи обозначили термином “индекс сверхсуицидальности мужчин”. Например, в 1991 г. в России доля женщин среди самоубийц составила 21,5%, что дает нам “индекс сверхсуицидальности мужчин” 78,5% : 21,5% = 3,651. Статистический анализ, проведенный в 1991 г. по 46 странам мира, дал соответствующий индекс, равный 3,128 - 0,266 мужчин.

Критической константой, при переходе за которую начинается социальная патология, считается индекс 4,2 (“Социс”, № 5/91, с.100). Когда в обществе начинается рост числа самоубийств за критической цифрой 20 суицидов на 100 тыс. населения, главную “лепту” здесь вносят мужчины. В нижеследующей таблице привожу соответствующие данные по России (подсчитано по: “Социс”, № 5/99, с. 83; “АиФ”, № 44/97, с. 24).

Годы Общее число На 100 000 Индекс сверхсуи-

1990 39 150 26,4 3,48

1991 40 143 26,9 3,65

1992 46 125 31,0 4,05

1993 56 136 38,1 4,55

1994 61 886 42,1 4,89

В абсолютных цифрах росло число и женщин-самоубийц, но основной прирост, как явствует из индекса сверхсуицидальности, давали самоубийцы-мужчины. Если же брать только трудоспособный возраст, то здесь соответствующий индекс к середине 90-х превысил 7. Как пишет социолог Ирина Орлова, “возрастная структура смертности от суицидов совпадает с аналогичной структурой общей смертности и еще раз подтверждает, что наиболее серьезным симптомом социального нездоровья России в 90-е годы является сверхсмертность мужчин трудоспособного возраста” (“Социс”, № 8/98, с. 72).

Минимальный уровень суицида в России падает на 1986 год — 33 261 чел. (23,1 на 100 000). Это — прямой результат борьбы с алкоголизмом, но результат сугубо временный. Затем кривая смертности сначала очень медленно, а затем набирая ускорение, поползла вверх, достигнув в 1991 г. числа самоубийц в 40 143 (26,9 на 100 000). Это был последний год, в котором среди причин суицида преобладали личные мотивы.

Ситуация резко изменилась в 1992 г. С этого года начали доминировать социальные причины самоубийств: потеря работы, девальвация профессии, малый заработок. ВЦИОМ предупредил, ссылаясь на многие исследования в разных частях мира: “Среднее падение личного дохода на 10 % влечет среди затронутого населения рост общей смертности на 1% и рост числа самоубийств на 3,7%. Ощущение падения благосостояния является одним из наиболее мощных социальных стрессов, который по силе и системности воздействия превосходит стрессы, возникающие во время стихийных бедствий” (“Наш современник”, № 1, 1997, с. 250—251). Затяжные задержки зарплаты резко усугубили ситуацию. “Ты довел меня до края, оставив без зарплаты на год...” — одна из типичных предсмертных записок в адрес директора завода. Новым стрессовым фактором явился каждодневный страх, поселившийся в домах россиян. Очевидно, наиболее “суицидоопасен” не столько низкий, но стабильный социальный статус, сколько его резкое падение, утрата положения, занимаемого в обществе. Массовые нарушения прав человека всевластной бюрократией, с беспредельной жестокостью и хамством относящейся к посетителям-“просителям”, ломающей одним росчерком пера (или отсутствием оного) судьбы зависимых от бюрократии людей. Адовы муки хождения по замкнутому бюрократическому кругу — с повседневными унижениями, волокитой, общей неопределенностью, выколачиванием взяток и т. д. и т. п. позволяют считать бюрократию (наряду с директоратом, ворующим рабочие зарплаты) главным социальным виновником невиданного роста самоубийств в России.

Еще в 1893 г. Эмиль Дюркгейм в своей книге “Самоубийство” вводит в научный оборот термин “аномия”. Аномия (греч. “номос” — норма, закон, “а” — отрицательная частица) — буквально “безнормативность” — такое состояние общества, когда порушены моральные нормы, девальвированы этические ценности, короче говоря, сломан морально-этический “скелет” человеческого поведения. Нет точки отсчета добра и зла, все моральные категории размыты и относительны, торжествует цинизм. Отсюда — разрыв социальных связей, атомизация индивидов, чувство одиночества, пустоты, утеря смысла жизни и, как результат, — самоубийство.

Еще одна причина самоубийств — телевидение, нагнетающее состояние безысходности, безнадеги. Методику такого телевизионного воздействия образно показал Александр Проханов: “Трупы с атомохода “Курск”. Гробы крупным планом. Лица вдов, сирот. Слезы. Панорама гробов. Медленно ведем телекамерой. Так, хорошо. Слеза крупным планом. Еще крупнее. Вот так, хорошо. Теперь — трупы с Ил-18. Пепел, обломки самолета и трупы. Вот эту оторванную ногу, пожалуйста. Если можно, обожженную руку ребенка. Слезы родных. Крупным планом, еще крупнее. Так, хорошо...

Страна должна видеть свои трупы. Каждый ребенок должен знать, что мама и папа когда-нибудь станут трупами. Каждая мать пусть представит своего малыша в гробу. Культ смерти. Ни слова о служении Отечеству. Ни слова о мистическом подвиге 6-й роты ВДВ в Аргунском ущелье. Ни слова о великом подвижничестве героев-подводников. Некрофилы кладут Россию в огромный струганый гроб. Снимают взахлеб.

Сколько их скопилось, желающих нам смерти. Сколько толкающих нас в смерть” (“Завтра”, № 44, 2000).

Все правильно. Толкающих нас в смерть — предостаточно. Одно непонятно: самоубийство — это аутоагрессия, т. е. агрессия, направленная не на тех, кто толкает меня, тебя, его — в смерть, а направленная на себя самого. Почему? Когда все потеряно, не о чем жалеть и некого бояться, — если уж умирать, так с музыкой, прихватив вместе с собой на тот свет компанию из подонков. Я вовсе не призываю к терроризму. Терроризма у нас хватает с избытком. Только есть во всем этом странность: братки мочат других братков и банкиров; банкиры “заказывают” других банкиров и братков. На этом фоне разгула террора среди “хозяев жизни” абсолютно непонятно отсутствие агрессии “низов” в адрес убивающих их “верхов”. Никто из “простых людей”, покончивших с собой, не прихватил на тот свет своего мучителя. Не понимаю я этого. Нет оружия? А как же 500 офицеров, ежегодно сводящих счеты с жизнью? В их распоряжении оружие и вооруженные подчиненные... Еще раз оговорюсь: нет, я не призываю к вооруженной мести и воздаянию, я понять хочу, почему жертвы так пассивны. Лишь один смельчак-танкист нашелся (и это довольно широко освещалось в СМИ): вывел на городскую площадь танк без боекомплекта и потребовал выплатить все, что ему причиталось. Выплатили. И никак не наказали. Вот так-то...

А пока акты самоубийства приобретают все более протестный характер. Все чаще происходят публичные самосожжения, после которых остаются плакаты, тексты которых недвусмысленно восстают против нынешних российских порядков. И опять же вопрос: принимая мученическую смерть, к кому вы обращаетесь с протестом, к чьей совести взываете? К нелюдям вы взываете, у которых совесть и жалость давно атрофированы. Единственное чувство, на которое у этой человеческой мрази можно надавить — это чувство страха за собственную драгоценную шкуру, А самосожжениями их не проймешь!

В 1993 г. самоубийств — на 17% больше, чем годом ранее, а в 1994-м — на 23% больше, чем в предыдущем году. Но вот, достигнув своего пика в 1995 г., суицид как бы “стабилизировался”: кривая перестает расти и образует за 1995 — 1997 годы своеобразное плоское “плато” (из расчета на 100 000 цифры самоубийств за эти 3 года: 41,4 — 39,4 — 39,5 соответственно). Что это — положительная тенденция? Нет. Это описанный австрийским психиатром и психологом Виктором Эмилем Франклем “синдром концлагеря”, когда попадающие в него люди первое время бросаются на колючую проволоку, гибнут. А потом привыкают к неволе, “адаптируются”. Как пишет Марина Струкова:

В домах их — тоска покаянья,

Позор покоренной страны.

Берут у врагов подаянье,

А смелостью — оскорблены.

Воля к сопротивлению потеряна, повсюду обреченность, апатия, “скорбное бесчувствие”... В период алкогольной сверхсмертности 1992—1996 годов, в процессе “естественного отбора” вымерли те, кто был носителем генов алкогольной зависимости. Выживали устойчивые.

В прессе началось радостное оживление: смертность чуть-чуть сократилась (за счет “неестественных причин”), рождаемость чуть-чуть повысилась, здоровье населения чуть-чуть улучшилось. То ли еще будет...

А потом был август 98-го со всеми прелестями его. И был небольшой временной лаг после этого августа. А потом кривая самоубийств задралась вверх чуть ли не вертикально: если в “благополучный” преддефолтный 1997 г. уровень смертности составил 39,5 на 100 000, то в 1999-м эта цифра подскочила до 65,66 на 100 000, а общее число самоубийств составило 97 276 человек. Скачок чуть ли не в 2 раза! На этот раз сводили счеты с жизнью “новые русские” из лопнувших банков, “средний класс”, “продвинутые”, “крутые”. “Если сравнить пepвыe три меcяцa этого 1999-го года с тем же периодом прошлого, то можно констатировать: в Москве число суицидальных попыток возросло в 2,5 раза” (“АиФ”, № 20/99, с. 14). Но плохо пришлось всем. Просто “крутым” было высоко падать...

Всего за период с 1986-го по 1999 год включительно абсолютная ежегодная численность самоубийц в России возросла в 2,92 раза, а их удельный вес (на 100 000) — в 2,84.

Лишь 25% самоубийств совершено психически больными. 50% самоубийц относились к “размытой” группе пограничных нервно-психических расстройств, 25% были абсолютно психически здоровы. Мысль о самоубийстве — это нередко крайняя, парадоксальная реакция душевно здорового человека на невероятно трудную жизненную ситуацию. Такие состояния суицидологи называют “реакцией отрицательного баланса”, когда человек, взвесив все “за” и “против”, приходит к выводу, что единственный выход — уйти.

“Среди способов завершенных суицидов наиболее часто встречаются; самоповешение — 81,9%, отравление — 9,5, самострел — 2,9, падение с высоты — 1,9, утопление — 0,9%. Самыми частыми способами неудавшейся суицидальной попытки являются отравления — 72” (“Известия”, 28.7.2000). Все чаще встречается “экзотика”: самосожжения, харакири. Еще один способ изуверского самоубийства, когда смерть наступает в невыносимых муках, — отравление уксусной эссенцией. Если успеют спасти, то велика вероятность остаться инвалидом на всю жизнь.

Раньше женщинам было небезразлично, как они будут выглядеть в гробу. Поэтому раньше женщины-самоубийцы чаще всего травились — снотворными таблетками или бытовыми ядохимикатами. Сейчас они просто выбрасываются из окон...

Если с распределением самоубийц по половому признаку все ясно с самого начала нашего скорбного повествования, то осталось рассказать еще о группах возрастных, профессиональных, территориальных.

В 90-е годы в возрастной структуре самоубийц произошел сдвиг. Если в начале века необычайно высок был уровень самоубийств молодежи, то к 1990 г. число суицидов увеличивалось практически пропорционально возрасту, и максимум приходился на самую старшую группу (свыше 70 лет). После 1991 года все большее число самоубийств приходится на мужчин цветущего, работоспособного возраста в 30—59 лет. Среди этой группы можно выделить подгруппу в возрастном интервале 40—50 лет, когда люди стоят в первых рядах кандидатов на увольнение при сокращении штатов.

Предварительные данные за 2000 год говорят о тенденции к “омоложению” суицида. Мне не удалось найти статистику по детским самоубийствам (дети обычно “проходят” по категории тех, кто моложе 20 лет и в особую группу не выделяются). “Мегаполис-экспресс” (№ 35/93, с. 7) мимоходом отмечает: “Настораживает и то, что самоубийцами в России все чаще становятся совсем маленькие дети в возрасте от 5 до 9 лет”, но никакой статистики газета не приводит.

Выделяемые в качестве возрастных категорий “мужчины и женщины до 20 лет” в 1990 г. дали 1474 и 373 завершенных суицида соответственно. Имеются также длинные и сухие статистические таблицы, простирающиеся до 1996 г. включительно, в которых дается число самоубийц по полу в возрасте “до 20” на 100 000 человек. (Вообще, оперируя цифрами нашей статистики, в том числе и суицидальной, постоянно наталкиваешься на разнобой и противоречия. Так, кроме широко распространенных цифр общего числа самоубийств за 90-е годы, которые приводятся в данной статье и взяты в Управлении статистики населения Госкомстата РФ, есть и статистика Центра демографии и экологии человека Института народнохозяйственного прогнозирования РАН. Ее годовые показатели на 1—3 тыс. самоубийц выше.) Общая тенденция детско-подростково-юношеского суицида — рост как числа, так и удельного веса “тех, кому до 20”. Но все-таки наиболее многочисленной суицидальной группой остаются люди в возрасте 30—59 лет.

Что касается пенсионеров, то у женщин самоубийцы этого возраста составляют почти половину, а у мужчин лишь каждый пятый кончает с собой в пенсионном возрасте. Возможно, потому, что слишком мало мужчин доживает ныне до этого возраста. По социально-профессиональному положению наиболее высок в этой группе был удельный вес высококвалифицированных рабочих, мастеров “золотые руки”.

Во всем мире самоубийства в деревнях встречаются реже, чем в городах, причем чем больше город, тем больший удельный вес самоубийств в нем. Мегаполисы поэтому наиболее суицидоопасны.

В России все наоборот: относительная частота суицидов на селе ныне выше, чем в городе: в 1996 г. уровень завершенных самоубийств (на 100 тысяч человек соответствующей группы населения) составлял среди горожан 35,4, среди сельского населения — 50,3, т. е. на 30% больше. Выше на селе и смертность от алкоголя. Эти данные свидетельствуют об ускоренном (по сравнению с городом) вырождении сельского населения. Следует отметить, что немалый вклад в этот процесс вносят бывшие заключенные, потерявшие городскую прописку и оседающие в деревнях с их пустующими домами, отсутствием правового контроля и старушечьим населением, неспособным оказать какое-либо противодействие носителям уголовной субкультуры. Русское село из корневой системы русской нации, питавшей ее живительными соками, превратилось в отстойник человеческих отбросов. “Корни” нации сгнили, “истоки” загажены.

Если отслеживать ситуацию по регионам, то в депрессивных регионах уровень самоубийств примерно на треть выше среднероссийского. Так, “пиковый” общероссийский уровень 1999 года — 66 суицидов на 100 тыс. жителей — давно уже превзойден в таких территориях, как Республика Алтай, Читинская область, Еврейская автономная область, Удмуртия, Бурятия, Архангельская, Кировская области, Республики Марий Эл и Башкортостан. Еще в 1994 г. уровень самоубийств в этих региoнах составил 69—85 суицидов на 100 тыс. жителей (“Социс”, № 8/98, с. 71).

Группы риска: солдаты-первогодки дают 70% всех самоубийств среди военнослужащих срочной службы. Офицеров в 1997 г. погибло вследствие суицида более 500 человек, т.е. примерно 100 случаев на 100 тыс. человек.

Более чем за три года до трагической гибели АПЛ “Курск” появилась статья Владимира Ёлкина, посвященная теме самоубийств среди офицеров Северного флота. Приводится предсмертное письмо 24-летнего старшего лейтенанта, служившего в ныне печально известном поселке Видяево. Как считает военный психолог, самоубийство вызвано “обостренным чувством вины перед своей семьей за невозможность обеспечить достойное существование”. В 1996 г. “на Северном флоте совершены 32 попытки самоубийства, по официальным докладам командиров и офицеров-воспитателей. Однако на излечении в военно-морских госпиталях находился 141 человек с диагнозом “суицидная попытка”.

“Фактически же число суицидов не поддается учету, считают военные психиатры... В течение первого полугодия (1997 года. — Е. С. ) рост суицидов на флоте по существующему официальному учету составил 17 процентов. Сколько же случаев остались неучтенными?” (“Известия”, 16.07.97).

Группой повышенного суицидального риска становятся также офицеры в отставке, но специального учета этой категории не ведется и точные цифры неизвестны. Ясно лишь, что планируемое очередное сокращение Вооруженных Сил на 350 — 600 тыс. военнослужащих приведет к вспышке массовых самоубийств среди уволенных в отставку офицеров. Впрочем, для властей предержащих это — наиболее оптимальный вариант. Но когда сотни тысяч вооруженных людей ожидают выброса на социальную свалку, возможны и другие, менее приятные для властей варианты. Вообще-то в таких случаях думать надо прежде, чем делать, варианты просчитывать на несколько ходов вперед. И нести ответственность за свои деяния. Наша властвующая “элита” начисто отучилась думать, советоваться с экспертами, просчитывать варианты и отвечать за собственную дурость. Возможные события, связанные с ущемлением интересов военного сословия, может быть, вправят мозги “элите” или же уберут ее, всем осточертевшую, с глаз долой. Русский бунт, он, знаете ли, “беспощадный”...

Гpyпп риска много. Беженцы, например. Отношение к ним чиновников — скотское; многочисленны посредники, выуживающие у ограбленных еще в местах исхода русских последние гроши за выправление российских документов. Цены такие: получение гражданства РФ — 1250 долл. США, прописка — 1200 долл., регистрация на 6 месяцев — 150—200 долл. “Эту бесстыдную торговлю в упор не замечают МВД, УСБ, ФСБ, миграционные ведомства, правительство и вся остальная “королевская рать”, хотя ясно, что фактически на продажу открыто выставляются услуги подлых коррумпированных чиновников, отвечающих за вашу адаптацию в России... Действительно абсурд — русский человек не может свободно купить дом, прописаться, устроиться на работу в России, в то время как миллионы явных иностранцев это делают без видимых хлопот и усилий... Идет самая настоящая травля сограждан” (“Завтра”, № 44/2000). В этой же газете — письмо Нины Дубровской, беженки из Эстонии. В нем есть такие слова: “Мы, беженцы, находимся в самом худшем положении в России, но на таком положении только одни русские беженцы. Лица азиатско-кавказской национальности в России получают помощь, а мы как изгои на собственной земле. Мы без прав, без помощи — кончаем жизнь самоубийством”.

Поскольку нет реального учета русских беженцев, нет и статистики суицида среди них. О реальном числе самоубийц, еще недавно прибывших на родину предков, можно только догадываться. Но выводы из всего этого — своего рода приговор самой русской нации. Русские, похоже, утратили чувство национальной идентичности. В первую очередь это касается “коренных” русских. Но и приезжие беженцы, встретив столь “теплый” прием от своих соплеменников, начинают считать себя “другими русскими”, не имеющими ничего общего с той человеческой “популяцией”, которая встретила их “на родной земле”. Ведь весь ужас в том, что крайнюю враждебность к беженцам демонстрируют не только чиновники, но и многие аборигены в тех местах, где пытаются осесть русские мигранты. Русская нация атомизировалась, утратила чувство единства, чувство долга, подвигающее единоплеменников на взаимопомощь. Согласно терминологии Льва Гумилева, это — стадия национальной обскурации, засилья субпассионариев. Свое письмо беженка из Эстонии заканчивает так: “Я настолько нахлебалась дерьма, что готова вступить в террористическую организацию... За их издевательство я хочу мстить в двойном размере. Вот какая теперь у меня мечта”. Мечта русской женщины о мести другим русским, каковых она считает за дерьмо. — Дожили.

Вполне естественно, что русские мигранты пополняют армию бомжей. Их тоже никто не считал, но, по приблизительным прикидкам, “социальное дно” России составляет более 10% ее населения. Это тоже группа риска и тоже — никакой статистики.

Группа риска, растущая в геометрической прогрессии, — наркоманы. И опять же вместо хотя бы приблизительных знаний — одни предположения об их нынешней численности. Согласно же предположениям, их уже 12 миллионов.

Группа риска — заключенные в течение первых трех месяцев и в последние месяцы перед освобождением. Они дают 60% всех самоубийств “на зоне” (“Социс”, № 5/99, с. 82).

Группа риска — ликвидаторы чернобыльской аварии. Ликвидаторы-туляки добровольно работали в самом опасном месте — под взбунтовавшимся реактором строили днище саркофага. Тогда им сулили золотые горы... Марш туляков-”чернобыльцев” на Москву... На Красной площади — милицейские кордоны... Правительственные награды брошены на мостовую. Решив идти до конца и поставить все точки над “i”, ликвидаторы в открытом письме Президенту потребовали от государства эвтаназию (уход из жизни при помощи врачей). Если у Минфина нет денег на ликвидаторов, пусть само государство руками Минздрава убьет ликвидаторов. Так будет честнее.

Статистика, цифры, коэффициенты... Бухгалтерия самоубийства русской нации. Добровольно на тот свет уходили по причинам не только материальным. Кончали с собой и люди неординарные, перед которыми не стоял вопрос о куске хлеба, но нестерпима была душевная рана, нанесенная гибелью Державы, которой они отдали свои жизни. Оказалось, напрасно...

Тимирян Зинатов оставил на стене Брестской крепости надпись “Погибаю, но не сдаюсь!” Тогда он выжил. Погиб в 1992-м. Под новый 1991 год он писал друзьям в Брест: “Некоторые дышло истории хотят повернуть по-своему. Это будет страшнее войны. Это будет смерть всем. Надо бороться, чтобы построенное не было глупцами разрушено...”

Осенью 1992 года 72-летний ветеран поехал из своего сибирского городка Усть-Кут через всю страну в город своей юности и ратной славы и там ночью пошел по шпалам навстречу бешено мчавшемуся поезду... После его гибели в гостинице, где он накануне остановился, была найдена записка: “Извините, что таким образом объявляю протест ельцинско-гайдаровскому правительству. Конечно, это не метод, но другого выбора у меня нет, чтобы бороться с теми, кто нас, ветеранов, поставил на колени. Но я хочу умереть стоя, чем жить на коленях с протянутой рукой...” (“Завтра”, № 22/96).

Не вынеся крушения своей Державы, добровольно ушла из жизни поэтесса Юлия Друнина. Вернувшись с войны, Друнина пришла в литературу со строками, сразу сделавшими ее знаменитой:

Я только раз видала рукопашный.

Раз наяву и тысячу во сне!

Кто говорит, что на войне не страшно,

Тот ничего не знает о войне.

А последние строки ее последнего стихотворения звучали так:

...Как летит под откос Россия,

Не могу, не хочу смотреть.

Крупнейшие ученые-атомщики, академики Легасов и Нечай покончили жизни самоубийством. Вот что пишет о гибели Владимира Нечая один из немногих честных иностранных журналистов, живших в России, итальянец Джульетто Кьеза в своей книге “Прощай, Россия!”: “...Он покончил с собой пулей в висок в своем кабинете в Челябинске-70 в одно серое ноябрьское утро шестого года эры Ельцина.

Нечай был директором ядерного центра в Челябинске-70, бывшем секретном городе бывшего Советского Союза, где и сегодня — как бы это ни казалось абсурдным — действует полный цикл производства термоядерного оружия...

Он служил своей стране. Он был из тех, кто верит, кто не ворует, кто не думает только о своем кармане. Он ждал, что Москва выплатит его подчиненным долги, от которых зависело выживание целого города. 30 тысяч его жителей и тончайших и ужасающе опасных аппаратов, над которыми они работали. Он ждал поступления 58 миллионов долларов. Но взамен получил собственную зарплату за май: 250 000 рублей — неполные 50 долларов.

Владимир Нечай застрелился, и мы не знаем, был ли этот последний жест продиктован отчаянием или стыдом или, наоборот, гордостью или печалью. Он был ученым, на чьем потертом пиджаке, висящем теперь в единственном шкафу, какой есть в его доме, едва умещались самые почетные награды его страны. Если бы он немного подсуетился, то сумел бы эмигрировать и был бы принят с распростертыми объятиями — и с отличной зарплатой — в любом из сотни зарубежных исследовательских институтов”.

Джульетто Кьеза, этот итальянец, любящий Россию сильнее многих русских, сумел расслышать страшный подземный гул, не доходящий до сановных ушей “россиянской элиты”. Кьеза свидетельствует: на похоронах Нечая “один из присутствующих вполголоса проговорил после церемонии: “Другой на его месте выбрал бы другой способ...” ...Все поняли, какой “другой способ” имелся в виду. Боже мой! Неужели в Москве не отдают себе отчета, насколько опасно доводить до такого отчаяния людей, в чьих руках основная ответственность за ядерный арсенал страны? В России, однако, это возможно”.

* * *

Что же рекомендуют ученые-суицидологи, какие барьеры надо поставить на пути этой национальной напасти — вала самоубийств, обрекающего русских на участь леммингов?

Ответы незамысловаты: “Наличие семьи — в целом антисуицидальный фактор. Уровень самоубийств среди несемейных, одиноких, обычно выше” (“Социс”, № 5/99, с. 82).

Ведущий суицидолог нашей страны Айна Григорьевна Амбрумова на вопрос журналиста “Комсомольской правды”: “Что может спасти нас от отчаяния?” — отвечает так: “Прежде всего — духовные ценности. Ибо одна из причин отчаяния — утрата смысла жизни, потеря духовных ценностей. Религия — это мощный антисуицидальный барьер”(“Комсомольская правда”, 01.06.94).

Все в этом ответе вроде бы верно, слова все правильные. Но это — скорее путь индивидуального спасения. А суицид — болезнь социальная, т. е. общественная, стало быть, и рецепты должны быть социальными, обращенными не столько к индивиду, сколько к тяжело больному обществу.

И.Медведева, Т.Шишова • Логика глобализма (Наш современник N11 2001)

ИРИНА МЕДВЕДЕВА, ТАТЬЯНА ШИШОВА

ЛОГИКА ГЛОБАЛИЗМА*

В последнее время с самых разных трибун все чаще звучат слова “глобализм” и “глобализация”, скоро уже и дети будут без запинки произносить эти термины. Однако, по нашим наблюдениям, почти никто толком не представляет себе реальности, стоящей за этими “словами-амебами” — именно так охарактеризовал подобный, нарочито расплывчатый “современный” лексикон известный политолог С. Г. Кара-Мурза. Мы, конечно, тоже не претендуем на всю полноту картины, но постараемся набросать ее хотя бы эскизно, в общих чертах.

Можно сколько угодно говорить, что глобализация — создание “единого экономического и информационного пространства”, “открытого общества”, “мирового рынка”, но все это эвфемизмы, дымовая завеса. На самом деле речь идет о построении всемирного государства с единым правительством и единой армией, общими для всех финансами, законами и культурой. И разворачиваться этот проект начал еще в 60—70-е гг., когда международные организации типа ООН стали приобретать все больший авторитет и власть, а национальный суверенитет стран, их валюта и традиционный уклад жизни, напротив, стали целенаправленно ослабляться. Но пока существовал Советский Союз, суть западного глобалистского “проекта” оставалась закамуфлированной. С уничтожением СССР Америке — главной его носительнице — опасаться стало некого.

Все под одним законом

Вряд ли многие из нас уже осознали подлинный смысл того принципа приоритетности международного права над национальным законодательством, который провозглашен в российской Конституции 1993 года. А те, кто ознакомился с этим документом, в основном склонны толковать подобный, заявленный в Конституции, приоритет в соответствии со старым, свойственным многим нашим правозащитникам упованием — дескать, “заграница нам поможет”. Хотя после бомбежек Сербии и абсолютно безрезультатных попыток обратиться по этому поводу в Международный трибунал романтических иллюзий в отношении “заграницы” у нас в стране поубавилось. Но и реалистических образов на месте тех иллюзий пока не возникло.

Реальность же заключается в том, что — по нашей новой Конституции — если российские законы вступают в противоречие с международными, то предпочтение отдается последним.

А теперь подумаем: национальные законы, они что выражают? — В общем-то, национальные интересы, национальные понятия о полезном и вредном, допустимом и недопустимом. И всегда ли международные законы стоят на страже национальных интересов того или иного государства?

Нет, конечно, ведь у разных государств разные понятия о пользе и вреде. Скажем, Америка до сих пор не подписала Международную конвенцию о правах ребенка. А знаете почему? — Потому что тогда пришлось бы отменить смертную казнь для несовершеннолетних преступников, записанную в законодательстве некоторых штатов. Мы же, напротив, провозгласив приоритет международных законов, вынуждены не применять смертную казнь даже к взрослым садистам, на совести которых десятки зверских убийств.

Или, к примеру, в Парламентской Ассамблее Совета Европы в июне 2000 г. прозвучал доклад “Положение лесбиянок и геев в государствах — членах Совета Европы”. И в Российскую Государственную Думу поступили рекомендации узаконить “партнерские связи” (т. е. браки) гомосексуалистов и выпустить из тюрьмы лиц, осужденных за совращение детей в возрасте от четырнадцати лет и старше. Дума послушно снизила порог ответственности за растление малолетних — теперь растлителя привлекают к суду только, если его жертве четырнадцати еще не исполнилось. А если исполнилось — неподсуден.

Была в числе тех рекомендаций и такая: “Принять позитивные меры для борьбы с проявлениями гомофобии (отрицательное отношение к гомосексуалистам. — Прим. авт. ), особенно в школах, медицине, в Вооруженных силах и в полиции”. Набор “позитивных мер” очевиден — тут и соответствующее “сексуальное просвещение”, и исключение гомосексуализма из разряда сексопатологии, и уголовная ответственность тех, кто смеет порицать педерастию. И если глобалистская установка на приоритет международного права сохранится, “позитивные меры” дойдут до организации в школах клубов поддержки гомосексуальных меньшинств. Как в Америке, где членство в таких школьных организациях называется общественной работой и дает большие преимущества при поступлении в самые престижные университеты.

Вы спросите: “А как же суверенитет, национальная независимость? С какой стати международные организации будут учить нас жить?”

Но в том-то и дело, что при построении всемирного государства национальный суверенитет последовательно ослабляется, а реальная власть переходит к транснациональным корпорациям (ТНК) и международным, наднациональным организациям. И посмотрите, как происходит вмешательство этих глобалистских структур во внутренние дела юридически пока еще независимых государств. Как сурово караются непокорные, как стираются государственные границы между покорными. Как ослабляются национальные валюты — что проделали с рублем, все мы ощутили на своей шкуре. А судьба многих других валют немногим лучше.

Общие деньги для нового мира

Но ведь и самая главная в мире валюта, доллар, к которому все остальные оказались привязаны, вовсе не так уж устойчива, как хочется верить обывателю. И вообще, в самих США оборот наличных, зеленоватых “баксов” все более сокращается — бумажные деньги там уже в основном замещены “пластиком”. А теперь эта финансовая революция докатилась и до нас.

“Банк России рассматривает возможность выпуска для граждан новой пластиковой карты — “электронного кошелька”, — заявила недавно директор департамента платежных систем и расчетов ЦБ РФ Наталья Кочеткова (газета “Метро” 17 апреля 2000 г.). Правда, описанный ею проект предусматривает вывод из обращения лишь мелких денег. Но существуют и планы гораздо более радикальные.

В начале 2000 года в печать просочились сведения о так называемой “Карте москвича”. Оказывается, еще 15 декабря 1998 г. Правительство Москвы приняло постановление № 962 “О создании в г. Москве системы безналичных расчетов на товары и услуги с использованием “Карты москвича”. На пилотные испытания было выделено 202 млн долларов, а всего до 2005 г. долларов этих планируется потратить на указанные цели от полутора до двух миллиардов.

Тут естественно задать вопрос, кто же московскую нашу власть так облагодетельствовал? — ведь плач по поводу отсутствия денег на самое необходимое стал в России в последние годы хроническим. А тут, вроде бы, дело не первостепенной важности. Так кто же сей меценат?

Это, оказывается, американский холдинг “Oracle” (т. е. оракул, пророчество, предсказание). В начале 2000 г. в Интернете появилась эмблема этого заокеанского спонсора — перевернутая пентаграмма (один из главных, заметьте, сатанинских символов). Потом эмблему убрали, но сути проекта это не меняет.

Так вот, после того, как каждого жителя Москвы снабдят “Карточкой москвича”, все денежные расчеты планируется производить только через эту электронную карточку — наличных денег у людей остаться не должно. И, на первый взгляд, это так удобно! Не надо считать купюры перед кассой, не надо пересчитывать сдачу, не оттягивать серебром карманы... Никакой головной боли!

Но это только на первый взгляд. Одно дело, когда наличные деньги и кредитные карточки существуют параллельно. И совсем другое, когда наличных не останется вовсе. Ни укроп купить на уличном базаре, ни милостыню подать, ни на “частнике” подъехать, когда куда-то опаздываешь, ни скинуться на застолье в честь отмечаемого на работе праздника. И такого очень много — отсутствие “живых” денег очень серьезно ограничивает нашу свободу.

— Но зато, — возразят нам, — электронные деньги надежны. Их не украдешь.

Да ничего подобного, еще как украдешь! Сколько уже писали, как люди получают фантасмагорические счета за телефонные переговоры, которых они либо вообще не вели, либо вели на несопоставимо меньшие суммы. А доказывать свою правоту вынуждены годами, при выключенном телефоне и с неизвестным результатом. Если эта схема уже апробирована, то почему бы ее не распространить и на “электронный кошелек”? Кому-то приписать пару ноликов, от кого-то, наоборот, убавить. А пойдешь права качать, тебе скажут, что компьютер не ошибается, это же электронная техника!

А представьте себе, что ваш электронный счет заблокирован. Почему? — Ну, хотя бы случайно, по ошибке. Как вы будете жить, пока все не образуется? Попросите в долг у приятеля? Но он при всем желании не даст вам взаймы, потому что у него тоже “живых” денег нет, а перевести для вас безналичные деньги ему будет некуда.

Мы уж не говорим о том, что карточку можно элементарно потерять. И на период ее восстановления вы неизбежно попадете в полную зависимость от того, кто соизволит взять вас на временное содержание. Хорошо, если это будет кто-то из любящих родственников. А если их нет? Или есть, да живут не в Москве?

Но даже самый близкий родственник не сможет, пользуясь своей “Картой москвича”, повести вас к врачу. Или помочь пройти в учреждение, где надо предъявить паспорт. Потому что в “Карте москвича” электронные деньги — это лишь один пункт. А всего их пятнадцать. О паспорте и медицинском страховании мы только что упомянули, в транспорте тоже придется рассчитываться безналичными. Плюс еще водительские права, ИНН, социальная карта пенсионера, фотография, данные о семейном положении, месте работы и многие другие сведения о владельце уникального московского документа.

Так что фактически вся наша жизнь окажется под контролем. Куда бы человек ни поехал, за какую бы работу ни взялся, он теперь абсолютно “прозрачен”. Все о нем будет известно и, что надо, занесено в компьютер, — ведь электронная карта только с виду миниатюрная, а на самом деле объем информации, содержащейся в этом досье, колоссален.

— Ну и пускай! На здоровье! Нам нечего скрывать. Мы честные люди! —легкомысленно восклицают многие наши знакомые, услышав о проекте московских властей. — Налоги мы будем платить исправно, а все остальное — наше личное дело.

Признаться, их наивность приводила нас в состоянии такой оторопи, что мы теряли дар речи, а потому и отвечаем им не сразу, а отсроченно, в этой статье.

Личными наши дела при таком раскладе останутся лишь в том смысле, что они будут заведены на каждого из нас. Уже упоминавшееся постановление № 962 предусматривает создание “Московского эмиссионного центра”, куда будет поступать информация обо всех случаях употребления “Карты москвича”. При этом предусматривается возможность и даже обязанность Центра поставлять данные о владельце карточек в государственные структуры и частным лицам “на договорной основе” — за соответствующую мзду.

Захочет, допустим, кто-нибудь узнать о состоянии вашего здоровья: как у вас обстоят дела с психикой, гинекологией или урологией — нет проблем. И ваши семейные тайны (вы, например, усыновили ребенка) сможет без труда узнать фактически любой желающий. Таким образом, само понятие личной жизни — то, за что так долго сражались советские правозащитники, — будет упразднено.

И не надо себя успокаивать тем, что единой “Карты москвича” еще нет. На самом деле она уже есть, но в неполном и как бы рассыпанном виде. К именным транспортным картам с фотографиями студенты уже привыкли и охотно ими пользуются, поскольку они дешевле обычных проездных билетов. Сейчас вводится “Карта учащегося” для школьников. Очень интересная статья появилась недавно в газете правительства Москвы “Тверская-13” — “Отпечатки пальцев заменяют деньги” (№ 51, 20—26 дек. 2000 г.). Там прямо говорится о том, что в перспективе нужно перейти от электронной карты к вживлению в руку микрочипов, с которых будет считываться информация о владельце.

А в ряде московских школ (этому, кстати, был посвящен один из сюжетов телепередачи “Русский дом”) уже установлен автомат, куда ученик должен вставить не только карточку, но и положить руку. Автомат считает информацию, идентифицирует его личность по определенному набору цифр и рисунку линий на руке, и ребенку в буфете выдадут булочку. А с его электронного счета спишется соответствующая сумма.

Естественно, что в условиях глобализации сведения о каждом из нас станут достоянием отнюдь не только московской власти. И даже федеральной властью дело не ограничится. В Госдуме уже подготовлен закон “Об информации персонального характера”, который предусматривает трансграничную (т. е. через границу) передачу сведений о личной жизни граждан России. А “Закон о государственном регистре населения” наделит каждого из нас — от младенцев до глубоких стариков — личным кодом, полностью соответствующим мировой системе идентификации личности.

И только в аспекте построения всемирного государства понятно, зачем какой-то американской фирме “Оракул” вкладывать такие деньжищи в “Карту москвича”, а Всемирному банку (не правда ли, говорящее название?) — в присвоение нам ИНН. В системе глобализации становятся прозрачными не только границы, финансовые потоки и доходы, но и люди. А чем больше о человеке знаешь, тем легче им управлять. И, конечно, никаких денег не пожалеешь ради установления контроля над целой огромной страной.

Земля — частная и не наша

Но, конечно, построить единое всемирное государство невозможно, пока у страны, пусть даже с ослабленным суверенитетом, есть собственная территория. Отнять территорию можно разными способами: затеять войну или, поощряя сепаратизм, откалывать кусок за куском с помощью так называемых локальных конфликтов. А можно обойтись и вообще без дорогостоящих военных операций. Как? — Ну, к примеру, так, как это делают сейчас в России, где в рекордно короткие сроки (и практически при полной информационной блокаде) приняли сперва главу 17 Гражданского кодекса “О праве собственности на землю”, а затем и Земельный кодекс. В соответствии с которыми уже в ближайшее время могут быть проданы кому угодно огромные территории — размеры покупаемой земли законодательно не ограничены.

При этом права собственников практически безграничны. Вот что можно извлечь, к примеру, из 17-й главы Гражданского кодекса:

“Собственник земельного участка вправе использовать по своему усмотрению все, что находится над и под поверхностью этого участка”... (ст. 261, п. 3)

Или еще, — прокладка эксплуатационных линий, линий электропередач и связи, трубопроводов, обеспечение водоснабжения и мелиорация без согласия хозяина земли запрещена (ст. 274).

Так что очень скоро иностранцы (напрямую либо через подставных лиц, это не столь важно) будут владеть значительными кусками нашей земли. А нам, на ней рожденным, придется выискивать тропки для прохода между двумя приватизированными территориями. Да и само понятие суверенного государства при массовом переходе собственности на землю к иностранцам потеряет свой смысл. Какая суверенность, если полновластные хозяева наших земель будут обитать в Нью-Йорке, Брюсселе или Берлине и оттуда диктовать нам, как жить? И что помешает новым хозяевам земли сравнять с ней, допустим, кладбище, если они решат устроить на его месте автостоянку или поле для игры в гольф?

И, наконец, есть тоже вполне законный метод перекрытия коммуникаций. Пожелает иноземный собственник, чтобы по принадлежащей ему российской земле не доставляли отечественному “быдлу” свет, газ, тепло — что ж, это его священное право. И если уже сейчас от Приморья до Чубайса не достать, то с заморских “благодетелей” и подавно не взыщешь.

Кому на Руси жить?

Население России сокращается, и это не просто (как считают многие) побочный продукт проводимых в стране реформ. Ведь сокращение коренного населения как раз и есть одна из важнейших задач на пути построения всемирного государства: только сильно уменьшив число коренных жителей, можно упразднить само понятие СВОЕЙ РОДИНЫ. А без этого как отменить национальные государства?

Сейчас людей всячески ориентируют на качество жизни — на достаточно высокий уровень личного потребления. И внушают, что это и есть в жизни самое главное, ее цель и смысл. Если не можешь обеспечить своего ребенка ВСЕМ (заметьте, не самым необходимым, а всем!), то лучше ему и не рождаться. А поскольку подавляющее большинство наших граждан и себе-то сейчас не может обеспечить “достойное качество жизни”, вопрос о продолжении рода автоматически снимается с повестки дня.

Но для верности наши отечественные глобализаторы взяли на вооружение так называемую политику “планирования семьи” и пооткрывали по всей стране одноименные службы. “Планирование” это сводится к тому, что всячески насаждают аборты, контрацепцию, стерилизацию, “нетрадиционные виды семьи” (а попросту говоря, гомосексуализм), пропагандируют “безопасный секс”, обычно сопровождаемый эпидемией венерических заболеваний, и “пробные браки”, которые чаще всего кончаются разрывом. И, естественно, подобная “политика” очень способствует убыли населения.

Например, под разными соусами протаскивают в школы “сексуальное просвещение” (которое правильнее было бы назвать растлением), пропитанное, как губка, антидетородной пропагандой, стараются поставить на поток стерилизацию женщин. Еще в 1996 г. в Госдуме предпринималась попытка принять “Закон о репродуктивных правах граждан”, который дал бы полную свободу “планированию семьи”, то есть абортам на любых сроках, стерилизации хоть в 16 лет и развращению детей в школе. Тогда закон не прошел, и поборники “репродуктивных прав” продолжали действовать полуподпольно, хотя и пользовались активной поддержкой государства.

Однако наших зарубежных кураторов (например, Европейскую Комиссию по правам человека) это не удовлетворяет. Кураторы хотят, чтобы все было законно, потому что узаконенное безобразие начинает восприниматься людьми как нечто правильное, справедливое, добропорядочное. И потому законопроект “О репродуктивных правах” сегодня снова вынут из-под сукна, в ближайшем времени его опять будут продавливать через Думу. Даже на слушаниях по демографической политике об этом законе не только говорили в докладах, но и заранее внесли в резолюцию предложение о его принятии. Ну, а поскольку новая Дума, мягко говоря, управляема, то вполне вероятно, что этот, по существу геноцидный, закон наконец-то будет принят.

Тут, естественно, возникает вопрос: “А кто же будет жить на такой огромной территории, если коренное население сократится до минимума?”

Но с точки зрения глобализма тут проблем нет — всегда можно завезти иммигрантов. Они неприхотливы и, главное, оторваны от своих корней, против единого всемирного государства возражать не будут. Чужая земля им чужая, а соскучились по своей — пожалуйста, ни виз, ни границ.

Да, но чего ради иммигранты поедут в нашу холодную северную страну? — большинству ведь всегда хочется жить дома, а не на чужбине. Хотя... многое зависит от того, как жить. И есть ли вообще у человека дом — в самом конкретном значении этого слова, то есть “крыша над головой”. Не потому ли в мире усиленно разжигаются так называемые “локальные конфликты”, плодящие десятки миллионов беженцев, готовых на любых условиях переселиться хоть на край света, лишь бы избавиться от кошмара войны?

Война — социально-этнический миксер огромной мощности. Разве миллионы кавказцев покинули бы по доброй воле свои виноградники, фруктовые сады, прекрасные дома, горы, море, если бы на кавказской их родине можно было бы хоть как-то жить? Ну, а китайцам, все более вольготно располагающимся в нашей Сибири, нельзя у себя дома завести даже второго ребенка (иностранные кредиты для реализации “китайского чуда” давались при условии строгого выполнения программы “Один ребенок на семью”). Вот они в Россию и уезжают. В конце 2000 г. зампред Комитета по безопасности Госдумы РФ В. И. Илюхин заявил на пресс-конференции о существовании секретного соглашения между Китаем и Россией, по которому в ближайшее время должны получить российское гражданство 1,5 млн китайцев.

Но это еще цветочки. По одному из нескольких возможных сценариев, разработанных в ООН, за ближайшие 50 лет мы должны будем принять на своей территории 253 (!) миллиона иммигрантов. Напомним, что сейчас в нашей стране всего около 147 млн жителей. Так что если даже сегодняшнюю убыль населения России удалось бы каким-то чудом остановить, то “замещающая миграция” все равно переварит исконное население и его культуру. Территория наша останется, а России уже не будет.

