Наш Современник Журнал

Журнал Наш Современник №3 (2004)

Вячеслав Морозов • Адмирал ФСБ. Документальная повесть (Наш современник N3 2004)

Вячеслав Морозов

АДМИРАЛ ФСБ

Документальный роман

Посвящается молодым, выбирающим путь.

У К А З

Президента Российской Федерации

О присвоении звания ГЕРОЯ Российской Федерации вице-адмиралу Угрюмову Г. А.

За мужество и героизм, проявленные при исполнении воинского долга, присвоить звание

Героя Российской Федерации вице-адмиралу Угрюмову Герману Алексеевичу.

Президент Российской Федерации В. Путин.

Москва, Кремль.

20 декабря 2000 г.

Пролог

УГРЮМОВ ГЕРМАН АЛЕКСЕЕВИЧ

Est socia mortis homini vita ingloria.

Бесславная жизнь человека равна смерти.

Публий Сир. Сентенции

Живя жизнью моих героев, я мыслила за них.

Маргарита Волина. Черный роман

1 июня 2001 года в московских газетах появился скорбный некролог о смерти Героя России Германа Алексеевича Угрюмова. Большинству сограждан России, которым и которой он честно служил, имя его ни о чем не говорило. Правда, кто-то мог припомнить, что фамилия “Угрюмов” упоминалась в связи с поимкой Салмана Радуева, а еще раньше – в связи с “делом” Пасько. Для коллег адмирала из Федеральной службы безопасности имя Германа Угрюмова было и останется священным.

“31 мая 2001 года при выполнении воинского долга на территории Чеченской Республики скоропостижно скончался заместитель директора – руководитель Департамента по защите конституционного строя и борьбе с терроризмом Федеральной службы безопасности Российской Федерации вице-адмирал УГРЮМОВ Герман Алексеевич.

Г. А. Угрюмов родился в 1948 году в Астрахани. С 1967 года он курсант Каспийского высшего военно-морского училища имени С. М. Кирова. По завершении обучения был направлен для прохождения службы на Каспийскую флотилию.

С 1975 года Г. А. Угрюмов на службе в органах безопасности в войсках, где в полной мере проявились его организаторские способности, талант руководителя. В 1999 году он назначен на должность первого заместителя руководителя Департамента по защите конституционного строя и борьбе с терроризмом, а с ноября 1999 года – заместителем директора – руководителем департамента.

Г. А. Угрюмов внёс большой вклад в обеспечение безопасности государства, сохранение его суверенитета. В январе 2001 года Указом Президента Российской Федерации был назначен руководителем Регионального оперативного штаба на Северном Кавказе. При его непосредственном участии были разработаны и проведены специальные мероприятия в рамках контртеррористической операции в Северо-Кавказском регионе, в результате которых были обезврежены руководители и активные члены бандформирований, спасены сотни человеческих жизней.

При выполнении служебных задач Г. А. Угрюмов проявил личное мужество и героизм. Его отличали преданность делу, глубокие специальные знания, исключительная требовательность к подчиненным, умение работать с людьми. Эти качества в сочетании с большим жизненным и профессиональным опытом позволили ему успешно осуществлять руководство сложной и многосторонней деятельностью по защите конституционного строя и борьбе с терроризмом.

Заслуги Г. А. Угрюмова в деле обеспечения государственной безопасности получили высокую оценку Родины. Ему присвоено звание Героя Российской Федерации. Он награжден орденами “За военные заслуги”, “Знак Почета”, многими медалями.

Светлая память о Германе Алексеевиче Угрюмове навсегда сохранится в наших сердцах.

Коллегия Федеральной службы безопасности

Российской Федерации”.

Буквально накануне в Кремле Президент России Владимир Путин подписал Указ о присвоении Г. А. Угрюмову звания адмирала, поэтому потрясённые внезапной смертью Угрюмова коллеги не успели сориентироваться. И на траурной фотографии Угрюмов в вице-адмиральских погонах, трехзвёздные ему носить не пришлось. Широкую грудь адмирала украшает Золотая Звезда Героя России, но и звездочку он никогда не надевал и даже не успел подержать в руках: звезда на фото сканированная…

Странная гримаса судьбы: моряк, умерший на берегу; Герой России, никогда не надевавший звёздочку; адмирал, который никогда не носил адмиральских погон… Может, это указующий перст судьбы, что всё, на что Угрюмов был запрограммирован, что он мог ещё сделать, он сделать не успел…

Низкий поклон его друзьям и соратникам, без которых эта книга не могла состояться.