Медицинский прорыв в малолюдной глубинке

Однако убыль населения еще и всячески подхлестывают. Готовится (а частично уже и реализуется) реформа здравоохранения, сводящаяся, в конечном счете, к лишению большинства российских граждан бесплатной высококачественной медицинской помощи. С одной стороны, это уравняет положение россиян с положением большинства других народов, — такое “выравнивание” необходимо при создании единого государства. А с другой, — ухудшение медицинского обслуживания в современных российских условиях неизбежно приведет к резкому росту смертности, которая и без того приняла характер эпидемии. По оценкам некоторых экспертов, при подобной реформе здравоохранения население нашей страны может в ближайшем будущем сократиться на две трети.

Скажете, нереально, алармизм? Но существует официальный текст проекта реформы здравоохранения, уже запущенной на деньги вездесущего Всемирного банка в Тверской и Калужской областях. (Характерно, что в качестве экспериментальных, “пилотных” выбраны два региона с наихудшими для России демографическими показателями — попросту говоря, это вымирающие области. Вот им-то и решили помочь побыстрее завершить процесс.)

Вкратце суть реформы (ее правильнее было бы назвать реформой здраворазрушения) сводится к следующему: квалифицированных врачей-специалистов постепенно заменят так называемыми “врачами общей практики” (ВОПами), а по существу — фельдшерами, которые якобы должны в совершенстве овладеть 15—16 медицинскими специальностями. Лечебный эффект нетрудно себе вообразить. Вдобавок реформа предполагает закрытие мелких роддомов в сельской местности, закупку лапароскопов (в данном случае инструментов для стерилизации), лечение венерических больных прямо в женских консультациях (чтобы ни одна нормальная беременная женщина туда уже не пришла, а следовательно, не получила бы даже примитивной помощи).

Ну и, конечно, предусмотрена широкомасштабная подготовка “планировщиков семьи”. Цифр красноречивы: за 2 года в Тверской области предполагается подготовить 12 акушеров-гинекологов и 1200 (!) “специалистов по планированию семьи”, которые бы навязывали контрацептивы и склоняли женщин к абортам, прикрываясь лицемерными рассуждениями, что “ребенок должен быть желанным” (а “нежеланных”, стало быть, убивать). То есть агентов смерти должно быть в сто раз больше, чем поборников жизни.

В рамки этого “геноцида с человеческим лицом” прекрасно укладывается и третье направление реформы: на фоне массового обнищания людей, отмены бесплатной медицинской помощи, удорожания лекарств и продуктов реформаторы предлагают развернуть широкомасштабную пропаганду “здорового образа жизни”, правильного, качественного питания, полноценного отдыха, борьбы со стрессами и проч. Дескать, мы вас предупредили, как жить правильно. Не послушались — ну что ж, это ваш выбор. Каждый человек имеет право выбора между жизнью и смертью.

И, видимо, в Калужской области все больше людей делает этот “свободный” выбор — в 2000 году смертность там в 7 раз превысила рождаемость.

Самая главная реформа

Небезынтересно посмотреть с точки зрения глобализации и на предполагаемую реформу российского образования.

Со всех других точек зрения реформа эта — вообще сплошной абсурд. Зачем, скажите, сокращать часы, отведенные на русский язык, и одновременно умножать уроки английского? В ущерб изучению отечественной истории делать упор на зарубежную? Зачем выводить за рамки обязательной программы “Евгения Онегина”, но зато проходить Толкиена? Или внедрять в школы странные учебники граждановедения, в которых создается образ какого-то не соответствующего нашей культуре и нашей реальности общества, —такого, где главной добродетелью является исправная уплата налогов, а служба в армии, напротив, устаревший предрассудок? Где монахами становятся только сумасшедшие, а нормальные люди исповедуют “безопасный секс” и “планирование семьи”...

“Зачем вводить двенадцатилетнее обучение в сегодняшней России, где многие ребята и до десятого класса доучиться не могут, потому что должны материально помогать семье?” — спросила одна из нас министра образования В. М. Филиппова на пресс-клубе в присутствии множества журналистов.

И министр, не произнеся слова “глобализация”, тем не менее, ответил на вопрос честно: “Я с вами совершенно согласен. Но мы вынуждены вводить двенадцатилетку, потому что ВСЕ ОСТАЛЬНЫЕ СТРАНЫ УЖЕ НА НЕЕ ПЕРЕШЛИ”.

Своим ответом он дал понять, что смысла в этом переходе для России нет. Смысл лежит за ее пределами — это унификация образования, производящаяся в интересах создающегося всемирного государства. И английский вводится с первого класса в любой школе, потому что именно этому языку предназначено стать В “ЭТОМ государстве” главным языком общения. А знание собственной культуры “гражданам мира” (так, кстати, называется одна из образовательных программ, которую ЮНЕСКО активно продвигает в разные страны) только мешает. Равно как и высокий уровень образования.

Ведь системе тотального контроля чересчур образованные, с развитым интеллектом люди противопоказаны. Да и единая образовательная система будущего всемирного государства предполагает единый образовательный уровень разных регионов. И с какой же это стати российские школы будут растить интеллектуалов, если у большинства африканских племен вообще нет своей письменности, а в США, кажется, чуть ли не две трети подростков, окончивших школу, еле читает по складам? Равенство по-глобалистски означает, что в африканских джунглях построят бамбуковую хижину, где выучат детей английской грамоте, а в наших школах введут так называемое “компетентное образование” (еще одно “слово-амеба” из либерального новояза): традиционные школьные предметы упразднят, заменив их некими “интегральными дисциплинами”.

То есть вместо уроков математики, физики, химии, биологии, дававших школьникам достаточно фундаментальную подготовку по этим наукам, собираются ввести обзорный предмет типа естествознания или природоведения. Именно такое образование и называют “компетентным” —точь-в-точь как авторы реформы здравоохранения уверят, что врачи-ВОПы будут намного компетентней в каждой из 16 медицинских дисциплин, чем нынешние врачи-специалисты.

В русле глобальной унификации лежит и идея единого выпускного экзамена — наши чиновники даже не скрывают, что делается это для подгонки под общемировой стандарт. Чтобы школьники и в Калифорнии, и в Воронеже тестировались по одним и тем же убогим матрицам типа “Выбери правильный ответ: Москва — столица чего? а) Гвинеи; б) США; в) России; г) Китая; д) Австралии”.

Смешны все разговоры о том, что тестирование — это якобы более точная и объективная проверка знаний, чем традиционный экзамен, на котором испытуемому нужно связно изложить большой объем материала, ответить на дополнительные вопросы, быть готовым отстаивать свою точку зрения и т. п. Хотя, конечно, тестирование более технологично и облегчает работу проверяющему. Но то, что более технологично, вовсе необязательно более качественно. Разве пирожки, которые пекутся фабричным способом, вкуснее испеченных дома в духовке? А ручная вышивка, вопиюще нетехнологичная по сравнению с машинной?

А вообще единый этот экзамен закладывает под наше образование бомбу, о которой мало кто пока что подозревает. Подкладывается она под самое и без того хрупкое и зыбкое — под тягу детей к знаниям.

Потому что еще в советское время сотни монографий были посвящены проблеме развития познавательной мотивации у школьников. И не одна умная голова сломалась, обдумывая, как бы стимулировать их интерес к учебе. Но сегодня, в начале XXI века, у большинства наших детей и в помине нет той тяги к знаниям, которая была у их прадедушек, крестьянских сыновей, филиппков, воспринимавших возможность обучаться в школе как великое благо, как осуществление самой, может быть, заветной их детской мечты. А теперь культ знаний сменился культом потребления. И тех немногих, кто любит читать научно-популярные книжки, сверстники награждают полупрезрительной кличкой “ботаник”.

Так что в такой ситуации может сподвигнуть детей на учебу?

— Не будешь учиться — не сдашь экзамены, — грозят родители. — Не поступишь в институт — пойдешь в армию, будешь торговать на рынке, работать дворником... — И так далее — в зависимости от представлений конкретной семьи о самой незавидной в жизни доле.

То есть мотивация становится чисто прагматической. В этих условиях введение тестирования, весьма упрощающего сдачу экзамена, лишает ребят последнего стимула к учебе. Зачем, спрашивается, голову напрягать, постигая что-то лишнее, когда и без этих усилий можно натренировать себя на “полный о’кей”? Собственно, эта тенденция уже наметилась, когда по постановлению № 9 Госкомвуза от 27.12.1995 г. было разрешено на вступительных экзаменах в вузы заменять сочинение изложением или... (как у первоклашек!) диктантом. В результате престиж такого школьного предмета, как литература, резко упал. А ведь родная литература — это живая связь с отечественной историей, с традициями. И воспитательное ее воздействие на детей ничем не заменишь.

Так что какую из планируемых реформ ни возьми — получается, перефразируя Маяковского, “говорим реформа — подразумеваем деградация”.

Адвокаты процесса

Гнилой товар всегда нуждается в усиленной и изощренной рекламе. Вот лишь одна иллюстрация. Недавно на книжных прилавках появилась роскошно изданная монография В. Жириновского и В. Юровицкого “Новые деньги для России и мира”. Прочитав эту книгу, понимаешь, кто на самом деле скрывается под маской думского скандалиста. Впрочем, предоставим слово ему самому:

“В настоящее время мы живем на закате Великой Бумажной цивилизации... Мы пока не можем во всех деталях представить этот наступающий мир — мир электронной информации. Но то, что он будет принципиально другим, будет отличаться от мира бумажной информации не меньше, чем мир бумажной информации отличается от мира глиняного... это, думается, бесспорно... И то, что будущее именно за электронным носителем информации и в области денег — в этом какие могут быть сомнения? ...Покупатель положил пальчик в углубление, компьютер по рисунку на пальце проидентифицирует человека и осуществит по электронной системе необходимые действия”.

Естественно, общество тотального контроля рисуется авторами книги как мир всеобщего благоденствия: “Первый важнейший цивилизациеобразующий фактор электронных денег есть их всемирный характер. А это будет означать полное крушение современного мирового финансового порядка, ибо исчезает особая роль некоторых государств как владельцев особых национально-мировых валют. Все привилегии этих государств исчезают (ну да, привилегии будут только у мирового правительства и подчиненных ему структур. — Прим. авт. ). Единые деньги создают единый мир, мир, где нет деления на государства (участки Земли), на участки высшего, первого или третьего сортов, где нет и людей первого или третьего сорта, ибо у всех одинаковые деньги и любой человек, будь он из Африки или Америки, равно желателен, как плательщик или покупатель, использующий одни и те же деньги”.

Итак, если верить Жириновскому, нас ждут свобода, равенство, братство, счастье. Преступность в XXI веке исчезнет, ведь “скрыться практически невозможно. Все люди пересчитаны по банковским счетам, перенумерованы и заведены в компьютер. Численность населения известна с точностью до одного человека во всем мире ежедневно... Грабеж, воровство и вымогательство денег вообще невозможны. (Для мелкой рыбешки. А сильные мира сего, наоборот, получают беспредельные возможности для воровства и махинаций: пойди проверь, какие там операции прокручиваются через компьютерную сеть! — Авт. ) Невозможно незаконно приобрести ни наркотики (тем более, что их к тому времени легализуют, благо начало, применительно к “легким” наркотикам, в Голландии и в Швейцарии уже положено. — Прим. авт. ), ни оружие, ни иные социально опасные предметы без специальной на то лицензии или разрешения. Невозможно уклониться от уплаты налогов, ибо налоги взимаются автоматически... В системе электронных денег человеку невозможно никуда скрыться. Куда бы он ни уехал, след его денежного счета будет тянуться по магазинам, гостиницам и попадать в его банк... Фактически, человек будет делать все, что хочет. Но то, что недопустимо или запрещено, он просто не сможет сделать. Образно говоря, человек может гулять по лесу, где пожелает, нигде он не увидит запрещающих знаков. Но куда нельзя, он просто не сможет попасть, это место огорожено высоким забором или густым непролазным кустарником”.

Кустарник, может быть, и густой, зато метафора прозрачная: концлагерь с колючей проволокой под током.

Но зато, утешают читателя адвокаты нового мирового порядка, жителей планеты ждет мир без войн: “Во-первых, из-за чего их вести? За земли — так каждый имеет право селиться, где хочет”. Да и вести войну станет невозможно. “Если некоторое государство будет объявлено агрессором, то обрубают все финансовые связи этого государства с окружающим миром. Ведь каждое государство финансово связано со всем миром одним или несколькими каналами денежной связи, и одно движение рубильника отключает его от всего мира. И это будет такая блокада, по сравнению с которой все нынешние блокады покажутся детской игрой в фантики. Нельзя будет приобрести из-за границы ни оружия, ни боеприпасов, ни пищи, ничего. А сколько может продержаться отрезанным от всего мира даже крупное государство? Вряд ли более 10 дней. А раз войны станут невозможными, то и оружие просто перестанет производиться, армии распускаются, мы перейдем к миру без войн, к чему призывали российские и советские деятели от Николая II до Хрущева”.

Так что внутри концлагеря воцарится настоящая идиллия. И качество жизни будет на высоте. “В момент рождения человека ему открывается счет в банке, и на этот счет ежемесячно капают деньги по социальной стипендии. Семья может их расходовать на содержание ребенка, но не более половины. Другая половина сразу же переводится на специальный накопительный счет ребенка. Вступает в распоряжение этим счетом молодой человек по достижении совершеннолетия. За это время накопится вместе с процентами солидная сумма”.

Ну, а чтобы читатели наверняка заглотнули наживку, авторы пытаются сыграть на патриотических чувствах: “Сейчас Россия вновь находится в состоянии всеобщего кризиса, грозящего самому ее существованию. Именно поэтому Россия и должна принять на себя авангардную роль в новой общемировой денежной революции — сбросе наличной компоненты и переходе на чисто счетные, безналичные деньги, которые технически естественным образом станут именно электронными. Как бы ни смеялись и ни издевались противники России, но именно ей вновь предстоит указать миру путь в будущее. Хочется этого ей или нет. Ибо больше некому... История призывает Россию ради собственного самосохранения первой вступить в XXI век”.

О книге Жириновского — Юровицкого не стоило бы так долго говорить, если бы все чаще и чаще не раздавались голоса, что глобализм, конечно, зло, но ведь оно неизбежно. Куда денешься? Значит, надо встраиваться. А еще лучше — оседлать процесс, добиться для России в глобальном мире достойного, а в идеале — главенствующего места... Далее — практически все по двум только что процитированным авторам.

Несовместимо с жизнью

И звучат подобные речи не только в среде прозападных наших “либералов”, но и в кругах самых что ни на есть “патриотических”. Ведь после распада Советского Союза многим не дает покоя мечта о новом большом (быть может — еще большем) государстве. А уж как по порядку соскучились...

Кто спорит, порядок — дело хорошее. И стремление к нему, особенно в нашей ситуации, очень понятно. Но всегда полезно задаться вопросом, чей же это порядок. Во имя чего, во имя кого он устанавливается? Кто правит бал? На эту самую тему русский философ В. Соловьев написал сто лет назад свою знаменитую повесть об антихристе. Главный ее герой поначалу все делал вроде бы хорошо и правильно — вселенский мир установил, голодных насытил, в культуру деньги вкладывал. Только действовал он не ради Христа, потому и кончилась та история для очень многих плачевно.

Вот и нам сейчас полезно представлять себе главных идеологов глобализации. Всех мы, конечно, не знаем, назовем лишь некоторых. Большая часть глобалистских инициатив (внедрение ИНН, реформы образования и здравоохранения) реализуется у нас на деньги Всемирного банка, президентом которого долгое время был Роберт Макнамара. Ранее, во время войны во Вьетнаме, он занимал пост министра обороны США и “прославился” применением напалма, сжигавшего вьетнамские деревни вместе с их населением. После войны был одержим идеей уничтожения “лишней” части человечества. И состоял в сатанинской организации “Трест Люцифера”, которая позднее несколько замаскировалась, переименовавшись в “Трест Люциса”.

Еще один персонаж — Маргарет Зангер, основательница Международной Федерации Планирования Семьи (МФПС). Немало потрудилась на ниве борьбы с христианством и сатанизации массового сознания. Входила все в тот же “Трест”, исповедовала и рьяно насаждала откровенно фашистские взгляды на селекцию людей по расовым и социальным признакам. Пропагандировала разврат, в том числе детский, аборты и стерилизацию, объявив контрацепцию своей религией. Кстати, Российская Ассоциация “Планирование семьи” (РАПС), выполняющая роль методического центра по сокращению рождаемости в нашей стране, — это филиал МФПС. А исполнительный директор РАПСа И. Гребешева входит в правительственную социально-демографическую комиссию, которая обладает огромными полномочиями.

Жак Аттали, еще один крупный глобалист, был президентом Европейского банка реконструкции и развития. Разрабатывал идею всемирного государства, называя такое мироустройство “финансовой цивилизацией”. В своих книгах провозглашает разрушение семьи, превращение одних людей в товар (в том числе в “запчасти”) для других, создание нации “новых кочевников”, не имеющих родины, дома и нормальных человеческих привязанностей.

В случае победы подобного рода “глобализаторов” мы окажемся в мире, где добро и зло поменяются местами. Люди, сохраняющие приверженность традиционным ценностям, будут зачислены в маргиналы и объявлены “преступниками, “фундаменталистами”, “изоляционистами” и т. п. Восторжествуют же принципиально иные “ценности”, предполагающие полную и повсеместную легализацию наркотиков, педофилии, гомосексуализма и других извращений. Допускающие, под вывеской эвтаназии, убийство старых, больных и просто неугодных людей. Превращающие в норму разгул жестокости, садизма, всех видов колдовства. (В конце 2000 г. в России делалась попытка — слава Богу, неудачная — принять закон о народных целителях, открывавший колдунам “зеленую улицу”.) Так что в оболочке торжествующего прогресса по сути восторжествуют регресс, возвращение к самому дремучему язычеству и чудовищное расчеловечивание.

В последнее время “граждане мира” у нас заметно активизировались — в Госдуме даже создана специальная межфракционная группа сторонников глобализации. Но без согласия народа создать всемирное государство невозможно. Поэтому глобалистским реформам необходимо сопротивляться на всех уровнях. Не веря тем, кто сулит России “достойное место в едином мировом пространстве”.

...Недавно мы беседовали с одним американским политологом. Он говорил о том, что последствия реализации глобализационного проекта будут ужасающими. В том числе и для самих его создателей.

— Но в чем же тогда их логика? — изумились мы. — Зачем они это затеяли?

— Не стоит искать человеческой логики в действиях сатанистов и извращенцев, — ответил американец. — Логика у них другая, своя. И она, как говорят медики, “несовместима с жизнью”.

А.Панарин • Народ без элиты: между отчаянием и надеждой (Наш современник N11 2001)

АЛЕКСАНДР ПАНАРИН

НАРОД БЕЗ ЭЛИТЫ:

МЕЖДУ ОТЧАЯНИЕМ И НАДЕЖДОЙ

Кто нами правит?

Десять лет, которые потрясли страну, — это новый феномен не только национальной, но и мировой истории. Название этому феномену — глобализация. Обычно под этим понимается новый мир с прозрачными как никогда границами, небывало взаимосвязанный, помещенный в единое экономическое, политико-правовое и информационное пространство.

Но при ближайшем рассмотрении обнаруживается, что, когда говорят о глобальном мире, на самом деле имеют в виду не мир народов, а мир элит, неожиданно вышедших из-под системы национального контроля и принимающих решения за спиной местного населения. Мы никогда не разберемся ни в причинах крушения СССР, ни в механизмах приватизации, если не поймем, что главной характеристикой новой политической, экономической и интеллектуальной элиты, захватившей позиции в августе 1991 года, является то, что эта элита мыслит и действует не как национальная, а как глобальная, связавшая свои интересы и судьбу не с собственным народом, а с престижной международной средой, куда она в обход этого народа стремится попасть.

Глобализация означает в первую очередь выход элит из системы гражданского консенсуса: разрыв не только с национальной культурной традицией, но и теми решениями и компромиссами, на которых держались гражданский мир и согласие. Главным условием гражданского консенсуса между предпринимательской элитой и национальным большинством было социальное государство. Меньшинству давалось право обогащаться посредством свободной экономической инициативы, большинству гарантировались меры социальной защиты и цивилизованный минимум жизненных благ. Этот консенсус складывался нелегко: более 150 лет было потрачено в Европе на то, чтобы социализировать дикий капитализм, привив ему недостающую социальную и национальную ответственность.

И вот теперь, воспользовавшись банкротством мирового социалистического эксперимента, современная экономическая элита решила подвергнуть ревизии сложившийся гражданский консенсус, заявив, что более не намерена содержать и терпеть обременительное социальное государство и все то, что ему сопутствует в области культуры и морали — защиту и покровительство слабым. Подчеркиваю: разрыв былого гражданского консенсуса — феномен всемирный. Во всем мире экономическая элита начала шантажировать собственные правительства тем, что будет вывозить капитал за границу, если на местах ее станут обременять высокими налогами и социальными обязательствами. Характерны в этой связи решения немецкого союза предпринимателей, принятые на съезде в Дюссельдорфе три года назад. Наказ этого съезда своим исполнительным органам — довести до немецкого народа и правительства, что терпение патроната истощилось.

Особенность российской ситуации в том, что наш новый предпринимательский класс, появившийся в результате приватизации, с самого начала начал формироваться в условиях оспоренного гражданского консенсуса. Расставание с коммунизмом было истолковано как расторжение союза со слабыми в пользу сильных.

Но разрыв с “экономически не приспособленным” большинством собственного народа автоматически означал необходимость союзников на стороне — в глобальной международной среде. Положение усугублялось тем, что номенклатурная приватизация не была легитимной — товарищи по партии и товарищи из спецслужб поделили между собой бывшую государственную собственность втихую, за спиной народа. Идеологически это следовало оправдать тем, что народ к владению собственностью не готов по причине своей дурной исторической наследственности: неискоренимой общинности и соборности.

Другая причина поворота от национального к глобальному состояла в том, что в туземных условиях не было возможности реализовать сполна все прелести нового образа жизни: вся старая инфраструктура благ и услуг была рассчитана не на элитарный, а на советский образ жизни, который нуворишам приватизации стал казаться уныло аскетическим. А самое главное, конечно, состояло в том, что, не получив настоящей легитимации — одобрения нации, новая собственность находилась под угрозой русского бунта, “бессмысленного и беспощадного”. Вот почему наша новая экономическая элита вместе со своими попутчиками из лагеря политиков и интеллектуалов готова была более радикально порвать со своим старым национальным статусом в пользу нового глобального, чем это до сих пор делали представители западных элит.

Глобальное сообщество с пониманием отнеслось к заботам наших новоявленных собственников, посоветовав им держать свои вклады в более надежных местах, чем эта непредсказуемая страна — Россия. Но и за предоставленные гарантии собственности, и за право быть представленными в престижных клубах новой глобальной элиты от наших приватизаторов кое-что потребовали.

Во-первых, демонтажа тоталитарной сверхдержавы как свидетельства демократической благонамеренности и полного отказа от имперского наследия во всем постсоветском пространстве. Соответствующая программа ныне находит свое завершение в отказе России от военных баз в Абхазии и Приднестровье и в ликвидации военного присутствия за пределами национальных границ вообще.

Во-вторых, потребовали открытия страны для международного капитала, на что тоже было получено согласие. И дело здесь не только в специфической зависимости нового российского меньшинства, более опасающегося собственного народа, чем бывших противников в холодной войне. Дело и в общем принципе нового естественного отбора, который требует ликвидации любых средств, помогающих слабым и неприспособленным защищаться от напора сильных и приспособленных.

Важнейшее из этих средств — национальное государство, оказывающее протекционистские услуги своей экономике и своему населению. Тот самый социал-дарвинистский принцип, который требовал разрушения социального государства — прибежища неприспособленных внутри страны, требует демонтажа национального суверенитета и границ, рассматриваемых как прибежище неприспособленных народов, уклоняющихся от законов мирового рыночного отбора. Иными словами, в новых правилах, предписываемых глобальным сообществом нашей новой элите, содержалось не только прагматическое требование расплатиться за оказанные услуги и гарантии частью национальных ресурсов, но и новый идейный норматив, связанный с идеологией социал-дарвинизма.

Глобальное открытое общество понимается как социал-дарвинистская среда, в которой ресурсы и территории все более беспрепятственно перемещаются из рук менее умелых и приспособленных, в которых они оказались по воле исторической случайности, в руки более приспособленных и достойных. Если на основе этого самого принципа более приспособленная номенклатура отняла национальное богатство у неприспособленного национального большинства, она не может оспаривать действие этого принципа в глобальном масштабе и утаивать свои национальные ресурсы под устаревшим предлогом национального суверенитета.

Свидетельством того, что правящая элита России вняла этому требованию, является проект нового земельного кодекса, внесенный правительством на рассмотрение Государственной Думы и уже одобренный во втором чтении. Земля — это национальный ресурс, обычно защищаемый не только по соображениям экономической и политической прагматики, но и согласно принципам национального суверенитета и идентичности. С землей связаны самые сокровенные из национальных воспоминаний и чаяний, из всех ресурсов она более всего наделяется сверхэкономическим ценностным значением. Именно поэтому вопрос о том, оставить ли ее в статусе неприкосновенного национального достояния или, в духе принципов открытого общества, выставить на свободный международный торг, где выигрывают не те, кто милее, а те, кто сильнее, стал для нашей элиты проверкой на “глобальную зрелость”.

И судя по всему, она полна решимости выдержать этот экзамен, то есть доказать глобальному сообществу, что нет на свете ничего такого, что она зарезервирует за собственным народом в ущерб требованиям глобального естественного отбора. В проекте нового Земельного кодекса прямо заявлено, что граждане РФ не будут иметь никаких преимуществ перед иностранцами и лицами без гражданства в праве собственности на российскую землю. Таким образом, этот проект стал чем-то большим, чем очередной документ либерального реформаторства: он стал манифестом глобализма — свидетельством окончательного перехода нашей правящей элиты с национальных на глобальные позиции!

Но новый Земельный кодекс, как и все реформаторские экономические решения, ему предшествующие, свидетельствует не только о перемене статуса элиты с национального на глобальный. Он лежит в контексте еще одного эпохального переворота, развертывающегося на наших глазах: перехода от продуктивного капитализма веберовского типа* к новому спекулятивно-ростовщическому капитализму, связанному с постпродуктивными практиками валютных манипуляций, неэквивалентного обмена и получения всякого рода нетрудовых рент.

Элиты, пожелавшие стать глобальными, не только отказались от национальной идентичности и от защиты национальных интересов. Они отказались разделять с собственными народами тяготы существования, связанного с заповедью “в поте лица своего добывать хлеб насущный”. Элиты заявили о своем праве свободно мигрировать из трудных в легкие, привилегированные пространства, из сфер, требующих напряжения и ответственности, — в прекрасный новый мир, где царят легкость и безответственность.

Реабилитация элит, произошедшая в постфеодальную эпоху, была как раз вызвана тем, что элиты подключились к продуктивным видам деятельности, связанным с соединением творческого труда с производством. Творческое напряжение и повседневная социально-организаторская ответственность элит по большому моральному счету могли оцениваться никак не ниже, чем повседневное усердие масс. Более того: элиты стали выступать в роли инновационных групп, первыми осваивающими новые возможности эпохи модерна и постепенно делающими их всеобщим достоянием. Именно таким был цивилизационный механизм модерна, связанный с воспроизводством на массовом уровне достижений элитарных творческих групп.

И вот теперь в глобальную эпоху мы столкнулись с элитами, предпочитающими, во-первых, имитаторскую и плагиаторскую активность, связанную с внешними заимствованиями, тяготам и рискам собственного творческого поиска; во-вторых, стремящимися зарезервировать все передовые достижения исключительно за собой, не чувствуя при этом никаких обязательств перед собственными нациями. Так появился в мире новый тип глобалистов-западников.

При этом подвергся существенной реинтерпретации сам эмансипаторский процесс эпохи модерна: прежде его понимали как раскрепощение инициативной “фаустовской” личности, требующей не свободы сибаритства, а свободы напряженной творческой инициативы во всех областях жизни. И вот со временем какой-то микроб подточил энергию и нравственное здоровье прежнего “фаустовского типа”. Он заново открыл для себя современность: уже не как поле свободного труда и творческого дерзания, а как десоциализированное пространство гедонистического индивидуализма, не желающего знать никаких социальных заданий и обязательств.

Новоевропейский проект эмансипации личности незаметно был подменен проектом эмансипации инстинкта — главным образом инстинкта удовольствия. В особенности такая подмена устраивала наших нуворишей приватизации, мнящих себя новыми элитами. Приобщиться к мировой элите по стандартам творчества они заведомо не могли, а вот вписаться в нее по потребительско-гедонистическим стандартам они пожелали всерьез. К этому толкованию элитарного существования их уже частично приучила советская система спецраспределителей, и тогда надежно спрятанная от “этого” народа.

Литературная классика описала энтропийный процесс, воплощаемый буржуа в третьем поколении: внуки первопроходцев рынка демонстрируют куда больше находчивости в том, как растратить доставшиеся им богатства, чем в том, как его сохранить и приумножить. М. Горький в романах “Дело Артамоновых” и “Фома Гордеев”, Т. Манн в “Будденброках” все это нам показали. Особенность наших новых русских, в основном вышедших из старой партийно-комсомольской и гэбистской номенклатуры, состоит в том, что гедонистическую метаморфозу они пережили еще в советской утробе в качестве пользователей системы спецраспределителей. Поэтому в социокультурном отношении они сразу явились нам в качестве деградировавших буржуа третьего поколения, так и не приобщившихся в первопоколенческому аскетическо-героическому этосу первооткрывателей рынка.

Но может быть, на еще более скрытую тайну наших нуворишей указывает античная политическая классика в лице Платона. В своем “Государстве” он прямо-таки предусмотрел случай приватизации государственной собственности профессионалами службы безопасности, открывшими для себя более легкую роль, чем служилая доля: “А чуть только заведется у них собственная земля, дома, деньги, как сейчас же из стражей станут они хозяевами и земледельцами; из союзников остальных граждан сделаются враждебными им владыками; ненавидя сами и вызывая к себе ненависть, питая злые умыслы и их опасаясь, будут они все время жить в большем страхе перед внутренними врагами, чем перед внешними, а в таком случае и сами они, и все государство устремится к скорейшей гибели”.

Платон сделал акцент на одной опасности — опасности превращения былых “стражей” в компрадорскую среду, более опасающуюся собственного народа (не признающего легитимность приватизации), чем бывших внешних противников. Но не меньшего внимания заслуживает другая опасность — заражение предпринимательской среды установками тех, кто привык к явным и скрытым привилегиям и не способен вести действительно предпринимательское существование, связанное с личным экономическим творчеством, риском и ответственностью.

Этим микробом чванливого сибаритства оказалась зараженной не только среда наших новых русских, наследующих дорыночную психологию номенклатуры, сегодня им заражена и мировая предпринимательская среда стран старого капитализма, уставшего от настоящих усилий, растерявшего потенциал фаустовской личности. Правящий слой Запада в целом ведет себя в мире как номенклатурная среда, с рождения приученная к привилегированному статусу. Вчера это был статус колониальных держав, извлекающих нерыночную сверхприбыль из своего положения мировой метрополии, сегодня — статус победителей в холодной войне, рассчитывающих на аннексии и контрибуции в постсоветском пространстве.

Мировая западная элита в целом потерпела неудачу в важнейшем из проектов европейского модерна: в проекте приобщения масс к просвещенному творчеству в ходе перехода от индустриального к постиндустриальному обществу. Еще 30 лет назад под индустриальным обществом на Западе подразумевалась социально-экономическая система, в центре которой находится не промышленное предприятие, а университет. Вложения в науку, культуру и образование признавались самыми рентабельными из экономических инвестиций. В перспективе это сулило переход все большей части самодеятельного населения из нетворческого труда в материальном производстве в сферу духовного производства, становящегося массовым. Консенсус между элитой и массой надеялись укрепить на базе творческого принципа.

Однако в последние годы что-то сломалось в этом механизме формационного творческого возвышения. Можно даже сказать, что не столько творческой элите удалось перевоспитать тяготящуюся бременем монотонного труда массу, сколько массе, уставшей от усилий и переориентированной на потребительские ценности, удалось перевоспитать элиту. Или, что, может быть, исторически точнее, среди самой элиты лидерские культурные позиции заняли не те, кто самоотверженно занимались творческим трудом, а те, кто стал специализироваться в области культуры досуга, постигнув все его гедонистические потенции.

Так вместо трудовой миграции из индустриальной в постиндустриальную эру возобладала на уровне и личного, и коллективного проекта миграция из сферы труда в сферу досуга, из творческой напряженности в гедонистическую расслабленность. Вопрос о постиндустриальном обществе был решен не на путях новой творческой мобилизации людей, приглашенных к участию в массовом духовном производстве, а на путях их досуговой демобилизации. Стиль и образ жизни западного человека — а он является референтной группой для западников всего мира — стал определяться не творческим, а досуговым авангардом, распространяющим в обществе декадентско-гедонистическую мораль постмодерна. И, учитывая безусловную культурную гегемонию этого типа, мы вправе спросить себя: а как он воспитает другие социальные группы, и в частности господствующую сегодня предпринимательскую группу?

Что такое современный предприниматель как досуговый (в глубине своей души) тип?

На этот вопрос отвечает современный опыт, свидетельствующий о многозначительной метаморфозе так называемого экономического человека. Этот человек, то есть предприниматель новейшего образца, категорически избегает таких практик и инициатив, которые ему приписывает веберовская теория, ссылающаяся на традицию протестантской аскезы. Новые предприниматели заведомо не возьмутся за дело, сулящее нормальную по классическим эталонам прибыль в 5—7% годовых и связанную с методическими ежедневными усилиями. Новый авантюрист досуга, сменивший протестантского методиста, ориентируется на такие венчурные формы экономической деятельности, которые по психологическим ощущениям напоминают игру в рулетку и другие азартные игры досуга, а по ожидаемым результатам сродни экономическому чуду. Соответствующие поиски привели к воскрешению средневековых и ренессансных образов ростовщика, менялы, пирата, с одной стороны, получателя феодальных рент, с другой.

О размахе нового спекулятивного капитализма говорят цифры: ежедневно в поисках спекулятивной прибыли государственные границы пересекает капитал в 1,5 триллиона долларов. Чудодейственная рентабельность манипуляций с курсами валют и других игр краткосрочного спекулятивного капитала, в сотни и тысячи раз превышающая рентабельность законопослушных промышленных инвестиций, привела к невиданному валютному голоду промышленности и других отраслей производящей экономики. Буржуа-постмодернист, вкусивший всех прелестей азартно-игрового существования (по модели богемного досуга), стал носителем микроба деиндустриализации. Речь идет, повторяю, не об историческом “снятии” индустриального образа жизни творческо-постиндустриальным, связанным с наукоемкой экономикой, а об регрессивном обрыве: из модерна — в контрмодерн, из продуктивной экономики — к спекулятивно-ростовщической.

Ясно, что у представителей этой виртуальной экономики, манипулирующих мнимыми величинами, но требующими в обмен на это полноценных благ, добываемых народным трудом, есть веские основания выйти из системы национального контроля в неконтролируемое глобальное пространство. Вот почему все представители теневых практик, связанных с паразитарной экономикой спекуляций и перераспределений, выступают ныне в авангарде экономического либерализма. Они решительнее всех отстаивают принцип невмешательства государства в экономическую и социальную жизнь, осуждают национальные суверенитеты в качестве пережитка “агрессивного традиционализма” и ратуют за всемирное открытое общество, в котором никто не берет на себя защиту ни национальных богатств, ни социальных и человеческих прав туземного населения.

Словом, в отличие от интеллигентских романтиков либеральной идеи, эти господа пользуются ею вполне профессионально — как средством избавиться от всякого законного государственного контроля. Они предложили свою версию информационной экономики, в корне отличную от того ее понимания, которое было связано с новой ролью человеческого капитала науки и образования. Отныне под этим понимается не информация, которую фаустовская личность мобилизовала для открытия и последующего производственного применения новых видов вещества и энергии, под этим теперь разумеется информация, касающаяся разницы между сегодняшним и будущим курсом международных валют, а также информация, лежащая в основе так называемых интеллектуальных рент.

В контексте прежнего “фаустовского” понимания интеллектуальная рента связывалась с высокой долей творческого труда в производстве того или иного товара. Однако со временем под интеллектуальной рентой (ныне достигающей 65—70% стоимости товаров стран первого мира) стали понимать все то, что воплощает виртуальную стоимость, касающуюся престижного имиджа товара, его статусной символики. Экономический обмен между Западом и Востоком, Севером и Югом организован по правилам социокультурной асимметрии: натуральные и функциональные качества товара — добротность его фактуры и функциональная надежность — ценятся намного ниже его свойства быть носителем престижности. Достаточно самого знака страны-изготовителя, указующего на господскую, привилегированную часть мира, чтобы цена товара была в несколько раз выше цены такого же товара, но запятнавшего себя признаками плебейского происхождения.

С этой точки зрения те представители творческого труда, которые работают над приращением соответствующего символического содержания товара, могут быть рассмотрены как часть господской среды, пользующейся паразитарными рентами. К ним относятся творцы рекламного и шоу-бизнеса, многочисленные дизайнеры и другие мастера соблазнительных упаковок, прячущих технологически устаревшее и интеллектуально убогое содержание. Эти новые интеллектуалы, творческое воображение которых обращено не столько к природе, таящей новые источники вещества и энергии, сколько к природе декадентской личности, таящей новые игры и авантюры гедонистического досуга, выступают как досуговый авангард постмодерна. Во-первых, потому, что избегают настоящих творческих усилий, связанных с сопротивлением природной материи, переориентируясь на неврастеническую податливость современного гедонистического потребителя. Во-вторых, потому, что растущая часть их рецептов и рекомендаций утрачивает связь со сферой настоящего дела, адресуясь в основном к слоям, занятым праздными играми. Усилия этого нового интеллектуального авангарда фактически направлены на то, чтобы ускорить распад некогда единых наций на не имеющий местной привязки глобальный авангард и туземную массу, лишенную прежних интеллектуальных и политических защитников.

При этом не нужно думать, что декадентские элиты, разлученные с трудом и ответственностью и взыскующие изощренных гедонистических игр, являются пацифистами по самой своей досуговой сути. Нам надо отдавать себе отчет в том, что не желающие прилагать усилий, но желающие всем владеть, по логике самого своего существования являются не пацифистами, а империалистами, несущими психологию будущих рабовладельцев и расистов. Постольку, поскольку действуют технологии манипуляции и обмана, они могут оставаться приверженцами переговорного процесса (как внутри страны, так и на международной арене). Но если эти мягкие манипулятивные технологии дают сбои, глобальный авангард не останавливается перед показательными гуманитарными акциями (типа той, что США продемонстрировали в Югославии) или прямыми призывами к пиночетовской диктатуре.

Здесь мы имеем дело с параллельными процессами. С одной стороны, изобретаются все новые виды спекулятивных игр и рент, с другой — формируются силы быстрого реагирования и заградительные отряды. В частности, свободная продажа земли, предусмотренная новым Кодексом РФ, станет источником новой ренты для бесчисленных грабителей и авантюристов, ставших глобалистами, то есть ушедших с высокозащищенного пространства Запада в утратившие государственную защиту российские просторы. Вскоре наиболее ценные земли, способные быть площадками высокоэффективных производств, промышленной и социально-территориальной инфраструктуры, будут скуплены за бесценок, а их владельцы обложат российских промышленников и все население новой данью: платой за аренду собственной территории. И без того малоконкурентная российская промышленность окончательно утратит конкурентоспособность, а населению придется, судя по всему, потесниться, сосредоточившись в мало-удобных для жизни местах и новых резервациях.

Что с нами сделали?

Никто еще, кажется, не продумывал с должной тщательностью все последствия этого небывало откровенного и сознательного разрыва элит с собственными нациями. А последствия — потрясающие. Прежде всего, речь идет о полном пересмотре демократических завоеваний эпохи модерна. Принцип демократического суверенитета народа предполагает выборность правящей элиты и возможность контроля за ее действиями. Сегодня глобализация порождает наднациональные центры власти, которые законодательно не контролируются избирателями.

Неконтролируемые решения по определению становятся все более догматическими и далекими от реальной жизни, с одной стороны, все более своекорыстными, учитывающими лишь интересы тех, кто их принимает, с другой. Именно таким характером отличаются решения МВФ, МБ и других инстанций, предписания которых, ревностно выполняемые компрадорскими правительствами, опустошили и отбросили на столетие назад целые регионы планеты. Характерно, что те самые люди, которые проявляют завидную бдительность в отношении пережитков авторитаризма и тоталитаризма на Востоке, приветствуют бесконтрольную авторитарную власть глобалистов, прямо угрожающую народам социальным геноцидом.

Зададимся вопросом: почему так катастрофически падает качество принимаемых решений?

Постсоветская элита, хотя и не отличается особой образованностью, вряд ли существенно уступает в этом престарелым вождям позднекоммунистической эпохи. Но тем не менее столь катастрофических поражений внутренней и внешней политики в советскую эпоху не было. Дело, следовательно, не в профессиональных качествах элиты как таковых, а в ее новом статусе. Прежняя элита еще не утратила свою национальную привязку и идентичность — коллективное “мы”, объединяющее народ и элиту данной страны. Новая элита изначально не отождествляет себя с “этим” народом: ее “мы” больше относится к международным центрам власти — интернационалу глобализма, чем к туземному населению. Она держит капиталы, имеет виллы, учит своих детей — не в “этой” стране. Соответственно, судьба “этой” страны ее менее всего интересует. Вместо единого национального пространства, созданного в ходе великих сдвигов модерна и просвещения, сегодня образуются параллельные, практически нигде и никак не пересекающиеся пространства туземной массы и глобализирующейся элиты.

Давайте задумаемся не только о политических, но и об онтологических, антропологических, экзистенциальных последствиях этого разрыва. Что такое элиты для нации? Что они призваны делать и сегодня не делают?

Во-первых, элита является голосом нации. Все страстные, но не находящие адекватного самовыражения томления народа, его глубинные интересы, его мечты и протесты — все это улавливается сыновним чувством элиты и отливается в творения литературы, в политические инициативы, в новые административные решения.

Сегодня мы наблюдаем катастрофу национального молчания. Никогда еще нацию не отбрасывали так далеко назад, не похищали так дерзко ее ресурсы и права, и тем не менее она молчит. А все дело в том, что элита, переориентированная на глобальные приоритеты, перестала быть полпредом нации и ее голосом. Отсюда поразительная неадекватность и неэффективность протестного слова, становящегося маргинальным и уже поэтому третируемым.

Во-вторых, элита является аккумулятором национальных достижений. Сам прогресс есть не что иное, как действующий механизм обратной связи между творческими достижениями элиты и народной жизнью. Элитарные группы делегируются нацией, предварительно оснастившей их всеми доступными ресурсами, для освоения новых, более эффективных способов жизни. И затем эти блудные сыновья прогресса, набравшиеся нового опыта, возвращаются к отчему дому для того, чтобы его получше обустроить.

Задумаемся, что произойдет, если этот механизм обратной связи даст сбои. Если все инициативные и талантливые, получившие новые знания и профессии, приобщившиеся к более высоким стандартам решат, отныне и навсегда, что эта туземная среда — не их среда, что их новые возможности — не для этого народа, а являются всего лишь личным взносом для вхождения в международный клуб избранных?

Если противостояние государства с гражданским обществом рождает тоталитаризм, то противостояние элит местному населению рождает колониальное гетто, у которого нет выхода во внешнюю среду и нет будущего. Когда говорят о глобализации как о новой победе коммуникационного принципа над изоляционистским, забывают уточнить, что речь идет об игре с нулевой суммой: новая коммуникабельность элит оплачена невиданной изоляцией массы, запираемой в немое пространство гетто.

Как назвать этот изолированный мир, из которого все активное и перспективное уходит, уже не возвращаясь?

Наверно, здесь и заключена тайна четвертого мира, который сегодня противопоставляется не только первому, западному, но даже и третьему, ибо из третьего еще возможен путь наверх, а из четвертого — никогда. Дело в том, что в третьем мире действовали модернизационые элиты в собственном смысле слова: все то, чему они обучились в процессе временных миграций — практических или текстуальных — в среде первого мира, они стремились донести до сознания соотечественников, сделать общенациональным достоянием. Так возникли новые индустриальные страны третьего мира — тихоокеанские “тигры”, иная быстроногая фауна прогресса.

В четвертом мире царит иной закон: жизнь, оставленная элитой, успевшей припасти для себя легкие и удобные пространства. В пространстве четвертого мира действуют только центробежные силы, уже не нейтрализуемые центростремительными. Чем большее число инициативных, дерзких и талантливых уехало, тем невыносимее становится жизнь для оставшихся, и тем выше вероятность того, что в следующем поколении соответствующий отток станет еще больше.

Так происходит ускорение контрцивилизационного процесса: уже порвавшие с туземной средой снижают ее перспективы, что в свою очередь подталкивает к уходу следующих. Прогресс — это великое слово эпохи модерна, сменяется эмиграцией — словом, изобличающим совсем иную перспективу, иные ожидания. Прогресс — есть процесс подключения дополнительной энергии и информации к социальной среде, которую питают новаторские устремления и мессианское усердие национальной элиты. Миграция элит из национального в глобальное пространство есть вычет из прогресса — перечеркивание шансов народов, оставленных теми, на кого они традиционно рассчитывали.

Причем в той мере, в какой глобализирующиеся элиты рвут со своими народами, они рвут и с продуктивной экономикой и с подлинным творчеством. Легкость существования, которой они взыскуют, заставляет их искать не только легкого для жизни пространства, но и все более легких занятий, становящихся лишь имитацией подлинного творчества. Глобальная среда, рекрутируемая по критерию легкости и свободы от усилий, неминуемо становится паразитарной.

У человечества, таким образом, вряд ли есть утешение в том, что прогресс, оставивший мировую периферию, концентрируется теперь в мировых центрах. О прогрессе можно сказать то же самое, что гетевский Мефистофель сказал о правде: его нет на грешной земле периферии, но его нет и выше. Прогресс никогда не отменял библейскую заповедь: “в поте лица своего...” Он обещал облагородить трудовые усилия человека, переведя их из монотонно механического в творческий план, но не обещал заменить усилия перманентной праздностью.

Элиты, пожелавшие порвать со всем трудным и обременительным, дистанцируются не только от народов, но и от сферы настоящего творческого профессионализма. Глобалистская элита ускользает из реальности в гедонистическое зазеркалье. Не случайно именно в ее среде рациональность Просвещения сменяется на удивление примитивным мифотворчеством и погружением в виртуальные миры. Не действует ли здесь мстительный рок, обращающий нигилистическое элитарное отрицание в самоотрицание?

В старых странах Запада мы еще имеем переплетение нового способа существования элиты, связанного с глобальной отстраненностью, с прежним, выражающимся в пережитках национальной и профессиональной идентичности. Поэтому там пространство четвертого мира — внутреннего гетто — растет значительно медленнее. В России же, где новая постсоветская элита изначально осваивала статус глобальной отстраненности от страны и народа, воронка четвертого мира стремительно расширяется, захватывая огромную державу.

Для уточнения того, кто именно заполняет пространство четвертого мира, необходимо обратить внимание на группы, еще во времена модерна не сумевшие запастись средствами эффективной самозащиты и самоорганизации. Модерн на месте средневековой органической целостности породил дихотомию формального большого и малого неформального пространства.

Большой мир — это система предприятий, политических партий, большой прессы и бюрократических организаций. Этот мир с самого начала захватило крикливое меньшинство, монополизировавшее право на современность, на то, что считается передовым и прогрессивным. Вне его оставалось крестьянство — древнейшая социальная группа, связанная с самой природой, женщины, чей труд у очага никем не учитывался и не оплачивался, старики, взятые на подозрение из-за своей привязанности и приверженности прошлому, оболганному прогрессивными идеологиями. Сюда относятся и этносы, не спешившие расстаться со своей традицией и потому заподозренные в саботаже комиссарами модернизации и эмиссарами вестернизации.

Прогресс страдал от удивительного несоответствия скорости преобразований и улучшений, касающихся большого мира, связанного с производством, войной и публичностью, и архаикой малых локальных миров, заполненных менее организованными и защищенными социальными группами. Прогресс явно экономил свою энергию и ресурсы на них — им предлагалось потерпеть.

Появившиеся с середины 60-х годов новые социальные движения — женские, молодежные, коммунитарные — впервые заявили о правах и претензиях этого малого мира повседневности, так долго игнорируемых прогрессом. Возникла надежда, что прогресс подвергнется реорганизации, обеспечивающей его обращенность к жизненному миру повседневности — первичной структуре нашего бытия. Одни при этом уповали на технику малых форм, другие — на инициативу местных малых групп, следующих принципу “малое — прекрасно”.

Для ликвидации дисгармонии прогресса, обнаружившего странную слепоту в отношении жизненного мира, требовалась переориентация элит — тех, кто свой творческий и организаторский талант отдал миру публичности и больших организаций. Все ожидали появления новой элиты, чувствительной в отношении хтонических (идущих от земли) и женских начал, подавленных солярной мифологией прогресса. Неформальные группы, прямые горизонтальные коммуникации, человеческие отношения — все эти концепты альтернативных движений и гражданских инициатив были направлены на выявление первичных базовых предпосылок человеческого существования, не учтенных идеологией прогресса. Речь шла о том, чтобы прервать молчание жизненного мира, дав ему голос и введя его представителей в круги, где принимаются решения.

Создавалось впечатление, что сознание наиболее чутких элементов новейшей элиты разрывалось между двумя полюсами: мифом прогресса с его большими целями и мифами повседневности, циркулирующими в неформальных коммуникациях семьи, соседства, общины. Сама теория глобальных проблем и глобального экологического кризиса содержала обещание, адресованное жизненному миру. Загрязнение среды, демографические проблемы и проблемы голода, тайные недуги земли, обремененной грузом промышленности, повседневная стабильность и благополучие, принесенные в жертву гонке вооружений и другим амбициозным проектам, — все эти темы обнаруживали поразительную близость глобального и локального. Глобалистика обещала заговорить языком репрессированной повседневности, языком наиболее задавленных и приглушенных групп общества.

Если бы это в самом деле удалось, человечеству открылись бы возможности коррекции прогресса, преодоления его специфического дальтонизма, выражающегося в зоркости к большому и далекому и подслеповатости в отношении малого и близкого. Но случилось иное.

Победил глобализм иного рода, значительно более враждебный жизненному миру и нуждам молчаливого большинства, чем течения и идеологии классического модерна. Вся критика технического, политического, государственно-бюрократического и иного отчуждения, которым оказался чреват большой мир модерна, была реинтерпретирована так, чтобы послужить алиби безответственному сибаритству новых элит. В тяжбе больших и малых миров победил первый, небывало расширивший свои масштабы — до глобального размера. Глобалистика XX—XXI веков отличается от глобалистики 60-х гг. ХХ века тем, что вся критика экономической элиты, алчность которой рождает экологические и социальные кризисы и деградацию повседневности, превращена в ее апологетику.

Глобализм новейшего образца — это глобализм апологетический, связанный с восхвалением всего того, против чего негодовал демократический глобализм 60-х гг.: технической цивилизации в ее противостоянии природе, экономической среды в ее противостоянии социальной, Запада в его противостоянии Востоку, Севера в его противопоставленности Югу. Если прежний глобализм питался чувствами сострадания к потерпевшим и безгласным, то новейший питается расистскими и социал-дарвинистскими комплексами, презрительной ненавистью к неприспособленным.

Глобалисты старого толка требовали реорганизации прогресса, реинтерпретации его целей, коррекции его механизмов — в духе мягких экономических технологий, щадящих природу, мягких социальных технологий, щадящих социально незащищенных, мягких организационных технологий, щадящих оппозицию. Глобалисты новейшего призыва, напротив, выступают в качестве откровенных гонителей всего хрупкого, незащищенного и неадаптированного, относящегося к кругу малого и местного. Победа Запада в холодной войне была истолкована победителями как новый реванш Запада над Востоком, цивилизации над природой, экономического начала над социальным, приспособленных над неприспособленными. Прерогативы победителей были истолкованы в явно расширительном духе, так что они вобрали в себя все прежде скрываемые помышления ненасытной алчности, непомерной гордыни и воинственности, неукротимого властолюбия.

Новый глобальный порядок не только перечеркнул надежды неудовлетворенных и неуспокоенных, но и выбил почву из-под ног тех, кто уверовал в свою причастность модерну и доказал это на деле: квалифицированных рабочих промышленности, инженерного корпуса, научно-технической интеллигенции — всех, олицетворяющих национальный порыв к лучшему будущему. Но наибольшую агрессию новый глобализм обнаружил в отношении тех групп, в которых воплощена хрупкость жизненного мира. Новая экономическая власть, ставшая тоталитарной, не терпящей сдержек и противовесов, изгнала с предприятий женские, молодежные, профсоюзные организации, нагло отобрала завоеванные социальные гарантии, вернула промышленный образ жизни к жестоким образцам 200-летней давности.

Фактическим репрессиям сопутствуют и символические. Глобалисты не только лишают свои жертвы элементарных жизненных прав, но и стараются всеми способами дискредитировать их. Организаторы масштабной деиндустриализации, лишившие миллионы людей права на труд, говорят о неисправимой лености “этого” народа. Ликвидаторы социального государства, лишившие женщин всяких социальных и профессиональных гарантий, кроме права продавать свое тело, неистовствуют против порчи нравов. Культуртрегеры вестернизации, поспешившие дискредитировать народную культуру и мораль, заподозренную в традиционализме, кричат о люмпенской психологии народных низов.

Словом, всем гонимым и заподозренным в неадаптированности к мировому рынку навязывается образ изгоев, враждебных современной цивилизации. Перед лицом этих изгоев и люмпенов глобальное цивилизованное общество, разумеется, имеет право защищаться. С одной стороны, посредством особых гуманитарных акций, типа той, что была применена американцами в отношении сербов, с другой — разного рода протекционистскими барьерами, ужесточением иммиграционного законодательства и других мер по созданию стерильно чистой среды для избранных. Судя по многим признакам, глобалисты вынашивают идею глобальных заградительных отрядов, посредством которых компрадорская среда на местах и глобалистская среда метрополии будет защищаться от фильтрации отчаявшихся групп мировой периферии.

Пропагандистская война с неадаптированным большинством мировой и национальной периферии скорее всего является подготовкой к физическому насилию и геноциду. Та невиданная социальная поляризация, которую вызвали реформы глобализма на всем пространстве расширяющейся мировой периферии, не может кончиться добром. Прежде такая поляризация вызывала у интеллигенции протест против не считающегося с другими господского меньшинства. Теперь она почему-то все чаще провоцирует протесты либерального истеблишмента против самого обездоленного большинства.

Вчера еще обездоленность выступала как социальное понятие, связанное с несправедливыми условиями, которые надлежит исправить. Сегодня обездоленность выступает как расовое понятие, обозначающее неисправимую ментальность тех, кто обездолен и на самом деле достоин своей участи. Ну, а как поступают со злостно неисправимыми и неполноценными, нам уже показал опыт классового и расового террора тоталитарных режимов ХХ века. Судя по всему, к этому опыту уже присматриваются прагматики нового мирового порядка, который они собираются отстоять от натиска “неполноценных и неприспособленных”.

На что нам надеяться?

Как избежать грядущей тотальной катастрофы — мировой гражданской войны, подготовленной неслыханной социальной поляризацией? Если бы глобалисты в самом деле хотели ее предотвратить, они бы не демонтировали социальное государство и не дискредитировали “неадаптированное” народное большинство. Следовательно, они готовятся к мировой гражданской войне. Их оплотом в этой войне является победившая сверхдержава, ставшая отечеством глобалистов, порвавших с прежними отечествами.

Наметилась удивительная однозначность идейно-политических позиций, внутренних и внешних. Те, кто исполнен расистской ненависти и глухоты к социально потерпевшим слоям туземного населения, неизменно демонстрируют пламенный американизм. Американофильство стало лакмусовой бумажкой социал-дарвинистского мышления: чем больше определенные круги проявляют непримиримость к социально незащищенным, тем более они уповают на США как носителя нового мирового порядка.

Следовательно, американская мощь воспринимается как главный резерв сил глобального социал-дарвинизма в их гражданских войнах с обездоленными народами. В качестве ответа можно обсуждать две альтернативы.

Первая, спровоцированная беспримерной наглостью глобалистов, — как помочь народам победить в этой гражданской войне?

Вторая, выводящая нас за пределы двузначной логики нового классового противостояния, — как преодолеть саму тенденцию небывалой взаимной отчужденности верхов и низов мирового социального центра и мировой периферии? И коль скоро мы придали такое значение элитам и связанным с ними механизмам прогресса, — можно ли так преобразовать мотивации и менталитет следующих “морали успеха”, чтобы они снова стали полпредами своих народов в авангарде прогресса? Можно ли ожидать, что эти избранные или мечтающие стать таковыми, преисполненные снобистского или даже расистского презрения к многочисленным изгоям национальной и мировой периферии, вдруг воскресят в себе чувство национальной идентичности и социальной солидарности, демократическую протестную энергетику?

Сама трудность здесь состоит даже не в том, чтобы поверить в моральное преображение глобализированных элит, а в том, чтобы вернуть им веру в прогресс в его прежнем демократическом качестве: как светлое будущее для всех, а не для избранных. Двести лет назад, в эпоху Просвещения, прогресс стал мировой религией, обещающей спасение не одному только избранному народу, а всем. Теперь религия прогресса снова из мировой превращается в племенную или расовую: она обещает спасение только избранному меньшинству первого мира.

Главный теоретический и метафизический вопрос: случайна ли эта деградация религии прогресса или в ней с самого начала содержались некие роковые изъяны, предопределившие ее вырождение в новый расизм и социал-дарвинизм?

Я лично склоняюсь ко второму варианту. Глобалистика 60-х гг. открыла экологический изъян прогресса — его безжалостность к природе. Однако в нем заключен и иной изъян, связанный с безжалостностью ко всем, кому приписывается реакционная позиция и приверженность к прошлому. Большевики стали первыми, кто продемонстрировал не только классовую ненависть к богатым, но и презрительную ненависть к слабым и добрым в рядах самих эксплуатируемых. Они открыли черты ницшеанского сверхчеловека среди эксплуатируемых, которых они готовили к беспощадной гражданской войне.

Нынешние глобалисты открыли черты сверхчеловека в среде господского меньшинства, научив его социальной безжалостности. И те и другие клялись верности прогрессу и духу современности. Не означает ли это, что сам прогресс заражен этой мотивацией сверхчеловека — безжалостным титанизмом?

В таком случае подлинную альтернативу следует искать среди тех, кто отличается повышенной чуткостью не к зову прогресса, а к мольбам тихих неудачников, не зарезервировавших себе места ни среди левых, ни среди правых адептов неумолимой современности. По специфическим меркам прогресса, меняющего свои критерии, но упрямо подтверждающего противоположность передового и отсталого и безжалостность к последнему, современные маргиналы четвертого мира лишены перспективы. Нет у них ни признаков, по которым помечает своих экономический человек либерализма, ни черт, по которым выделял своих политический человек марксизма.

Общим знаменателем и основой искомых черт прогрессистского признания несомненно является титанизм — гордыня покорителя и завоевателя. По-видимому, прогресс сублимировал энергетику старого героизма, известного нам со времен языческой античности. Герои промышленного и экономического прогресса отличаются той же напористостью и безжалостностью, какими характеризовались кровожадные герои “Одиссеи” и “Илиады”. Не случаен их антихристианский энтузиазм и презрение к морали смирения. Их энергетика больше питается ненавистью, чем любовью, протестом, нежели терпением, желанием заявить о себе, нежели готовностью помочь тем, кто тихо страдает рядом.

Словом, в морали и философии больше героического и титанического, связанного с нетерпеливым самоутверждением, чем христиански сострадательного и чуткого. И потому, как ни малы сегодня надежды на появление новой, постъязыческой элиты, способной воскресить мотивации христианской жертвенности и сострадательности, они все же выше, чем надежды на демократическое обновление прогресса и его коррекцию с учетом прав неадаптированных и незащищенных.

Прометеева титаническая мораль обращена к силе — будь то экономическая сила буржуазии или политическая сила диктатуры пролетариата. Языческий восторг перед силой и эффективностью — психологическое ядро прогрессистской морали. Как бы ни меняла эта мораль свои плюсы и минусы на противоположные, любовь к левым на любовь к правым и обратно, она неизменно будет обращена против неорганизованных и неэффективных. В этом отношении наблюдается поразительное совпадение между большевистской критикой “дряблого гуманизма” христианского типа и современным либеральным социал-дарвинизмом, с похожим неистовством громящим старую мораль.

Оба вида титанической критики поразительно едины в своей презрительной ненависти к России. “Железные люди” большевизма более всего презирали ее за переизбыток всего того, чему нет места в строго организованной, победоносной публичности тотального государства. У “железных людей” нового социал-дарвинизма Россия — на не меньшем подозрении. Но чем больше вслушиваешься и в ту и в другую критику старой России (а она сегодня предстает прогрессистскому взору не менее старой, чем сто лет назад), тем сильнее убеждаешься в антихристианской, языческо-титанической подоплеке этой критики.

Есть какая-то тайна в том, что Россия, вчера еще бывшая второй державой мира, неуклонно скатывается в четвертый мир. Старые рецидивы имперского мышления, в основном проявляющиеся в военной среде, немедленно и эффективно подавляются компрадорскими элитами-глобалистами. Анализ показывает, что сегодня сопротивление гегемонистским планам США, как и планам деиндустриализации и разоружения нашей страны, могло бы возникнуть только на базе мощной националистической реакции. Сопротивляться глобализму на силовой основе мог бы мобилизованный национализм, вооруженный одной из фундаменталистских идей.

Однако ни националистической идеологии, ни заметного национального движения постсоветская Россия не породила. Объясняется это тем, что господствующая элита слишком далеко зашла по пути глобализации, а националистической контрэлиты страна так и не дождалась. Причины последнего коренятся в большой российской культурной традиции, которая никогда не была узконационалистической. И русская литература, и российская политика по-своему работали над вселенскими, общечеловеческими проектами — ни на что меньшее русский тип духовности не мог согласиться.

Национализм сегодня был бы не меньшим отказом от великой русской традиции, чем компрадорский глобализм; он потребовал бы вынесения за скобки не только всего петровского исторического наследия, но и христианского. Не случайно современные националистические маргиналы культуры и политики не находят ничего лучшего, как заниматься плагиатом у западных ультраправых и пытаться воскресить мифы язычества.

Означает ли это, что четвертый мир, который сегодня — будем вполне откровенны — олицетворяет российская действительность (вместе с большинством постсоветского пространства), — это просто мир распада?

Если мерить его привычными мерками успеха — то да. Российское народное большинство вряд ли подлежит реабилитации по критериям экономического успеха или державного могущества. Об этом ему не без злорадства напоминают идеологи либеральных реформ, вчера еще заявлявшие, что “Россия обречена на процветание”. Десятки миллионов людей в результате инициированной реформаторами деиндустриализации вытолкнуты из большого мира в малый — мир примитивного натурального хозяйства и натурального обмена, семейной взаимовыручки (когда старики пенсионеры кормят неприкаянную молодежь).

Интересно, что идеологи новых социальных движений — адепты критического глобализма 60-х гг. предсказывали подобный крах большого индустриального мира в планетарном масштабе. Эти предсказания сегодня сбываются в России. Россия как четвертый мир — это страна, уходящая из большого пространства модерна в какое-то еще не структурированное и таинственное новое пространство. Повторяю, некоторые его характеристики в виде малого натурального хозяйства и безденежного обмена услугами были предсказаны новыми левыми критиками буржуазной цивилизации.

Но сегодня господствующая пропаганда пытается вытравить всякую память об этой критике, объясняя все провалы реформаторства уникальной незадачливостью русского народа. На самом деле крах всей эпопеи модерна давно уже предвиделся наиболее чуткими умами, в том числе и на самом Западе. Пожалуй, не был предусмотрен только тот парадокс, что ликвидаторами индустриального модерна и просвещения станут сами “передовые элиты”. Они бесконечно далеки от экологической и социальной критики прогресса; они просто решили приватизировать большое пространство модерна. Глобализация стала улицей с двусторонним движением; по мере того, как элиты расширяют пространство своего обитания до планетарных масштабов, массы выталкиваются в новые локусы и резервации. Чем больше лайнеров с пассажирами бизнес-класса пересекает континенты, тем меньше пассажиров плацкартных вагонов пересекают границы собственной области — у них нет на это средств.

Глобализируется американская массовая культура в качестве господской; великая русская культура, как и другие культуры, не принадлежащие к первому миру, напротив, превращается в изгойскую субкультуру. Но модерн, ставший достоянием господского меньшинства, теряет и свои перспективы и свое моральное оправдание. Одно из двух: либо маргинализированному большинству планеты предстоит быть вытесненным в резервации по законам модерна, либо заново реабилитированным, но уже по другим законам.

Сегодня мы имеем противоречивую ситуацию: всех бедных и неприспособленных уже лишили и реальных перспектив и моральной репутации, но объявить им прямо уготовленную участь глобальная элита еще не решается. Нельзя прятаться от дилеммы: либо мы должны освоиться с перспективой еще не виданного в человеческой истории массового геноцида целых континентов, либо найти формы и способы новой реабилитации выталкиваемого из модерна народного большинства.

Судя по всему, былая военно-политическая биполярность мира сменяется новой, в которой Америке и России опять отводится роль противоположных полюсов. Те, кто уже решил, что естественный экономический отбор должен довершить свое дело и у потерпевшего народного большинства нет алиби, сосредотачивают свои ряды вокруг США — этого пристанища нового “экономического человека”. Те, кого великая религиозная традиция сострадательности к “нищим духом” обязывает не верить естественному отбору и торжеству сильных над слабыми, сосредотачиваются в России и будут сосредотачиваться вокруг нее. Компрадорская элита не в счет — ее представители давно уже чувствуют себя внутренними эмигрантами в собственной стране.

Противостояние Америке, как носителю языческого культа силы и успеха, уже не будет как прежде развертываться в плоскости военно-технического и политического соперничества. В этом качестве роль России как сверхдержавы, по-видимому, принадлежит прошлому. Новое противостояние полюсов экономического человека и человека социального, морали успеха — и солидаристской морали будет протекать в духовной и культурной, ценностной сфере. Те, кого по-прежнему одолевает гордыня успеха, займут позицию американоцентризма. Но тем, кто не может согласиться с перспективой вымирания собственной страны и большинства планетарной периферии, предстоит найти основание своей сострадательной морали в великих религиозных традициях, которые намного старше модерна и переживут модерн.

Сегодня в мире складывается ситуация, напоминающая ту, которую застали первые христиане. На одной стороне они видели горделивый Рим, питающийся соками всей ойкумены, на другой — море страдающего человечества, которому господа отказали во всем, вплоть до права на жизнь. Языческий гуманизм мог им предложить одно: станьте вровень со своими господами в силе, организованности и просвещенности, и тогда вы сможете успешно противостоять им. Но Христос сказал им иное: не соревнуйтесь в силе и гордыне — “блаженны нищие духом, ибо ваше есть Царствие Божие... напротив, горе вам, богатые! Ибо вы уже получили свое утешение” (Лук. 6: 20,24).

Вопросы социальной и моральной реабилитации большинства, которому приватизированный прогресс отказал в перспективе, является главным вопросом нашей эпохи. И этот вопрос не может быть положительно решен на базе прогрессистской идеологии успеха. Об этом свидетельствуют те наиболее последовательные адепты этой идеологии, которые оставили свои надежды на бедных и пошли служить богатым. Следовательно, реабилитация должна прийти со стороны принципиально другой традиции, ничего общего не имеющей с “моралью успеха”.

Многозначительная загадочность состоит в том, что человечество сохранило свои великие монотеистические традиции, обращенные к непреуспевшим, несмотря на грандиозный секулярный натиск модерна. Зачем-то ему понадобилась эта память! Сегодня богатый Север можно отнести к областям стилизованной религиозности: там в нее играют, как и в другие игры досуговой культуры. Но в регионах четвертого мира религиозное обетование нищим духом наполняется новым экзистенциальным содержанием. Без этого обетования и расшифровки его на современном языке, простом и убедительном, большинству уже не воскреснуть духовно и социально.

Следовательно, требуется появление новой пророческой элиты, озабоченной вовсе не тем, чтобы соперничать с нынешней и занять ее место. Задача этой элиты — формирование нового ценностного кодекса эпохи, альтернативного кодексам прогресса, успевшего обрести расистские черты. Мы еще не знаем, где будет подвизаться эта новая элита, пошедшая в народ, какие из нынешних институтов она сможет использовать, а каких станет сторониться. Но стоящие перед ней задачи уже вырисовываются.

Во-первых, это реабилитация всех нищих и неприспособленных четвертого мира. К ним будут применены не “отцовские” критерии, ибо отцы больше любят детей, продемонстрировавших успех, а материнские, связанные с эмоциональной предпочтительностью в отношении хрупких и ранимых. Как знать: не им ли, впечатлительным и ранимым, дано скорректировать фаустовский проект покорения природы и истории в духе посттехнических и постэкономических приоритетов — щадящего отношения и к внешнему миру природы, и к внутреннему миру человеческой души.

Во-вторых, это новый тип мотиваций. Человеческая энергия сегодня обнаруживает явные признаки ускоренного угасания. Это проявляется, с одной стороны, в стремлении передоверить технике решение всех наших жизненных проблем, а с другой — в отказе от принципа реальности в пользу принципа удовольствия — досугового гедонизма и виртуального погружения в инфантильные фантазии. Сферу реальности — систему эффективных практик — явно монополизирует новое племя беззастенчивых; почему-то сегодня только им дано сохранить напористость и энергетику модерна. Не потому ли практики модерна так часто становятся теневыми практиками?

Для того, чтобы мобилизовать энергию лучших, а не худших, требуется качественно новая редакция общественно признанных целей. Энергетика самоутверждения десоциализирует людей: новые робинзоны постмодерна не способны не только к настоящей кооперации в рамках сотрудничающего гражданского общества, но и к элементарному цивилизованному и законопослушному поведению. Альтернативная энергетика альтруизма, сострадания, сочувствия — вот источник будущего, который новой пророческой элите предстоит открыть в недрах великой религиозной традиции.

Тридцать — сорок лет назад все упования будущего связывались с научно-технической элитой. Высшим метафизическим оправданием ее деятельности было убеждение в том, что искусственное лучше естественного; поэтому рукотворный мир технической среды выдавался за обетованную землю будущего.

Затем настал черед и экономической элиты. Высшим ее оправданием была беспримерная рациональность рынка: освободите механизм рынка от бюрократических помех, и все устроится наилучшим образом. Экономическая элита оклеветала низы общества, усмотрев в них источник главного экономического зла — разрушительной инфляции. Якобы это их давление на государство, выступающее под знаком вездесущего социального патернализма, обесценивает экономические усилия лучших, приспособленных и плодит неприспособленных, не умеющих зарабатывать, но желающих потреблять. Таков был главный вывод капиталистического манифеста “чикагской школы”.

Но сегодня со всей очевидностью выступает другое: галопирующую инфляцию порождает сама предпринимательская среда, переориентированная с продуктивной на спекулятивную прибыль. Новый экономический авангард тяготится продуктивной экономикой как чем-то глубоко архаичным; он предпочитает азартные игры виртуальной экономики. Фиктивный спекулятивный капитал сегодня в сотни раз превышает капитал, связанный с реальными инвестициями. Невозможно отрицать, что именно он сегодня главный источник разрушительной инфляции и главная питательная среда всех теневых практик.

Почему “чикагцы” нам в этом не сознаются — это вопрос, касающийся специфической морали “экономического человека” и обслуживающей его новой интеллектуальной элиты. Но настоящая элита — не та, что связана с изощренными экспроприаторскими практиками, а та, которая видит свое призвание в защите человечества от них, — должна открыть глаза современникам. Если элита означает “лучшие”, то ее настоящие представители могут появиться не в эпицентре воинствующего экономикоцентризма и рыночного социал-дарвинизма, а именно в четвертом мире. Поскольку у этого мира нет надежды на экономический реванш, ему не остается ничего другого, как совершить пересмотр всех приоритетов модерна, не оставляющих шансов отставшему большинству.

Эти приоритеты не изобретаются на пустом месте: за ними стоит великая письменная традиция мировых религий. Модерн исказил изначальную иерархию человеческих ролей, поставив дельцов впереди брахманов и кшатриев. Именно это стремление передоверить нормотворческие функции “экономическому человеку”, представляющему дельцов, сотворить из него элиту, определяющую приоритеты человечества, привело к помрачению современного цивилизованного сознания, неслыханной духовной и нравственной деградации. Настоящая элита сочетает брахманические функции носителей морали и мудрости с защитными функциями кшатриев, вдохновляемых не деньгами, а доблестью.

Четвертому миру, оставленному продажными “мудрецами” и корыстолюбивыми “стражниками”, нужна новая элита — та, что не продается. Ибо наряду с экономической мотивацией были и будут более высокие, способные дать то вдохновение и воодушевление, которые для экономического человека в принципе недостижимы. Сегодня нас хотят убедить в том, что вся мировая духовная традиция, представленная великими религиями и выросшими из них великими литературами, ошибалась по части приоритетов, и только новое чикагское учение не ошибается.

Но тех, кто не порвал своих связей с великими традициями, переубедить нельзя. Они знают, что по самой своей сути человек не экономическое, а религиозное животное и только поэтому ему дано подняться над животным уровнем. Настоящая элита — страж и пестователь этого духовного начала, и ей дано открыть человечеству такие перспективы, которые в иных измерениях остаются закрытыми.

Россия, ставшая эпицентром разрушительной работы глобалистов, не может выжить, не открыв этих новых перспектив. Новый интернационал четвертого мира, который она по всей вероятности возглавит завтра, будет воплощением альтернативного глобализма демократических низов. В качестве второго мира, меряющегося с первым по критериям силы и успеха, Россия потерпела поражение и погибла. Возродиться она способна только как четвертый мир, отвергающий ложные критерии и прерогативы первого. Дать этому миру истинное вдохновение — задача постэкономической элиты, обращающейся к народам через голову глобального либерального истеблишмента.

Россия и Московский Университет неразделимы. Беседа Александра КАЗИНЦЕВА с ректором МГУ Виктором САДОВНИЧИМ (Наш современник N11 2001)

РОССИЯ И МОСКОВСКИЙ УНИВЕРСИТЕТ НЕРАЗДЕЛИМЫ

Беседа Александра КАЗИНЦЕВА

с ректором МГУ академиком

Виктором САДОВНИЧИМ

Александр КАЗИНЦЕВ: Виктор Антонович, в одном из интервью Вы вспоминаете, как приехали из глубинки поступать в МГУ. Точно так же в столицу за знаниями приходили десятки тысяч юношей начиная с основателя Московского Университета. Скажите, может ли сегодня подросток из глубинки поступить в МГУ — без репетиторов и протекции?

Виктор САДОВНИЧИЙ: Ну что же, раз Вы заговорили об этом, расскажу о своем поступлении в МГУ. Может быть, кому-то эта история покажется любопытной, а кого-то и ободрит, поможет поверить в себя.

Действительно, я родился в глубинке — селе Краснопавловка Харьковской области. О Московском Университете мечтал с детства: как-то мне попалась брошюрка об МГУ. Но то была золотая мечта, казавшаяся недостижимой. Реальность оказалась куда более суровой: окончание школы пришлось совмещать с работой на шахте. Это было уже в Донбассе. После смены — общежитие, соседи — уголовники, вечно играли в карты. Но помяну их добром: как только я открывал учебник, они сразу же говорили: “Виктор учится” и уводили свою шумную компанию из комнаты. Признаюсь, я не решился послать документы для поступления в МГУ, отправил их в Минск, в сельхозакадемию. И тут меня выручил случай, из тех, что определяют судьбу. Начальник моего участка сам собирался поступать в МГУ, на юридический. Предложил ехать в Москву вместе. Я ответил, что только что отослал документы в Минск. Он сказал: “Давай так, — если они уже ушли, делать нечего, а если мне удастся их задержать, переадресуем в Москву”. Он был уверен в успехе: его жена работала на почте...

Вот так я оказался в Москве. Поступал на механико-математический. Конечно, сказывалась разница в уровне знаний абитуриентов из Москвы и выпускников школ из провинции. Но к чести наших учителей, скажу — те знания, которые они нам давали, могли служить хорошей основой для самостоятельного мышления. На экзамене маститый профессор задал мне вопрос о логарифмах. А мы их в школе не изучали. Экзаменатор изумился: “Как же ты хочешь поступать в университет, если логарифмов не знаешь?” Однако решил дать шанс: “Ты знаешь свойства показательной функции?” — “Да”, — отвечаю. — “А это — обратная”. — “Тогда я могу вывести свойства логарифмов”, — обрадовался я. И получил пятерку! Ну а потом была работа на совесть. На лекциях, в библиотеке, а когда она закрывалась, в аудитории до двух часов ночи: жили мы в университетской высотке и могли пользоваться аудиториями в любое время... В 34 года я стал профессором МГУ.

Теперь отвечу на вторую часть Вашего вопроса. Одна из важнейших традиций Московского Университета — демократизм и открытость. Да, и сегодня выпускник из глубинки может поступить к нам без репетиторов и протекции. Около половины принятых — не москвичи. Что делаем мы, чтобы помочь ребятам из провинции? Мы знаем, не каждому сейчас по карману поехать в Москву, и высылаем выездные комиссии для проведения предметных олимпиад в 60 регионов России. От Петропавловска-на-Камчатке до Архангельска. Получившим высшие баллы (а это до 10 процентов участников) их показатели засчитываются как оценка на вступительных экзаменах. Они едут в Москву, зная, что их там ждут, что им осталось досдать непрофильные предметы. В 2001 году через олимпиады прошло 12 тысяч человек. Это позволило нам отобрать наиболее талантливых.

Существует еще одна система поиска одаренных ребят. Проводятся олимпиады для школьников средних классов, и победителям предоставляют возможность учиться в школе-интернате при МГУ. Интернат был создан А. И. Колмогоровым и другими выдающимися учеными. Сейчас он называется СУНЦ — Специализированный учебный научный центр. Занятия ведут преподаватели Московского Университета. Я сам курирую СУНЦ и на встрече с Президентом попросил адресной поддержки для интерната, что позволит расширить его деятельность.

А. К.: Я знаю о той селекционной, а говоря человеческим языком, — подвижнической работе, которую проводят сотрудники МГУ. Но так ли обстоит дело в других престижных вузах Москвы?

В. С.: Насколько я знаю, лучшие московские вузы также ищут таланты в провинции. Может быть, не в таком масштабе, как мы, но ищут. Однако большинство вузов страны отныне комплектуется на 80—90 процентов из абитуриентов, проживающих поблизости. Позволить себе выехать за пределы города, области или региона, чтобы поступить в вуз, могут теперь немногие. Москва, Санкт-Петербург, да и другие учебные столицы России становятся все более и более недоступными для молодых людей, проживающих от них в двух-трех днях езды на поезде, не говоря уже о глубинке.

А. К.: Ректор МГУ — не только научная, но и общественная должность. Вы не раз проникновенно вспоминали своих предшественников. Кто из них ближе Вам по духу? Что в их деятельности, в их общественной позиции Вы считаете актуальным?

В. С.: Я уже не раз говорил, что трудно, да и бессмысленно гадать, что сталось бы с идеей Ломоносова об учреждении Московского Университета, если бы она не овладела мыслями и делами другого великого гражданина и просветителя России — Ивана Ивановича Шувалова. Выдающийся историк С. М. Соловьев назвал этого сановника и фаворита императрицы Елизаветы Петровны “министром новорожденного русского просвещения”. Шувалов не только сам понял исключительную важность Университета и — шире — просвещения для будущего страны, но и сумел убедить императрицу в приоритетности развития образования среди прочих важнейших и необходимых государственных задач. Елизавета Петровна взяла под свою непосредственную “протекцию” Московский Университет. И это были не громкие, не пустые слова — учитывая настроение Елизаветы Петровны, Сенат не только утвердил университетскую смету, но и увеличил ее с 10 до 15 тысяч рублей.

И. Шувалов мечтал покрыть всю Россию сетью учебных заведений. Основой должны были стать школы для обучения грамоте и арифметике в малых городах. В “более знатных” предполагалось устроить гимназии, выпускники которых должны были переходить в высшие учебные заведения Москвы и Санкт-Петербурга. Этот план реализовывался и после того, как Шувалов отошел от дел. К концу XVIII века в России действовало более 300 учебных заведений, в которых обучалось свыше 17 тысяч человек.

В XIX столетии одним из наиболее ярких руководителей Московского Университета, можно сказать, олицетворением его был Сергей Михайлович Соловьев. Он поступил в Университет во времена, которые справедливо называли его “золотым веком”, и ушел из жизни в самом конце 70-х годов, мрачных для России и ее первого Университета. Без малого сорокалетние наблюдения, рассуждения и работа С. М. Соловьева в качестве профессора, заведующего кафедрой и ректора, его 29-томная “История России с древнейших времен”, которая пользуется огромной популярностью и сегодня, позволяют говорить об С. М. Соловьеве как о выдающемся ученом и политике. Его анализ роли государства в развитии отечественной науки и образования имеет исключительно важное значение не только для понимания прошлого, но и настоящего. Тот трудный период его деятельности пришелся на эпоху, суть которой другой питомец Московского Университета П. Н. Милюков охарактеризовал так: “До сих пор правительство опасалось только того, что в России слишком мало учатся, и только с этого времени оно открыто выражает опасения, что в России учатся слишком много, и начинает принимать меры не для увеличения, а для уменьшения количества учащихся”.

А в конце этой эпохи, которую можно было бы охарактеризовать как борьбу государства против школы, высится жертвенная фигура выдающегося мыслителя князя С. Н. Трубецкого. Он умер на посту ректора, отстаивая достоинство и независимость Московского Университета. Своеобразным завещанием стали его слова, обращенные к императору Николаю II: “В школе все будущее России, и никакие жертвы, необходимые для ее устроения и подъема, не должны останавливать правительство, которое хочет блага страны...” Эти слова одного из величайших умов и патриотов России сегодня более чем актуальны.

А. К.: В интервью газете “Московский Университет” Вы назвали себя консерватором. Приведу точную цитату: “...Я за традиции, за сохранение традиций. Это здоровый консерватизм, и от такого консерватизма я не отказываюсь”. Сейчас в России слово “консерватор” не в почете. На Западе к нему относятся по-иному. Какой смысл Вы вкладываете в это понятие?

В. С.: Я имею в виду прежде всего сохранение традиций, накопленных Московским Университетом за его почти 250-летнюю историю. Ничего не имею против здорового консерватизма. Университету он на пользу. Лучше хорошенько подумать, чем гоняться за поверхностными новациями. Поверьте, я знаю, о чем говорю. Я был избран ректором в 1992 году — переломном для всей страны. Горячие головы предлагали в “духе времени” изменить стиль работы, организовать на иных принципах жизнь Университета. Высказывались даже предложения расформировать МГУ. Трудно представить, какой трагедией для российского образования, науки, для самой России обернулась бы реализация подобных новаций.

Конечно, до таких крайностей дело, скорее всего, не дошло бы — независимо от того, кто бы встал во главе Московского Университета. Реально нам могла угрожать опасность постепенно трансформироваться в некий технологический вуз, где царят прикладные исследования и ультраузкая, но достаточно высокая квалификация персонала и выпускников. Дальше пошло бы проще — продаем и покупаем. Вполне возможно, что подобный путь на каком-то этапе сделал бы жизнь коллектива более спокойной и сытой. Но на нем были бы утрачены государственный масштаб и такие ценнейшие традиции Московского Университета, как служение родной стране, ответственность за ее судьбу.

Я всегда выступал и выступаю за собственный путь Московского Университета, за сохранение и развитие его лучших и наиболее плодотворных традиций. Мы должны отчетливо сознавать, что если правомерны слова “российская цивилизация”, то ее интеллектуальным ядром был, есть и, несомненно, останется Московский Университет. Он не может и не должен изменить самому себе. Мы будем, несмотря ни на что, продолжать исповедовать свои собственные нравственные и профессиональные ценности. Мы будем отстаивать данные Университету великими людьми России эпитеты “умственного достояния России”, ее “святого места”.

А. К.: Журнал “Наш современник” — народный журнал. И потому, что поддерживают нас только подписчики, а не всевозможные фонды, и потому, что мы последовательно защищаем интересы народа, а главное, — потому, что наши лучшие авторы (Распутин, Белов, Шукшин, Абрамов) никогда не порывали связи с народом и выражали его взгляд на жизнь и на мир. Тем дороже мне — и, убежден, нашим читателям — Ваши слова в защиту русского народа: “Сейчас только ленивый не твердит, что у нашего народа нет идеалов, что он духовно себя исчерпал, а Россия исторически обречена. В лихорадочном кружении обращают они свой взгляд то вместе направо, то вместе налево, на Запад или Восток, на Север или на Юг в уверенности, что где-то там за горизонтом уже проложен асфальтовый тракт для родины и нужно лишь чуть-чуть дотянуть до него дорогу от Москвы, чтобы быстро причалить к “земле обетованной”. Пошлое ерничество над русским человеком, глумление над отечественными традициями и историей стали главным лейтмотивом тех, кто возомнил себя его новыми душеприказчиками. Непрерывно вдалбливается мысль, что русский народ никчемен, что он сплошная пьянь, воры и бездельники. Иные договорились уже до того, что видят в своих собственных неудачах и просчетах ни больше ни меньше, как преступление народа”. Это сказано в 1996 году, когда официальный патриотизм еще не вошел в моду. Что побудило Вас высказаться столь недвусмысленно?

В. С.: Почему-то никто пока не обратился в суд, чтобы защитить честь и достоинство народа от тех, кто без конца обливает их грязью и унижает, позволяет себе безнаказанно возвещать с телеэкрана, страниц газет и журналов, что “народ одурел”, что “русский народ — тупая толпа” и т. д. Сейчас этот поток поношений поутих, но далеко еще не иссяк окончательно. Выступить против подобных недобросовестных выпадов меня побудили элементарное чувство справедливости и заветы Московского Университета. Вы не найдете ни у одного поистине великого ученого бранных слов, унижающих российский народ и страну, хотя каждым из них сказано много горького и сострадательного. Это нравственный идеал Московского Университета. Я бы сформулировал его так: “Быть обязанным народу и России”. Этот идеал связывает череду поколений в единую и неразрывную цепь.

А. К.: Когда Вы шли на выборы ректора, Вы произнесли очень верные, на мой взгляд, слова: “Университет потеряет свою суть, если в нем будет принижена роль гуманитарного образования”. Действительно, гуманитарное воспитание лежит в основе общественной, гражданской позиции человека. Однако ныне из школьных и вузовских программ изгоняются и гуманитарные дисциплины, и гуманистические принципы, неотрывные от самого понятия образования.

В. С.: Я крайне обеспокоен этой тенденцией. Как можно урезать часы, отведенные на изучение истории, литературы? Урок литературы — да это же ни с чем не сравнимое средство воспитания! Ученик учится сопереживанию другим людям, учится думать, как бы он поступил на месте персонажей. Это своего рода лаборатория, в которой он может развиться как человек, как гражданин.

Образование несет отпечаток своего времени. В 50—60-е годы, когда необходимо было решить атомную, затем космическую проблему, нужны были прежде всего физики, математики. Сейчас в наше переломное время нужны прежде всего граждане. Люди, любящие свое Отечество. Те, кто не уедет за длинным долларом в чужие края. Патриотизм — в соединении с гуманизмом — это незаменимый вклад гуманитарной составляющей полноценного образования.

А вообще в ответ на давние споры о физиках и лириках я бы сказал, что образование — это система. И дальнейшее развитие гуманитарных наук, той особой их университетской сущности, которая всегда была стержнем жизни Московского Университета, столь же важно, как и естественнонаучная компонента. В гуманитарной сфере МГУ может гордиться немалыми достижениями. Вот философский факультет предлагает новые работы всемирно известного писателя, социолога, философа профессора А. А. Зиновьева “На пути к сверхобществу”, “Очерки комплексной логики” и “Глобальное сверхобщество и Россия”. В них излагается оригинальная социологическая концепция, в которой обобщается и развивается теория реального коммунизма, анализируются теория западничества, современные тенденции развития человечества.

В монографии доцента В. Я. Пащенко “Идеология евразийства” предпринят анализ этого мощного пласта русской культуры. По мнению автора, синтетическая идеология евразийства может и должна сыграть важную роль в развитии нашей страны, в выходе из тяжелейшего кризиса, в котором она оказалась на рубеже тысячелетия.

А. К.: Сегодня на правительственном уровне обсуждается реформа образования. Если говорить о поднятии статуса учителя, преподавателя вуза, о достойной оплате их труда, — необходимость реформы сомнения не вызывает. Боюсь, однако, что дело не ограничивается решением этих насущных вопросов. Более того, они находятся на периферии концепции реформы. Суть изменений — в сломе традиционной системы образования. Ее вестернизации. Но, скажите, какой смысл переиначивать на западный лад нашу систему образования, изучать которую до сих пор приезжают со всего мира, в том числе с Запада?