ЧАСТЬ 1. СТАНОВЛЕНИЕ ЛИЧНОСТИ

Хотите, чтобы человек стал Личностью? Тогда поставьте его с самого начала – с детства в такие взаимоотношения со всеми другими людьми, внутри которых он не только мог бы, но и вынужден был бы стать личностью.

Э. В. Ильенков,

советский философ, мыслитель

Глава 1

РОДИТЕЛИ. ДЕТСТВО

Дай Бог вспоить, вскормить, на коня посадить.

Русская пословица

Из личной анкеты:

Дата рождения: 10 октября 1948 г.

Место рождения: г. Астрахань

Национальность: русский

Александра Алексеевна Угрюмова, мать:

Родилась я в Астрахани 5 августа 1927 года. Самые яркие и жуткие воспоминания – война. Войну мы пережили очень тяжело. Старший брат погиб под Воронежем, там и похоронен. Фронт уже подходил к Астрахани, когда я закончила восемь классов и собралась поступать в техникум. В 1942 году умер отец. Мама сразу заметно постарела, силы ее оставили – горе в стране, горе в семье, горе кругом: похоронили папу – и тут же получаем извещение о смерти брата. Это кого хочешь подкосит…

Мама работала в швейной мастерской, где шили фуфайки для фронта, а мне на дом она брала работу – шить трехпалые рукавицы, тоже для фронта. Я не могла ее оставить в такое время. Сестра моя всю войну проработала в госпитале у операционного стола, всегда жаловалась на то, что ноги отекают. 15 мая 1945 года, уже после Победы, я официально поступила на работу. Стала работать в железнодорожном отделе перевозки почты на станции Астрахань.

А в 1946 году в город пришёл эшелон – наших солдат зачем-то перегоняли к иранской границе. Эшелон остановился на вокзальных путях, в городе шумиха: столько солдат-победителей приехало!.. Познакомились мы с Алешей при необычных обстоятельствах: у меня украли куртку, а он помог её найти. Утром является ко мне домой – с буханкой хлеба и огромным копчёным лещом. Сестра было возмутилась: что за вольности! У нас дома порядки были строгие. “Ты что, ему адрес дала? Свидание назначила? А вы, молодой человек, по какому праву сюда припёрлись?” – и так далее. Алексей сумел так объясниться, что приняли и его, и его драгоценный подарок (по тем-то временам!). Как-то сумел уговорить моего начальника дать адрес, где я живу, и явился. Старший сержант, грудь в “золоте”: ордена, медали. Рост – под два метра. Стал приходить ко мне, ухаживал за мной. Кончилось тем, что в 1947 году мы поженились. В начале года он демобилизовался (кажется, в феврале), а в мае приехал за мной: “Шурочка, пойдем под венец!” Как было отказать? Я уж и сама его полюбила, пока встречались. Красавец, герой! Две медали “За отвагу”, за Варшаву, Кёнигсберг, Берлин… Одна медаль “За отвагу” за то, что подбил прямой наводкой танк – он был командиром 76-миллиметрового орудия, вторая – когда ходил за линию фронта и привел ценного “языка”.

Помню, когда он за мной еще ухаживал – это было лето или весна 1946 года, зелень кругом, — сестра сообщила, что в Астрахань приехал с цирком знаменитый наш борец Иван Поддубный. Мы, конечно же, пошли, Лёша умудрился взять билеты в первый ряд. Поддубный гнул подковы, пальцами сворачивал в трубку пятаки, клал на плечи брус, как коромысло, на котором висели по шесть человек с обоих концов, и он устраивал из этой “вешалки” карусель. А потом лег на помост, на него положили щит и на щит вкатили рояль.

В перерыве Поддубный спрыгнул со сцены, подошел к Лёше, протянул руку:

— Здорово, солдат! Отвоевался?

— Отвоевался.

— Вот и хорошо. Жена? – глянул на меня.

— Будущая жена.

— Счастья вам! – пошел на сцену и уже оттуда: — Хорошая будет жена!

Лёша усмехнулся, глянул на меня:

— Кто знает, кто знает…

Капитан 2-го ранга Николай Алексеевич Медведев:

Отец Германа Алексеевича был разведчиком у Г. К. Жукова. Пошёл за линию фронта, притащил на себе немецкого офицера – очень нужного в тот момент “языка”. Снимают с него каску, с этого немца, а он весь синий, едва дышит, того и гляди – концы отдаст. Пока наши медики его откачивали, командир спрашивает: ”Угрюмов, ты что вытворяешь? Ты б еще труп нам приволок! Как ты его брал, так-растак?!” — “Да ничего я с ним не делал, голым кулаком по каске отоварил – и все!..”