В. С.: Конечно же, необходимо поднять авторитет учителя, преподавателя вуза. И не только авторитет — оплату их труда. Я, как президент Союза ректоров России, в выступлениях, в дискуссиях на Госсовете, во время моих встреч с В. В. Путиным предлагал конкретные меры на этот счет. Многие из предложений удалось включить в недавно принятый Госсоветом документ, определяющий образовательную политику России. Там впервые за последние годы прямо говорится о том, что образование — это приоритет государства, и оно обязуется оказывать поддержку школе, в том числе и высшей.

Будем надеяться, что этап нигилистического отношения к образованию, отказа государства от обязательств в этой области завершен или, во всяком случае, близок к завершению. Ведь именно к отказу финансировать образование сводились наиболее разрекламированные проекты реформ последних лет. Были попытки приватизации государственной сферы образования. Под лозунгами преодоления “государственной монополии” готовилась передача учебных заведений в частные руки. Но, во-первых, у нас и так наряду с пятьюстами государственными действует несколько сотен частных вузов. Во-вторых, и за рубежом (а нас ориентируют именно на зарубежный опыт) не было практики разгосударствления вузов. Единственный пример — Бразилия, но и там трудно говорить об успехе этой акции. В странах Европы опираются на государственные системы высшего образования — 98 процентов вузов субсидируются государством.

Были попытки перестроить высшую школу на западный лад, копируя в основном американскую систему. В частности, предлагалось ввести у нас промежуточную ступень — аналог американской степени ассоцианта прикладных наук, присваиваемой после двух курсов вуза. Речь шла о подготовке в наших университетах и институтах людей в лучшем случае со средним техническим образованием, в худшем — с уровнем ремесленного училища.

Но особенно настойчиво продавливалась идея платного образования. Оно существует и сегодня, однако его хотели сделать чуть ли не всеобщим. Это грозило гибелью российской высшей школе, ведь у нас нет многочисленного класса, способного в полной мере оплачивать обучение своих детей.

Вызывает серьезное беспокойство проект, опубликованный примерно год назад. Предлагалось, в частности, изменить систему приемных экзаменов, свести все к тесту, который никак не раскрывает творческих способностей абитуриента. Позиция Московского Университета такова: да, тест может использоваться как один из элементов отбора, но только как элемент. Без полноценных экзаменов обойтись невозможно.

Возражения вызывают попытки изменения юридического статуса государственных образовательных учреждений. Предлагалось переименовать их в образовательные организации. Казалось бы, повышение статуса. На самом деле — организация может иметь и частных учредителей, организацию можно обанкротить, можно продать. Словом, новое издание все той же идеи приватизации.

А вообще-то принципиальные преобразования требуются, по логике вещей, тогда, когда система приходит в негодность. Мы же имеем сегодня одну из самых достойных систем образования в мире. Это общепризнанный факт. Учиться в наших университетах до сих пор престижно для иностранцев. Нет оснований изображать российские вузы находящимися где-то на самом краю образовательной Ойкумены. Напротив, система образования, созданная в России, свидетельствует об огромных культурно-интеллектуальных, если хотите, генетических потенциях российской нации.

А. К.: Один из важнейших элементов реформы — единый школьный экзамен. В этом году впервые проводился эксперимент по его внедрению. Оправдал ли он себя?

В. С.: Оценивать масштабное начинание по первым результатам всегда трудно. Но приходится признать: пока эти результаты не слишком впечатляют. Считается, будто введение единого экзамена снимет проблему коррупции при приеме в вузы. Но как бы не произошло то, чего опасаются скептики — не опустилась бы коррупция на местный уровень. Из регионов, которые были выбраны для эксперимента, приходит масса писем: тесты становятся известны заранее. То же, кстати, происходило и на обычных выпускных экзаменах. В этом году задачи письменного экзамена по математике за неделю появились на сайте в Интернете... Что же касается единого школьного экзамена, то на Госсовете было принято решение: не спешить внедрять его повсеместно, провести двухгодичный эксперимент, а потом снова вернуться к обсуждению вопроса.

А. К.: Виктор Антонович, Вы много общаетесь со студентами, хорошо знаете их. Каков социальный портрет современного студента? Отличается ли он от учащихся 60—70-х годов?

В. С.: В меру сил я стремлюсь возродить и такую традицию Московского Университета, как особый демократизм, открытость в отношениях между профессорами и студентами. После избрания ректором я не отказался от преподавательской работы — читаю лекции, веду семинар. Кроме того, я регулярно встречаюсь с коллективами факультетов — хожу, когда приглашают, но иногда и сам “напрашиваюсь”. За год проходит до 20 таких встреч. Так что современных студентов я, действительно, знаю не понаслышке. От поколения 60—70-х они, разумеется, отличаются. То поколение было более настроено на учебу, “злее” до учебы, что ли. Был и некий идеализм, вера в достижения и возможности науки. Нынешнее поколение более информировано, более свободно в своих суждениях, смелее в отстаивании собственного мнения.

Для того чтобы яснее представить себе портрет студента, в МГУ проводят регулярные социологические опросы. Они показывают, что современные студенты достаточно самокритичны и в то же время предъявляют высокие требования к преподавателям. Что касается мыслей о будущем, то здесь их ожидания достаточно практичны: 80 процентов собираются работать по специальности. Каждый четвертый выпускник хотел бы поступить в аспирантуру. 8 процентов ориентируются на выезд за границу.

А. К.: Я как раз хотел спросить об этом. Россия страдает от утечки мозгов. По существу, наше нищее образование субсидирует науку США и Западной Европы. Какие пути выхода из ситуации Вы видите?

В. С.: Как не без юмора писали в одной газете: есть два пути — либо разрушить наше образование, чтобы им на Западе ничего не досталось, либо создать условия у нас в стране для полноценной научной работы. На самом деле, за длинным рублем или долларом едут единицы. Большинство просто хочет работать в комфортных условиях на современном оборудовании. Уезжают, как правило, на год-два по приглашению научных центров. Они готовы вернуться. Другое дело, что за первым приглашением следует еще одно, а дома нет ни ясной перспективы, ни квартиры... И все-таки — я знаю много таких людей — жизнь вне родины не подарок. Уехавшие часто оказываются людьми второго сорта.

А. К.: Образование в СССР, а затем и в России получили десятки тысяч зарубежных студентов. Я встречал их за границей. Как правило, это люди, с любовью и даже с восторгом относящиеся к нашей стране. Любое другое государство на нашем месте использовало бы их для активного лоббирования своих интересов. Делается что-нибудь у нас в этом направлении? Поддерживает ли МГУ связи со своими зарубежными воспитанниками?

В. С.: Да, поддерживает. В разных странах существуют Клубы выпускников МГУ. Один из наиболее активных — в Германии. В Китае высший научный слой прошел обучение в основном в России. Они с теплотой вспоминают о годах, проведенных здесь. Особая тема — связи с выпускниками в странах ближнего зарубежья... Но, конечно, Вы правы, здесь большое поле для развития контактов.

А. К. : В заключение как бы Вы кратко смогли охарактеризовать роль Московского Университета в жизни страны?

В. С.: В сущности, ответу на этот вопрос посвящена моя пятисотстраничная книга “Россия. Московский Университет. Высшая школа”. А если кратко... Попробуем размышлять от обратного — какая участь ждала бы Россию, не будь у нее Московского Университета? Не будет полноценного университетского образования — не будет и полноценной медицины; не будет полноценного университетского образования — не будет полноценной культуры; не будет полноценного университетского образования — не будет и полноценной фундаментальной науки; не будет полноценной медицины, полноценной культуры, полноценной фундаментальной науки, не будет и полноценной России! Россия и Московский Университет неразделимы.

Начистоту (Наш современник N11 2001)

Уважаемая редакция!

На последней странице девятого номера журнала “Наш современник” напечатана реклама “Литературной газеты”. Это поразило читательский кружок на Московском электроламповом заводе. Мы берем в редакции, в зависимости от обстоятельств, от 6 до 12 номеров. Читаем сами, передаем приезжающим в командировку в Москву, берем с собой в поездки. От нас ждут новых номеров журнала, рекомендаций, что интересного почитать. География охвата — от Ленинграда до Уфы. Настоящими взрывами интереса были “Изба”, “Раскол”, “Поэзия. Судьба. Россия”, чудесная публицистика. И вот удар! Реклама “Литературной газеты” — органа растления и соблазнения, изощренного оскорбления всего национального. Новый редактор? Новый ли? Вчитаемся — номер 39: “Русско-еврейские встречи на великих перекрестках истории” Израиля Мазуса. Не вдаваясь в суть псевдонаучных изысков (каждый может сам с ними ознакомиться), скажу — те же ноги под новым одеялом...

Уже нет песен о Родине и о Победе, не спетых Кобзоном, нет песен о чистой и большой любви, не спетых Пугачевой, — все осквернено и опорочено. ВЫ — хранители чистого источника, нечаянной радости. Ведь, открыв девятый номер и прочитав коротенький отрывок из воспоминаний М. П. Лобанова, у всех, понимаете, у всех, кто прочитал, навернулись слезы. А это не один десяток людей. И тут же вы рекламируете ружье, из которого убивали... Нет больше порыва ехать в редакцию. Ну нет.

к. э. н. А. М. Кассиров,

начальник производства АО “МЭЛЗ”

Уважаемый Андрей Михайлович!

Вы правильно сделали, что написали нам. Лучше честно и открыто обсуждать все недоумения, которые могут возникнуть между читателем и журналом. Тем более если Вы относитесь к “Нашему современнику” не просто как к поставщику информации, но как к “хранителю чистого источника, нечаянной радости”. Поверьте, мы очень ценим такое отношение и особенно — пропаганду журнала кружком, сложившимся на заводе МЭЛЗ. Пользуясь случаем, просим и других читателей поступать так же: передавать номера из рук в руки, рекомендовать, убеждать, спорить. Чтобы журнал не лежал на полке мертвым грузом, чтобы слово таких авторов-патриотов, как В. Белов, В. Распутин, Ю. Бондарев, М. Лобанов, К. Мяло, доходило и до тех русских, которые пока бьются и мучаются в одиночку, не зная, что есть люди, думающие так же, как они, замечательные писатели, выражающие точку зрения, надежды и негодование русского народа, журнал, отстаивающий национальные начала.

Мы ценим и ту горячность, с какой Вы воспринимаете наши материалы. Не беда, что в данном случае она побуждает Вас так безоглядно напасть на журнал. Что возмутило Вас — реклама “Литературной газеты”? Действительно, долгие годы она была рупором сил, разрушавших страну. И все это время “Наш современник” боролся с такими публикациями, особенно в период, когда они имели прямой практический эффект, когда решался вопрос — быть или не быть Союзу.

Тем важнее поворот, который н а ч и н а е т совершать “Литературная газета” с приходом нового главного редактора Юрия Полякова. Он сразу же обратился к писателям-патриотам, к нашему журналу с предложением сотрудничества. Вы сомневаетесь в его искренности, указывая на о д и н материал, продолжающий прежний курс “Литгазеты”. Но, согласитесь, еще год назад таких материалов были д е с я т к и — в каждом номере... Зато теперь после долгого перерыва в газете появились имена В. Распутина, В. Крупина, С. Кара-Мурзы, С. Викулова, А. Паршева, Э. Лимонова, В. Дегтева, А. Зиновьева, И. Стрелковой, А. Панарина. Особенно значим отклик А. Панарина на теракты в Америке, опубликованный как п е р е д о в и ц а сразу же после 11 сентября. С удовольствием цитирую: “Неужто можно было рассчитывать, что ему (американскому истеблишменту. — А. К. ) все сойдет с рук, что, загоняя большинство человечества в гетто деиндустриализации и неоколониализма, он будет вечно пребывать в искусственном оазисе неправедно достигнутого благополучия?.. Те, кто обрекает на невыносимые условия мировую периферию, должны ожидать — боль и отчаяние этой периферии так или иначе ворвутся к ним... За недостойное поведение своей правящей элиты во внешнем мире американский народ ответил ценой собственного благополучия и спокойствия. Отныне будет так, и только так” (“ЛГ”, № 38, 2001).

Если бы журнал мог оперативно реагировать на события, мы поместили бы статью А. Панарина на своих страницах.

Конечно, ручаться за редакционную политику другого издания неосмотрительно. Тем более, что на нее, несомненно, будет оказано давление как извне, так и изнутри. Но не поддержать благое начинание, не откликнуться на призыв к сотрудничеству было бы близоруко. Да это и не по-русски!.. Не говоря уже о том, что изменение позиции такого органа, как “Литературная газета”, в перспективе имеет огромное значение. Ее аудитория — интеллигенция, а это наиболее эффективный проводник идей. Если бы удалось на первом этапе хотя бы заставить этих людей задуматься, подвергнуть сомнению либеральную догму, антинародную и антинациональную по своей сути, которую они усвоили в 80-е, да так и не решаются пересмотреть, несмотря на все происшедшее со страной — и с ними самими! — если бы удалось добиться хотя бы подвижки в их настроении, это имело бы далеко идущие последствия.

Ну вот и объяснились. Вы правы в одном: это нужно было сделать сразу же, публикуя рекламу “ЛГ”. Следовало оговорить: мы поддерживаем не прежнюю “Литературку”, а п о в о р о т в ее политике. За подсказку — спасибо. Но и Вам, дорогой наш читатель, хочется попенять: что же Вы так легко усомнились в “хранителе чистого источника”? Это после публикаций названных Вами “Избы”, “Раскола”, “Поэзии. Судьбы. России”. После десятилетней борьбы журнала, его авторов за достоинство и права русского народа, за национальную, за русскую Россию. Право же, нужно больше веры! И — не обижайтесь! — меньше “роковых” слов. Вы пишете: “Нет больше порыва ехать в редакцию”, а сами не то что едете — это механическое действие, — а посылаете взволнованное письмо. Значит, не порвалась Ваша духовная связь с журналом. И не могла порваться — из-за одной, пусть даже неудачной публикации, — если эта связь глубока и искренна. Уверен — Вы еще не раз придете в редакцию. И мы будем Вас ждать: люди, читающие наш журнал так заинтересованно, так страстно, нам особенно дороги.

Александр КАЗИНЦЕВ

П.Николаев • Из двустволки под ноги: «По моей земле не ходи!» (Наш современник N11 2001)

Из двустволки под ноги:

“По моей земле не ходи!”

Итак, свершилось: в земельном бастионе пробита еще одна брешь. По воле думского монолита, метко окрещенного в народе “ЕдиОТами”, земля становится т о в а р о м. И, стало быть, все теперь будет по формуле классиков: деньги—товар—деньги. Будет, как в песне: “...Все на продажу понеслось. Так что же с нами вдруг стряслось?” Маховик раскручен.

Нас, что называется, обули в лапти. И в прямом и в переносном смысле. Обули надолго — дай Бог не навсегда. В лапти стоптанные — не по размеру. Нам говорят: земли будут продаваться только “резервные”. Что за “резервные” — можно только догадываться. У нас в документах нет четкого разграничения о п р е д е-л и т е л ь н ы х понятий. По крайней мере, во времени. Сегодня они пахотные, завтра — резервные, сегодня — детские площадки, завтра — бензоколонки, сегодня на них стоят фабрики, заводы, завтра — их нет. Их купят и тут же снесут, разровняют. И это не гипербола, не преувеличение, ибо земля под ними, особенно в центре крупных городов, особенно в нашей первопрестольной, будет “вздута” (наверняка “вздута”) по стоимости за один квадратный метр в сотни раз дороже, чем сооружение, стоящее на ней.

Не верю в добропорядочность новых скупщиков и перепродавцов наших земель, наших недр, наших пространств. Да и кто они и откуда придут? Хорошо если они доморощенные, а если?.. Да что “если”? “Свои” тоже (и немало таких) имеют “двойное” гражданство. Кто даст гарантию, что другая страна не завладеет нашими территориями? Некуда будет ступить — закон на их стороне. Перекроют не только дороги к рекам, обнесут забором водохранилища — скупят за бесценок овраги, сделают их отстойниками нечистот, начнут извлекать из них бешеную прибыль. А о наших лесах и говорить нечего. “Процесс пошел...”

Недавно сосед мой, солидный, степенный и (сразу отмечу) не робкого десятка мужик, рассказывал: вышел погулять с собакой в чудесный лесок, а там... растут многоэтажные красавцы-дворцы. Выходит из темного леса... Нет, не медведь в кепке, и не охотник, и не буйнопомешанный, и не дух крестьянского поэта, не мужичок с ноготок. Выходит д е т и н а с новенькой ультрамодной двустволкой двенадцатого калибра. Стремительно вскинул, прицелился и... ахнул. Картечь под ногами вздыбила землю фонтаном. Детина (косая сажень в плечах, весом не менее двух центнеров) приблизился не спеша с дымящимися стволами, люто взглянул — собака взвыла, прижалась к ногам. Что, говорит, испугался? Правильно. В следующий раз пристрелю пса. А еще раз придешь — самого уложу.

Сосед рассказывал, а мне подумалось: “А что? И знать не будешь, как накатят, как на мушку посадят. За то, что к дому своему подойдешь. Выйдешь на прогулку и... не войдешь. Скажут: земля под домом, под твоей квартирой куплена, п р и-в а т и з и р о в а н а... Квартира? Квартира, то квартира, а земля под ней — отдельно. Метр ее квадратный в черте города, как и метр под заводом-фабрикой, стоит дороже метра квартирного. Не можешь выкупить — не подходи. Будет тоже, что и с собачкой”.

Конечно, лучше не думать об этом. Но думать приходится. Думать и действовать. Иначе, как говорила одна старушка, — к а ю к. Дождешься, домашешься — чур меня, чур, — а ты уж на улице. Нищий. Без роду, без племени.

Не пугаю, не угрожаю, просто советую: помните. Помните и знайте: алчность — страшная штука. Она имеет одну опасную особенность — стремительно разрастаться до вселенских размеров. Видели кадры с саранчой на Северном Кавказе? Хватились — поздно: все сожрала и перекинулась н е у д е р ж н о в другие районы. Выход один: не делать отмашек, искать (всем, всем, всем) противоядие — оптимальный, действенный способ борьбы.

Скажете: пока ищем — все сожрут, все подомнут, подгребут под себя. Начнут с городов — закончат деревней. А может, наоборот. Как знать. Известно одно: прожорливую саранчу, сбившуюся в стаи и ставшую на крыло, одними крыльями “кукурузников” не остановить...

А меж тем у нас, в Подмосковье, как нигде, “процесс пошел”. Нет, до масштабов саранчи ему еще далеко — расти да расти. До крыльев еще не дошло. Но ползучая напасть надвинулась, стягивая удавкой жизненное пространство. Из оборота посевных площадей выводятся тысячи гектаров. И это в Подмосковье, где земли на вес золота. Вопрос: для кого и зачем?.. Для избранных. Для тех, кто не может уже из-за своей тучности войти в парадный подъезд “элитных” московских домов — им нужны ворота необъятных размеров, хоромы же — особой витиеватости.

До второго чтения Закона нас успокаивали: чего боитесь? Все равно уже все продано. Мы же отсечем всяких там прихлебателей, желающих на халявину поживиться. Подумалось: кто же это “халявщики”? Крутые, которые давно возводят в Подмосковье дворцы, похожие на замки и крепости. А может... И вдруг осенило: какие “крутые”?! Те как строили, так и будут строить. Для них законы не писаны. На них работают “зеленые”. Не гуманоиды, не пришельцы и не защитники окружающей среды. На них работают доллары. И позеленевший от неимоверных перегрузок и горячего солнца наемный люд. А на халявину поживиться земельным наделом в пять-шесть соток хотят подмосковные старики, инвалиды, участники войны, стоящие в так называемых “льготных” очередях по несколько лет. Им, страждущим, очень хотелось проникнуть в суть ожиданий, понять — кто, от кого, чего ждет?

А мой близкий знакомый, написавший однажды письмо самому губернатору, так и не мог постичь, почему ему, фронтовику, инвалиду Великой Отечественной, проливавшему кровь за эту земельку, так и не выделили шесть соток под огородно-садовый участок. В его подмосковном районе выведены из оборота без малого четыре тысячи га, кирпичные монстры растут на пахоте, как грибы, а его “льготная” очередь, в которой он числился с “одна тысяча девятьсот девяносто четвертого года”, застыла, не двигаясь. Наконец дождался. Землю выделили. В мае двухтысячного, сразу после праздника Победы. В красивом березовом лесу, поблизости. На аллее ветеранов... Только измерялась она не сотками, а скупыми метрами — один на два. На очереди следующие. Тут уж никому не отказывают — деньги только клади. Тут уж Матушка продается по установленной таксе. А вы думали даром? Как бы не так. Но это к слову. Так сказать, частный штрих. Богатейшую страну с колоссально мощными ресурсами продают по частям. Продают по второму кругу. А народ, умный, работящий, талантливый — стремительно вымирает, освобождая кому-то пространство.

В стране, где все продается не только за деньги, но и за обещания, за посулы, за теплые места, за “зачеты в зачетках” и покупается за майки с портретами лидеров, да что говорить — за бутылку “черноголовки”, — в таких условиях призывы к совести и справедливости уже не срабатывают. Тут нужны иные формы — более гибкие, более подвижные, более эффективные. Вопрос: как скоро, кто, где и когда их найдет? И не только найдет, но и разбудит сознание, укажет и поведет. Было такое? Было. Ныне начался новый, более качественный виток. Нужно прозрение. Наступит ли такой момент истины?

Павел НИКОЛАЕВ

Б.Тарасов • Наши «старые» и «новые» силлогисты в зеркале мысли Достоевского (Наш современник N11 2001)

Борис ТАРАСОВ

Наши “старые” и “новые” силлогисты в зеркале мысли Достоевского

Спустя сто восемьдесят лет после рождения Достоевского о нем можно сказать словами Николая I о Пушкине (“умнейший человек России”) или отнести к нему рассуждение Гоголя о передовом человеке: “Передовыми людьми можно назвать только тех, которые именно видят все то, что видят другие (все другие, а не некоторые), и, опершись на сумму всего, видят все то, чего не видят другие”. Действительно, творческий опыт Достоевского, основанный на глубинном христианском человековедении, а не на абсолютизации каких бы то ни было относительных ценностей, ускользающих иллюзий прогресса или отдельных идей, оказывается гораздо глубже, шире и богаче наших собственных представлений о самих себе и должен, казалось бы, служить мерилом качественной оценки нынешних и достоверного предсказания грядущих общественно-исторических процессов. Однако на самом деле он в лучшем случае воспринимается лишь отвлеченно и словесно, а чаще всего проходит мимо сознания, не укладывается в него, выталкивается им, что характеризует нас с не совсем умной и передовой стороны. До сих пор остается невостребованным знание писателя о “внутреннем” человеке, о той реальной психологии людей, которая, подобно течению реки, способна снести, иначе говоря, скорректировать, снизить, исказить и в конечном итоге погубить “внешние” идеи, самые благородные помыслы (по известному изречению, хотели как лучше, а получается как всегда) или расстроить самые передовые математические расчеты (в политике, экономике, науке, обыденной жизни и в других областях).

В предлагаемой вниманию читателя статье, в основе которой тематика и отдельные извлечения из моей книги “Непрочитанный Чаадаев, неуслышанный Достоевский (христианская мысль и современное сознание)” (М., “Academia”, 2000 г.), речь идет об этом опережающем знании писателя, делающем его принципиальным собеседником и совопросником XXI века и, к сожалению, не учитываемом многими сегодняшними “передовыми” “революционными” деятелями в их рассуждениях о прогрессе, цивилизованном обществе, всеобщем мире, новом мышлении, научном знании, правах человека и т. д. и т. п.

Достоевский занимает уникальное место по всеохватывающей проникновенности и мощной силе провидческой мысли, хотя иногда приходится слышать высказывания, будто пророчества писателя носили относительный характер, что ему, дескать, и присниться не могли газовые камеры, концентрационные лагеря, массовые истребления людей и иные ужасы тоталитарных режимов. Да в том-то и дело, что “снились”. В черновых рукописях “Подростка” есть такой план “фантастической поэмы-романа: будущее общество, коммуна, восстание в Париже, 200 миллионов голов, страшные язвы, разврат, истребление искусств, библиотек, замученный ребенок. Споры, беззаконие, смерть”. В любом случае важнее не цифры и формы (хотя и они, как видим, указывались), а сам принцип закономерного перерастания утопии в геноцид, сокровенной метаморфозы гуманистических идей, таинственного перерождения любви к человечеству в ненависть к нему. Философская, публицистическая и художественная логика Достоевского остается до сих пор незаменимой проверкой для всяких, казалось бы, добрых идей, которые через неожиданные преобразования могут принести непредвиденное зло.

Нельзя не относиться, например, с глубоким почтением к постоянным обращениям многочисленных гуманистов, громко напоминающих о неотвратимом сползании современного мира в бездну экономических катаклизмов и ядерного апокалипсиса и настойчиво призывающих всех людей наконец-то облагородиться, остановиться в безудержной гонке вооружений и самоубийственном загрязнении окружающей среды, соединить усилия народов в деле упрочения незыблемого мира.

Один из таких уважаемых борцов за сохранение жизни на земле, кстати, особо почитавший автора “Бесов”, проницательно подчеркивал пророческую вездесущность его “фантастического реализма”: “Литература, которая обозначается словом “Достоевский”, все время впереди дожидается: вышли куда-то, пришли, а он уже здесь, Достоевский. Все время обнаруживаем, что он уже рассказал об этом...” Воистину так. Исходя из проникновенного исследования природы человека, тайно питающей плоды его истории, писатель, подобно гениальному шахматисту, далеко вперед просчитывал ходы развития разных идей и общественных процессов. Уж не считаете ли вы, как бы спрашивает он добросклонных защитников земного шара, что “новое мышление” можно по мановению волшебной палочки достать из кармана или учредить каким-либо декретом? И с чего вы вообще вообразили, задает он вопрос устами одного из своих героев, что человеку непременно надо благоразумно-выгодного хотения? Ему нужно самостоятельного хотения, которое может вылиться, например, в желание сладострастно покуражиться на краю гибельной бездны или в стремление утвердить как единственно верный свой вариант спасения человечества, что непременно вызовет зависть, раздоры, соперничество за лучшее понимание и монопольное возглавление “общего дела” и ускорит в конечном итоге падение в пропасть.

Если же перенести внимание на сферу товарно-денежных отношений и свободного рынка, который сейчас видится многим панацеей от всех бед и прежде всего прямым путем к удовлетворению не только насущных, но и иных, бесконечно разветвляющихся и утончающихся материальных потребностей, то и здесь приходится отвечать на опережающие вопросы Достоевского, во всяком случае учитывать их. Писатель считал, что полное и скорое утоление таких потребностей еще сильнее приковывает человека, незаметно для него самого, к узкой сфере умножения сугубо гедонистических форм существования, к культивированию многосторонних насладительных ощущений и связанных с ними бессмысленных и глупых желаний, привычек и нелепейших выдумок. Все это, в свою очередь, способствует в виде обратного эффекта нескончаемому наращиванию непросветленных материальных потребностей, беспрестанно насыщаемых разнородными вещами, что делает человека пленником собственных ощущений.

По Достоевскому, такой цикл не безобиден для нравственного состояния личности, поскольку утончает чувственный эгоизм человека, делает его неспособным к жертвенной любви, потворствует формированию разъединяющего людей гедонистического жизнепонимания. “И не дивно, что вместо свободы впали в рабство, — говорит один из героев “Братьев Карамазовых”, — а вместо служения братолюбию и человеческому единению впали, напротив, в отъединение и уединение... А потому в мире все более и более угасает мысль о служении человечеству, о братстве и целостности людей и воистину встречается мысль сия даже с насмешкой, ибо как отстать от привычек своих, куда пойдет сей невольник, если столь привык утолять бесконечные потребности свои, которые сам же навыдумывал? В уединении он, и какое ему дело до целого. И достигли того, что вещей накопили больше, а радости стало меньше”.

А вот и еще одна важная сторона сегодняшней жизни, где снова нам навстречу “выходит” Достоевский. Трудно переоценить те крайне важные усилия и первые шаги, которые направлены сейчас на преодоление юридического нигилизма, на закрепление гарантий прав человека и построение правового государства. И вместе с тем нельзя не задуматься над резкими словами писателя о несвятых святынях, под которыми он подразумевал нередко не совпадающую с подлинной формальную справедливость юридических отношений. Как и Пушкин, считавший, что “закон — дерево”, Достоевский полагал, что без органической веры в высшую смысловую справедливость бытия, которая “есть везде и всегда единственное начало жизни, дух жизни, жизнь жизни”, любые юридические теории и гуманистические идеи расползаются, как тесто, и теряют духовную разумность, готовы к перерождению и вымиранию. “Отсутствие Бога нельзя заменить любовью к человечеству, потому что человек тотчас спросит: для чего мне любить человечество?”

Думается, без ответов на подобные вопросы, связанные с наполнением “закона” “благодатью”, а повседневной жизни — отблеском абсолютного смысла, невозможно объяснить такие парадоксы, когда, например, крайняя демократия порождает и крайний деспотизм (отмеченная еще Платоном закономерность), когда высшие достижения культуры уживаются с самыми низменными проявлениями фашизма и расизма, а научно-технический прогресс сопровождается духовно-нравственным распадом.

1

В русле размышлений Достоевского находится данное полтора столетия назад Ю. Ф. Самариным и достаточно оригинальное определение революции как рационализма в действии, как формально правильного силлогизма, как абсолютной догмы, приговаривающей к смерти все, что с ней не сходится (сначала с помощью книг и журналов, а затем — штыков, топоров и вил). Конечно же, с тех пор информационные технологии и орудия практического осуществления формально правильных силлогизмов и абсолютных догм несказанно усовершенствовались (недавние бомбардировки Югославии лишь один из многочисленных примеров), но неизменными остаются сама схема и суть революционного рационализма. К его “невидимым” драматическим последствиям относится безоглядное отторжение всего, что составляет качественное содержание душевно-духовного состояния людей и что не вмещается в прокрустово ложе экономических силлогизмов, в догмы материалистических объяснений жизни, в образы овеществляющих и сниженных представлений о человеке.

Наши нынешние силлогисты почти с религиозным трепетом твердят о “цивилизованном мире” (речевой оборот, выполняющий в их устах ту же функцию, что и “светлое коммунистическое будущее” у силлогистов недавнего прошлого), не устают говорить о передовых реформах, отказываясь видеть в них не только оборотные, но и даже очевидно противоречивые стороны, не задумываясь о неизбежных и естественных последствиях общего хода жизни, не успокаивающего, а, напротив, провоцирующего завистливое соперничество, чванливую экстерьерную роскошь, амбициозные претензии. Однако в пылу неофитского первооткрывательства и наивно-пристрастной идеализации демократии, правового государства, рыночных отношений, материального благополучия за бортом сознания оказываются те процессы, которые по-своему формируют и обрабатывают духовно-психологический мир человека, укореняют его волю в низших этажах жизни, упрочивают и утончают своекорыстие, “темную основу нашей природы” (Вл. Соловьев) в рамках денежного абсолютизма, воинствующего экономизма, юридического фетишизма и сциентизма. В лучшем случае из уст сегодняшних государственных мужей, политиков и вслед за ними деятелей литературы и искусства можно услышать изредка охлаждающие слепой восторг коррективы — слова о том, что юридические гарантии несовершенны, но лучшего люди не придумали, что в демократических институтах достаточно зла, но зла наименьшего.

Однако при таком количественном подходе как-то забывается и не берется в расчет, что и наименьшее зло не может давать добрых всходов, способно в определенных обстоятельствах к неограниченному росту и ежесекундно творит условия, в которых формальное равенство оборачивается реальным неравенством, богатство порождает нищету, мир готовит войну.

И в этом отношении и процветающий терроризм, и активность тоталитарных сект, и коррупционный вал, и увеличение числа самоубийц и наркоманов, и рост фашистских настроений, и войны в центре Европы, и многое подобное на Западе не являются случайными и неожиданными, а оказываются вполне закономерным, дальним или ближним, ответом на сплошную материализацию человеческих желаний, на нравственный релятивизм законничества, на ту степень тайного или очевидного насилия, несправедливости, которая заключена в первоначальном накоплении капитала, его развитии и разнообразных (моральных, интеллектуальных, социальных, культурных) следствиях.

О слабости теории наименьшего зла и влиянии душевно-духовного состояния личности, формируемого теми или иными идеалами “цивилизованного общества”, на подспудное образование почвы для перерастания мира в войну проницательно писал Достоевский. Говорят, размышлял он, что мир родит богатство, но ведь только десятой доли людей. От излишнего скопления богатства в одних руках развивается грубость чувств, жажда капризных излишеств и ненормальностей, возбуждается сладострастие, провоцирующее одновременно жестокость и слишком трусливую заботу о самообеспечении. Болезни богатства, продолжал Достоевский, передаются и остальным девяти десятым, хотя и без богатства. Панический страх за себя сообщается всем слоям общества и вызывает “страшную жажду накопления и приобретения денег”. Утробный эгоизм и приобретательская самозащита умерщвляют духовные запросы и веру в братскую солидарность людей на христианских началах. “В результате же оказывается, что буржуазный долгий мир, все-таки, в конце концов, всегда почти сам зарождает потребность войны, выносит ее сам из себя как жалкое следствие... из-за каких-нибудь жалких биржевых интересов, из-за новых рынков... из-за приобретения новых рабов, необходимых обладателям золотых мешков, словом, из-за причин, не оправдываемых даже потребностью самосохранения, а, напротив, именно свидетельствующих о капризном, болезненном состоянии национального организма”.

Прослеживая внешне парадоксальную, а по сути закономерную цепочку превращения мира в войну, Достоевский настаивал, что никакие дружественные договоры и “новые порядки” не способны предотвратить катастрофу, если сохраняется “низкое” состояние человеческих душ, видимое или невидимое соперничество которых порождает все новые материальные интересы и соответственно требует скрытого разнообразия всевозможных захватов. В результате мирное время промышленных и иных бескровных революций, если оно не способствует преображению эгоцентрических начал человеческой деятельности, а, напротив, создает для них питательную среду, само подспудно накапливает враждебный потенциал и готовит грядущие катаклизмы. Ведь реальный ход вещей, заключал Достоевский, зависит не от технических успехов или законодательных усовершенствований, не от деклараций “нового мышления” или благих призывов к мирному сосуществованию, а от действительного состояния “внутреннего человека”, от своеобразия его побудительных принципов и направления воли, от влияния зависти, тщеславия, властных амбиций или капризов плоти и от способности противостоять им.

Именно нравственное состояние общества, усиление и укрепление или, наоборот, ослабление и преображение “темной основы нашей природы”, конкретное наполнение человеческих душ и реальные мотивы поведения, а не красивые абстрактные формулы и формальные общественные механизмы всегда служили для наиболее глубоких представителей русской литературы и религиозной философии истинным критерием оценки возможных перспектив развития человека и творимой им истории. Ясные христианские критерии сближали самых разных и даже полемизировавших между собой русских мыслителей и писателей в понимании стадии цивилизации как такой фазы в истории, в которой нравственная пружина ломается, а под покровом внешнего поддельного добра крепнут душевно-волевые опоры ветхого Адама, утончается и распространяется действие восьми “главных страстей”, или “духов зла” (гордости, тщеславия, сребролюбия, чревоугодия, блуда, уныния, печали, гнева). Отсюда единодушная оценка ими этой стадии как апокалиптической.

2

В одной из статей о Достоевском Вл. Соловьев сформулировал принципиальный вывод, который, можно сказать, совершенно не воспринимается интенсивно-поверхностным сознанием современного человека: “Пока темная основа нашей природы, злая в своем исключительном эгоизме и безумная в своем стремлении осуществить этот эгоизм, все отнести к себе и все определить собою, — пока эта темная основа у нас налицо — не обращена — и этот первородный грех не сокрушен, до тех пор невозможно для нас никакое настоящее дело и вопрос что делать не имеет разумного смысла. Представьте себе толпу людей слепых, глухих, бесноватых, и вдруг из этой толпы раздается вопрос: что делать? Единственный разумный здесь ответ: ищите исцеления; пока вы не исцелитесь, для вас нет дела, а пока вы выдаете себя за здоровых, для вас нет исцеления”.

Продолжая свою мысль, философ подчеркивал, что истинно плодотворное дело и духовный рост возможны лишь тогда, когда в природе и человеке есть положительные силы добра и света, которых нет без Бога. И неудивительно, что вопросы “что делать?”, задававшиеся не только Чернышевским, Л. Толстым или Лениным, получали на практике тупиковые ответы, ибо они ставились и решались в границах не только не преображенной, но все более темной основы человеческой природы. При отсутствии действительно положительных сил добра и света интеллектуальные лидеры оказывались в положении слепых поводырей, не способных увидеть скрытое иррациональное содержание рассудочных теорий, подспудные болезни здравого смысла, опасную активность невменяемого по отношению к собственной ограниченности разума, утопичность любых социальных преобразований при опоре на безумно-эгоистические начала деятельности людей.

Фундаментальная логика Вл. Соловьева совпадает с порядком мысли наиболее глубоких отечественных философов и писателей, которые предостерегают нас от очередных утопических проектов и новых исторических тупиков, как бы призывают вглядываться в корни происходящего и принимать абсолютно нетривиальные решения. Однако поворот головы именно в эту сторону, кажется, становится все проблематичнее.

Тем важнее прислушаться к голосу Достоевского.

Когда Достоевского называли психологом, он уточнял такое определение и говорил о себе как о реалисте в высшем смысле, исследующем глубины и законы человеческого духа. Художественную и философскую методологию писателя можно характеризовать как духоведение, в котором истинное значение психологических, политических, идеологических, экономических, эстетических и иных проблем раскрывается в сопоставлении с тем или иным основополагающим метафизическим образом человека, с его коренными представлениями о своей природе, ее подлинной сущности, об истоках, целях и смысле бытия.

Кто есть человек — продукт стихийной игры слепых сил природы, “свинья естественная”, как утверждает, например, Ракитин в “Братьях Карамазовых” и подобные ему персонажи в других романах? Если человек, со всеми своими духовными чувствованиями и нравственными страданиями, принимает себя, опираясь на материалистическое мировоззрение, лишь за мышь, пусть и “усиленно сознающую мышь” (так выражается герой “Записок из подполья”), тогда нелепо и нелогично надеяться на какое-то братство и любовь среди людей. (Человек произошел от обезьяны, следовательно, люди должны любить друг друга — так вслед за Достоевским иронизировал Вл. Соловьев над абсурдным силлогизмом, скрытым в основе утопического прожектерства всякого рода современных гуманистов, наивно, неправомерно и опасно сочетавших моральный нигилизм материалистического мировоззрения с утопическим человеколюбием.) Тогда естественно и логично ощущать или осознавать свою жизнь в категориях самосохранения и борьбы за существование, тайной вражды и скрытого взаимовытеснения, конкуренции и соперничества — в тех категориях, в которых собственно человеческие свойства личности, резко выделяющие ее из природного мира, такие, например, как милосердие, сострадание, праведность, утрачивают свою подлинную сущность и самостоятельную значимость, либо угасают за невостребованностью и ненадобностью, либо мыслятся, если воспользоваться известным эпиграфом к “Максимам” Ларошфуко, как переряженный порок, как некий условный адаптирующий и корректирующий механизм, который на своем уровне и в своей сфере играет роль, аналогичную той, что в психоанализе Фрейда выполняет прагматический принцип реальности по отношению к гедонистическому принципу удовольствия.

Если же человек воспринимает себя как образ и подобие Божие, тогда он удовлетворяет глубинную, более или менее осознанную потребность в не теряемом со смертью смысле своего существования, а все специфически человеческие свойства, слитые с памятью о Первообразе и его заповедях, становятся, полагал Достоевский, самостоятельной силой, способной преодолеть природный плен биологического отбора, превозмочь иго натуральных страстей, гедонистических склонностей, властных притязаний, господствующей конъюнктуры, своекорыстных расчетов, словом, тех свойств, которые в разной степени, форме и пропорциях торжествуют в миропредставлении и жизненной ориентации “усиленно сознающей мыши” и вносят катастрофические элементы энтропии, дисгармонии и разлада во взаимоотношениях людей. По его глубокому убеждению, от смутно ощущаемого или ясно осознаваемого ответа на главный вопрос о собственной сущности, с разной степенью отчетливости и вменяемости дающий о себе знать, зависит вольное или невольное предпочтение определенных ценностей, направление воли и желаний, та психологическая доминанта, которая в конечном итоге предустанавливает и активизирует идейный выбор или конкретный рисунок жизни, судьбу отдельной личности, целого народа, всего человечества. Ясно, отмечал он, что общество имеет предел своей деятельности, тот забор, о который оно наткнется и остановится. Этот забор есть нравственное состояние общества, крепко соединенное с социальным устройством его.

“Роковой и вековечный вопрос о необходимости понятия бессмертия души для прогресса”, — заключает Достоевский в результате раздумий о “тайне человека”, как бы соединяя проблемы религии и высокой метафизики с ходом эмпирической истории и конкретной деятельностью человека, выделяя в многомерной реальности христианства одно из его, так сказать, практических приложений. “Представьте себе, — замечал он в одном из писем, — что нет Бога и бессмертия души (бессмертие души и Бог — это все одно, одна и та же идея). Скажите, для чего мне тогда жить хорошо, делать добро, если я умру на земле совсем? Без бессмертия-то ведь все дело в том, чтоб только достигнуть мой срок, и там хоть все гори. А если так, то почему мне (если я только надеюсь на мою ловкость и ум, чтоб не попасться закону) и не зарезать другого, не ограбить, не обворовать, или почему мне если уж не резать, так прямо не жить на счет других в одну свою утробу?”

Опыт, однако, показывает что именно “эмпирики” и прогрессисты (архитекторы и прорабы как “социалистического”, так и “капиталистического” Вавилона), уповающие на разум или науку, здравый смысл или прагматизм, частную или общественную собственность, информационную или биологическую революцию, “шведскую” или “американскую” модель социального устройства, склонны игнорировать роковой и вековечный вопрос, не замечать его значения для сохранения не только их же собственных ценностей, “прав человека”, “социальной справедливости”, “гуманизма” и т. д. и т. п., но и вообще жизни на земле.

Между тем реальный ход вещей определяется не столько изобретаемыми идеологическими теориями или изменяющимися социальными институтами, научными открытиями или промышленными достижениями, сколько содержанием скрытых в них ценностей и установок сознания, своеобразием нравственных принципов и мотивов поведения, влияющих по ходу жизни на взращивание высших свойств личности или, напротив, препятствующих этому.

Необходимо отметить, что и в более широкой, общедуховной, и в конкретно-практической постановке обсуждаемые проблемы всегда стояли в центре особого внимания русских писателей и мыслителей. Еще Гоголь писал о “высшей битве” — не за временную свободу, права и привилегии, а за человеческую душу, отсутствие порядка в которой не заменят никакие конституции и которой для ее исцеления необходимо вернуть забытые и отвергнутые святыни. “Высшее начало”, “высшее состояние”, “высшее искусство” — только в подобных вертикальных понятиях, долженствующих активно организовывать горизонталь личной и социальной жизни, видел Гоголь, раскрывавший бездну человеческого падения, спасение для людей.

Для Достоевского же “роковой вопрос” стал самым главным и решающим. В письме Н. А. Любимову, говоря не только о социалистах, но и о всяких иных реформаторах, строителях всевозможных модификаций Вавилонской башни, опирающихся (по логике Великого инквизитора) на “низкое происхождение” человека, на объяснение “снизу”, на использование его духовной немощи и соответственно принижения всего высшего, “низведения человечества до стадного скота”, он подчеркивал: “Вопрос ставится у стены: “Презираете вы человечество или уважаете, вы, будущие его спасители?” И все это будто бы у них во имя любви к человечеству: “Тяжел, дескать, закон Христов и отвлеченен, для слабых людей невыносим” — и вместо закона свободы и Просвещения несут им закон цепей и порабощения хлебом”.

Именно сосредоточенность (все более слабеющая из-за непримиримости между “объяснениями сверху” и “объяснениями снизу” и тотального господства последних) на вопросе “у стены”, стремление прояснить в “гуманистических”, “социалистических”, “политических”, “экономических” и любых других идеях и установках сознания своеобразие сокрытых в них сниженных представлений о человеке и обольстительных вариантов рабства, качества авторитетных ценностей и ведущих мотивов поведения и позволяло писателю, по его собственным словам, “пророчить факты”, предсказывать невероятные для многих общественные метаморфозы и, следовательно, быть подлинным прагматиком.

Эти важнейшие “невидимые” проблемы зависимости хода жизни от конкретного содержания и реального состояния изначальных свойств человеческой природы, от всегдашнего хода страстей, от порядка (или беспорядка) в душе, от действия (или бездействия) нравственной пружины уходят из поля зрения социально-экономических идеологов всякого времени и любой ориентации. Потому-то и оказался таким легким и безболезненным переход “коммунистов” и “консерваторов” в “демократы” и “реформаторы”, что их объединяет объяснение человека “снизу”, механико-материалистическая платформа в обезличенном представлении о человеке как о “кукле”, игрушке “производственных отношений”, “рынка”, “невидимой руки” Адама Смита и т. п., неизжитый и тесно связанный с “низким” пониманием личности рационалистический революционаризм.

Между тем текущий революционный рационализм “забывает”, что утилитарные и гедонистические ценности “цивилизованного мира” производят такую огранку человеческой души, при которой незаметно атрофируется ее “высшая половина”, а воля попадает в тюрьму духовного материализма и своекорыстия. В результате возникают как бы неожиданные парадоксы, в границах которых незаметно дискредитируются гуманистические и демократические лозунги, под угрозой оказываются и права человека, и рынок, и всякие реформы, разум оборачивается безумием, а новое мышление чревато новым варварством.

На самом же деле, как убеждает нас и Достоевский, никаких парадоксов нет. Насильственная прикованность наслаждающейся и лишь функционально востребуемой личности к ближайшим целям усекает ее до способности вписаться в отлаженный механизм потребностей производства, партии, государства, профессиональной группы и воспринимать многокрасочно-таинственный мир в понятно-серых тонах вещественной пользы.

Однако невостребованность метафизических глубин в условиях трезвого расчета, формального общения и механического наслаждения как бы симметрично, с той же односторонностью и ограниченностью, компенсируется иррационалистическими подменами, влечением к необузданному, примитивному, непонятному, развитием сферы чувственного и инстинктивного, восприимчивостью к публичным сенсациям и эксцентрическим зрелищам. В обстановке причудливой, но закономерной взаимосвязи формируется рассудочно-трезвая по видимости, но глубоко иррациональная и противоестественная по сути обыденная жизнь, в которой часть принимается за целое, поверхностное — за глубокое, моментальное — за вечное, ничтожному придается значение великого, вещи одушевляются, а одушевленные существа превращаются в бездушные механизмы. В атмосфере стереотипных мыслей и расхожих лозунгов, фарисейского морализаторства и социальной мимикрии, скрытой зависти и неосознанного подражания людям успеха и моды обращение к “общественному мнению” оказывается фикцией народного волеизъявления, а патетика “общего блага” превращается в ловкое балансирование между эгоистической направленностью жизни и гипертрофированной аффектацией; в смешении, путанице и девальвации слов и понятий театральный жест заменяет подлинное чувство, нервное возбуждение — реальное переживание, конъюнктурная демагогия — истинное высказывание, вялая гуманитарность — настоящий гуманизм.

Такова действительная наполненность духовного состояния современного общества, оставляющая словесную шелуху от призывов к нравственности, миру и совершенствованию.

Вследствие наивно-пристрастной идеализации социально-интеллектуального минимализма подобные закономерности и стоящие за ними проблемы вольно или невольно отсекаются соответствующими догмами. И напрасно удивляются архитекторы и прорабы перестройки, сменившие старые силлогизмы на новые: хотели как лучше, а получается как всегда. На самом деле нет ничего странного в том, что в настоящее время на свой лад снова воспроизводится модель “Бесов”, что сегодняшние Степаны Трофимовичи Верховенские как бы неожиданно для себя порождают собственных Петруш, что теперешний демократический новояз вряд ли уступает своими перевертываниями смыслов коммунистическому, описанному Оруэллом. Ведь именно в отсеченной зоне происходит незримая инкубация тех самых процессов, которые неподвластны поверхностной социально-политической риторике и силлогистике, не охватываются реформаторским сознанием или цензурируются им, но формируют живую душу живого человека.

Между тем фундаментальные противоречия движения по столбовой дороге “всего цивилизованного человечества” уже давно стали предметом пристального внимания его наиболее вдумчивых представителей. Не тех, кто, подобно Фукуяме с его нашумевшей статьей “Конец истории?”, проповедует планетарный триумф либеральной демократии как “окончательной рациональной формы общества”, где якобы “решены все прежние противоречия и удовлетворены человеческие потребности”, где господствуют экономические интересы, отсутствуют идеологические основания для серьезных конфликтов и создаются предпосылки для мирного сосуществования людей. А тех, кто, подобно Питириму Сорокину, размышляет, напротив, о подспудных и в конечном счете губительных проявлениях невнимания к “роковому вопросу” и о сниженных представлениях человека о самом себе. Выдающийся американский социолог русского происхождения в книге “Человек, цивилизация, общество” (М., 1992) раскрывает общую атмосферу “цивилизованного общества”, где рационализм и эмпиризм становятся верховными судьями достоверности опыта и истины, а утилитаризм и гедонизм — единственными критериями добра и зла. Постепенно и постоянно сужающийся прагматизм, отделенный от высших религиозных, этических и эстетических ценностей, трагически ограничивает мир социально-культурных значений и личность в потоке прозаических интересов и эгоистических желаний. Параллельно в таком контексте распространяются “презирающие” человека концепции, где он предстает животным организмом и поведенческим агрегатом стимулов и реакций, условных и безусловных рефлексов (без разума, совести, воли), психоаналитическим “мешком”, наполненным физиологическими стремлениями под контролем либидо, пищеварительных или экономических потребностей. П. Сорокин показывает и доказывает, что все духовное, идеалистическое, бескорыстное, святое, благородное постепенно сводится к заблуждению, невежеству, идиотизму, лицемерию, скрывающим “низкое происхождение” основных поведенческих мотивов. Истинные нравственные понятия воспринимаются в лучшем случае лишь как “идеологии”, “рационализации”, “красивые речевые реакции”, маскирующие стяжательские мотивы и плутократические интересы индивидов и групп. В подобной антропосфере юридические нормы в силу своей условной и релятивистской природы неизбежно деградируют, становятся еще более необязательными и относительными, все чаще начинают выполнять роль своеобразной пудры и дымовой завесы для осуществления эгоистических и гедонистических потребностей, открывая через демагогию путь “праву сильного”. Главный принцип нашего времени, подытоживает П. Сорокин, может звучать так: “Допустимо все, что выгодно”. Когда общество освобождается от Бога и Абсолюта и отрицает все связующие его нравственные императивы, то единственной действительной силой остается сама физическая сила.

Характерно, что именно главный принцип нашего времени (без малейшего внимания к его последствиям) оказывается привлекательным для одного из экономических силлогистов, задавшегося в начале перестройки “революционной” целью “внедрить во все сферы общественной жизни понимание того, что все, что экономически неэффективно, безнравственно и, наоборот, что эффективно — то нравственно”. По его убеждению, основной причиной воровства, взяточничества, махрового бюрократизма, всякого рода потаенных аморальных льгот, человеческой озлобленности оказывается не свободный выбор личности, ее нравственная вменяемость, наличие или отсутствие совести, а “экономически неэффективная обстановка всеобщего дефицита”.

Поразительно, но вся эта логика почти буквально повторяет, демонстрируя типологическое единство определенного рода сознания и сниженных представлений о человеке как о “фортепьянной клавише”, ход размышлений Лебезятникова и Лужина в “Преступлении и наказании”. Лебезятников провозглашает лозунг экономически эффективной нравственности: “Благородное”, “великодушное”, — все это вздор, нелепости, старые предрассудочные слова, которые я отрицаю! Все, что полезно человечеству, то и “благородно”!”

Однако наши новые силлогисты столь увлечены своими выводами, что им и в голову не приходит проследить начала и концы собственного панэкономизма и развитие скрытого в нем образа человека. Еще в Верховном Совете СССР передовые бойцы перестройки подготавливали ретроградное общество к рынку так: “Чтобы бороться и добывать себе пищу, звери имеют когти и клыки. А наши когти и клыки это собственность...” В отличие от респектабельных теоретиков, весьма популярная газета в залихватском ерничестве обнажает свое понимание сущности человека и доводит до логического конца его интенции: “Изгнанный из эдемского рая, он озверел настолько, что начал поедать себе подобных — фигурально и буквально. Природа человека, как и всего живого на земле, основывается на естественном отборе, причем на самой жесткой его форме — отборе внутривидовом. Съесть ближнего!”

Именно в таком представлении о человеке коренятся глубинные причинно-следственные связи между нравственной пружиной, социальными изменениями в обществе и “забором”, на который оно наткнется.

А “роковой вопрос”, вопрос “у стены”, самый главный и решающий выбор человечества, наиболее вытеснен узкими рамками сегодняшнего дня и злободневной конъюнктуры и не задерживается в сердцах и умах идеологических силлогистов и социально-экономических прагматиков. Интенсивные и мощные, но принципиально ограниченные и плоские интересы современного эгоцентрического сознания порабощают человека “хлебом”, подчиняют его “закону цепей”, затрудняют путь к свободе и Просвещению. По Достоевскому, забвение своей “высшей половины”, образа Божия, есть болезнь (люди больны своим здоровьем, то есть утилитарной рассудочностью, иррационально оборачивающейся духовными и историческими провалами), без лечения которой в конце концов неизбежно торжествует “скотство” и “языческие фантазии”.

3

В историческом процессе Достоевский обнаруживает фундаментальный парадокс, согласно которому сознательное, бессознательное или даже воинственное, насильственное забвение идеального измерения бытия и божественного происхождения человека при одновременно автоматически необходимой опоре на так называемые “реалистические” основания, здравый смысл или разумный эгоизм умаляет высшесмысловые цели существования людей, ослабляет их связи с землей и друг с другом. Тогда место абсолютного идеала как гаранта Цели и Смысла занимают его суррогаты и идолы, “деревянные, златые или мысленные”, по словам одного из персонажей “Братьев Карамазовых”, появляется обманчивая вера во временные и относительные ценности — в науку, в деньги, в гражданское общество, в свои собственные силы, в прогресс, в построение очередной Вавилонской башни, социального муравейника, превращающегося в курятник, хрустального дворца, оборачивающегося “парикмахерским развитием”. Подобные метаморфозы и снижающие, вульгаризирующие исторические модификации в логике Достоевского как бы заранее запрограммированы тем, что любой “естественный”, изобретенный эмансипированным разумом, идеал оказывается поверхностным и грубым, не только не преображает эгоцентрическую природу человека, но зачастую маскирует, утончает и усиливает ее разрушительные свойства, а потому попытки его реализации не прерывают, а нередко и разветвляют цепочки господствующих в мире зла и безумия.

Таким образом, прошлое, традиция, историческая память сохраняют в сознании идеалы, ценности, вершины, взирая на которые человек не проваливается в рассудочно-эмпирическую пустоту настоящего, лишенного древнего содержания, не утрачивает способность этически относиться к действительности и подниматься к доступным ему ее высотам. Потому так настаивал Достоевский на необходимости не забывать образ Христов, что внутреннее присутствие далекого безусловного в религиозных канонах или народных обычаях, в философских школах или семейных преданиях помогает человеку не утратить окончательно живое ощущение одухотворяющей трансцендентной связи с “мирами иными” и поддерживает силы “высшей половины” его существа.

Выступая как своеобразный посредник между современностью и вечностью, как носитель непреходящих ценностей, выводящих человеческое существование из узкой прикованности к настоящему в большой план мира, историческая память, по мысли Достоевского, становится и своеобразным познавательным инструментом, расширяющим и углубляющим понимание текущей действительности. По его опыту, верное восприятие настоящего достигается только с полнотою исторических воспоминаний, когда открывается подлинная генеалогия явлений, их корневая взаимообусловленность и истинная качественная определенность. Постижение же при обзоре разных эпох неизбывных мотивов и постоянных величин человеческого поведения, не зависящих от смены социально-политических условий, позволяет методологу высшего реализма видеть изнаночную сторону всякого социального прожектерства и революционных преобразований жизни.

Достоевский был одним из самых резких и принципиальных критиков утопического просветительского сознания, в лоне которого развивались социалистические проекты и невнятные гуманистические теории и в котором идеи справедливости, свободы, равенства и братства, взаимного уважения и любви причудливо сочетались с принижением образа человека как “подобия Божия”, с моральным и историческим нигилизмом, что автоматически сопровождалось возвышением “естественного человека”, сужением духовного горизонта до узко материалистических пределов бытия, акцентированием его рационалистических, гедонистических, прагматических сторон в настоящем времени.

Своеобразная вражда к прошлому и даже борьба с ним оказались внутренне необходимыми условиями для изменения системы ценностных координат и картины мира, после чего только стало возможным внедрение новых установок сознания, особое акцентирование позитивистски наблюдаемых и математически исчисляемых пластов бытия, выделение и укрепление связанных с этими пластами духовно-психологических сил. “Никаких внешних авторитетов какого бы то ни было рода они не признавали, — писал Энгельс о просветителях. — Религия, понимание природы, общество, государственный строй — все было подвергнуто самой беспощадной критике, все должно было предстать перед судом разума и либо оправдать свое существование, либо отказаться от него. Мыслящий рассудок стал единственным мерилом всего существующего... Все прежние формы общества, государства, все традиционные представления были признаны неразумными и отброшены как старый хлам; мир до сих пор руководился одними предрассудками, и все прошлое достойно лишь сожаления и презрения...”

В “Братьях Карамазовых” юный социалист-нигилист Коля Красоткин, признающий только естественные науки, квалифицирует всемирную историю как “изучение ряда глупостей человеческих, и только”. Инстинктивную нелюбовь к истории всякого рода общественных новаторов, реформаторов, гуманистов, позитивистов и утопистов один из персонажей “Преступления и наказания” объясняет тем, что ее противоречивое богатство, соотносящееся с непредсказуемо неоднозначными волеизъявлениями свободной и греховной натуры человека, не влезает в отвлеченные схемы, рожденные в их “математической голове”: “С одной логикой нельзя через натуру перескочить! Логика предугадает три случая, а их миллион! Отрезать весь миллион и все на один вопрос о комфорте свести!”

Достоевский фиксирует драматические отношения между сознанием и жизнью, разумом и историей, когда мыслящий рассудок, соответствующий лишь, как выражается герой “Записок из подполья”, 1/20 всех совокупных сил человека, становится верховным судьей мира, единственным мерилом всего существующего и превращается тем самым в своеобразного революционера, разрывает связь времен, как бы делает бывшее небывшим, уничтожает прошлое, отторгает неподвластные его компетенции “миллионные” реальности и очищает место для проекции угадываемых им “случаев” на все сто процентов бытия.

Рационалистический революционаризм принимал на русской почве крайне радикальные и экстремистские формы, ибо трагически столкнулся со своим самым принципиальным противником — глубоко укорененным в русской истории и народной памяти православным сознанием. Действительно, общие начала, абсолютные догмы, формально правильные силлогизмы, составленные из посылок Ламетри, Кондильяка и Гольбаха, Бюхнера, Фогта и Молешотта, Кабэ, Оуэна и Фурье, Писарева, Чернышевского и Белинского, Бакунина, Нечаева и Маркса, осуждали на смерть прежде всего то, что принципиально не укладывалось в схемы атеизма и социализма, позитивизма и материализма, в представления о человеке как об усиленно сознающей мыши и усовершенствованной обезьяне и тем самым более всего мешало их самоутверждению и торжеству, экстенсивному развертыванию в социальной жизни.

Таким образом, в числе существенных помех оказалась и та часть русского народа, которая сохраняла историческое самосознание и память о прошлом, в котором, помимо, как выражались персонажи Достоевского, “глупостей”, политических неурядиц и экономической нищеты, сберегались идеалы добра, красоты и истины, высшие представления о человеческой личности, что и спасало нацию в годину суровых испытаний и страданий. Поэтому необходимо было взять скатерть с четырех сторон и стряхнуть ее, превратить русскую историю в tabula rasa, обрезать все корни и традиции, связывающие ее с современностью, чтобы на пустом месте, без корней и традиций, стала возможной своеобразная перестройка сознания, прививка проросших на иной исторической почве новых идей. Воспроизводя логику радикальных социальных реформаторов, Достоевский писал: “Образование же народа мы оснуем и начнем, с чего сами начали, то есть на отрицании им всего его прошлого и на проклятии, которому он сам должен предать свое прошлое... Он застыдится своего прежнего и проклянет его. Кто проклянет свое прежнее, тот уже наш, — вот наша формула! Мы ее всецело приложим, когда примемся возносить народ до себя. Если же народ окажется неспособным к образованию, то — “устранить народ”.

К несчастью, пророчества Достоевского в двадцатом веке сбылись с буквальной точностью. Устранялись как раз те характерные сословия русского народа, которые не хотели и не могли подвергаться исторической амнезии и образовываться по-новому. В революционный период методично изгонялись, репрессировались и уничтожались именно те слои духовенства, крестьянства, интеллигенции, дворянства, люди долга и чести, в личностной основе которых лежало христианское мировоззрение, абсолютные ценности и тысячелетние традиции.

Отмеченная несовместимость и вытекающие из нее противоречия как бы иллюстрируют мысль Достоевского о действительных причинно-следственных связях исторического слома в России. Именно забвение и разрушение органического уклада религиозной, культурной, социальной, экономической жизни создавало в России питательную среду для искусственного заимствования чужеродных идей и их последующей нигилистической трансформации. Говоря об одном из важных проявлений подобной метаморфозы, о террористической деятельности Нечаева, Достоевский подчеркивал ее историко-генетическую связь с западничеством, оторванным от основополагающих народных традиций.

Террористы в “Бесах”, молодые революционеры из “Подростка”, демонические персонажи типа Версилова, Ставрогина, Раскольникова, Свидригайлова — все они отрицают абсолютные идеалы и традиционные ценности, оказываются вырванными из преемственной почвы, противопоставляются другим и изолируются от них. Люди без корней и исторической памяти, они лишаются того самого воздуха, который, если воспользоваться образом Канта, служит опорой крыльям голубки и спасает ее от падения в пустоту, и не могут положительно вписаться в действительность. Генеалогически Достоевский возводит их в пушкинской речи к образам Алеко и Онегина, “русским скитальцам”, оторвавшимся от многовековой мудрости, незыблемых твердынь и святынь, а потому уносимым, подобно былинкам, всяким новым идейным поветрием (будь то “мировая гармония” или система Фурье) к поспешному изменению и переустройству мира, оборачивающемуся кровью и запертой дверью. Ибо реальная ценностно-психологическая доминанта, управляющая их поведением и избирательностью памяти, вращается вокруг безоглядного самоутверждения, воли к власти, поиска все более острых наслаждений. В свою очередь, такая доминанта предполагает своеобразное блокирование “бесполезных”, исторических и этико-эстетических аспектов памяти, связанных с высшесмысловыми бытийными вопросами, которые ослабляли бы ее силу и служили помехой для ее полновесной реализации. На более конкретном уровне примечательно, например, что Карамазов-отец, отторгнутый от всякого долженствования по отношению к жизни, не помнит даже, где похоронена его жена, что обусловлено ведущей гедонистической установкой его сознания, для эффективной реализации которой требуется умаление и забвение мешающих ей, особенно противоположных по направлению и содержанию, воспоминаний (а в забываемое попадает то, что и составляет своеобразие человеческого как человеческого).

У Достоевского встречается и другой тип беспамятливого нигилиста, суженный исторический горизонт которого исключает не только все святое и прекрасное, этически и эстетически значимое, но и какие бы то ни было проблемы, выходящие за пределы самых непосредственных материальных интересов и плоского рассудка, целесообразной реакции на внешние раздражители и адаптации к складывающимся обстоятельствам. Постоянная прикованность к ближайшим целям ограничивает коридор сознания и памяти только тем, что служит удовлетворению и утончению материальных условий существования, которые незаметно подчиняют себе все проявления бытия и превращаются в некую псевдогуманистическую цель человеческого развития. Непрерывное сведение высокого потенциала и содержания духовной деятельности к утилитарному знанию и техническому умению приводит к постепенному равнодушию или даже скрытой враждебности к подлинной культуре, поскольку она не служит совершенствованию производства и комфорта. Происходящее при этом забвение устоев и традиций способствует растворению и подмене сохранявшихся в них нравственных понятий, противостоящих энергии распада. У дельцов-прагматиков Ракитина, Лужина или Гани Иволгина понятия пользы, выгоды, здравого смысла как бы подчиняют себе и уничтожают благородные свойства человеческой личности.

В духоведении Достоевского сниженное представление о человеке, укороченный психологический горизонт, обескровленная историческая память, превращающие существование без действенных духовных воспоминаний в плоский круговорот, в котором нет опоры, кроме присутствующей в данный момент и чуждой глубокому смыслу непосредственной жизненности, в утилитарно-гедонистическую жвачку, обезличивают личность, а народы преобразуют в массы, живущие сегодняшним днем, управляемые и взаимозаменяемые.

По наблюдению Достоевского, подобные закономерности хорошо усвоили всякого рода властители, манипуляторы общественным сознанием, которые внедряют в восприятие людей необходимый образ человека для управления психикой, изображают его таким, каким им выгодно его видеть, выдают уже искаженного манипуляцией одномерного человека за “настоящего” и “истинного”. Так, Великий инквизитор предлагает проект социальной гармонии, основанный якобы на трезвом знании природы человека, на убеждении, что истинным двигателем его поведения являются низшие душевные качества. Пресловутая мудрость Великого инквизитора заключается в искусной демагогии, позволяющей ему игнорировать в личности все высшее и сокровенное и, вызвав взаимное движение примитивных страстей и сниженных запросов, превратить людей в несмышленых рабов, послушную коллективную массу, в “тысячемиллионное стадо”. Метаморфоза превращения личности в элемент стада, лишенный самостоятельной воли, духовных устремлений, идеальных целей, предполагает опять-таки своеобразную историческую амнезию, забвение прошлого, живая и действенная память о нравственных ориентирах которого препятствовала бы подобной метаморфозе и оживляла бы в сознании высшесмысловые аспекты бытия. Отсюда и та необходимая взаимозависимость, при которой сокращение горизонта исторической памяти и искоренение традиционных ценностей (прежде всего связанных с образом Христа) сопровождаются через умаление личности внедрением идеологии “тихого, смиренного счастья по мерке слабосильных существ”, пестованием сиюминутных нужд настоящего, примитивного блаженства муравьиного ковыряния в материальных низинах жизни.

Сходный механизм блокирования исторической памяти, погашения личности, забвения ее высших свойств, напоминающих о них источниках и традициях при одновременной сосредоточенности на настоящем, на младенчески простодушном наслаждении его материальными благами, Достоевский показывает и в “шигалевщине”, дающей еще один вариант стада. Шигалев в “Бесах” излагает основанную на естественных данных теорию, по которой уже на свой лад, посредством перевоспитания целых поколений и ряда перерождений люди должны достигнуть “первобытной невинности, вроде как бы первобытного рая, хотя, впрочем, и будут работать”. Еще одна модификация “единого стада”, с аналогичными закономерностями его формирования, раскрывается Достоевским и в “Зимних заметках о летних впечатлениях”, где он излагает свои впечатления от посещения международной промышленной выставки в Лондоне, а говоря шире — по сути, размышляет о стадиальном переходе, если воспользоваться противопоставлением Шпенглера, от культуры накапливающей, хранящей и активно использующей сведения о прошлом, сохраняющей неповторимое историческое лицо каждого народа, к единообразной технократической цивилизации.

Достоевский был убежден в том, что излишнее уважение к текущей минуте, всепоглощающий интерес к событиям внешней, деловой поверхности жизни, усечение истории до цитаты в пользу современного воззрения как бы расчеловечивают человека, ограниченного тогда лишь данным моментом времени и связанного с совокупностью всего одним только законом рождения и тления, удовольствия и неудовольствия, выживаемости и выгоды. Напротив, причастность к нравственно авторитетной традиции охватывает все то, что не является биологически наследуемым, составляет историческую субстанцию человеческого бытия, одухотворяет и объединяет людей.

Для Достоевского народы в такой же мере существа нравственные, что и отдельная личность. Их воспитывают века, оставляющие в душах людей могучие впечатления и всесильные воспоминания, которые передаются из поколения в поколение, формируя единство национального самосознания, его высшие стороны и созидательное энергетическое поле. По его мнению, именно от проясненности в сознании самого высокого и самого глубокого жизненного опыта всех поколений, а не только от научных знаний и процветающей экономики зависит подлинно плодотворный результат любого дела.

С точки зрения Достоевского, политическое, экономическое, культурное, научное развитие и успехи каждой нации получают реальное содержание и подлинное значение при единении людей во имя общего нравственного идеала, а не для “спасения животишек” и господства такого жизнеощущения, которое можно охарактеризовать словами “после меня хоть потоп”. В историческом плане, продолжает он свою мысль, общественные учреждения и гражданские установления проистекали из религиозных традиций, отрыв от которых и забвение которых иссушает сами эти учреждения и установления. “При начале всякого народа, всякой национальности идея нравственная всегда предшествовала зарождению национальности, ибо она же и создавала ее. Исходила же эта нравственная идея всегда из идей мистических, из убеждения, что человек вечен, что он не простое земное животное, а связан с другими мирами и с вечностью. И как только после времен и веков (потому что тут тоже свой закон, нам неведомый) начинал расшатываться и ослабевать в данной национальности ее идеал духовный, так тотчас же начинала падать и национальность, а вместе падал и ее устав и померкали все те гражданские идеалы, которые успевали в ней сложиться”.

Именно крепость духовного идеала, считал Достоевский, позволила русскому народу перенести страдания татаро-монгольского ига, Смутного времени или крепостного права. Укорененность в культурно-исторической и бытовой почве, сформированной христианскими традициями и ценностями, объединяет при всей разнице характеров, воспитания, образования и те человеческие типы, которые он противопоставляет “русскому скитальцу” и душевная просвещенность которых позволяет им освободиться из эгоцентрического плена, определить, на какие, темные или светлые стороны души опираются разные явления жизни, прерывать цепочку зла на своем участке бытия и сохранять “правильное движение вещей”. Это летописец в “Борисе Годунове”, беспристрастность и безошибочность суждений которого обеспечивают критерии совести, или так называемые простые герои “Капитанской дочки”, берегущие честь смолоду и покорные своему долгу. Особое внимание он уделяет любимой пушкинской героине, Татьяне Лариной, видевшей в любви не только гедонистическую сторону, но и гармонию духа, не достижимую за счет несчастья другого человека. Несмотря на отчаяние и драму, продолжает Достоевский, в ее душе имеется твердая и незыблемая опора, которая построена из “воспоминаний детства, воспоминаний родины, деревенской глуши, в которой началась ее смиренная, чистая жизнь, — это “крест и тень ветвей над могилой ее бедной няни”. О, эти воспоминания и прежние образы ей теперь всего драгоценнее... они-то и спасают ее душу от окончательного отчаяния — тут целое основание, нечто незыблемое и неразрушимое. Тут соприкосновение с родиной, с родным народом, с его святынею”.

Характерно, что этико-эстетические аспекты памяти оживлены и действенны у тех героев Достоевского, которые озабочены высшим смыслом своего и вообще человеческого существования, чьи интересы не растворены в узких пределах текущего момента, с его целесообразным функционализмом, гедонистическими или прагматическими потребностями и чье сознание силится понять себя в большом времени, в историософском масштабе, в диалоге равноправных личностей и разных эпох, в связи прошлого, настоящего и будущего, что и создает условия для самобытия человека в настоящем и его осмысленного участия в вечном бытии.

4

Вопросы, связанные с пирровыми победами человека в истории, с парадоксальной зависимостью между интеллектуальными достижениями и нравственным онемением, не переставали волновать Достоевского в течение всей его жизни. Говоря о грядущих гигантских результатах науки и техники в деле преобразования и подчинения природы, он спрашивал в “Дневнике писателя”: “Что бы тогда сталось с людьми? О, конечно, сперва все бы пришли в восторг. Люди обнимали бы друг друга в упоении, они бросились бы изучать открытия (а это взяло бы время); они вдруг почувствовали бы, так сказать, себя осыпанными счастьем, зарытыми в материальных благах; они, может быть, ходили бы или летали по воздуху, пролетали бы чрезвычайные пространства в десять раз скорей, чем теперь по железной дороге; извлекали бы из земли баснословные урожаи, может быть создали бы химией организмы, и говядины хватило бы по три фунта на человека, как мечтают наши русские социалисты, — словом, ешь, пей и наслаждайся. “Вот, закричали бы все филантропы, — теперь, когда человек обеспечен, вот теперь только он проявит себя! Нет уже более материальных лишений, нет более заедающей “среды”, бывшей причиною всех пороков, и теперь человек станет прекрасным и праведным! Нет уже более беспрерывного труда, чтобы как-нибудь прокормиться, и теперь все займутся высшим, глубокими мыслями, всеобщими явлениями. Теперь, теперь только настала высшая жизнь!”...

Но вряд ли и на одно поколение людей хватило бы этих восторгов! Люди вдруг увидели бы, что жизни уже более нет у них, нет свободы духа, нет воли и личности, что кто-то у них украл все разом; что исчез лик человеческий, и настал скотский образ раба, образ скотины, с тою разницею, что скотина не знает, что она скотина, а человек узнал бы, что он стал скотиной. И загнило бы человечество; люди покрылись бы язвами и стали кусать языки свои в муках, увидя, что жизнь у них взята за хлеб, за “камни, обращенные в хлебы”.

Цена обращения с помощью науки “камней” природы в “хлебы” цивилизации оказывается настолько великой, что плоды технического прогресса не только не способствуют совершенствованию человека (а на это надеялись и до сих пор еще по инерции надеятся разнородные “прогрессисты”), но, напротив, понижают его духовную высоту и пленяют потребительскими идолами. Если взглянуть непредвзято и простодушно, вопрошал Достоевский, на то, что мы получили в результате цивилизации? А приобрели мы, отвечал он, “коротенькие идейки и парикмахерское развитие... циничность мысли вследствие ее короткости, ничтожных, мелочных форм”, окультурились лишь в новых предрассудках, новом платье и новых привычках. Поэтому, считал писатель, необходимо трезво и, так сказать, заранее оценивать те или иные стороны намечаемых экономических и социальных задач, постоянно спрашивать себя: “В чем хорошее и что лучшее, вот вопрос... В наше время вопросы: хорошо ли хорошее?”

В клетке сниженных идеалов, невменяемого идолотворчества и потребительской деспотии современного общества, подчеркивает Достоевский, закрепляется гедонистическое жизнепонимание и усиливается недружественная разделенность людей: “один раз живем”, “хочешь жить — умей вертеться”, “рыба ищет, где глубже, а человек, где лучше”, “своя рубашка ближе к телу” и т. п. К тому же новые стандарты жизни маскируют и утончают злое начало человеческой природы. “И что такое смягчает в нас цивилизация? — задает писатель вопрос устами одного из своих героев. — Цивилизация вырабатывает в человеке только многосторонность ощущений и... решительно ничего больше. А через развитие этой многосторонности человек еще, пожалуй, дойдет до того, что отыщет в крови наслаждение. Ведь это уже и случалось с ним. Замечали ли вы, что самые утонченные кровопроливцы почти сплошь были самые цивилизованные господа, которым эти разные Атиллы да Стеньки Разины иной раз в подметки не годились, и если они не так ярко бросаются в глаза, как Атилла и Стенька Разин, так это именно потому, что они слишком часто встречаются, слишком обыкновенны, примелькались. По крайней мере, от цивилизации человек стал если не более кровожаден, то уже, наверное, хуже, гаже кровожаден, чем прежде. Прежде он видел в кровопролитии справедливость и с покойною совестью истреблял кого следовало; теперь же мы хоть и считаем кровопролитие гадостью, а все-таки этой гадостью занимаемся, да еще больше, чем прежде. Что хуже? — Сами решите”.

Более того, в своих крайних тенденциях сциентистская и атеистическая цивилизация, опирающаяся на научные достижения, казалась Достоевскому Вавилонской башней, как бы подводящей апокалиптический итог историческому развитию. В беседе с одним из современников он так говорил о “слепых” проповедниках абстрактных гуманистических ценностей: “Они и не подозревают, что скоро конец всему... всем ихним “прогрессам” и болтовне! Им и не чудится, что ведь антихрист-то уж родился ...и идет!” Он произнес это с таким выражением и в голосе, и в лице, как будто возвещал мне страшную и великую тайну... “Идет к нам антихрист! Идет! И конец миру близок, — ближе, чем думают!”.

Достоевский рассматривал интеллектуальные свершения, успехи в материальном производстве, науке и технике с точки зрения подлинного прогресса, т. е. преодоления несовершенства внутреннего мира человека, просветления его “темной основы” и развития его высших духовных и нравственных качеств. Логика писателя помогает отчетливо осознать, что отсутствие христианского фундамента и нравственных задач в основании и во всем строе научной деятельности неизбежно предполагает получение именно тех практических результатов, какие имеются, а не каких-либо иных. Ведь сам процесс научного познания (от фундаментальной и прикладной науки до порождаемых ею технических новшеств и видов хозяйственной деятельности) пронизан гордо-рассудочным и утилитарно-эгоистическим подходом к природе и человеку и исключает всякие “ненаучные” вопросы о высших целях и смыслах этого познания. Да и конкретный ученый для реального осуществления такого подхода должен словно потерять душу, погасить в себе все эмоциональное, сердечное и доверять только ощущениям и интеллекту. В противном случае он не получит необходимых результатов, сокращающих полноту и глубину изучаемого предмета до поддающихся количественному анализу и экспериментальной проверке сторон. И неудивительно, что научное познание, лишенное высших духовных идеалов и подлинных нравственных ценностей, оказалось в плену низших целей человеческого существования, развивало в людях эгоизм, зависть, жажду первенства, а первоначально бескорыстный поиск истины все чаще становится плацдармом для воинствующего самоутверждения, личной карьеры, борьбы научных школ.

О том, какие психологические силы вмешиваются в исследования и искривляют развитие науки, можно судить по размышлению Достоевского, спрашивающего: “Но многие ли из ученых устоят перед язвой мира? Ложная честь, самолюбие, сластолюбие захватят и их. Справьтесь, например, с такою страстью, как зависть: она груба и пошла, но она проникнет и в самую благородную душу ученого. Захочется и ему участвовать во всеобщей пышности, в блеске... захочется славы, вот и явится в науке шарлатанство, гоньба за эффектом, а пуще всего утилитаризм, потому что захочется и богатства...”

Всепроникающий утилитаризм науки, разъедая душу и питая в ней разъединяющие людей свойства, не мог не влиять на атмосферу общества, в котором собственно человеческие понятия совести, долга, ответственности, любви, свободы, чести отступают на задний план перед неумолимыми законами природы и рассудка. Научное сознание, основанное исключительно на здравом смысле, видит в окружающей жизни и человеке лишь корыстные побуждения и расчеты. “В научных отношениях между людьми, — писал Достоевский о таком сознании, — и в новом нравственном порядке нет любви, а один лишь эгоизм...”

Чтобы выйти из замкнутого эгоистического круга, наука, по Достоевскому, должна преобразиться и включить в саму свою методологию такие пока далекие от нее категории, как совесть, милосердие, любовь. Ибо, писал он, “без любви вы ничего не сознаете, а с любовью сознаете многое”. То же самое говорил и Пушкин: “Нет истины там, где нет любви”. Конечно, наука, которая включила бы в себя новые понятия, капитально бы отличалась от нынешней, опиралась бы не только на естествознание, но и на высшую человеческую мудрость, вбирала бы в себя все области гуманитарного знания. Но именно такая, пока фантастическая для нас, наука могла бы работать в направлении не мнимого, а подлинного прогресса.

Позитивистскую же науку, отличая ее от подлинной, Достоевский называл полунаукой. “Полунаука, средина, образование — не надо идеала”. По мысли Достоевского, ограничение познания чисто эмпирическими и математическими закономерностями снижает возможность смыслового и ценностного отношения к действительности, ее более панорамного видения. “2х2 — не наука, — отмечает писатель, — а факт. Открыть, отыскать все факты — не наука, а работа над фактами есть наука и т. д.”

Настоящая наука заключается, по его мнению, не в бесконечном накоплении и не освященном высшим нравственным запросом изучении фактов, а в их абсолютном осмыслении в свете идеала, в том числе и в подобном “факте” самих эмпирических и математических законов, научного метода как инструмента в анализе действительности.

Такое осмысление приводит Шатова в “Бесах” к нелестному для полунауки и действующего в ней “разума” выводу: “Никогда разум не в силах был определить зло и добро или даже отделить зло от добра, хотя приблизительно, напротив, всегда позорно и жалко смешивал, наука же давала разрешения кулачные. В особенности этим отличалась полунаука, самый страшный бич человечества, хуже мора, голода и войны, неизвестный до нынешнего столетия. Полунаука — это деспот, каких еще не приходило до сих пор никогда. Деспот, имеющий своих жрецов и рабов, деспот, пред которым все преклонилось с любовью и суеверием, до сих пор немыслимым, пред которым трепещет даже сама наука и постыдно потакает ему”.

Безразличие по отношению к добру и злу в полунауке дополнялось распадением целостного взгляда на мир и человека, усилением специализации наук, называемых Достоевским “научками”: “У нас не науки, а до сих пор еще “научки”...”

Писатель хорошо видел наметившиеся изъяны излишней специализации, а потому ратовал, выражаясь современным языком, за комплексный подход к изучению человека и мира, учитывающий все грани бытия. Так, прочитав в одной из газет “глупое письмо студента об отделении медицинского и юридического факультетов от естественного и историко-филологического “Что-де у них общего”, он отмечает: “Да потому-то и надо общение, что медики и юристы — лишь специальности и что мало в них духа науки, образования, культуры. Было бы духовное единение студентов, вошел бы и в медиков и в юристов высший смысл науки. Зародился бы вопрос по крайней мере. А вы хотите их еще больше разъединить и специальностью необразованной сделать, Vivat, будущий чиновник”.

Однако вокруг себя его современники наблюдали не увеличение горизонта знания в синтезе его естественнонаучных и гуманитарных форм, что удовлетворяло бы и развивало нравственные потребности человека, а напротив, сужение этого горизонта в усилении необразованности “через специальность” уже внутри каждой отдельной науки. “Все по частям проанализировали, — выражает мысль автора один из персонажей “Братьев Карамазовых”, — а целое просмотрели”.

Достоевского, часто имевшего дело с врачами, особенно поражал и служил в известной степени примером позитивистского настроя дух аналитического расчленения и потеря целостного взгляда в медицине. “Специализация докторов — не знаешь кого позвать лечиться. Один лечит нос, другой переносицу”, — отмечает Федор Михайлович в записной тетради. В “Братьях Карамазовых” это ироническое замечание вырастает в критическую картину социально-научного механизма современной ему медицины. “Был у всей медицины, — признается черт Ивану Карамазову, — распознать умеют отлично, всю болезнь расскажут тебе как по пальцам, ну а вылечить не умеют... Совсем, совсем, я тебе скажу, исчез прежний доктор, который ото всех болезней лечил, теперь только одни специалисты и все в газетах публикуются. Заболи у тебя нос, тебя шлют в Париж: там, дескать, европейский специалист носы лечит. Приедешь в Париж, он осмотрит нос: я вам, скажет, только правую ноздрю могу вылечить, потому что левых ноздрей не лечу, это не моя специальность, а поезжайте после меня в Вену, вам там особый специалист ноздрю долечит. Что будешь делать?”

Возвышение сферы практической пользы над сферой высокого смысла в науке, ставшей авторитетной и действенной силой общественного развития, не могло не иметь вполне определенных духовных, психологических, исторических, социальных последствий. Это возвышение вело к промышленным скачкам, направленным либо на военные нужды, либо на усовершенствование “вегетативной” жизни, то есть бытовых условий человеческого существования, на умножение комфорта и мануфактурных соблазнов. “Все почти технические усовершенствования, — записал Л. Толстой в “Дневнике”, — удовлетворяют либо эгоистическим стремлениям к личному наслаждению, либо семейной, народной, государственной гордости (войны)”. В русле размышлений Достоевского находится и еще один вывод Толстого: “Вместо того, чтобы учиться жить любовной жизнью, люди учатся летать. Летают очень скверно, но перестают учиться жизни любовной, только бы выучиться кое-как летать. Это все равно, как если бы птицы перестали летать и учились бы бегать или строить велосипеды и ездить на них. В безнравственном обществе, каково наше мнимо христианское, все изобретения, увеличивающие власть человека над природой, не только не благо, но и несомненное и очевидное зло”.

О том, каково нравственное состояние современного общества, у всякого непредубежденного человека едва ли может быть два мнения. Потому-то и сохраняется “несомненное и очевидное” зло научной власти над природой, проявления которой испытывает и, к сожалению, еще не раз испытает любой из нас. Трагические последствия использования так называемого “мирного атома”, опасность манипулирования генотипом человека, истощение земли, исчезновение многих видов растений и животных, накопление вредных веществ в организме, увеличение числа врожденных заболеваний — таковы лишь немногие “побочные” результаты, скрывающиеся за “чудесами” науки.

Для одоления фаталистического разрыва между нравственным оскудением личности и мощью научно-технических средств необходимо, утверждал Достоевский, направить внимание “в некую глубь, в которую, по правде, доселе никогда не заглядывали, потому что глубь искали на поверхности”. Нужен “поворот голов и взглядов наших совсем в иную сторону, чем до сих пор. Принципы наши некоторые надо бы совсем изменить...” Следует, считал он, хоть на малую долю забыть о научных подходах и прагматических потребностях, сколь ни казались бы они реалистическими и насущными, и сосредоточиться на “оздоровлении корней” наших желаний, на создании условий для развития подлинного просвещения, формирующего светлую и любящую душу. Ведь, подчеркивал Достоевский, подлинный плодотворный результат любой деятельности — в том числе и научной — зависит прежде всего от золотого запаса благородных людей с обостренной совестью, с высокими духовными и нравственными качествами, которые нельзя приобрести научными методами, словесными заклинаниями или учредить каким-либо декретом. Все эти качества воспитываются тогда, когда не прерывается связь времен, когда многовековой исторический опыт, народные традиции и христианские идеалы активно присутствуют в современной жизни. “Деньгами, — продолжает Достоевский, — вы, например, настроите школ, но учителей сейчас не наделаете. Учитель — это штука тонкая: народный национальный учитель вырабатывается веками, держится преданиями, бесчисленным опытом. Но, положим, наделаете деньгами не только учителей, но даже, наконец, и ученых, и что же — все-таки людей не наделаете. Что в том, что он ученый, коли дела не смыслит? Педагогии он, например, выучится и будет с кафедры сам отлично преподавать педагогию, а все-таки педагогом не сделается. Люди, люди — это самое главное. Люди дороже даже денег. Людей ни на каком рынке не купишь и никакими деньгами, потому что они не продаются и не покупаются, а опять-таки только веками выделываются, ну, а на века надо время, годков этак двадцать пять или тридцать, даже и у нас, где века давно уже ничего не стоят. Человек идеи и науки самостоятельной, человек самостоятельно деловой образуется лишь долгою самостоятельною жизнью нации, вековым многострадальным трудом ее — одним словом, образуется всею историческою жизнью страны”.

Лучшие русские писатели не сомневались в том, что нравственные начала являются основой всему, в том числе и правильному, гармоничному, одухотворенному развитию науки и прогресса. Потому-то так важно глубоко понять многовековой исторический опыт, осознать цену веков, восстановить лучшие православные традиции и идеалы не как музейные реликвии или условные символы, а как живой источник распространения благотворной атмосферы в обществе, очеловечивания человека. Только в такой постепенно и естественно оживленной и здоровой атмосфере может проснуться в человеке желание учиться сначала жить любовной жизнью, а уж потом летать.

5

Достоевский, как уже говорилось, принадлежит к числу родоначальников и наиболее последовательных аналитиков тех духовно-душевных последствий научно-промышленного и социально-экономического прогресса, которые ведут к оскудению человеческого в человеке и подмене ценностей, а стало быть, “невидимо” угрожают не только нормальному развитию, но и самому существованию общества. Международная промышленная выставка в Лондоне, словно символизировавшая высший результат западной цивилизации, заставила его написать следующие слова: “Да, выставка поразительна. Вы чувствуете страшную силу, которая соединила тут всех этих бесчисленных людей, пришедших со всего мира в едино стадо; вы сознаете исполинскую мысль; вы чувствуете, что тут что-то уже достигнуто, что тут победа, торжество”. Однако в то же самое время: “Вы даже как будто начинаете бояться чего-то... Уж не это ли, в самом деле, достигнутый идеал? — думаете вы, — не конец ли тут?.. Не придется ли принять это, и в самом деле, за полную правду и занеметь окончательно?”

Наблюдая социально-кастовые перемены в обществе, Достоевский убеждается, что господство рыцарей и феодалов сменилось властью так называемого третьего сословия и что свобода, равенство и братство оказались лишь громкими фразами. Буржуазия изменила весь лик Европы, провозгласила превыше всего интересы цивилизации, то есть производство, богатство, “спокойствие, нужное капиталу”. Цивилизация, однако, не дает глубокой духовной культуры, которая преобразила бы весь строй душевного мира человека, более того, бесконечно разнообразит, мельчит и множит эгоистические стимулы его поведения. “Бог за всех, и каждый за себя”, “всяк за себя и только за себя”, “счастье лучше богатырства” — эти и подобные им сознательные или бессознательные общественные формулы Запада, буржуазного катехизиса вызывали острое неприятие Достоевского.

По его логике, в такой общественно-исторической ситуации, посреди всемирных выставок и роскошных отелей, банков, ассоциаций и акционерных компаний было бы наивной неосмотрительностью питать чрезмерные иллюзии относительно пропагандируемых юридических гарантий и формальных законов. И не только потому, что, повинуясь духу времени, прямой выгоде или бессознательному внушению, судейские чиновники превращаются в “нанятую совесть”, принимают “биржевиков” за последнее слово прогресса и едва ли не святых. Дело в том, подчеркивает писатель, что формальное право нередко вступает в тяжелый и полуосязаемый конфликт с совестью, полнотой правды и подлинной справедливостью и тем самым как бы закрепляет “низкие причины” человеческого поведения, обслуживая эгоистическое стремление возможно более полного собственного благополучия за счет механического ограничения претензий множества других самолюбий и невероятно широкой нравственной растяжимости. О том, как “юная школа изворотливости ума и засушения сердца” (судебная практика) “выкручивается” для той или иной выгоды в пределах собственных границ, порою не только не затрагивает, но и сокращает, отодвигает на задний план нравственное ядро человека, написана им не одна красноречивая страница. Например, в “Идиоте” Лебедев, увлекавшийся адвокатским красноречием, взялся защищать за обещанное вознаграждение не жертву, а обманувшего ее ростовщика. Другой адвокат пытался убедить слушателей, что мысль убить человека естественно должна была придти бедному преступнику, и гордился про себя, что высказывает самую гуманную и прогрессивную мысль. Рогожин же не противоречил ловкому и красноречивому своему адвокату, ясно и логически доказывавшему, что совершившееся преступление было результатом воспаления мозга. Такой диапазон подмен и фальши, от откровенного мошенничества до невольного извращения понятий и возвышенно лживой казуистики, Достоевский обнаруживал у многих современных адвокатов, объяснявших вину преступника стечением неблагоприятных обстоятельств, оправдывавших порою очевидные злодеяния и выводивших за скобки разговор о нравственной ответственности человека. Принципиальная отстраненность внешних юридических определений от борений совести Дмитрия Карамазова наглядно показана писателем в его последнем романе.

Драматическое непонимание между людьми, чье душевное общение отягощено корыстными претензиями, социальными условностями и господствующей конъюнктурой, глубоко раскрыто в “Братьях Карамазовых” на примере чрезвычайно важного для автора описания деятельности представителей правосудия, тех, по выражению современника, “прелюбодеев права и прелюбодеев мысли”, для которых важна не правда дела, а “либерально-тенденциозная казуистика” и выпячивание собственных достоинств. О распространенности и раздражающем воздействии на правдивых художников этих закономерностей свидетельствует повесть Л. Толстого “Смерть Ивана Ильича”. Ее главного героя в судейской и прокурорской службе привлекают в первую очередь не поиск истины, установление истины и дальнейшая участь обвиняемых, что соответствовало бы действительной природе его деятельности, а “публичность речей”, напускная важность в суде и беседах с подчиненными, техническое мастерство ведения процесса, демонстративный успех: главное — сделать “резюме”, и как можно более “блестящим манером”.

Оценки Толстого перекликаются с выводами Достоевского, который в своем произведении проникновенно показывает, как субъективные качества, пристрастия и комплексы юристов мощно влияют на ход расследования и заставляют их невольно уклоняться от истины. Так, убийство Карамазова-отца всколыхнуло ущемленное от недооцененности самолюбие прокурора Ипполита Кирилловича, ибо его расследование могло прогреметь по всей России, “спасти общество” и утешить неудовлетворенное тщеславие. Победа над старинным врагом, прокурором, стала едва ли не главной задачей самодовольного адвоката Фетюковича, который для красного словца готов не пожалеть мать и отца, с помощью красноречивой патетики подмазать репутацию любого свидетеля и получить заранее подготовленный ответ, фактически оправдать отцеубийство. Тщеславие присяжных заседателей, ничего не понимавших в сложном уголовном деле чиновников и мужиков, также настраивало их сразу на обвинительный лад, и они “производили какое-то странно внушительное и почти грозящее впечатление, были строги и нахмурены”.

И всегдашнее стремление самолюбивого председателя суда слыть “передовым человеком” предварительно наслаивалось на объективное расследование, неизбежно искажавшееся. Его интересовала прежде всего классификация явления как продукта социальных основ и “русского элемента”. “К личному же характеру дела, к трагедии его, равно как и к личностям участвующих лиц, начиная с подсудимого, он относился довольно безразлично и отвлеченно”. О господствующих общественно-идеологических тенденциях, внедряющихся в судебную процедуру и нарушающих ее беспристрастную строгость, можно судить по статье Ракитина, которая положила начало его карьере и изображала трагедию Дмитрия Карамазова как “продукт застарелых нравов крепостного права и погруженной в беспорядок России, страдающей без соответственных учреждений”. С другой стороны, дамы на процессе хотя и были уверены в виновности подозреваемого преступника, ожидали его оправдания “из гуманности, из новых идей, из новых чувств, которые теперь пошли”.

Новые же чувства и идеи, выводившие преступление из несовершенства общественной среды или изъянов биологической природы человека, создавали предустановленную наезженную колею, в которой духовно-нравственная проблематика, понятия совести и греха вытеснялись материалистическими, корыстно-эгоистическими представлениями о человеке. Вся протокольная часть расследования построена в романе таким образом, что на первый план выдвигаются факты, которые могут быть объяснены естественнонаучными причинами, примитивной ревностью или корыстным расчетом. Сниженное и заземленное понимание личности заставляет судейских чиновников подчеркивать в речах то, что для самого обвиняемого и объективной истины не является главным и решающим. Если для прокурора, например, “человек с деньгами везде человек”, то для Мити они — “лишь аксессуар, обстановка”, “мелочь”, недостойная специального внимания, и это неодинаковое отношение к деньгам определяет и разную интерпретацию их роли в совершенном преступлении. Деньги как “понятный” и “основной” стимул действий подозреваемого уводят внимание от важных для установления правды немеркантильных и внерассудочных мотивов поведения Дмитрия Карамазова и соответственно от поисков реального убийцы. Такую же роль, в сущности, играют и “медицина” со своими “аффектами” и “маниями”, и “психология” со своими своекорыстными принципами, оказываясь, если воспользоваться словами Ивана Карамазова, “евклидовой дичью”, грубым инструментом, упрощающим и отбрасывающим духовные факты, смещающим значение документальных свидетельств и в целом направляющим следствие по ложному пути.

И прокурор, и следователь, и судьи превратно истолковывают бурные излияния “рыцаря чести”, как осознает себя сам Митя, и не вникают в нравственные или просто иррациональные мотивы его поведения, безотчетно погрязают в “крючкотворных мелочах” и “казенщине допроса”, не замечая в нем “страдальца благородства”, искателя правды с “Диогеновым фонарем” и удаляясь от справедливого решения. Так, продиктованная жалостью к раненому старику Григорию задержка подследственного у забора объясняется ими необходимостью убедиться в смерти ненужного свидетеля, а “математический” документ (письмо Мити к Катерине Ивановне) перевешивает “легенду”, на самом же деле правдивую историю с ладонкой и зашитыми в ней деньгами, проливающую свет на искреннее стремление осужденного не быть “вором”, сохранить честь и достоинство. Дайте хоть один осязательный факт, требует прокурор, а “не заключение по выражению лица подсудимого родным его братом или указание на то, что он, бия себя в грудь, непременно должен был на ладонку указывать, да еще в темноте”. Вам бы все “пакетов”, как бы звучит в ответ ироническая реплика Ивана Карамазова, а у него черт свидетель, “дрянной, мелкий черт”, сидящий, по его мнению, и под столом судебных заседателей. То есть имеется в виду действие невидимых демонических сил, которые через особенности характеров и мировоззрения подспудно влияют на чиновников и незаметно уклоняют их от истины. В сфере мистического, но уже Божественного влияния оказывается и самая главная, диаметрально противоположная “математике”, “медицине” и “психологии” причина, которая удержала подозреваемого от преступления, однако которая юристам кажется “поэмой в стихах”. Митя избежал в последнее мгновение рокового поступка, бросился от окна и побежал к забору потому, что “Бог его сторожил”, “слезы ли чьи, мать ли умолила Бога, Дух ли светлый облобызал — но черт был побежден”.

Таким образом, “легенды”, “поэмы”, “стихи”, выражение лица или жеста и прочие тонкие, не поддающиеся строгому рациональному учету и догмам силлогистов, но очень важные в духовном отношении стороны и детали становятся решающими для выявления правды. Чуткость к подобного рода сторонам и деталям и позволяет не верящей в вину подсудимого Груше (“не таков человек, чтобы солгал”) и Алеше, не имевшему никаких аргументов, “кроме нравственной убежденности в невиновности брата”, быть ближе к истине, чем “доказательным” юристам. Действительно, установить не только полноту истины о предполагаемом преступлении Дмитрия Карамазова, но и просто его состав, даже сам факт невозможно, не беря во внимание экзальтированное благородство его натуры и искание высшего, проходя мимо его внутреннего переворота и мучений совести. Но именно эти-то аспекты, все самое коренное, сокровенное и трепетное, и отсечены, принципиально вытолкнуты из правового пространства, в котором его хозяевам дорога “не нравственная сторона, а лишь, так сказать, современно-юридическая” и которое подпитывает “искреннюю ложь”, полуосознанное или более наглое лицемерие.

Подобные закономерности заставляют Достоевского не фетишизировать, а существенно корректировать несомненные достоинства правового государства и делать соответствующие социально-антропологические выводы: “В человеке, кроме гражданина, есть и лицо... Даже закон не предусмотрит всех тонкостей. Но отнять лицо у гражданина и оставить только гражданина нельзя: вышло бы нечто хуже коммунарского стада. Есть преступления и впечатления, которые не подлежат земному суду. Единый судья — моя совесть, то есть судящий во мне Бог”. В результате вместо правды торжествует “механический и хитрейший путь” ее приватизации, а изначальная отвычка юриспруденции от лица, души, совести не может проходить безнаказанно для нравственной вменяемости людей, потенциально готовит (все опять-таки лишь в сроках) более глубокую конфликтную почву и последствия, сравнимые по тяжести с коммунистической идеологией.

Конечно же, Достоевский не был отрицателем правовых отношений и отдавал должное их относительным достоинствам. Вместе с тем он прекрасно понимал, что заключенные в них ценности низшего порядка нельзя поднимать на котурны, возводить в превосходную степень, принимать за максимум и панацею. “Все в нынешний век на мере и на договоре, — выражает мысли автора персонаж “Идиота”, — и все люди своего только права и ищут... да еще дух свободный, и сердце чистое, и тело здравое, и все дары Божии при этом хотят сохранить. Но на едином праве не сохранят...”

По убеждению Достоевского, вследствие изначальной слабости человека “закон” неизбежно и крайне необходим (особенно в историческом контексте деспотизма и беззакония). Однако без “благодати” и “даров Божиих”, без чистого сердца и настоящей свободы, то есть внутренней независимости от своекорыстия, он таит в себе возможность оборотнического колебания между формализмом и истиной во всех областях жизни.

6

Недавно в одном из журналов (Смена, 1995, № 6) была опубликована статья А. Королькова “Неузнанный Леонтьев”. Ее автор сожалел о неосвоенности предсказаний оригинального русского философа, предупреждавшего о неминуемой примитивизации духовной жизни при социализме и капитализме, и призывал вчитываться и вдумываться в искренние строки проницательных отечественных мыслителей. “Попробуйте хотя бы сегодня заснуть не с мельтешеньем телевизионных картинок, не с короткими сиюминутными желаниями, а с мыслью Константина Леонтьева, обращенной к каждому из нас: “Все менее и менее сдерживает кого-либо религия, семья, любовь к отечеству, — и именно потому, что они все-таки еще сдерживают, на них более всего обращена ненависть и проклятия современного человечества. Они падут — и человек станет абсолютно и впервые “свободен”. Свободен как атом трупа, который стал прахом”.

Между строк процитированного призыва вполне прочитывается известная безнадежность. Действительно, способно ли “современное человечество” проникнуться пониманием того, что оно, оказавшись в плену абсолютизированных денежных отношений (воспетых идеологической пропагандой в средствах массовой информации, но всегда критически осмысляемых философской мудростью и настоящим искусством), уже почти достигло стадии праха и отдалось в рабство низшим силам всепоглощающей корысти и сугубо материальных интересов? Может ли оно в таком состоянии, кажущемся нормальным и естественным, уяснить спасительность религии, семьи, любви, которые вырывают людей из этого рабства и пока еще способствуют сохранению в них одухотворяющих свойств подлинной свободы (чести, достоинства, совести, милосердия, мужества, самопожертования и др.)? Ведь высшие силы благородства все более теряют свою жизненную стойкость и иссушаются, подчиняются правилам устроителей “цивилизованного общества” и законодателей “трупной” свободы, превращаются в условную шелуху, едва прикрывающую наготу эгоистической натуры и циничных расчетов.

Вопрос о “трупной” и подлинной свободе, о ее сцеплении с теми или иными идеями, целями и поступками тесно связан с пониманием главных особенностей человеческой природы, с развитием ее темных или светлых начал. Поэтому неуслышанные пророчества Достоевского, опирающиеся на глубинное исследование “темной основы нашей природы”, приобретают сейчас еще большую актуальность.

Писатель и сегодня как бы призывает нас ни на минуту не забывать об этой основе, вглядываться в корни происходящего и принимать абсолютно нестандартные решения, дабы избежать очередных обманчивых проектов и новых исторических тупиков. Более того, изменяющиеся общественные отношения опять выстраиваются с опорой на возбуждение низших сил в человеке и угнетение высших, на искажение духовных ориентиров и ценностей бытия.

“Ищите прежде Царствия Божия, и все остальное приложится вам”, — призывает Иисус Христос в Нагорной проповеди. В истории же наблюдается обратная картина, перевернутая логика, в которой на передний план выдвигается не просветление души и любовное благоустроение, от чего и зависят подлинные сдвиги в преодолении всяческих несовершенств, а именно “все остальное” — государственные и партийные интересы, интеллектуальные и научные успехи, увеличение и утончение материального производства и техники, что дробит целостную личность, раздваивает, растраивает, расчетверяет ее мысли и чувства и заставляет стелиться по земле, опираться на греховные начала собственной природы, менять местами цели и средства своего существования.

“Берегитесь лжепророков, которые приходят к вам в овечьей шкуре, а внутри суть волки хищные”, — предостерегает Христос слушателей Нагорной проповеди. Конечно, не все нынешние идеологи и штатные пропагандисты демократии, правового государства или столбовой дороги “всего цивилизованного человечества” скрывают за гладко-правильными словами волчью суть. Однако вряд ли можно удовлетвориться их короткими идеями и оценочными суждениями о безальтернативности внедряемых в сознание новых стереотипов, потребительских идолов, культа маммоны. За видимым благополучием, идеологическим натиском, массированным производством иллюзий и играми в виртуальную реальность весьма трудно (но необходимо) осознать, что на самом деле душа ветхого Адама, полная комплексов, корысти, зависти, злобы и мести, все более огрубляется и примитивизируется (“Наступает глухота паучья, здесь предел сильнее наших сил”, — писал Мандельштам) и как бы подготавливает грядущую расплату за сплошную материализацию и эгоцентризм человеческих желаний.

Такого рода нетривиальная расплата, о которой не мешало бы помнить и нынешним радетелям передела собственности и капитализации России любой ценой, рано или поздно, завтра или через поколения обязательно приходит. О ней в свое время предупреждал Чаадаев сильных мира сего, подрубавших своей “силой” собственный сук и не подозревавших о слабости такой силы и грядущих потрясениях. “Средства, пускаемые в ход обделенными массами для завоевания земных благ, без сомнения, отвратительные, но думаете ли вы, что те, которые феодальные сеньоры использовали для своего обогащения, были лучше? Должно показать им другие, более законные, более действенные средства, такие, которые бы меньше нарушали ваши привычки комфорта и безделья, а не оскорблять их. Оскорбление не есть политико-экономический трактат. Бедняк, стремящийся к малой доле достатка, которого вам девать некуда, бывает иногда жесток, это верно, но никогда не будет так жесток, как жестоки были ваши отцы, те именно, кто сделал из вас то, что вы есть, кто наделил вас тем, чем вы владеете”.

Подобные закономерности, непреложные, хотя и не очевидные, остаются чуждыми “новым” и “старым” силлогистам, позитивистски настроенному уму, “политико-экономической” голове, в которую вряд ли “полезет”, например, утверждение Хомякова, что вред от деятельности безнравственного профессионала на государственном поприще гораздо перевешивает приносимую пользу. Или такие еще мысли философа: “Простота есть степень высшая в общественной жизни, чем искусственность и хитрость, и всякое начало, истекающее из духа и совести, далеко выше всякой формальности и бумажной административности. Одно живо и живит, другое мертво и мертвит”; “Всякая искренняя, самозабывающая себя любовь есть приобретение, и чем шире ее область, чем полнее она выносит человека из его пределов, тем богаче он становится внутри себя. В жертве, в самозабвении находит он преизбыток расширяющейся жизни и в этом преизбытке сам светлеет, торжествует и радуется. Останавливается ли его стремление, он скудеет, все более сжимается в тесные пределы, в самого себя, как в гроб, который ему противен и из которого он выйти не может, потому что не хочет”.

Действительно, не хочет и не может. К тому же весь ход жизни усиливает верчение чертова колеса ненасытных желаний, провоцирует завистливое соперничество и амбициозные претензии, то есть укрепляет тесные стены уже и вовсе не противного, а, напротив, обожаемого своекорыстного “гроба”, из которого не видны отмеченные выше, как, впрочем, и многие иные подспудные закономерности. А что же тогда говорить об евангельских парадоксах, в которых последние становятся первыми, дети оказываются мудрее взрослых, а грешному мытарству отдается предпочтение перед фарисейским праведничеством? Или о Нагорной проповеди смирения, кротости, милосердия, правдолюбия, сердечной чистоты, помогающей “узреть Бога”?

И все же, ведь в самом деле никому не дано предугадать, как отзовется любое слово. К тому же, отвлекаясь здесь от глубинных религиозно-мистических пластов и парадоксов Нагорной проповеди, сосредоточим внимание лишь на одном из ее слоев, связанных с означенными выше “невидимыми” закономерностями и их осмыслением у Достоевского, который чутко улавливал характер зависимости между типом деятельности личности и ее душой, духовной выделанностью или невыделанностью.

Обратимся к небольшому фрагменту Нагорной проповеди; “Не собирайте себе сокровищ на земле, где моль и ржа истребляют и где воры подкапывают и крадут; но собирайте себе сокровища на небе, где ни моль, ни ржа не истребляют и где воры не подкапывают и не крадут: ибо где сокровище ваше, там будет и сердце ваше... Никто не может служить двум господам: ибо или одного будет ненавидеть, а другого любить, или одному станет усердствовать, а о другом не радеть. Не можете служить Богу и маммоне... Взгляните на птиц небесных: они не сеют, не жнут, не собирают в житницы, и Отец ваш Небесный питает их. Вы не гораздо ли лучше их?.. И об одежде что заботитесь? Посмотрите на полевые лилии, как они растут: не трудятся, не прядут; но говорю вам, что и Соломон во всей славе своей не одевался так, как всякая из них... Итак, не заботьтесь и не говорите: “что нам есть?” или: “что пить?” или: “во что одеться?”, потому что всего этого ищут язычники... Ищите прежде Царства Божия и правды его, а это все приложится вам”.

Буква и дух этого текста как бы противостоят ведущим тенденциям современной жизни и лукавым призывам понять “дух капитализма” и овладеть “протестантской этикой”, научиться работать и обогащаться, облачиться в демонстративно вызывающие “одежды” нуворишей. Речь в нем идет, конечно же, не о некоей ленивой бездеятельной созерцательности и отказе от труда, а о духовной свободе от имущественной похоти, способности не растворить горнее в дольнем, соблюсти меру и иерархию, в которой “пища” и “одежда”, материальные условия существования не забирают чрезмерного внимания, занимают подобающее место, губительно не перевешивают “души” и “Царства Божия”, высших целей и смысла жизни, а способны подчиниться им.

Именно качество предпочитаемых и избираемых ценностей притягивает и укореняет сердце, волю и ум человека в той или иной деятельности, которая на свой лад обрабатывает его душу. Служение Богу потому и несовместимо со служением маммоне, что в последнем нарушается должная мера и иерархия, а сердце похищается не духовными, очищающими, а земными сокровищами, пробуждающими темную страсть к сребролюбию. Страсть же эта становится своеобразным дьявольским соперником Богу, есть “корень всех зол” (1 Тим., 6, 10), ибо тайно или явно, прямо или косвенно подпитывает в человеке честолюбие, властолюбие, тщеславие, корыстолюбие, самонадеянность, любострастие, жестокосердие, провоцирует вокруг нас зависть, споры, обиды, вражду, месть, воровство, убийство. Сребролюбие, писал преподобный Иоанн Лествичник, есть “дщерь неверия”, добровольный нарушитель Евангелия. (Дух Евангелия — любовь.) Но кто имеет любовь, тот не убережет денег. Загадывающий ужиться с тем и другим (с любовью и деньгами) сам себя обманывает.

Еще одна, так сказать, практическая сторона Евангелия и Нагорной проповеди, поскольку в настоящей статье акцентируются подобные аспекты, заключается в освобождении сознания от иллюзорных убеждений, мировоззренческой цензуры, безотчетных фальсификаций, от всевозможных новомодных сказок о финансовых чудесах или добродетельных меценатах. Бог или маммона, любовь или деньги, золото или совесть — именно так ставится вопрос и в православной традиции, и в русской классической литературе, и в творчестве Достоевского.

В отличие от многих наших прогрессивных современников, стремящихся приукрасить фальшивый покров внешнего поддельного добра и возвеличить корыстно-эгоистическую породу людей на путях всепоглощающего обогащения и материального преуспевания, Достоевский открывал на этих путях не вехи в некую обетованную землю, а этапы маршрута в совсем иную сторону. По его убеждению, “все это настроение последних веков, в его целом, научном и практическом, может быть, и действительно проклято”. В лихорадке научной, индустриальной, торговой, финансовой деятельности он обнаруживал такую гибельную огранку души, при которой незаметно атрофируется ее “высшая половина”, а всецелая сосредоточенность на усовершенствовании средств физического существования (элементарных потребностей в крове, одежде, еде и т. п.) подменяет высшие цели жизни. Писатель сокрушался, что “жрать, да спать, да гадить, да сидеть на мягком — еще слишком долго будет привлекать человека на земле...” Заметную (хотя и как бы невидимую) роль в такой подмене целей и средств он отводил культу денег, регулирующее значение которых в товарном обмене он понимал не хуже специалистов по политической экономии. Однако он не мог не замечать и их превращения в своеобразного великого инквизитора, отнимающего у людей свободу их воли, совести и любви, с немыслимой простотой и естественностью отчуждающего их друг от друга. По наблюдению писателя, денежно-торгашеский идеал становится подспудным хозяином жизни и ведет к возвышению ловких, умных (в смысле хитрых), смекалистых деловых людей, чья активность оказывается объективно заинтересованной в отмеченной подмене целей человеческого существования, в развитии низших качеств за счет высших, в угасании духа и вместе с развитием материально-технического прогресса накладывает на окружающий мир печать усредненности, посредственности, нравственной глухоты и зачастую неосознаваемого лицемерия.

Достоевский подчеркивал, что вместо христианского спасения в братстве и любви на первый план выдвигается идея обогащения любой ценой, начинающая обретать авторитет и в русском обществе. С глубоким прискорбием он отмечал, что никогда в России не считали “золотой мешок” за высшее на земле, что “никогда еще не возносился он на такое место и с таким значением, как в последнее наше время”, когда поклонение деньгам и стяжание захватывают все вокруг и когда наибольший авторитет приобретают промышленники, торговцы, юристы и т. п. “лучшие люди”. Достоевский считал, что развратительнее подобного поклонения не может быть ничего, и обнаруживал это развращающее воздействие вокруг себя: “В последнее время начало становиться жутко за народ: кого он считает за своих лучших людей... Адвокат, банкир, интеллигенция”.

Утверждение в сознании общества обогащения как “закона природы” предполагает накопление капитала, то есть ловкость рук в присвоении чужого труда и торговлю им в процессе обмена-обмана, в чем, с точки зрения Достоевского, заключается нечто ненормальное, неестественное, несущее само в себе свою кару. Между тем затененная несправедливость подобной деятельности обставляется “благородством”, объясняется “какой-то священной необходимостью”, даже идеализируется: “...вдруг буржуа увидел, что он один на земле, что лучше его и нет ничего и что ему осталось теперь не то чтоб, как прежде, уверять весь свет, что он идеал, а просто и величаво позировать всему свету в виде последней красоты и всевозможных совершенств человеческих”.

В “Зимних заметках о летних впечатлениях” Достоевский проникновенно раскрывает новое лицемерие, бессознательно скрывающее нравственную двусмысленность и уязвимость активности деловых людей. Провозглашая деньги первейшей заслугой и обязанностью человека, буржуа вместе с тем любит поиграть в благотворительность, уважить мораль в театре, пролить умилительную слезу над поступком бессребреника. “А что он взял двенадцать тысяч вместо тысячи пятисот франков, то это даже обязанность, он взял из добродетели. Воровать гадко, подло, — за это на галеры, буржуа многое готов простить, но не простит воровства, хотя бы вы или дети ваши умирали с голоду. Но если вы украдете из добродетели, о, вам тогда совершенно все прощается. Вы, стало быть, хотите faire fortune (составить состояние) и накопить много вещей, то есть исполнить долг природы и человечества. Вот почему в кодексе совершенно ясно обозначены пункты воровства из низкой цели, то есть из-за какого-нибудь куска хлеба, и воровство из высокой добродетели. Последнее в высочайшей степени обеспечено, поощряется и необыкновенно прочно организовано”.

Достоевский проникал в тайники сознания радетелей “воровства из высокой добродетели”, раскрывал их скрытые комплексы и негласные притязания, показывал реальные основания их обогащения. Принципиальным примером здесь служил ему “скупой рыцарь” — персонаж одной из “Маленьких трагедий” Пушкина. “Скупой рыцарь” хорошо прочувствовал, что золото является представителем “человеческих забот, обманов, слез, молений и проклятий”, сосредоточило в себе такое количество “крови и пота”, которое, будучи проявлено, могло бы стать новым всемирным потопом. Себя же он отождествлял с демоном, которому “все послушно”, он же — ничему. Своеволие непослушного демона находит высшее наслаждение в том, что оно может в любую минуту призвать “окровавленное злодейство” и принизить, поработить никак не связанное с его духом или даже противоположное ему — добродeтель, гений, музы.

Подобные тайные мечтания привлекают и Аркадия Долгорукого из “Подростка”. Его “ротшильдовская идея” заключалась в том, что “деньги — это единственный путь, который приводит на первое место даже ничтожество”. Как и “скупому рыцарю”, подростку особое наслаждение доставляет возможность принудить и поработить денежным могуществом высокие духовные, нравственные, интеллектуальные, героические проявления бытия: “Мне нравилось ужасно представлять себе существо, именно бесталанное и серединное, стоящее перед миром и говорящее ему с улыбкой: вы Галилеи и Коперники, Карлы Великие, Наполеоны, вы Пушкины и Шекспиры, вы фельдмаршалы и гофмаршалы, а вот я — бездарность и незаконность, и все-таки выше вас потому, что вы сами этому подчинились”. Богатство и соблазняет молодого человека преимущественно возможностью первенствовать и бесчинствовать бездарности, что автор особо выделил в черновиках к роману: “Его, главное, утешает в его системе наживы бесталанность ее. Именно то, что не нужно гения ума, образования, а в результате все-таки первый человек, царь всем и каждому...”

Именно такая закономерность греет душу Лужина в “Преступлении и наказании”, который наиболее ценил добытые своим трудом и иными средствами деньги, равнявшие его со всем вышестоящим. Ганя же Иволгин в “Идиоте”, стремившийся стать с помощью богатства оригинальным человеком, с разоблачительной откровенностью признается: “Деньги тем всего подлее и ненавистнее, что они даже таланты дают. И будут давать до скончания мира”. По убеждению Достоевского, деловая активность новых “лучших людей” таит в себе большую опасность, ибо они стремятся навязать миру “свой облик и свою суть”, уверить всех, что нет ничего важнее материальных интересов, доказать, что стремление к прибыли и есть главный смысл жизни, внушить, что всякий идеализм и бессребреничество являются непростительным детским донкихотством. Ведь если бы действительно восторжествовали силы благородства, духовные и нравственные ценности, которые принципиально тем и отличаются среди прочего, что не покупаются и не продаются, то эти люди лишились бы “первого места”, возможности “позировать” и навязывать миру свой облик, им нечего было бы делать. Потому-то и поддерживаются приниженные стандарты муравьиного ковыряния в материальных низинах жизни, искаженный рекламно-пропагандной манипуляцией одномерный человек выдается за “настоящего” и “истинного”, плодятся бесконечные вещественные соблазны и мануфактурные игрушки, подлинная культура растворяется в массовой, что во внешнем шуме общественных колес слабеет нравственная пружина, душа пригибается книзу, совесть выносится за скобки и достается из кармана по мере надобности, если не мешает прибыли. С точки зрения Достоевского, люди науки и промышленности, ассоциаций и кредитов скорее не спасут, а погубят мир, ибо выставляют жажду личного материального обеспечения и копления денег любыми средствами “за высшую цель, за разумное, за свободу”.

Столь своеобразное — “трупное” — понимание разумности, свободы и высшей цели, проще говоря, их фальсификация и подмена, искажение и даже перевертывание подлинной иерархии ценностей, когда квартиры, машины, дачи, банки и т. п. успешно покоряют человека, а возвышающие и облагораживающие начала пригнетаются и выветриваются, и служили для Достоевского несомненными апокалиптическими признаками в индивидуальном и общечеловеческом плане, предвещали личные и мировые катастрофы, неизбежность приближения которых (дело снова лишь в сроках) не могли обмануть ни технические чудеса, ни гигантские промышленные выставки. Общество, заботящееся исключительно о материальных благах, рано или поздно лишится и их.

Преувеличение значения денег, подчеркивает Достоевский, есть важная разновидность всеобщей предрассудочной идеи о “камнях, обращенных в хлебы”, т. е. безосновательной уверенности (и при социализме, и при капитализме), что жизнь людей может совершенствоваться через прогрессивное преобразование низших этажей существования, справедливое распределение материальных благ, индивидуальное и коллективное обогащение и т. д. Однако “черти в конце концов возьмут свое и раздавят человека камнями, обращенными в хлебы, как муху: это их главнейшая цель”.

И в деспотизме денег, и в господстве идеологии земного счастья и равенства Достоевский обнаруживал превращение личности в элемент стада, в раба собственных материальных интересов, страстей и грехов, забывшего о “высшей половине” своего существа, о подлинной свободе и Боге. В результате происходит сплошное обмельчание, материализация и эгоизация человеческих желаний, что чревато драматическими последствиями. “Цивилизация, — отмечал он в записной книжке, — испортит народ: это ход дела, в котором рядом со светлою и спасительной идеей вторгается столько скверных привычек, что разве в поколениях впереди возрастут светлые семена, а ложь и мрак будут на первом месте”.

Достоевский отчетливо осознавал, что научно-технические достижения, новейшие теории, культ денег не преображают, а лишь предательски маскируют и незаметно усиливают в духовно-психологическом ядре человека низшие силы, постоянно вносящие нестроение и дисгармонию во взаимоотношения людей.

Было бы наивно, недальновидно и вообще неверно полагать, что Достоевский был оголтелым противником денег или рынка, материального благополучия или правовых отношений. Совсем наоборот. Он считал все это нужным прожиточным минимумом социально-интеллектуальной жизни, который тем не менее из-за явно недостаточной духовно-нравственной содержательности и слитости с “темной основой нашей природы” нельзя поднимать на котурны и возводить в превосходную степень.

По убеждению Достоевского, при отсутствии “даров Божиих” — свободного духа и чистого сердца — ценности цивилизации не только не вырабатывают положительных сил добра и света, но и создают условия для понижения психического строя, иссушают и примитивизируют душу, выводят из активной жизни ее “высшую половину”, разрушают нравственные основания деятельности. Весь мир, заключает старец Зосима, вышел на дорогу “сущей лжи”, принимая ее за правду и обольщаясь мнимой свободой, оборачивающейся зависимостью от гордости, эгоизма и чувственности. На такой темной и злой основе своекорыстная политика, идеология и общественная жизнь всегда управляются борьбой и соперничеством, порождают явные или скрытые формы ущемления, угнетения и насилия, разделенности и противопоставленности людей. И любые попытки преодолеть это положение вещей на внехристианских принципах, в какие бы человеколюбивые идеи, прогрессивные установления и передовые учреждения ни облачались, неизбежно заканчиваются в истории лишь перераспределением власти, очередным прорывом в измененных формах фундаментальных установок нравственно холодного и низменного сознания, господства и подчинения, взаимного обвинения и непонимания людей, их неспособности пробиться сквозь крепкие решетки эгоистической тюрьмы к душе ближнего.

По Достоевскому, при таком положении вещей неизбежен апокалиптический финал (дело опять-таки лишь в сроках). В подаренном писателю женами декабристов Евангелии отмечены слова из “Откровения Иоанна Богослова” о звере с семью головами и десятью рогами, на котором восседала облаченная в порфиру и багряницу жена “с золотой чашей в руке своей, наполненной мерзостями и нечистотою блудодейства ее”. На теле же жены написано имя: “Тайна, Вавилон великий, мать блудницам и мерзостям земным”. Отметив слово “тайна” двумя чертами и пытаясь далее разгадать ее, Достоевский пишет на полях слово “цивилизация”. В подготовительных материалах к “Бесам” имеется толкование этого места Апокалипсиса, где он сравнивает зверя с миром, оставившим веру и опирающимся на свои собственные “гуманистические” силы.

... Говоря о “Дон Кихоте”, по его мнению, самой грустной из книг, писатель указывал на выраженную в ней “глубочайшую и роковую тайну человека и человечества”, на историческое бессилие действенной любви: “всем этим благороднейшим и богатейшим дарам, которыми даже часто бывает награжден человек, недоставало одного только последнего дара — именно: гения, чтоб управить всем богатством этих даров и всем могуществом их, — управить и направить все это могущество на правдивый, а не на фантастический и сумасшедший путь деятельности, во благо человечества!”

По убеждению Достоевского, языческий выбор в любом (“демократическом” или “тоталитарном”, благообразном или неприглядном) варианте лишает человека положительных сил добра и света, выдвигает на передний план “недоделанных” и “недосиженных” людей, господство которых направляет мир по сумасшедшему пути духовного эгоизма, взаимной злобы, конкурентной борьбы и приближает его к неминуемому краху. Он был глубоко уверен, что без Христа человек приходит — вспомним здесь слова К. Леонтьева — к свободе трупа.

Одна из самых главных и заветных мыслей Достоевского, доверенная его герою, звучит так: “На земле же воистину мы как бы блуждаем, и не было бы драгоценного Христова образа пред нами, то погибли бы мы и заблудились совсем, как род человеческий пред потопом”. Потому-то и так важно, заключал писатель, беречь “знамя Христово”, что оно сохраняет твердую почву в различении добра и зла, не позволяет слепотствующему уму увлекаться ложными идеями и ценностями, оживляет в сердце подлинную любовь. Ту любовь и те силы подлинного благородства и высокой человечности, которые угасают за невостребованностью, но без которых нельзя одолеть нигилистический дух Великого инквизитора, принимающего в истории разные обличия, дышащий везде, где заботы о довольстве, пользе или выгоде человека опираются на “темную основу” его природы и где земля обустраивается без небес, счастье без свободы, жизнь без смысла.

А.Воронцов • Достоевский и идеал человека (Наш современник N11 2001)

Андрей ВОРОНЦОВ

ДОСТОЕВСКИЙ И ИДЕАЛ ЧЕЛОВЕКА

К 180-летию со дня рождения Ф. М. Достоевского

В свое время еще маркиза де Кюстина удивляло и раздражало странное чувство превосходства русских людей над иноземцами — и тем более удивляло и раздражало, что он и сам ощущал его. По собственному признанию маркиза, на которое я рекомендовал бы обратить особое внимание в контексте всей его книги “Россия в 1839 году”, ни в одном, даже самом захолустном русском обществе он, гость из “самого Парижа”, не являлся образцом ума и остроумия, хотя был он, безусловно, по-талейрановски умен и остроумен.

Сегодня, после 74 лет советской власти, не очень-то жаловавшей само слово “русский”, и девяти лет глумливого попрания нашего национального достоинства при Ельцине, этот феномен русской самодостаточности сохранился. Более того: слово “русский” стало повсеместно употребляться в значении “лучший”, что далеко не всегда случалось и до революции. Отчего, почему? Неизвестно. Никаких особых успехов, кроме нокаутирующего удара по западной пищевой промышленности (еще до всякого ящура), мы за последнее время не добились.

Конечно, если говорить об этом феномене с точки зрения культуры, то все ясно: мы давно превосходили Запад в духовности, а со второй половины XIX века стали законодателями мод в светской культуре. Обобщая высказывания о литературе известных зарубежных писателей и критиков ХХ века, мы можем с уверенностью сказать, что именно наши писатели — Достоевский, Л. Толстой, Чехов, Булгаков — являются писателями № 1 во всем мире, а пресловутая “тройка” Кафка — Джойс — Пруст только усиленно навязывается западному обществу в качестве некоего противовеса русским, но известны подавляющему большинству иностранных читателей эти “три кита” только по именам. Для сомневающихся предлагаю провести простой эксперимент: спросите у любого европейца или американца, не являющегося писателем или филологом, но имеющего высшее образование, сколько романов входит в знаменитую эпопею Пруста “В поисках утраченного времени” и как называется хотя бы половина из них. Поделюсь с вами результатами своего мини-исследования: большинство “респондентов” (среди них был и француз) уверяли, что существует только один роман Пруста под таким названием! Между тем в означенной эпопее их — шестнадцать... В то же время большинство моих собеседников знали, как называются основные романы Достоевского и Толстого и все три “большие” пьесы Чехова.

В полной мере насладиться плодами этого эксперимента мне мешало то обстоятельство, что большинство патриотично настроенных “молодых русских” (не путать с “новыми”), послуживших, к примеру, прототипами героев фильмов А. Балабанова “Брат” и “Брат-2”, не назовут нам основных произведений Достоевского, Толстого и Чехова, а иные из них вообще никаких русских писателей, кроме Пушкина, не знают — да и Пушкина-то знают скорее всего потому, что он персонаж многочисленных анекдотов. Для героя “Брата-2” русская культура вообще существует лишь в виде стишка из “Родной речи” с рефреном”: “Это — Родина моя!” Но, оказывается, ему и этого достаточно, чтобы одолевать врагов.

А вот случай из жизни. Один наш десантник, 20-летний парень, служивший миротворцем в Боснии, рассказывал о своих коллегах-американцах: “Все разговоры американцев сводятся к рассказу о машине и коттедже, которые есть или которые будут. В этом, вероятно, и заключается весь смысл их жизни. Автомобиль, видимо, вообще считается членом семьи, так как его фотография имеется у американцев наряду с фотографиями родственников. Наши интересы им непонятны, наш юмор им недоступен. У них же верхом остроумия считается хлопнуть кого-нибудь по заду. А в целом разочаровали меня “партнеры”... Я иногда думал: случись такое, что не подвезут вовремя туалетную бумагу, они ведь вымрут от тоски и безысходности”. Для критически мыслящих русских образованных людей такая оценка американцев типична, но следует помнить, что прозвучала она из уст вчерашнего “тинэйджера”, объекта проамериканской ельцинской пропаганды, который, как и “пендосы” (кличка американских “миротворцев”), сам был не прочь в Боснии заработать, в том числе и на “тачку”. Однако говорил он об особых “наших интересах”, почти не ведая их, о “нашем юморе”, о “смысле жизни”. Откуда он получил представление о них? Не от “демократов” же?

Может быть, дело в некой не поддающейся логическому осмыслению духовной инерции? Очевидно, для уверенности в своем духовном превосходстве русскому человеку не всегда обязательно владеть искусствами или даже понимать их: он все равно является пассивным носителем русской культуры, как маленькая икринка является в идеале носителем здоровенного осетра.

Этот феномен, если он действительно существует, еще ждет своего исследователя, я же отмечу, что русский культурный генотип не образуется диалектическим путем преобразования количества в качество (это, скорее, свойство немецкого культурного генотипа), не создается он и искусственно, навроде клона. Сознание, погруженное в темноту, вспоминает лишь вспышки, подобно сознанию Бенджи, героя романа Фолкнера “Шум и ярость”. Время и пространство существуют для него лишь как цепочка озарений-вспышек. Все остальное точно вырезано ножницами. Но удивительное дело: его сознание в каком-то смысле равно сознанию нормальных людей, потому что ничего более важного, чем эти вспышки, в жизни героев не происходит.

Русская литература, если оценивать ее с точки зрения классического развития, может показаться и не литературой вовсе. Она не имеет в своем основании большого народного эпоса вроде “Илиады”, “Нибелунгов” или “Сида” (“Слово о полку Игореве” может соперничать с “Илиадой” по поэтичности, но не по эпичности). Подлинный эпос русского народа — “Тихий Дон” — создан уже после того, как русская литература стала общемировым явлением. И напротив, первые же дошедшие до нас произведения русской литературы обладали таким же духовным накалом, как и произведения Державина, Пушкина, Гоголя, Достоевского. В “Старшей Эдде”, “Беовульфе”, “Похищении быка из Куальнге” мы не обнаружим даже и попытки прямого духовного осмысления действительности — лишь зачатки морали, вытекающие из сюжета. А возьмем первый памятник русской литературы — “Слово о Законе и Благодати” митрополита Илариона. Нам с “чистого листа”, без всякой подготовки поставлен вопрос, который, точно и не прошло восьми веков, спокойно можно вставить в “Еврейский вопрос” Достоевского. “Чего достиг закон и чего достигла благодать? Прежде закон, потом благодать, прежде — подобие, потом истина. (...) И кончилась ночная стужа от солнечной теплоты, согревшей землю. И уже не теснится человечество в законе, а в благодати свободно ходит. Ибо иудеи совершенствовались при свете закона, христиане же при благодатном солнце свое спасение основывают. Иудейство тенью и законом совершенствовалось, а не спасалось, христиане же истиною и благодатью не совершенствуются, а спасаются”. А вот мимолетное, нотабене, замечание Нестора-летописца: “Злой человек, усердствуя злому делу, хуже беса: ибо бесы Бога боятся, а злой человек ни Бога не боится, ни людей не стыдится”. И хоть говорил Пушкин, что “древняя Россия, казалось, найдена Карамзиным, как Америка — Коломбом”, это открытие было сродни эффекту “дежа вю” — когда-то мы здесь были! Независимо от того, кем были вдохновлены русские писатели XIX столетия, Карамзиным или первоисточниками, из творчества их неоспоримо вытекает, что они не воспринимали века, отделяющие их от начала русской литературы, как навсегда ушедшие в небытие. Академик Н. И. Толстой, правнук Л. Н. Толстого, говорил мне: “Пушкин, Достоевский, Лев Толстой, Чехов, Есенин генетически наследовали полноту русского культурного восприятия. Возьмите “Преступление и наказание” Достоевского: в конце романа Раскольников идет на Сенную площадь, падает при всем честном народе на колени и целует землю. Что это такое, как не древнеславянское “покаяние земле”?”

Позволю предположить, что литературные архетипы Достоевского вошли в русский культурный генотип точно так же, как в его писательский генотип вошли древнерусские культурные архетипы. Ведь он, вопреки утверждению Н. И. Толстого, мог и не знать, что такое “покаяние земле” — то есть не знать сознательно, но знал бессознательно — генетической культурной памятью! А если бы даже и знал сознательно, то знание и память существовали и творчески развивались бы автономно друг от друга, как точное предсказание о судьбе человека и реальная судьба. Знает ли кто-нибудь примеры, когда, получив такое предсказание, человек ушел от своей судьбы? Возьмем Лермонтова (в этом году, кстати, исполнилось 160 лет со дня смерти поэта), который, судя по юношескому стихотворению “Желание”, знал о предании, что его шотландский предок Джордж Лермонт, приехавший в Россию в начале XVII века, происходил из рода Томаса Лермонта, легендарного шотландского поэта XIII века, которого Вальтер Скотт считал одним из предполагаемых авторов поэмы о Тристане и Изольде. Томас Лермонт, кроме того, еще и мифологический персонаж: непревзойденный певец и игрок на арфе (“...И арфы шотландской струну бы задел...” — строка из стихотворения “Желание”), он будто бы последовал за королевой фей в ее царство да там и остался, и вернулся оттуда лишь через семь лет, наделенный даром пророчества и навсегда лишенный возможности говорить неправду. Разумеется, приобретенные Лермонтом качества не принесли ему счастья: “Больше не зовет меня король в свой замок, ненавидят меня многие бароны и епископы, оттого что правдивы мои слова”*. Сравните это со строками из лермонтовского “Пророка”:

С тех пор как вечный Судия

Мне дал всеведенье пророка,

В очах людей читаю я

Страницы злобы и порока.

Провозглашать я стал любви

И правды чистые ученья:

В меня все ближние мои

Бросали бешено каменья.

В конце концов герой возвращается в королевство фей навсегда.

В “Сказании о Томасе Лермонте” дан его портрет: “Улыбается он своим гостям, а глаза у него печальные. Говорят, никогда не сходит улыбка у него с губ, а глаза печальны и глядят вдаль, сквозь людей”. Не правда ли, похоже на известные нам описания Лермонтова? Это сходство можно сравнить с тем, что обнаружил Шерлок Холмс между древним портретом Хьюго Баскервиля и натуралистом Стэплтоном.

Наивно полагать, что Лермонтов “рисовался” под Томаса Лермонта, как в ту пору рисовались под Байрона, тем более что о Томасе Лермонте, в отличие от Байрона, мало кто знал. Но внешнее сходство, обнаруживающееся даже через много поколений — это генетика в чистом виде, мы же говорим о феномене духовной наследственности. И вот с этой точки зрения в предании о Томасе Лермонте обнаруживается нечто поразительное по схожести с творческой судьбой Лермонтова. Перед тем как въехать вместе с королевой фей в ее царство, Томас Лермонт оказывается на знакомом нам по русским сказкам распутье. Направо — узкий тернистый Путь правды, налево — широкий, с цветами на обочине Путь лжи, а прямо — извилистый Путь в царство грез, в королевство фей, — он “то появляется перед взором, то исчезает из глаз, словно прячет его полоса тумана”.

Не тот ли это путь, что сквозь туман кремнисто блестел автору стихотворения “Выхожу один я на дорогу...”? Не то ли это царство, где, по его мнению, ждали его свобода и покой, где хотел бы он забыться и заснуть?

Чтоб всю ночь, весь день мой слух лелея,

Про любовь мне сладкий голос пел,

Надо мной чтоб, вечно зеленея,

Темный дуб склонялся и шумел.

“Сижу я в тени Элдонского дуба, — говаривал Томас Лермонт, — смотрю и слушаю. Река плещется на солнце, словно форель играет. Кричат и поют сойки и дрозды”.

Можно, конечно, допустить стилизацию, но уместен ли этот маленький прием там, где речь идет о жизни и смерти, о творческой судьбе? Я полагаю, что мы имеем дело с классическим примером передачи наследственным путем духовной информации. По всей видимости, время, когда духовный генотип находит всемерное воплощение в одном из представителей рода, не имеет большого значения: пассивно наследуют его все без исключения, но развиться он может только в человеке, предрасположенном к творчеству. Произойти это может и через несколько сот лет, как в случае с Томасом Лермонтом и Михаилом Лермонтовым, и через несколько десятков (Жуковский и Бунин), и уже в следующем поколении (Николай и Лев Гумилевы, Леонид и Даниил Андреевы). Любопытный пример, сколь неудачны попытки “подправить” в принципе духовный генотип, — в жизненной и творческой судьбе Якова Брафмана, иудея, в 34 года перешедшего в Православие и написавшего известные антииудаистские труды “Книга Кагала” и “Еврейские братства”, и его внука по матери, знаменитого поэта Владислава Ходасевича. Ходасевич, особенно в первой половине жизни, всячески дистанцировался от пользовавшегося дурной славой в “передовых” литературных кругах деда, демонстрируя в стихах и статьях противоположные брафмановским идеи и взгляды. Но вот сдружиться со своей филосемитской средой поэт так и не смог и умер, подвергнутый ею, как и дед, остракизму, хотя никогда прямо против нее не высказывался. Вероятно, “среда” мистическим знанием чувствовала, что непреодолимая сила влечет Ходасевича по стопам деда: Брафман был поклонником Державина (прежде всего как государственного деятеля, боровшегося в “черте оседлости” с кагальным угнетением раввинатом и богатеями-ростовщиками беднейшего еврейства), а Ходасевич в 1931 году написал апологетическую биографию Державина, отмеченную явным влиянием главы о Державине из “Книги Кагала”. Сколь ни пытался Ходасевич изменить вектор своей судьбы, а вышло как по-писаному: дед восславил Державина-политика, а внук — Державина-поэта. Брафман сказал о Державине: “...энергия и здравое соображение помогли Державину открыть многое такое, чего не были в состоянии заметить другие предшествовавшие ему исследователи иудейства, и некоторые из собранных им сведений останутся навсегда драгоценным материалом при изучении жизни евреев”. А Ходасевич в последнем своем стихотворении написал:

...Как оный славный “Водопад”

По четырем его порогам

Стихи российские кипят.

И чем сильней спадают с кручи,

Тем пенистей водоворот,

Тем сокровенней лад певучий

И выше светлых брызгов взлет...

Здесь самое время вспомнить снова Лермонтова, “Фаталиста” (герой которого, как и Томас Лермонт, обладает даром пророчества), размышления Печорина о том, сколь чревато идти наперекор судьбе: “В этой напрасной борьбе я истощил и жар души, и постоянство воли, необходимое для действительной жизни; я вступил в эту жизнь, пережив ее уже мысленно, и мне стало скучно и гадко, как тому, кто читает дурное подражание давно ему известной книге”.

Однако до сих пор мы говорили о духовном генотипе, наследуемом в пределах какого-либо генеалогического древа, тогда как новейшие генетические исследования показывают, что Слово (в бессознательной форме) влияет на генотип любого человека, даже отдаленно не связанного родственными связями с писателями. Исследователь в области “волновой генетики” П. П. Гаряев считает: “Фраза, сказанная десятилетия назад, может неожиданно всплыть из глубин памяти”... “Любое произнесенное слово — это не что иное, как волновая генетическая программа, которая меняет нашу жизнь. Иногда слово срабатывает подобно прыгающему гену, вызывая рак или, наоборот, устраняя болезнь. Это все равно, что перенести запятую в известной фразе “казнить нельзя помиловать”: влево — смерть, вправо — жизнь” (“Русский Дом”, 2000, № 1, с. 37). Направо пойдешь, налево пойдешь...

Журналист М. А. Дмитрук писал об исследованиях группы Гаряева: “Ученые создали аппарат, который переводит человеческие слова в электромагнитные колебания, способные влиять на молекулы наследственности — ДНК... Через этот аппарат ученые “благословили” (это следует понимать, разумеется, как воздействие положительной информацией, а не как традиционное благословение. — А. В. ) семена пшеницы, убитые радиоактивным излучением мощностью в 10 тысяч рентген. Результаты превзошли все ожидания: перепутавшиеся гены, разорванные хромосомы и спирали ДНК встали на свои места и срослись, убитые семена ожили и взошли” (там же, с. 37).

Гаряев в своих выступлениях указывает (и справедливо) главным образом на отрицательное воздействие нынешних СМИ на генетический аппарат людей, но, исходя из его же опыта с пшеницей, мы имеем все основания предложить, что воздействие доброго слова все же сильнее, чем злого, — точно так же, как Божье Слово сильнее слова диавольского (“Бог поругаем не бывает”, — говорят православные).

Правда, когда речь идет не о Божьем Слове, а о слове человеческом, следует отметить, что многое, если не все, зависит от силы его (доброй или злой). В нашей светской литературе такой исключительной доброй силой слова обладал Федор Михайлович Достоевский. Именно она, эта сила, позволяет сегодня порядочным русским людям, даже если они никогда в жизни не читали Достоевского, но читал кто-то из их предков, ощущать свое духовное превосходство над представителями “цивилизованного мира”. А с другой стороны, слово-идеал, слово-истина, как никакое другое, “вызывает огонь на себя”, и генетические носители зла активно запрограммированы на то, чтобы уничтожать информацию о добре любыми имеющимися способами.

* * *

Литература, как и другие сферы человеческой деятельности, есть род соревнования. Читатели любят расставлять писателей по ранжиру в зависимости от своих вкусов: первый, второй, третий... Но среди множества прекрасных писателей, появившихся от сотворения мира, есть несколько, буквально единицы, которые находятся вне всякой литературной конкуренции: Гомер, Софокл, Данте, Шекспир, Пушкин, Достоевский... Как говаривал сам Данте: “Звенит о них прекрасная молва, Которую и небо признает”. Правда, нередко они становятся и жертвами человеческой хулы — особенно со стороны писателей, достигших заветных верхних ступенек читательского признания, однако почему-либо не одолевших последней, нулевой, за которой их “и небо признало бы”. Ступенька эта, видимо, как Богородицына Канавка в Дивеево, может вдруг “стать от земли до неба” перед загордившимся гением. Ведь совершенно очевидно, например, что Лев Толстой не допускал мысли, что существовал и существует писатель гениальнее него. А Достоевский абсолютно чистосердечно, как это он только и умел, отдавал пальму первенства Сервантесу и Пушкину, хотя, на мой взгляд, творца “Дон-Кихота” не только впереди Достоевского поставить нельзя, но нельзя даже и сравнивать с ним.

Писатели-гордецы, ощутив незримую, но непреодолимую стену на пути к Олимпу, начинают, увы, сочинять об “олимпийцах” литературные небылицы: дескать, они грубы, слишком назойливо делят мир на свет и тень, апеллируют к примитивным чувствам читателей, “давят на слезные железы”, любят дешевые эффекты, “любовь и кровь” и до того небрежны в стиле, до того далеки от “чистого искусства”, что не будь у них такого знания человеческой природы, их нельзя было бы отличить от творцов индийских фильмов и латиноамериканских “мыльных опер”. Иногда это звучит даже убедительно, но до той поры, пока вице-”олимпийцы”, в глубине души, как профессионалы, видимо, не слишком веря своим отточенным аргументам, опрометчиво хватаются за “безотказный”: “А был ли мальчик?” Не было, мол, вообще никакого Гомера, Шекспира, Шолохова, а писали за них целые “команды”! А если не было или писали не они, то чего, спрашивается, вы волновались, ниспровергали?

Странно, согласитесь, что именитые критики Достоевского — Тургенев, Горький, Бунин, Набоков — никогда даже не пытались судить его, как завещал Пушкин, по законам, им самим над собою признанным. Возможно им, привыкшим мыслить о себе категориями вечности, казалось, что, не появись в русской литературе Достоевский, они бы легко преодолели виртуальную ступеньку, отделявшую их от семьи “олимпийцев”, а так — Достоевский задавил их надолго (быть может, навсегда?), поместил их в своей гигантской тени. Это было тем более им обидно, что в земной литературной табели о рангах Достоевский даже не входил в “первую тройку”: Л. Толстой, Тургенев, Гончаров получали от издателей по пятисот рублей за печатный лист, а Достоевский почти всю жизнь — сто пятьдесят. Потому так и сумбурна, противоречива и подчас зла их критика Достоевского, словно они задыхаются от волнения.

Читатели наши, слава Богу, в большинстве своем не поверили им, не отринув и не “уценив” при этом, важно отметить, их собственное творчество. Но кое-какой несмываемый след критика Достоевского “литературными тяжеловесами” в читательском сознании оставила. Я имею в виду тезис о том, что Достоевский — негодный стилист. С профессиональной точки зрения он не выдерживает особой критики, ибо исходит из совершенно произвольного предположения, что стиль русской прозы преобразовывался из хаотического, “непереваренного”, каким писали в XIX веке Достоевский, Л. Толстой, Лесков, Леонтьев, Крестовский, Гаршин и другие, в некий упорядоченный, “чистый” и более утонченный, присущий Чехову, Бунину, А. Толстому, Замятину, Набокову, Шолохову, Казакову. Этот тезис рассыпается, как вспомнишь, что еще в первой половине XIX века с чистотой и ясностью, присущей последним писателям (а в то время — французской прозе), писали Пушкин, Лермонтов, Тургенев. Русская проза XIX века вовсе не эволюционировала от одного литературного языка к другому, как во времена Шишкова и Карамзина, она абсолютно свободно развивалась, имея то удивительное многообразие стилей, которого нам так не хватает сегодня. В ней, помимо названных писателей, были Гоголь, С. Аксаков, Решетников, Г. Успенский, Салтыков-Щедрин, обладавшие сугубо оригинальной и не тяготевшей ни к каким отечественным или западным образцам языковой структурой. Писатели выбирали тот стиль, который позволял им с наибольшей силой выразить свои образы и идеи, не заботясь ни о чем другом.

Если мы, почитав какой-нибудь филигранно отделанный рассказ Бунина, скажем, “Господин из Сан-Франциско”, взялись потом за “Преступление и наказание” Достоевского и выражение: “Принесли суп; к супу явились ложки” — нам показалось косноязычным до пародийности, то следует, если мы не студенты первого курса филфака (а если студенты, то тем более), представить в контексте описываемой Достоевским ситуации такую, к примеру, изящную фразу: “...снова приготовления к обеду — снова мощный властный гул гонга по всем этажам, снова вереницы шуршащих по лестницам шелками и отражающихся в зеркалах декольтированных дам, снова широко и гостеприимно открытый чертог столовой, и красные куртки музыкантов на эстраде, и черная толпа лакеев возле метрдотеля, с необыкновенным мастерством разливающего по тарелкам густой розовый суп...” Не очень-то все это представляется в каморке Раскольникова, не правда ли? А если бы речь шла не о каморке Раскольникова, а, скажем, о сцене со Свидригайловым в трактире, то все равно подобный стиль безнадежно бы сломал напряженный ритм прозы Достоевского.

Мы должны ясно отдавать себе отчет: что бы ни говорили недруги Достоевского из числа крупных писателей, никогда произведение, будучи незначительным по форме, не покажется нам значительным по содержанию. Если же эта форма резко отличается от того, что принято считать хорошим, это значит, что в данном случае требовалась именно такая.

Но и это объяснение не исчерпывает всей глубины проблемы. Рассматривая язык писателя как средство познания и отражения мира, мы неизбежно придем к выводу, что каждое слово в нем подчиняется тому душевному строю, с которым он берется за перо. Можно взять и заменить в одном его предложении неточные, на наш взгляд, слова на более точные. А потом в другом, третьем... На четвертом предложении мы заметим, что все уже не то — утрачена какая-то неуловимая по интонации связь с пятым предложением, абзац завис и рушится, увлекая за собой весь эпизод. В чем дело — ведь слова-то и впрямь были более точные? Да, более точные — для первого, второго, третьего предложения... А для эпизода в целом вовсе и не нужны они были, да и, оказывается, вовсе не точны, ибо точные слова по интонации требовалось поставить в конце пассажа. Именно с этой проблемой, я полагаю, столкнулся Бунин, задумав переписать своим бисерным стилем “Анну Каренину”, и именно поэтому быстро отказался от своей затеи.

А сам Толстой говорил Горькому о Достоевском: “Он писал безобразно и даже нарочно некрасиво, — я уверен, что нарочно, из кокетства... Но у него можно найти и непростительные промахи: идиот говорит: “Осел — добрый и полезный человек”... Наверное, лучше, если бы Мышкин сказал: “Люди, которых принято называть ослами, часто оказываются добрыми и полезными людьми”. Возможно, Толстой так и написал бы, но ведь Достоевский — не Толстой!

Критика одного крупного писателя другим часто слепа, даже если не продиктована завистью, потому что такой писатель судит не с некой отметки “0”, где находятся читатели, а с отметки, на которую поднялся он, писатель. В данном случае мы имеем дело с вкусовыми пристрастиями профессионалов, а они еще более субъективны, чем читательские, ибо читатель просто оценивает, а писатель — оценивает сквозь призму личного профессионального опыта, хотя, говоря по совести, никогда не мог понять, как один маститый прозаик может критиковать другого, что он пишет не так, как он сам. Едва ли ему было бы интересно, если бы все взялись равняться на его стиль...

Если же мы имеем дело с элементарной писательской завистью, то все проще. Ее нисколько не надо драматизировать, как это любят делать авторы писательских биографий. Ни один пишущий человек, будь он даже монахом, испрашивающим благословение настоятеля на писательские труды, не может избежать искушения авторским самолюбием. Как только мы передоверяем плоды наших наблюдений или размышлений бумаге — и не в виде письма конкретному адресату, а в виде послания всем, так сказать, граду и миру, мы уже не вольны совершенно обуздать свое тщеславие, ибо хотим быть услышанными и оцененными, а слушают и ценят, допустим, других, пишущих, по нашему мнению, неправильно и нехорошо. Творческая ревность, таким образом, совершенно естественное, порой даже положительное явление — иначе в чем основной критерий совершенствования? В данном случае важно, чтобы она не переходила в творческую зависть, которая в принципе не отличается от зависти вообще, так что ничего нового для борьбы с ней мы не придумаем, было бы лишь желание бороться.

Когда мы читаем у самого яростного критика Достоевского — Набокова, что Достоевский — автор полицейских романов, любящий кровавые сцены и дешевую мистику, нужно помнить, что и у самого Набокова хватает психологических романов в жанре бульварного детектива — “Король, дама, валет”, “Отчаяние”, “Камера обскура”, да и “Лолита” — “полицейский сюжет”, есть и мистика не самого утонченного свойства и, между прочим, со следами очевидного влияния Достоевского — “Соглядатай”, “Сказка”. Говорю это без осуждения, потому что и психологический криминальный роман, и мистическая новелла — классические жанры мировой литературы, для Набокова, кстати, вполне естественные, — непонятно только, почему он ставил их в упрек Достоевскому. Ругал Достоевского за “криминальные романы” и Бунин, а сам на склоне лет написал “Дело корнета Елагина” — вещь вполне “криминальную” и “достоевскую”, была у него и мистическая новелла “под Достоевского” — ”Петлистые уши”.

Что же касается жестокости, шокирующих сцен, то здесь чопорный джентльмен Набоков мог дать сто очков вперед Достоевскому. Вот вам ужасная сцена из романа “Bend Sinister”, когда герой, Адам Круг, смотрит на своего замученного сына: “Золотисто-пурпурный тюрбан, обвитый вокруг головы, украшал убитого мальчика; умело раскрашенное, припудренное лицо; сиреневое одеяло, исключительно ровное, доставало до подбородка. Что-то вроде пушистой игрушечной собачонки изящно лежало в изножье кровати”.

А вот описание Набоковым, который якобы терпеть не мог в прозе Достоевского “мучительства детей”, истязания детей на “опытной станции” д-ра Гаммеке в том же романе: “... с безошибочной точностью юноша выплевывал камень-голыш мальчугану в открытый рот... Иногда “игра в оплеухи” начиналась вслед за “игрой в оплевухи”, в других же случаях переход от безвредных пинков и щипков или умеренных изысканий в сексуальной сфере — к отрыванию членов, дроблению костей, деокуляции и проч., занимал изрядное время. Конечно, смерти были неизбежны, но довольно часто “субчика” — потом — латали и играючи понуждали к возобновлению драки. В следующее воскресенье, душка, ты опять поиграешь с большими мальчиками. Заплатанный “субчик” обеспечивал особенно удовлетворительную разрядку”.

В чужом глазу Набоков углядел соломинку...

Обстоятельное “шекспироведение” Л. Толстого свидетельствует, что с позиций так называемого “здравого смысла” с переменным успехом можно критиковать кого угодно и что угодно. Но для меня важно не то, что сказал Толстой о Шекспире или Достоевском, а то, что последняя книга, которую он читал перед уходом из Ясной Поляны, была “Братья Карамазовы”, и то, что он, называвший “Короля Лира” “отвратительной пьесой”, сам в конце жизни оказался в своей семье на положении короля Лира. А одно из самых сильных переживаний в жизни Толстого — “арзамасский ужас” — есть “достоевщина” в чистом виде.

Странное, ей-Богу, положение сложилось в нашем литературоведении: “недостатки” Достоевского, приписываемые ему сначала не очень объективными коллегами по цеху, а потом всевозможными ермиловыми, не выдерживают никакой серьезной критики и абсолютно бездоказательны — именно абсолютно, так как я не знаю мало-мальски убедительного примера (самые “убедительные” я уже привел) их справедливости, — но все эти дурацкие оговорки до сих пор присутствуют в энциклопедических статьях, предисловиях, вузовских и даже школьных учебниках. Помилуйте, какие недостатки у Данте и Софокла? Кто возьмется о них судить? Любой понимающий писатель за один их “недостаток” жизнь бы отдал! А Достоевского судят — и порой зло, жестоко, с остервенением. С одной стороны, это не так уж и плохо: отрицательная реакция порой не менее важна, чем положительная, — она говорит, что прототипы героев Достоевского по-прежнему существуют и задевает их Достоевский не на шутку. Но с другой, усилиями тайных и явных ненавистников Достоевского сложилось весьма фундаментальное вульгарное литературоведение о нем, оттеснившее на обочину культурного процесса добросовестные исследования. Существование такого великолепного труда, как “Проблемы поэтики Достоевского” М. М. Бахтина, увы, никак не повлияло на этот ползучий процесс “поэтапного развенчания” Достоевского. В этом, между прочим, не только недруги Достоевского виноваты... Почему в конце ХХ века в русской патриотической литературе никто, кроме покойных Юрия Селезнева и Вадима Кожинова, не написал об одном из величайших писателей за всю человеческую историю так, как он того заслуживает?

Разумеется, говорю я не о восхвалениях — часто они имеют прямо противоположный результат. Да и разве Волгин и Карякин не восхваляли — на свой лад, конечно, — Достоевского? Речь о другом — об исключительной роли Достоевского в нашей жизни, — именно в жизни, а не в литературе, ибо рамки литературных условностей, всегда тесные для писателя, Достоевский мощно преодолевал, поставив свои книги вровень с реальностью, а подчас и выше реальности. Режиссер А. Тарковский справедливо писал в своей теперь забытой статье “О кинообразе”: “Рождение образа тождественно рождению уникального. Типическое же, простите за парадокс, как раз и находится в прямой зависимости от непохожего, единичного, индивидуального, заключенного в образе. Типическое возникает вовсе не там, где фиксируется общность и похожесть явлений, а там, где выявляется их непохожесть, особенность, специфика. Настаивая на индивидуальном, общее как бы опускается, остается за рамками наглядного воспроизведения. Общее, таким образом, выступает как причина существования такого уникального явления”. Типичные ли герои Гамлет или Мышкин? — задается вопросом Тарковский и отвечает: конечно, типичные, но где вы в жизни гамлетов-то видели?

Читая труды историков или литературоведов, мы даже не обращаем внимания, когда они приводят в пример героев или образы Достоевского наравне с примерами из реальной истории! Особенно популярна “шигалевщина” — хотя именно в этом случае не составляет никакого труда подобрать реальные аналоги: “нечаевщину”, “ткачевщину” — и т. п. Но “шигалевщина” — надежнее: схватываешь суть понятия сразу. Да и говоря о самом Нечаеве, почти все уточняют: “который послужил прототипом Петра Верховенского в “Бесах” Достоевского”. Правда, Тарковский, называя “общее” не более чем причиной существования “уникальных явлений”, не добавляет, что они и выражены должны быть уникально, неповторимо, а не просто хорошо или талантливо. Тургеневский Базаров как исторический тип никогда не будет приводиться в пример наравне с Верховенским, ибо это потребовало бы большого количества оговорок, вредных для примера, да и не является он, в отличие от Верховенского, никаким историческим типом.

Не отделив Достоевского жирной чертой от других тогдашних русских писателей, мы навсегда останемся, говоря о нем, в рамках банальных литературоведческих сопоставлений, когда “стиль” равен понятию “образ”. Мы будем воспринимать уникальную способность писателя создавать сверхреальность как исключительно профессиональное литературное достижение (в этом, по-моему, главный изъян прекрасной книги Бахтина), тем самым и себя обедняя и не понимая главного в целях великого художника. Жизнь, что выходит из-под его пера, не является литературным сырьем ни для сюжета, ни для фабулы, ни даже для идеи произведения, точно так же, как жизнь, созданная Господом, не есть материал для создания (человека) или идея о нем: она сама по себе живая идея Творца о нас, отраженная Достоевским в зеркале литературы.

А. Г. Достоевская со свойственной ей непосредственностью, без всякой задней мысли (уязвить главного литературного конкурента своего покойного мужа) в беседе с Л. Н. Толстым воскликнула: “Мой дорогой муж представлял собой идеал человека! Все высшие нравственные и духовные качества, которые украшают человека, проявились в нем в самой высокой степени. Он был добр, великодушен, милосерд, справедлив, бескорыстен, деликатен, сострадателен — как никто!” Интуиция любящей жены подсказала Анне Григорьевне единственно верные слова о Достоевском. Не то даже важно, что она находила его лучше всех — бывает, по смерти мужей вдовы говорят так даже о недобрых супругах, а то, что назвала она его идеалом человека. То же самое она могла бы сказать о нем как о писателе. Все высшие, нравственные и духовные качества, которые украшают человека, проявились в его книгах в самой высшей степени. Невозможно определить, где кончается сам Достоевский и начинаются его книги. Поэтому, когда авторы вступительной статьи к воспоминаниям А. Г. Достоевской С. Белов и В. Туниманов так комментируют ее слова о муже: “Однако [она] иногда все-таки теряет чувство меры — и доходит до экзальтации, моления...”, они навсегда захлопывают для себя дверь в мир Достоевского, как это до них делали и делают десятки исследователей, вооруженных литературными циркулями и угольниками. Духовный мир русского человека немыслим без “моления и экзальтации”, а все попытки найти здесь “чувство меры” безнадежны — это все равно что применить “меру” доброте, великодушию, милосердию, справедливости, бескорыстию, деликатности, состраданию. Доброта, проявленная в меру — доброта ли? Здравый смысл, благоразумие, отменно выказанные в поисках истины, приближают ли нас к ней? Слово-истина, замененное другим, менее “экзальтированным”, отложится ли в нашей генетической памяти? Достоевский, останавливающий разогнавшееся перо из боязни показаться читателю смешным и наивным — Достоевский ли?

По моим наблюдениям (которые я никому не навязываю), степень критических высказываний какого-нибудь писателя в адрес Достоевского возрастает прямо пропорционально разнице между этим писателем и его положительными героями. И напротив, чем дальше писатель продвинулся в поисках идеала, тем художественнее ему кажутся произведения Достоевского. В этом, кстати, отличие Достоевского от других представителей семьи “бессмертных”: Гомер, скажем, “неподвижен” относительно ценителей с идеалами и без оных. Но это едва ли достоинство: поэмы его — окаменевшие шедевры, а книги Достоевского — живые, волшебно изменяющиеся вместе с нашими взглядами на мир. Плохие люди не любят Достоевского. Чем хуже мы сами, тем хуже нам кажутся его книги, и наоборот. Достоевский — точнейший индикатор нашего нравственного состояния. Попеняв на него, как на зеркало, что обнаружим мы?

* * *

Несмотря на то, что о романе Достоевского “Бесы”, особенно в годы “перестройки”, исписаны целые тома, он остается, на мой взгляд, самым недооцененным его произведением. И брань, и восторги в адрес “Бесов” имели одну основу: кому-то не нравилось, что заговорщики из “Бесов” походили на Ленина и его соратников, а другим, напротив, нравилось. Одни были склонны считать роман грубым и тенденциозным памфлетом, а другие — остроумным и блестящим. Между тем при внимательном непредвзятом взгляде мы не найдем в “Бесах” ничего памфлетного и публицистического, а сатиры и политики в нем не больше, чем в других романах Достоевского. Ни один из персонажей, кроме Петра Верховенского и капитана Лебядкина, не выкрашен исключительно в злодейские или иронические тона. (Сравните с лесковским “На ножах”, который обычно называют в одном ряду с “Бесами”.) Тот самый изувер Шигалев, имя коего стало нарицательным, если помните, твердо отказался участвовать в убийстве Шатова, хотя подобная расправа нимало не противоречила его футурологической доктрине. Виргинский, хозяин дома, где собирались “наши”, всячески старался отговорить Петра Верховенского от его страшной затеи. Супруга его, “эмансипэ” и сквернословка — хорошая, неравнодушная к своим обязанностям акушерка, не берущая с Шатова денег. Прапорщик Эркель, безоглядно преданный Верховенскому человек, идущий на убийство не задумываясь, — нежный любящий сын и романтик. Любимый персонаж французских экзистенциалистов инженер Кириллов, считающий, что самоубийство превратит человека в Бога, — радушный и приятный хозяин и вообще, судя по повадкам, джентльмен. Вусмерть высмеянный в первой половине романа Степан Трофимович Верховенский каким-то непостижимым образом сохраняет свое достоинство, а к концу даже обретает черты какого-то трагического величия. Нет, здесь не пахнет ни Гоголем, ни Лесковым, ни Салтыковым-Щедриным — все персонажи изображены хотя и броско, в манере, названной потом экспрессионистской, но с не присущей сатире или памфлету психологической глубиной.

Манера повествования в “Бесах” — пожалуй, самая сложная из всех романов Достоевского. Напомню, что в целом рассказ ведется одним рассказчиком, господином Г-овым, но изложение от первого лица чередуется с изложением от автора, что обычно резко бросается в глаза. Дополнительную сложность в эту манеру вносит то, что действие происходит как бы в трех временных ипостасях одновременно: первая часть написана в настоящем времени, обращенном в прошлое, когда рассказчик не знает, к каким последствиям приведет завтра происходящее сегодня, вторая и третья части — в настоящем, спроецированном интонацией в будущее, а проговорками об осведомленности рассказчика — в прошлое время. Над этими тремя существует еще один пласт времени, как бы служебный — настоящее для рассказчика на момент рассказа. Но Достоевский легко и как бы невзначай, одной-единственной фразой в конце второй главки 1-й главы части 2-й решает две непростые задачи: переходит от рассказа от первого лица к рассказу от автора и скрепляет, словно маленьким спиральным колечком связку разнокалиберных ключей, все три параллельно существующих в романе времени и один временной подвид: “А теперь, описав наше загадочное положение в продолжение этих восьми дней, когда мы еще ничего не знали, приступаю к описанию последующих событий моей хроники, и уже, так сказать, со знанием дела, в том виде, как все это открылось и объяснилось теперь”. Никакому Прусту не снилось!

Приверженцам точки зрения о хаотическом и бесформенном повествовании у Достоевского предлагаю повторить нечто подобное. Экранизация “Бесов” провалилась, как я полагаю, именно по той причине, что ее создатели не учли особенностей структуры времени в романе. У них там бегают люди, разговаривают — и все в одном времени, как на одной железнодорожной платформе.

Наиболее художественно написанным из “больших” романов Достоевского принято считать “Братья Карамазовы”, а наименее, как мы уже отмечали, — “Бесы”. Признавая большее внимание к стилю в “Карамазовых”, я, однако, не могу понять: на чем основывается утверждение об ущербности манеры изложения в “Бесах”? Если не считать пространного и необходимого вступления о Степане Трофимовиче Верховенском, роман не содержит никаких длиннот, написан внятно, споро, динамично, без нарочитых перепадов стиля и ритма, характерных, скажем, для “Идиота”, все части и главы его отлично скомпонованы (и с главой “У Тихона”, и без нее), что, учитывая манеру повествования и сложную временную конфигурацию, само по себе замечательно. Кроме того, в “Бесах”, более чем в каком-либо романе Достоевского, много стилизаций и литературных пародий, которыми так привыкли щеголять писатели ХХ века, например Набоков, полагая это свидетельством творческой мощи.

В первой же главе мы знакомимся с саркастическим пересказом аллегорической поэмы Верховенского-старшего, написанной им в молодости: “Сцена открывается хором женщин, потом хором мужчин, потом каких-то сил, и в конце всего хором душ, еще не живших, но которым очень бы хотелось пожить”. Господин Г-ов считает поэму “совершенно невинной,” но вряд ли его точку зрения вполне разделяет Достоевский. Об этом поговорим ниже, а пока отметим еще одну повествовательную особенность “Бесов” — отсутствие авторской оценки происходящего. Мы глядим на него глазами некоего умеренного, законопослушного, здравомыслящего либерала из чиновников, обладающего некоторым чувством юмора.

Мы знакомимся с поэзией капитана Лебядкина, от которой был в восторге Заболоцкий периода “Столбцов”. Она — тоже стилизация, имеющая образцом сочинения поэтов-масонов новиковского кружка. Вот как, к примеру, писал во второй половине XVIII века москвич Михаил Чулков:

Ни звери, ни скоты наук не разумеют,

Ни рыбы, ни гады читать не умеют,

Не спорят о стихах между собою мухи

И все летающие духи...

А это — капитан Лебядкин:

Место занял таракан,

Мухи возроптали,

Полон очень наш стакан,

К Юпитеру закричали.

Следует отметить, что понятие “поэзия капитана Лебядкина” употребляется критиками и литературоведами не реже, чем пресловутая “шигалевщина”, а понятие “поэзия херасковского толка” почти не употребляется.

Стиль лебядкинских писаний удивительным образом перекликается со стилем прокламаций, разбрасываемых “нашими”, самая примечательная из которых — “Светлая личность”, с четверостишием, написанным как бы в пику “Клеветникам России” Пушкина.

“Клеветникам России”:

Иль мало нас? Или от Перми до Тавриды,

От финских хладных скал до пламенной Колхиды,

От потрясенного Кремля

До стен недвижного Китая,

Стальной щетиною сверкая,

Не встанет русская земля?..

“Светлая личность”:

А народ, восстать готовый

Из-под участи суровой,

От Смоленска до Ташкента

С нетерпеньем ждал студента.

В главе “Ночь” мы встречаем наиболее изощренную из стилизаций — двойную. “Знаете ли вы, — начинает, обращаясь к Ставрогину, свой знаменитый философский монолог Иван Шатов, — знаете ли вы, кто теперь на всей земле единственный народ “богоносец”, грядущий обновить и спасти мир именем нового бога и кому единому даны ключи жизни и нового слова? Знаете ли вы, кто этот народ и как ему имя?.. — и заключает: — ...Вам не знакомы эти слова?”

Когда же Ставрогин отвечает: “Вся ваша фраза и даже выражение народ “богоносец” есть только заключение нашего с вами разговора, происходившего с лишком два года назад, за границей...”, Шатов говорит: “Это ваша фраза целиком, а не моя” — и продолжает в том же духе, “как бы читая по строчкам”: “Ни один народ еще не устраивался на началах наук и разума; и не было ни разу такого примера, разве на одну минуту, по глупости...” Здесь Достоевским проявлена необычайная стилистическая тонкость, ибо в конце монолога Шатов прибавляет к ставрогинским и свои мысли, отличающиеся, кстати, большей системностью, но, в конечном счете, все равно являющиеся отражением ставрогинских. “Истинный великий народ никогда не может примириться с второстепенной ролью в человечестве, или даже с первостепенною, а непременно и исключительно с первою. Кто теряет эту веру, тот уже не народ. Но истина одна, а стало быть, только единый народ и может иметь Бога истинного, хотя бы остальные народы и имели своих особых и великих богов. Единый народ “богоносец” — это русский народ...”

Любители покритиковать Достоевского как стилиста не замечают потрясающий факт, что именно стиль шатовских монологов лег в основу стиля авторов “Вех”, “Из глубины”, “Смены вех”!.. А между тем вся главка эта занимает не более десяти страниц: сравните это с тем, сколько накатал за свою жизнь философско-публицистических трудов Лев Толстой — не имевший, кстати, у нас в этой области никаких последователей! Учение, возникшее из стилизованных реплик персонажа — какое может быть еще свидетельство эффективности стиля? А ведь сам Шатов с трудом различал, “что его слова в эту минуту” — “старая, дряхлая дребедень, перемолотая на всех московских славянофильских мельницах, или совершенно новое слово, последнее слово, единственное слово обновления и воскрешения...” Парадоксальна и судьба термина “народ-“богоносец”: сам Достоевский едва ли принимал его, потому что он исходил из уст философствующего резонера Ставрогина, но теперь он считается неотъемлемой составляющей философских воззрений писателя!

В главах “У наших” и “Иван-царевич” нам излагается система Шигалева — и с тем же неподражаемым искусством, что и доктрина славянофилов — Ставрогина — Шатова. Сам “ушастый” Шигалев говорит всего лишь несколько слов, в том числе знаменитую фразу: “Выходя из безграничной свободы, я заключаю безграничным деспотизмом”, но его прерывают, начинается спор, и мы, в сущности, узнаем об этом учении из интерпретации хромого учителя и Петра Верховенского (в разговоре со Ставрогиным наедине), каждый из которых отбирает из системы Шигалева то, что отвечает его собственным воззрениям. К примеру, интерпретация Петра Верховенского решена в духе нечаевского “Катехизиса революционера”, крикливая категоричность которого не очень вяжется со стилем склонного к антиномиям и парадоксам Шигалева: “Я запутался в собственных данных, и мое заключение в полном противоречии с первоначальной идеей, из которой я выхожу”.

Настоящий пир стилизации и литературных пародий — в главах “Праздник. Отдел первый” и “Окончание праздника”. Позднего Тургенева с его “Довольно”, “Призраками”, “Дымом”, “Стихотворениями в прозе” (тогда еще не написанными, но пародистом проницательно угаданными) Достоевский убил, и убил наповал. Не то для его Кармазинова-Тургенева страшно, что он стиль спародировал — такие пародии, как правило, есть род рекламы, — а то, что обнажил самую суть этого стиля — пустяковую, но назойливую ассоциативность, получившую, как безошибочно угадал Достоевский, повальное распространение в следующем веке. “Гений тонет, — вы думаете, утонул? И не думал: это все для того, что когда он уже совсем утопал и захлебывался, то перед ним мелькнула льдинка, крошечная льдинка с горошинку, но чистая и прозрачная, “как замороженная слеза”, и в этой льдинке отразилась Германия или, лучше сказать, небо Германии, и радужною игрой своего отражения напомнило ему самую слезу, которая “помнишь, скатилась из глаз твоих, когда мы сидели под изумрудным деревом, и ты воскликнула радостно: “Нет преступления!” “Да, — сказал я сквозь слезы, — но коли так, то ведь нет и праведников”. Мы зарыдали и расстались навеки”. Устами г-на Г-ова Достоевский резюмирует: “...что за позорная страсть у наших великих умов к каламбурам в высшем смысле! (...) Он берет чужую идею, приплетает к ней антитез, и каламбур готов. Есть преступление, нет преступления; правды нет, праведников нет; атеизм, дарвинизм, московские колокола... Но, увы, он уже не верит в московские колокола... Рим, лавры... Но он даже не верит в лавры...”

Поклонники Тургенева, сетующие на Достоевского за излишнюю жестокость в передаче кармазиновского “Merci”, не замечают, что в следующем выступлении, Верховенского-старшего, тоже любителя “каламбурить в высшей степени”, Достоевский не менее жестоко пародирует самого себя, со своим тезисом, что “мир красотой спасется”. “А я объявляю, — в последней степени азарта провизжал Степан Трофимович, — а я объявляю, что Шекспир и Рафаэль — выше освобождения крестьян, выше народности, выше социализма, выше нового поколения, выше химии, выше почти всего человечества, ибо они уже плод, настоящий плод всего человечества и, может быть, высший плод, какой только может быть! (...) Да знаете ли, да знаете ли вы, что без англичанина еще можно прожить человечеству, без Германии можно, без русского человека слишком возможно, без нации можно, без хлеба можно, без одной только красоты невозможно, ибо совсем нечего будет делать на свете!”

Завершает этот “литературный праздник” никому не известный приезжий профессор-русофоб, которого Г-ов назвал “маньяком”, — но это истеричное выступление, как водится у Достоевского, едва ли не самое осмысленное из всех предыдущих: “...в Новгороде, напротив древней и бесполезной Софии, торжественно воздвигнут бронзовый колоссальный шар на память тысячелетию уже минувшего беспорядка и бестолковщины”.

“Аплодировала уже чуть не половина залы; увлекались невиннейшие: бесчестилась Россия всенародно, публично, и разве можно было не реветь от восторга!” Ну как в очередной раз не подивиться прозорливости Достоевского, вспомнив, к примеру, другое “культурное сборище”, свидетелем коего стал Бунин весной 1917 года в Петрограде: “...поднялся для официального тоста министр иностранных дел, и Маяковский кинулся к нему, к середине стола. А там он вскочил на стул и так похабно заорал что-то, что министр оцепенел. Через секунду, оправившись, он снова провозгласил: “Господа!” Но Маяковский заорал пуще прежнего. И министр, сделав еще одну и столь же бесплодную попытку, развел руками и сел. Но только он сел, как встал французский посол. Очевидно, он был вполне уверен, что уж перед ним-то русский хулиган не может не стушеваться. Не тут-то было! Маяковский мгновенно заглушил его еще более зычным ревом. Но, мало того: к безмерному изумлению посла, вдруг пришла в дикое и бессмысленное неистовство и вся зала: зараженные Маяковским, все они ни с того ни с сего заорали и себе, стали бить сапогами в пол, кулаками по столу, стали хохотать, выть, визжать, хрюкать и — тушить электричество”.

Не так ли и русские простецы в конце ХХ века “ревели от восторга”, “визжали и хрюкали”, слушая чуть ли не бьющихся в припадке русофобов? Один из них, никому прежде не известный “профессор” Янов, в прошлом сотрудник журнала “Молодой коммунист”, был желанным гостем чуть ли не на всех телеканалах! Теперь уже мало кто помнит, но именно этот г-н Янов стоял у истоков настоящей беды нашего времени — небывалого по размаху хищения кабелей и проводов из цветных металлов. Выступая в конце 80-х годов в телепрограмме “Взгляд”, этот “профессор-маньяк” выдвинул звучащее в ту пору странно предложение, как найти деньги на “реформы”: выкапывайте, мол, ненужные медные кабели, которыми военное ведомство опутало всю страну, и продавайте “за бугор”! Один мой безвременно погибший дальний родственник сотрудничал в фирме, именно так зарабатывавшей стартовый капитал: она рыскала по стране в поисках “ненужных” кабелей и проводов. Боюсь, что не только кабелей и проводов... Просто удивительно, как тема “бесполезного бронзового шара” — Памятника тысячелетию России — аукнулась уже в наше время!

Однако подобного рода совпадений, особенно политического характера, мы найдем в “Бесах” много, а вот зачем такое большое количество литературных стилизаций в одном романе? Какова их сверхзадача? Ведь Достоевский — не Набоков, без нужды играть литературными мускулами он не стал бы.

И я понял это, вернувшись к первой стилизации — якобы “совершенно невинной” юношеской поэме Верховенского-старшего, написанной “в лирико-драматической форме и напоминающей вторую часть “Фауста”. “Наводка” на 2-ю часть “Фауста”, классическую масонскую аллегорию, дана неслучайно. С политической точки зрения иносказания Степана Трофимовича и впрямь невинны, с духовной — это злобное богоборчество, мало чем отличающееся от “Светлой личности” с ее призывами:

И предать навеки мщенью —

Церкви, браки и семейство —

Мира старого злодейство!

“Все эти хоры, — пишет Достоевский, — поют о чем-то очень неопределенном, большей частию о чьем-то проклятии (выделено мной. — А. В. ), с оттенком высшего юмора”. Чье это проклятие, ясно становится в конце: “И, наконец, уже в самой последней сцене вдруг появляется Вавилонская башня, и какие-то атлеты ее, наконец, достраивают с песней новой надежды, и когда уже достраивают до самого верха, то обладатель, положим, хоть Олимпа, убегает в комическом виде, а догадавшееся человечество, завладев его местом, тотчас же начинает новую жизнь с полным проникновением вещей”.

Непосредственно перед “штурмом небес” в поэме Верховенского-старшего происходит еще одно знаковое событие: “...вдруг въезжает неописанной красоты юноша на черном коне, и за ним следует ужасное множество всех народов. Юноша изображает смерть, а все народы ее жаждут”. “Юноша на черном коне” и народы, “жаждущие смерти”, ясно отсылают нас к 6-й и 9-й главам Апокалипсиса: “Я взглянул, и вот, конь вороной, и на нем всадник, имеющий меру в руке своей” ( Откр. 6:5); “В те дни люди будут искать смерти, но не найдут ее; пожелают умереть, но смерть убежит от них” ( Откр. 9:6). Поскольку после появления в поэме юноши на черном коне происходит восстановление Вавилонской башни, мы, сопоставив эти события с последовательностью событий в Откровении Иоанна Богослова (торжество и падение Зверя и лжепророка, возвышение и гибель “великой блудницы — Вавилона”), можем предположить, что юноша этот — и есть антихрист, который “обольщает живущих на земле” (Откр. 13:14).

Если так, то нам становится понятным и внимание Достоевского к Степану Трофимовичу, и та смутная вина, что очевидно тяготеет над ним, вполне безвредным, на первый взгляд, бездельником. Хотел того Верховенский-старший или не хотел, но его “невинная” поэмка есть кокон, из которого выбрались на свет и лебядкинский “Таракан”, и “Светлая личность”, и “шигалевщина”, и “кирилловщина”, и учение Верховенского-младшего об “Иване-царевиче”—антихристе:

“Мы скажем, что он “скрывается”. Знаете ли, что значит это словцо: “он скрывается”? (По учению святых отцов, антихрист до 33 лет будет пребывать в “сокровенном уединении”, кощунственно подражая образу жизни Иисуса Христа. — А. В. ) Но он явится, явится. Мы пустим легенду получше, чем у скопцов. Он есть, но никто не видал его. О, какую легенду можно пустить! А главное — новая сила. А ее-то и надо, по ней-то и плачут. Ну что в социализме: старые силы разрушил, а новых не внес. (Именно поэтому Петр Верховенский “мошенник, а не социалист”, а не по каким-то другим тривиальным причинам. — А. В. ). А тут сила, да еще какая, неслыханная! (...) Вы красавец, гордый как бог, ничего для себя не ищущий, с ореолом жертвы, “скрывающийся”. Главное, легенду! (...) В каждой волости каждый мужик будет знать, что есть, дескать, где-то такое дупло, куда просьбы опускать указано. И застонет стоном земля: “новый правый закон идет”, и взволнуется море и рухнет балаган, и тогда подумаем, как бы поставить строение каменное (выделено мной. — А. В. ). В первый раз! Строиться мы будем, мы, одни мы”.

На роль “Ивана-царевича” Верховенский-младший выбрал Ставрогина, воспитанника Верховенского-старшего. Ставрогин к этой роли явно не готов, но для нас важнее, а почему именно его выбрали? И вот когда мы с этой точки попристальнее всмотримся в него, мы обнаружим еще одну задачу, возложенную Достоевским на “литературную часть” романа.

Ставрогин — собирательный образ “лишних” людей русской литературы дворянского периода: Чацкого, Онегина, Дубровского, Печорина, Бельтова, Оленина, Рудина. Лучше, чем Пушкин в седьмой главе “Евгения Онегина”, о его роли в романе не скажешь:

Чудак печальный и опасный,

Созданье ада иль небес,

Сей ангел, сей надменный бес,

Что ж он? Ужели подражанье,

Ничтожный призрак, иль еще

Москвич в Гарольдовом плаще,

Чужих причуд истолкованье,

Слов модных полный лексикон?..

Уж не пародия ли он?

Представьте себе Онегина и Печорина в пореформенной России, в которых вдруг все поверили, как верили прежде лишь Татьяна и Максим Максимыч, и пошли к ним валом за правдой: ленские и грушницкие, космополиты и патриоты, западники и славянофилы, гарольды и квакеры, ханжи и мельмоты, либералы и монархисты, православные и атеисты, шатовы и верховенские, — и вот вам идейный портрет Ставрогина. В нем воплотилась магнетическая сила обаяния “лишних” людей, ошибочно принимаемая за силу духовную, растрачиваемую втуне. “Вы, вы одни могли бы поднять это знамя!” (идеи о народе-“богоносце”. — А. В. ) — говорит Ставрогину Шатов. “Почему это мне все навязывают какое-то знамя? — отвечает Ставрогин. — Петр Верховенский тоже убежден, что я мог бы “поднять у них знамя”...

“Правда ли, — тогда спрашивает у него Шатов, — будто вы уверяли, что не знаете различия в красоте между какою-нибудь сладострастною, зверскою штукой и каким угодно подвигом, хотя бы даже жертвой жизнию для человечества? Правда ли, что вы в обоих полюсах нашли совпадение красоты, одинаковость наслаждения?”

Ставрогин не отвечает, так ли это, но в последнем перед смертью письме Дарье Павловне признает слова Шатова о нем справедливыми: “Я все так же как и всегда прежде могу пожелать сделать доброе дело и ощущаю от того удовольствие; рядом желаю и злого и тоже чувствую удовольствие. Но и то и другое чувство мелко, а очень никогда не бывает. Мои желания слишком несильны; руководить не могут. На бревне можно переплыть реку, а на щепке нет”.

Этот афоризм сродни другому ставрогинскому, который Шатов называл “подлым”: “Чтобы сделать соус из зайца — надо зайца, чтобы уверовать в Бога — надо Бога”.

Но если жизнь, по ставрогинскому сравнению, — река, то никому не дано долго барахтаться между двумя берегами: человек либо тонет, либо прибивается к тому берегу, что ближе, а для Ставрогина это — берег зла. Он и сам подтверждает это в конце письма: “Обо всем можно спорить бесконечно, но из меня вылилось одно отрицание, без всякого великодушия и безо всякой силы”.

В главе “Законченный роман” Лизавета Николаевна говорит Ставрогину: “Мне всегда казалось, что вы заведете меня в какое-нибудь место, где живет огромный злой паук в человеческий рост, и мы всю жизнь будем на него глядеть и его бояться”.

Это признание Лизы как бы отсылает нас к сну Татьяны из пятой главы “Евгения Онегина”, когда Евгений видится ей предводителем нечисти (“Вот рак верхом на пауке, Вот череп на гусиной шее Вертится в красном колпаке” и т. п.).

Он знак подаст — и все хлопочут,

Он пьет — все пьют и все кричат;

Он засмеется — все хохочут;

Нахмурит брови — все молчат;

Он там хозяин, это ясно...

Даже “славянофильский эксперимент” Ставрогина, столь властно увлекший Ивана Шатова, озарен отблеском какого-то нездешнего, мрачного пламени, что сомнамбулически точно отметил сам Ставрогин в шатовском изложении его собственных мыслей двухгодичной давности: “Вы Бога низводите до простого атрибута народности...” О том, что этот отблеск — далеко не безобидный, что в красочной обертке учения о народе-“богоносце” ставрогины, ставшие вдруг патриотами “дождливой серою порой”, подают угощение столь же ядовитое, что и “шигалевщина”, и “кирилловщина”, и “верховенщина”, подтвердит лет через семьдесят пламя нюрнбергских костров. Идейное обоснование нацизма дали еще задолго до Гитлера оторванные от народных корней масонствующие немецкие дворяне-националисты типа Ставрогина (а он, между прочим, “одну зиму слушал лекции в одном немецком университете”). Разве бывший член Пролеткульта г-н Розенберг не подписался бы под тем, что, наскучив космополитизмом, проповедовал Ставрогин, а доверчивый Ваня Шатов вдохновенно повторял: “Чем сильнее народ, тем особливее его бог. Никогда еще не было народа без религии, то есть без понятия о зле и добре. У всякого народа свое собственное понятие о зле и добре и свое собственное зло и добро. Когда начинают у многих народов становиться общими понятия о зле и добре, тогда вымирают народы, и тогда самое различие между злом и добром начинает стираться и исчезать. Никогда еще разум не в силах был определить зло и добро, или даже отделить зло от добра...”

Может быть, никогда мы не будем строить и считать деньги лучше, чем немцы. Мы лучше, сильнее всех, когда способны “над вымыслом слезами обливаться”. Мы твари дрожащие, когда смиряем “души прекрасные порывы”. Мы побеждаем только с чувством собственной правоты, а неправота нас убивает. Наша ненависть иссякает вместе с победой. Победив, мы хотим любить всех, даже врагов. Любовь, сменяющая ненависть — это и есть Русский Бог, — и чем более русский, тем более общечеловеческий.

В свое время кто-то определил нацизм как иудаистский мессианизм, механически замененный на немецкий; он забыл добавить, что лучшего средства борьбы, чем перенесение своих идей на чужую почву, талмудический мессианизм не смог бы и придумать. Ведь главный противник иудаизма не чей-либо религиозный национализм, а христианство. И европейцы, и русские по сути своей далеки от какого-либо мессианизма, кроме христианского; объявив свои народы носителями “синтетической личности особливого бога”, они могут преуспеть лишь в дехристианизации, однако, не имея более чем сорокавекового опыта евреев, едва ли “вознесут народ до Бога”. Именно поэтому идеология высших масонских структур, являющаяся, как доказано многими исследователями, завуалированной формой иудаистского мессианизма, допускает существование в Европе ультранационалистических лож типа немецкой “Туле” (где в 1919 году пригрели Гитлера), особенно с языческой “подкладкой”. Между прочим, и революционное движение в России начиналось не одними только идеями Просвещения. Пушкин в “Евгении Онегине” в числе приверженцев модных идей называет не только “космополитов”, но и “патриотов”. Какие же до славянофилов в России были “патриоты”? Молодой литературовед А. Баженов в своем не опубликованном еще исследовании о Пушкине убедительно показывает, что и будущие декабристы-масоны из Общества соединенных славян, и сам юный Пушкин разделяли радикальные националистические взгляды языческого свойства. В ныне совершенно забытом интереснейшем романе Всеволода Крестовского “Кровавый пуф” мы с удивлением обнаруживаем, что знаменитый вождь антирусского мятежа в Белоруссии и Литве (1862—1864 гг.) Кастусь Калиновский был не западником, как его коллеги из Царства Польского, а славянофилом в духе “Соединенных славян”. Вот и Петр Верховенский называет антихриста “Иваном-царевичем”.

Впрочем, антихристианами и христианская терминология в иных случаях допускается. Говорил же Ставрогин: “Атеист тотчас же перестанет быть русским”, “неправославный не может быть русским”... Но кто, как не Ставрогин, знает, что Православие исключает наличие в каждом великом народе “непременно собственного Бога”? Оттого-то он и спрашивает проницательного Шатова: “Веруете вы сами в Бога или нет?”, и оттого тот так неуверенно ему отвечает. Ведь Шатов, каким он предстает в своих мыслях, заимствованных два с лишком года назад у Ставрогина, даже не “богоискатель” в духе Толстого, а “богостроитель” в духе раннего Горького: “Бог есть синтетическая личность всего народа, взятая с начала его до конца”.

“Вы потеряли различие зла и добра, потому что перестали народ наш узнавать...” — говорит — уже от себя — Шатов Ставрогину. Ну, предположим, опростился бы Ставрогин, надел бы, как Лев Толстой, лапти, стал бы пахать сохой — неужели он больше бы узнал о добре и зле, чем Толстой, чье “народничество” никакой панацеей от тяжелых душевных кризисов не стало? “Добудьте Бога трудом”, — призывает Ставрогина Шатов, но Бога не всяким трудом можно “добыть”, за иными трудами Его можно и потерять.

Шатов, как улучшенное отражение Ставрогина, оригинала не спасет, но может спастись сам. Он еще не освободился от “ставрогинщины”, но понимает уже все тоньше, глубже, чем безотрадно ходящий по кругу своих амбивалентных мыслей Ставрогин: “Мы два существа и сошлись в беспредельности... в последний раз в мире. Оставьте ваш тон и возьмите тон человеческий!” Сам того не зная, Шатов в экзальтации коснулся сердцем “русской идеи”, говоря не от имени Бога как “синтетической личности всего народа” и даже не от имени народа или “наиболее передовой его части”, а звучащим в беспредельности голосом человеческим, как говорит с нами сам Достоевский. Ставрогин, выслушивая произнесенные “голосом человеческим” собственные нечеловеческие сентенции, в сущности, выслушивает себе приговор — как это иногда бывает в наших судах, когда приговор с перечислением деяний читают полдня. Оттого-то и неуютно было Ставрогину у Шатова, оттого он, слушая его, и вертелся, как карась на сковородке, что кончался на его глазах как сверхчеловек — а с ним и его литературные прототипы, надменные красавцы, которые так умели любить и жалеть самих себя, но другого человека при случае могли прихлопнуть, как муху.

Несбывшийся пророк, вовсе не духовной жаждой томим Ставрогин, а ничтожными страстями, и не шестикрылый серафим ему на распутье явился, а бывший ученик Шатов, которого хватило всего лишь на пощечину лжепророку, но вырвать грешный ставрогинский язык и его злое сердце Шатову оказалось не по силам. “Как труп в пустыне”, лежал Ставрогин, и голос Бога к нему не воззвал. После Ставрогина благородные “лишние” люди из дворян покинули нашу литературу: хотя и дворян еще хватало, и “лишние” люди среди них не перевелись. Но следующее после Достоевского поколение писателей видело их в лучшем случае в образе Лаевского из чеховской “Дуэли”. Роман “Бесы” — это “сбор всех погибших частей”, эпитафия целому поколению героев русской дворянской литературы.

Начавшись столь многообещающе, даже величественно, она, утратив Пушкина, Лермонтова, Гоголя, превратилась к 70-м годам XIX века, по мысли Достоевского, в некую фарсовую “кадриль литературы” — “пошлую, бездарную и пресную аллегорию”, как бы унылое продолжение “лирико-драматической” аллегории Верховенского-старшего. “Честная русская мысль” изображалась в виде господина средних лет, в очках, во фраке, в перчатках и — в кандалах (в настоящих кандалах). Под мышкой этой мысли был портфель с каким-то “делом”. Из кармана выглядывало распечатанное письмо из-за границы, заключавшее в себе удостоверение для всех сомневающихся в честности “честной русской мысли”. (...) В приподнятой правой руке “честная русская мысль” держала бокал, как будто желая провозгласить тост”.

Казалось бы, эта кадриль в кандалах и с поднятыми бокалами — затея разночинская, а не дворянская, но Достоевский добавляет: “придумал ее, говорят, Кармазинов”. Пора, кстати, отчасти реабилитировать бедного Тургенева — не только он имелся в виду под Кармазиновым! Созвучие с фамилией Карамзина здесь отнюдь не случайно — Кармазинов олицетворяет “чувствительную” прозу карамзинского направления в нашей литературе (а Лебядкин, появившийся на “литературном празднике” раньше Кармазинова, стало быть — псевдозначительную и косноязычную поэзию херасковского направления). Будучи сам человеком в немалой степени сентиментальным, Достоевский восстанет не против направления в целом, а против кармазиновского сюсюканья и пришепетыванья, в которое оно выродилось, удивительным образом совместившись с постоянной подобострастной оглядкой налево — и это в то самое время, когда уже открыто “дьявол с Богом борется, а поле битвы — сердца людей!”

Не вышло из “лишних” людей пророков в своем Отечестве, а почему, сполна объясняют нам слова из Апокалипсиса, наугад прочитанные Софьей Матвеевной умирающему Степану Трофимовичу Верховенскому: “И Ангелу Лаодикийской церкви напиши: так говорит Аминь, свидетель верный и истинный, начало создания Божия. Знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о если б ты был холоден или горяч! Но поелику ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих. Ибо ты говоришь: я богат, разбогател и ни в чем не имею нужды, а не знаешь, что ты несчастен, и жалок, и нищ, и слеп, и наг”.

Не Ставрогин зажег огонь жизни истинной в Иване Шатове, а собственная душа его, единственного из “наших” оказавшегося способным к любви и великодушию. Глава “Путешественница”, на мой взгляд — одно из высших достижений русской, да и всей мировой литературы. К Шатову вернулась его бывшая жена, забеременевшая от Ставрогина, — взбалмошная, самолюбивая и добрая девушка. Описана она как бы второпях, всего несколькими штрихами и репликами, но с тем неподражаемым искусством, когда главное — не слова, а то, что за словами. (Это к вопросу о том, что Достоевскому якобы “не удавались” женские образы.) Обманутая, униженная, втоптанная в грязь, но не согнувшаяся, не утратившая достоинства и обаяния, она возвращается к Шатову не из циничного, трезвого расчета, что он-то уж точно не выставит ее на улицу на сносях, а потому что каким-то непостижимым женским чутьем, являющимся одной из самых таинственных загадок человеческой природы, знает, что это не Ставрогина, а его, первого мужчины в ее жизни, ребенок. И он тоже э т о знает. Диалог Шатова с акушеркой Виргинской об усыновлении ребенка совсем не похож на аналогичные сцены из “благородных романов”. Когда Шатов без всякой экзальтации, твердо произносит: “Он и есть мой сын” — это не фигура речи, не императивный оборот, означающий бесповоротность решении об усыновлении. Шатов убежден, что родился его сын, хотя и вовсе не сошел с ума — напротив, он переживает самые светлые минуты в своей жизни.

Чтобы понять, в чем тут дело, надо сделать один экскурс в науку — причем в науку “засекреченную”. Уже после того, как роман “Бесы” был написан, физиолог Феликс Ледантек совершил сенсационное открытие. В книге Ледантека “Индивид, эволюция, наследственность и неодарвинисты”, вышедшей на русском языке в 1899 году, автор, основываясь на примерах из мира животных, утверждал, что влияние на женскую особь первого самца может оказаться настолько сильным, что она, даже не забеременев от него, а понеся, допустим, через год от другого самца, тем не менее рожает детеныша от первого. В качестве одного из примеров Ледантек в главе 24-й своего труда привел сногсшибательную историю, случившуюся на одном из английских конных заводов. Там, еще не зная о таком явлении, как хромосомная несовместимость, решили вдруг скрестить кобыл с зебрами. Опыт оказался неудачен и о нем вскоре забыли, но по прошествии нескольких лет у этих самых кобыл, скрещенных уже с породистыми жеребцами, стали рождаться полосатые жеребята!

Этот феномен был назвал Ледантеком телегонией, и он давным-давно учитывается в практике не только коннозаводчиков, но и собаководов и котоводов. Например, продавец персидской кошки, что живет теперь у меня, предупреждал, что если ее первым самцом будет кот другой породы, то чистопородных “персов” нам не видать от нее никогда. Почему же ныне ни в одной энциклопедии (кроме, может быть, узкоспециальных справочников), мы не найдем упоминания ни о Ледантеке, ни о телегонии?

Конечно, потому, что после открытий Ледантека и его единомышленника, современника Дарвина профессора Флинта, люди стали задавать физиологам вопрос: “А не распространяется ли эффект телегонии на людей?” В сущности, некое смутное понятие о телегонии было у людей всегда, его следы мы найдем в отношении к таинству соития и рождения в Библии, в некоторых установлениях Талмуда, в феодальном праве “первой ночи” у дворян, а теперь, после открытия Ледантека и Флинта, люди стали внимательно присматриваться к похожим примерам из жизни “гомо сапиенс”, считавшимся до того либо научными артефактами, либо лукавством неверных жен, вводящих в заблуждение своих мужей: когда, например, белая женщина рожала от белого мужа ребенка другого цвета кожи, утверждая, однако, что имела связь с чужеземцем несколько лет назад. (У нас с этим впервые широко столкнулись через несколько лет после молодежного фестиваля 1957 года.)

И вот когда таких примеров накопилось достаточно, чтобы можно было делать определенные выводы, когда вопрос встал уже не о внешних признаках отца, передающихся путем телегонии, а о скрытых, внутренних, на телегонию повсеместно был наложен негласный, но абсолютный запрет — причем без всякой предварительной научной дискуссии, которая бы установила, как это было с некоторыми положениями учения Вейсмана, “ненаучность” телегонии*.

В первую очередь, это, вероятно, объяснялось тем, что телегония была неопровержимым аргументом в пользу расовой чистоты и необходимости женского целомудрия до брака, что в корне противоречило прогрессистской и космополитической идеологии, победившей в начале ХХ века в Европе и Северной Америке, а с другой стороны, были и объективные причины чисто этического порядка: ведь будучи признанной, телегония могла являться причиной непрекращающихся и часто не имеющих реальных оснований конфликтов в сотнях тысяч семей, где жены вступили в брак, уже имея прежде связь с мужчиной. Допустим, муж, не найдя сходства с собой в рожденном ребенке, стал бы относиться к нему как к чужому, хотя даже если бы знал точно, что он зачат от него. За примерами далеко ходить не надо: журнал “Русский Дом”, где был я заместителем главного редактора, опубликовал статью А. Иванова о телегонии и значении таинства брака, а через некоторое время в редакцию стали приходить возмущенные отклики от людей, утверждавших, что материал послужил причиной распада многих семей, хотя статья, естественно, преследовала прямо противоположные цели.

Но, тем не менее, если эффект телегонии у людей существует — куда от него деться? Меньше всего бы хотел, чтобы мои слова вызвали ту же реакцию, что и статья А. Иванова: я вспомнил о телегонии в контексте своих размышлений о главе “Путешественница” потому, что этот феномен, на мой взгляд, тесно связан с “волновой генетикой”, с эффектом пассивного наследования людьми духовного генотипа своей нации, слова-правды или слова-неправды.

Доказано не только то, что телегония у людей существует, но и то, что она происходит не всегда, и эта ее избирательность куда загадочней самого эффекта. Телегония — явление не столько физическое, сколько духовное: в одном случае это Господня благодать, в другом — Божья кара. “Путешественница” Марья Игнатьевна и впрямь зачала от Ставрогина, но у Ставрогина не может быть детей: его наследственная информация убита безответственными, праздными антиномиями — богоборчеством и “богоискательством”; его хромосомы, как под воздействием отрицательно заряженного гаряевского аппарата, покорежены и порваны, а гены перепутаны. И тогда побеждают хромосомы и гены другого человека, носителя более позитивной наследственной информации. Это Шатов, первый мужчина Марьи Игнатьевны. Но если бы Ставрогин был лучше Шатова, никакой телегонии бы не случилось, и у Марьи Игнатьевны родился бы его ребенок. Вот что необходимо понимать тем мужчинам, которые, узнав о телегонии, рвут с “неверными” женами. Причина не в женах, а в вас самих!

Вспомним, как Шатов встретил вернувшуюся жену. “Шатов стоял перед ней, через комнату, в пяти шагах, и робко, но как-то обновленно, с каким-то небывалым сиянием в лице ее слушал. Этот сильный и шершавый человек, постоянно шерстью вверх, вдруг весь смягчился и просветлел. В душе его задрожало что-то необычайное, совсем неожиданное. И, может быть, каждый день в эти три года он мечтал о ней, о дорогом существе, когда-то ему сказавшем: “люблю”.

Не в этот ли момент на небесах и происходил выбор, чьим ребенком будет сын Марьи Игнатьевны? Когда же он произошел, в измученном взгляде ее появилось то же сияние, что и у Шатова: “Marie лежала как без чувств, но через минуту открыла глаза и странно-странно поглядела на Шатова: совсем какой-то новый был этот взгляд, какой именно, он еще был понять не в силах, но никогда прежде он не знал и не помнил у ней такого взгляда”.

И вот здесь Шатов наконец заговорил, перестал быть “несчастной, скучной книгой”, как он сам выражался: “Шатов бормотал бессвязно, чадно и восторженно. Как будто что-то шаталось в его голове и само собою без воли его выливалось из души:

— Было двое, и вдруг третий человек, новый дух, законченный, как не бывает от рук человеческих (выделено мой. — А. В. ), новая мысль и новая любовь, даже страшно... И нет ничего выше на свете!”

А ведь допусти Шатов тогда хоть на миг, что ребенок наследует одно из страшных качеств Ставрогина, он, наверное, не так уж бы и радовался. Но неведомым знанием он знает, что этого не может быть. Родилась “новая мысль и новая любовь”.

Вот отчего в лице Марьи Игнатьевны “изобразилась страшная горечь”, когда Иван Шатов спросил, как они назовут младенца. “И вы могли, могли... О, неблагодарный!.. Иваном, Иваном, — подняла она разгоревшееся и омоченное слезами лицо. — Неужели вы могли предположить, что каким-нибудь другим ужасным именем?”

В главе “Путешественница” потрясают не только эпизоды с Марьей Игнатьевной и рождением ребенка, но и сцена у “экзистенциалиста” Кириллова, с которым Шатов три года не разговаривал и здоровался, а теперь прибежал просить чаю.

“— Кириллов, мы вместе лежали в Америке... Ко мне пришла жена... Я... Давайте чаю.. Надо самовар.

— Если жена, то надо самовар. Но самовар после. У меня два. А теперь берите со стола чайник. Горячий, самый горячий. Берите все; берите сахар; весь. Хлеб... Хлеба много; весь. Есть телятина. Денег рубль.

— Давай, друг, отдам завтра! Ах, Кириллов!

— Это та жена, которая в Швейцарии? Это хорошо. И то, что вы так вбежали, тоже хорошо.

— Кириллов! — вскричал Шатов, захватывая под локоток чайник, а в обе руки сахар и хлеб. — Кириллов! Если б... если б вы могли отказаться от ваших ужасных фантазий и бросить ваш атеистический бред... о, какой бы вы были человек, Кириллов!

— Видно, что вы любите жену после Швейцарии. Это хорошо, если после Швейцарии. Когда надо чаю, приходите опять. Приходите всю ночь, я не сплю совсем. Самовар будет. Берите рубль, вот. Ступайте к жене, я останусь и буду думать о вас и вашей жене”.

В этом месте, когда читаешь “Бесов” впервые, душа озаряется вдруг надеждой, что “история умертвий” закончилась, дальше все будет хорошо, — Кириллов не убьет себя, Шатова не убьют “наши”, Варвара Петровна не даст Степану Трофимовичу уйти из города, Дарья Павловна излечит изуродованную душу Ставрогина, все изменится, все они заживут по-новому, говоря по-чеховски, с сознанием так трудно обретенной истины.

И с таким концом “Бесы” бы остались великим романом, но “Бесы” — это не просто роман, хотя бы великий, — это беспощадная, страшная правда о России тогдашней и Россия нынешней.

Шатов был подло убит — так, как убили потом в 1918 году Николая II и его семью, Марья Игнатьевна и ее с Шатовым сын умерли, умер и Степан Трофимович, Кириллов и Ставрогин покончили с собой... Власть, слепая и бессильная, ничему помешать не смогла: ни зарождению заговора, ни его развитию, ни ужасной эпидемии убийств и самоубийств... Ее хватило только на то, чтобы после свершившегося произвести аресты второстепенных исполнителей... Так было — так, увы, есть.

Но ни тогда, когда читал я “Бесов” в первый раз, ни потом, когда перечитывал, непонятное ощущение надежды все же не покидало меня. Она уж точно не была связана с судьбой героев; не увидели мы в романе и того исцеленного от легиона бесов человека, по Евангелию от Луки, “сидящего у ног Иисусовых, одетого и в здравом уме” — во всяком случае, живым. Но однажды я понял, что человека этого в романе быть не могло, ибо этот человек — каждый, кто прочитал “Бесов” так, как бы хотел того Достоевский. При этом, объективно являясь с неподражаемым мастерством написанным произведением искусства, “Бесы” могут быть прочитаны и по-другому — так, как читали всякие камю и сартры (Камю даже сделал инсценировку “Бесов”). Есть в главе “Путешественница” переломный момент, когда внезапная надежда на благоприятный исход столь же внезапно исчезает. Это происходит еще до того, как за Шатовым пришел Эркель. Когда Шатов в третий раз за ночь забежал к Кириллову, тот вдруг заговорил с ним не языком повредившегося “киборга” из фантастических романов, а вполне связно — и как бы его, шатовскими словами:

“...— Постойте, бывают с вами, Шатов, минуты вечной гармонии?.. Есть секунды, их всего за раз приходит пять или шесть, и вы вдруг чувствуете присутствие вечной гармонии, совершенно достигнутой. Это не земное; я не про то, что оно небесное, а про то, что человек в земном виде не может перенести. Надо перемениться физически или умереть. Это чувство ясное и неоспоримое. Как будто вдруг ощущаете всю природу и вдруг говорите: да, это правда. Бог, когда мир создавал, то в конце каждого дня создания говорил: “да, это правда, это хорошо”. Это... это не умиление, а только так, радость. Вы не прощаете ничего, потому что прощать уже нечего. Вы не то что любите, о, — тут выше любви! Всего страшнее, что так ужасно ясно и такая радость. Если более пяти секунд, то душа не выдержит и должна исчезнуть. В эти пять секунд я проживаю жизнь и за них отдам всю мою жизнь, потому что стоит”.

Об этом ощущении, испытываемом Кирилловым, сказал великолепными стихами Георгий Иванов:

Жду, когда исчезнет расстоянье,

Жду, когда исчезнут все слова,

И душа провалится в сиянье

Катастрофы или торжества.

Но неожиданно для нас романтик Шатов вовсе не обрадовался “минутам вечной гармонии” Кириллова:

“Берегитесь, Кириллов, я слышал, что именно так падучая начинается. Мне один эпилептик подробно описывал это предварительное ощущение перед припадком, точь-в-точь как вы; пять секунд и он назначал, и говорил, что более нельзя вынести. Вспомните Магометов кувшин, не успевший пролиться, пока он облетел на коне своем рай. Кувшин — это те же пять секунд; слишком напоминает вашу гармонию, а Магомет был эпилептик. Берегитесь, Кириллов, падучая!

— Не успеет, — тихо усмехнулся Кириллов”.

И тогда мы понимаем, что все дальше произойдет так, как мы ощущаем в самых мрачных своих предчувствиях.

Но разве не бывает настоящих “минут вечной гармонии”, помимо “Магометова кувшина”? Разве не их испытывает Шатов, хлопоча у постели рожающей жены? Он оттого и усомнился пяти секундам Кириллова, что, просветлев душой с появлением Марьи Игнатьевны, сам ощущает вечную гармонию — настоящую, а не болезненно-экстатическую. “Новый дух, цельный, законченный...” Еще многого не понимая в состоянии Кириллова, он обострившимся чутьем просветленного человека угадал, что Господь дарит его великой радостью, а Кириллова в это же самое время под видом “вечной гармонии” искушает дух сомнения и отрицания: “Я думаю, человек должен перестать родить. К чему дети, к чему развитие, коли цель достигнута? В Евангелии сказано, что в воскресении не будут родить, а будут как ангелы Божии. Намек”. Практически то же самое говорил герой “Крейцеровой сонаты” Толстого.

Оба они гибнут, и Кириллов, и Шатов, но Кириллов получает “Магометов кувшин”, а Шатов — вечную гармонию. Он умер, но главное в его и Марьи Игнатьевны жизни свершилось — они коснулись жизни вечной. В эти минуты перевернутый, взбаламученный мир “Бесов” вновь обрел незыблемость гармонии: родился ребенок, завершивший собой сакральный треугольник Отец — Мать — Дитя, лежащий в основании рода человеческого.

Так и читатели: одни получают “Магометов кувшин”, другие — “минуты вечной гармонии”.

И впрямь, далеко не просто порой, читая Достоевского, отделить “сиянье катастрофы” от “сиянья торжества”, но дело не в его пресловутой “амбивалентности” и не в том, что он, сам страдая падучей, не знал, как отличить “магометов рай” от “вечной гармонии”, а в том, чтобы мы сами могли отличить, чтобы прекратили балансировать на роковой грани и шагнули из царства смерти в мир жизни. “Надо перемениться физически или умереть”, — говорит Кириллов. “Надо перемениться духовно и жить”, — отвечает Достоевский.

Ему можно верить — он доказал это и своим творчеством, и своей жизнью.

* * *

Один из популярнейших романов ХХ века начинается фразой: “...стоя у стены в ожидании расстрела...”. Автора этого романа, слава Богу, никогда не расстреливали, что, впрочем, не помешало ему весьма скептически относиться к моральным ценностям человечества. Стоя у стены в ожидании расстрела, Достоевский имел все основания в эти роковые секунды впасть в мизантропию и отчаяние — и не освободиться от них даже после помилования. Но Достоевского пытка страхом смерти не сделала хуже: напротив, он стал лучше. А вот нас испытания гнут долу. Мы любим поплакаться: “России не везет”, “Россия оставлена Богом”, но разве мы не знаем, что великий русский писатель лучшие свои романы написал после того, как поднялся на эшафот? И не тяжко ли страдал Сам Господь, перед тем как победить и воскреснуть?

Когда мы говорим о себе: великий народ с великой историей — что мы подразумеваем? Победы, завоевания? Увы, иных завоеваний уж нет, а победы далече... Христианскую миссию нашего народа? Но она неотделима от миссии любого другого православного народа — греков, например. Здесь скорее можно говорить о нашей миссии в христианстве. Если мы спросим людей: история какого народа более всего похожа на крестный путь, смерть и чудесное воскресение Господа нашего Иисуса Христа, то любой честный человек — и у нас, и на Западе — просто-напросто не сможет найти другого такого народа, кроме русского. Он вспомнит, конечно, и армян, и сербов, обагренных жертвенной кровью, знавших тяжелейшие падения, — но они не знали таких высочайших взлетов. Здесь, у нас в России, решались судьбы мира, вековечные, “последние” вопросы человечества, здесь, и нигде больше, стало так очевидно и величие души человека, и низость его материальной природы...

Мы бесприютны — но разве Матерь Божия, придя с младенцем Иисусом во чреве в Вифлеем, нашла себе приют хотя бы в одном еврейском доме? Мы легко впадаем в отчаяние — но разве Сам Господь на мучительном пути к Своей Победе не ослабел на миг и у Него не мелькнула мысль, что Он оставлен: “Боже Мой, Боже Мой, для чего Ты Меня оставил?” (Мф. 27: 46). Но Он воскрес, воскрес ради нас, “во ад сошел и попрал силу диаволю”, а мы спустя две тысячи лет после этого жалуемся, что “оставлены Богом”? Если мы, наша страна, вышли на скорбный, страстный путь борьбы с мировым злом, то не стоит ждать на нем каких-то отдельных удач, говорит Достоевский. У этого пути два конца: победа или поражение. В прошедшем веке нам чаще доставались поражения, но путь — еще не завершен. Мы должны видеть конец пути — вот главный урок творчества Достоевского, его завет нам. Господь страдал, но победил. И мы с Его помощью победим, как победил Достоевский, потерявший, казалось бы, все и закованный в кандалы. Не оттого ли силы зла так беснуются и скрежещут зубами?

С.Семанов • Гады, которые не прячутся (Наш современник N11 2001)

ГАДЫ, КОТОРЫЕ НЕ ПРЯЧУТСЯ

ГАДЫ, КОТОРЫЕ НЕ ПРЯЧУТСЯ

Павел Хлебников. Крестный отец Кремля Борис Березовский,

или История разграбления России. М., 2001

Гадов ненавидят все — и люди, и животные. И тех гадов, что душат свои жертвы, и тех, кого они умерщвляют ядом. И потому сами они всегда прячутся, словно чувствуя по-животному эту всеобщую к ним ненависть. И наши маленькие уж с гадюкой, и грозные анаконда и кобра, все они разбойничают исключительно в темноте — боятся, злодеи, света Божьего.

Однако в дурном человеческом обществе нравы куда хуже, нежели у любых гадов. В нынешней обугленной России они не прячутся даже в самые солнечные дни. Напротив, сверкают всеми своими чешуйками, выставляя их нам напоказ. Свои городские особняки и пригородные дворцы. Свои лимузины о шести дверцах. Своих проституток на обложках “глянцевых изданий”. И даже свой нечистый быт.

Вот не так давно “Аргументы и факты” почтительно уведомили нас, что Березовский ожидает седьмого младенца от четвертой по счету женщины. Будущему папе пятьдесят пять лет, мамаше двадцать, но жизненный опыт у нее, как говорят, уже немалый. А старшая дочь Бориса Абрамовича, как сообщила та же газета, в тридцать лет ожидает третьего ребенка от какого-то, по слухам, итальянца, а в промежутках между деторождениями хорошо балуется алкоголем и наркотой да еще издавала “глянцевый” журнальчик “Птюч” (что означает это слово, знает только издательница). В руки я его, разумеется, не брал, но говорили, что для гомосеков. Обоснованно предположим, что в “семье” гадюки или анаконды нравственность почище.

Автор объемистой книжки о гешефтах Березовского и его подельников носит русское имя и фамилию — Борис Хлебников. Это в наше время мало что значит, а фотография автора, воспроизведенная на обложке, очень почему-то мутная. Впрочем, в данном случае личность автора нас интересует лишь с точки зрения сугубо специальной, а именно — насколько он разбирается в столь важных для всего нашего общества материях. Тут мы должны успокоить читателя: разбирается, и даже весьма. Перетер всю нашу гешефтмахерскую грязь, тщательно перебрал их ношеное бельишко (кое-где замаранное чужой кровью), даже побеседовал со многими из них. Под запись, которые обильно и охотно приводит. Сам Хлебников — доктор экономики в Лондоне, он один из редакторов весьма осведомленного в международных финансовых делах журнала “Форбс” (“Forbes”).

Итак, доверимся осведомленному мистеру Хлебникову.

Прежде всего, нам четко объясняют, что такое “военные действия в Чечне” (их уже две кампании насчитывают). И выходит по беспристрастным лондонским данным, что никакой там борьбы за “свободную Ичкерию” нет и в помине, а сражаются там, как когда-то на американском Дальнем Западе, за доллары. Цитируем: “Первое, что сделали чеченские власти после распада Советского Союза, — открыли двери тюрем, и на свободе оказалось около 4000 профессиональных преступников. Многие главари преступных групп вошли в состав чеченского правительства и поддерживали контакты с чеченскими группировками в Москве и других российских городах. Немалая доля средств, которые эти группировки получали от рэкета, переправлялась в Чечню. Аэропорт в Грозном стал перевалочным пунктом для контрабандных операций. Чечня превратилась в “международный порт торговли героином”.

Так вот “групповой портрет” чеченских “борцов за свободу”, которых воспевал весь антирусский Запад, но в особенности — московский телеэкран, принадлежавший Березовскому и Гусинскому. О тех, кто в действительности управлял их телевизионной обслугой, тоже имеется выразительное свидетельство в книге Хлебникова.

До самого недавнего времени Первый канал Российского телевидения по сути возглавлял человек с труднопроизносимой фамилией — Бадри Патаркацишвили. Его редко показывали на телеэкране или на цветных фото в печати. Но и по тем тщательно отобранным фото он на обладателя подлинной грузинской фамилии все же не очень похож. Впрочем, главное тут в ином, цитируем книгу: “Официальная должность Бадри — заместитель совета директоров “ЛогоВАЗа” (хозяин Березовский. — С. С. ). На самом же деле он занимался возвратом долгов, защищал от бандитов. В советские времена Бадри Шалвович был одним из руководителей системы автосервиса в Грузии. Один его брат, Мераб, — вор в законе; другой, Леван — “авторитет” грузинской организованной преступной группировки. У Бадри есть кличка, как у любого бандита. В криминальной среде его называют Бадар”.

Вот такие лица у нас руководили Центральным телевидением...

Недавно наш обобранный народ заставили отмечать десять лет пресловутых “реформ”. На этот раз “торжества” были очень скромные. Бывший президент заперся в Барвихе (или его там заперли?), а нынешний поехал отмаливать грехи к валаамским старцам. Ну, это в общем-то их личное дело. А как быть с итогами общественными?

Ну, о падении российской промышленности, о вывозе невосполнимого природного сырья за бесценок, про упадок передовой отечественной науки и многом ином наши сограждане хорошо знают, не станем повторяться. Но добавим кое-что из новой книги.

Вот, например, пойдет речь о чем-то вроде бы известном, но обобщенные сведения выглядят ужасающе. Читаем: “Алкоголизм и преступность способствовали росту таких категорий, как насильственная, травматическая и случайная смерть — эти показатели выросли как никакие другие. С 1972 по 1997 год 229 000 россиян совершили самоубийство, 159 000 отравились дешевой водкой, 67 000 утонули (как правило, вследствие опьянения) и 169 000 были убиты”.

Понимаем, тяжело такое читать, но все же придется процитировать некоторые сведения того же разряда, только еще, пожалуй, горшие: “Более всех от социально-экономического спада в России пострадали дети. В 1992 году в России родилось 1,6 миллиона детей; в тот же год число новорожденных, от которых отказались родители, составило 4 процента от всех родившихся. В 1997 году отказ родителей от детей приобрел катастрофические масштабы. В тот год родилось 1,3 миллиона детей, но от 113 000 (9 процентов) родители отказались”. Автор не уточняет, но мы-то знаем, что речь идет тут прежде всего о коренном русском населении, столпе государства.

Множить бесчисленные примеры такого рода мы не станем, и без того щемит наше сердце. Но кто же тому виной? Нет, не о каких-то глобальных явлениях идет речь, а о лицах, кто же они? Автор не уходит от этих понятных вопросов. Ясно, что ни один гайдаро-чубайс публично не признается в том, что он сознательно разваливал страну и морил русский народ, — серые они ребята, но не дураки же. А вот в беседах с иностранцем Хлебниковым некоторые из них проговаривались. Вот, например, Ясин, кремлевский еврей-долгожитель, он и сейчас чего-то там консультирует, откровенное его высказывание весьма впечатляюще. Он сравнивает состояние обобранной Российской Федерации с Германией и Японией, потерпевшими разгром в итоге второй мировой войны. Сравнение уместно, но вот как оно выглядит в устах ельцинского министра и путинского советника:

“Японцам и немцам было проще (!), потому что у них была просто разрушенная промышленность, была оккупационная власть, и уже многое было сделано для того, чтобы расчистить почву и начать с начала. Россия, к сожалению (!), не находится в такой ситуации”.

Хоть и осторожничал немножко министр-советник, но все-таки проговорился! Сожалеет, видите ли, управитель России (с потенциальным двойным гражданством), что не были мы оккупированы, что не разбомбили нас с воздуха фугасными и даже атомными бомбами, так что “почву” (то есть русскую землю) “расчистить” (от нас с вами) пока не удалось. Посочувствуем же Ясину и иже с ним, но все же подивимся, почему он до сих пор вхож в Кремль?..

Или вот отзыв пресловутого Гайдара и его коллег: “В России живут одни “совки”, и все, что в России существует, нужно уничтожить, и потом вырастить новое. И пускай все уничтожит инфляция. Никакая не проблема, потому что все это не нужно”. Странно было бы видеть, что Францией управляли франкофобы, а Великобританией — англоненавистники. Увы, в нашей России случилось именно так.

Как говорится, подобьем итоги. Они грустны, они даже чудовищны, однако знать нам о том необходимо. Знать, чтобы в свое время спросить с вредителей и врагов народа. Вот первый вывод, который делает специалист по “чистому”, так сказать, капитализму: “Березовский, равно как и его “приближенные” капиталисты, ничего не сделал для российских потребителей, для промышленности, для российской казны. Не создал нового богатства. Все его деловые начинания сводились к захвату предприятий, которые уже были высоко прибыльными либо оснащены исключительными ресурсами. Компании, которые он приватизировал, не стали богаче, конкурентоспособнее. Наоборот, под его патронажем они постепенно разрушались. Его приход к власти в ОРТ не улучшил качество программ, не сделал канал более эффективным. ОРТ на сегодня — канал весьма серенький, скорее всего, без солидных государственных субсидий его ждало бы банкротство”.

Четко подвел итог английский экономист правлению проспиртованного неуча Ельцина: “Проводимые им выборы были свободными, но вовсе не справедливыми. Рынок был свободным, но только для малой кучки игроков. Принесенная Ельциным свобода оказалась в основном для горстки политических лидеров и “приближенных” капиталистов. Это был не капитализм, не свободный рынок, не демократия. Это была мафия”. Следует повторить для нашего общего вразумления это определение британского экономиста — “мафия”, то есть преступное сообщество, захватившее власть не в городском квартале, не в какой-нибудь несчастной Гватемале, а в великой недавно державе. А это — уголовное деяние, мы все должны такое до поры запомнить.

В наших заметках мы нарочито не писали о подробностях деяний Березовского и иже с ним. Божьего суда они не страшатся, а суд мирской... он пока в их нечистых лапах. Но главное, что нам уже с разных сторон сообщили об их преступных деяниях. А это значит, что будущим следователям легче станет составлять необходимые для суда обвинительные заключения.

Сергей СЕМАНОВ

Content

Наш Современник Журнал Журнал Наш Современник №11 (2001)

К 180-летию со дня рождения Ф. М. ДостоевскогоФ.Достоевский • Одно совсем особое словцо о славянах, которое мне давно хотелось сказать (Наш современник N11 2001)

В.Илляшевич • Достоевский и Ревель (Наш современник N11 2001)

Е.Стариков • Россия: «время Лемминга» (Особенности национального суицида) (Наш современник N11 2001)

И.Медведева, Т.Шишова • Логика глобализма (Наш современник N11 2001)

А.Панарин • Народ без элиты: между отчаянием и надеждой (Наш современник N11 2001)

Россия и Московский Университет неразделимы. Беседа Александра КАЗИНЦЕВА с ректором МГУ Виктором САДОВНИЧИМ (Наш современник N11 2001)

Начистоту (Наш современник N11 2001)

П.Николаев • Из двустволки под ноги: «По моей земле не ходи!» (Наш современник N11 2001)

Б.Тарасов • Наши «старые» и «новые» силлогисты в зеркале мысли Достоевского (Наш современник N11 2001)

А.Воронцов • Достоевский и идеал человека (Наш современник N11 2001)

С.Семанов • Гады, которые не прячутся (Наш современник N11 2001)