Владислав Угрюмов, сын:

Дед был призван в армию в 1940 году, попал в Западную Белоруссию. Войну встретил в погранчастях. Тогда в каждом пограничном округе имелись части и подразделения по прикрытию государственной границы. Он попал в отдельный противотанковый дивизион, который дислоцировался неподалеку от Бреста – напротив Кобринского укрепления. Из истории Великой Отечественной войны известно, что многие полки в канун нападения фашистской Германии на нашу страну были выведены на манёвры, за пределы Брестского гарнизона. Вот там, в полевом лагере, их часть и встретила удар немецких войск. По рассказам отца, дед уже в первый день войны участвовал в рукопашной. Не побежали! Вечером 22 июня при поддержке танков БТ-7, остатков какой-то стрелковой дивизии, которая дислоцировалась восточнее Бреста, уцелевших пограничников, отдельной конвойной роты и роты НКВД, охранявшей железнодорожный мост через Буг, они попытались взять Брест обратно, но превосходство немцев, прежде всего в воздухе, сорвало эту мужественную атаку. Тем не менее они смогли прорваться к железнодорожному вокзалу Бреста – почти в полном окружении. Вскоре немцы оттуда их выбили.

После этого – около восьмидесяти километров непрерывного отступления. Уткнулись в какое-то болото. Снаряды все израсходованы. Утопили замки от орудий в болоте, орудия бросили и отступали в пешем порядке. Всё это время немецкая авиация бомбила и расстреливала отступавших. У “сорокапяток” обслуга – три человека, конная тяга полагалась только для 76-миллиметровых орудий. Лошадей всех давно перебили немцы с воздуха.

Отступление разбитых частей – всегда хаос, неразбериха и, наверное, паническое настроение. Нашёлся некий полковник, который взял командование на себя. Сказал: всё, здесь окапываемся и будем держать оборону! Собрал воедино все разрозненные и разбитые подразделения, которые отступали в этом направлении, рассредоточил по фронту – и тут они впервые испытали на себе, что такое танковая атака. Бой закончился удачно: подбили несколько танков, немецкая атака захлебнулась.

Затем опять отступление в направлении Смоленска. Потом был страшный бой под Ельней, где эсэсовцы устлали своими чёрными трупами всё поле, где полегли и почти все наши войска, где родилась Гвардия. Дед чудом остался жив.

После переформирования он попал в отдельную разведроту при Ставке Георгия Константиновича Жукова. Шли бои, а их держали в резерве. Кинули в самое пекло только под Кёнигсбергом. Их рота выходила в тыл немцам по подземным коммуникациям. Ухитрились протащить с собой “сорокапятку” и миномет с боекомплектом. Ударили как раз по немецкому штабу.

Держали в резерве – не значит, что не воевали. Участвовали в спецоперациях, охраняли вагон маршала Жукова. Не раз дед летал в немецкий тыл, к партизанам, выполняя только ему ведомые задания. Отец имел рост 1 метр 81 см. Дед – такой же крупной стати, но ростом повыше.

Александра Алексеевна Угрюмова, мать:

Однажды Алеша рассказывал, как в Берлине маршал Жуков устроил ему выволочку. Война уже кончилась, капитуляция подписана, в Берлине налаживается мирная жизнь, ну и нашим солдатам давно хочется по домам: стосковались по цивильному образу жизни. Алексей надел чёрные суконные брюки штатского покроя, заправил в сапоги и вышел по какой-то надобности. Идёт, а навстречу на “виллисе” – маршал. Остановил машину: ”Подойдите, товарищ сержант!” Подошёл, доложился: такой-то, такой-то, направляюсь туда-то. “Поясните, как называется ваша форма одежды”. “Товарищ Маршал Советского Союза, только постирал форменные брюки, как меня вызвали!” “С вестового бы снял или подождал, когда свои высохнут!..” “Виноват, товарищ Маршал Советского Союза!..” Жуков объявил ему пять суток домашнего ареста. “Есть пять суток домашнего ареста!”— развернулся по-уставному, пошёл. Жуков ему вслед: “Ладно, сержант, хватит с тебя трёх суток!”

Ещё был примечательный случай при форсировании Одера. Его орудие на конной тяге, а на переправе лопнули постромки. Лошади выплыли, а орудие утонуло. Перспектива – трибунал. И беда-то в том, что Алеша плавать не умел. Тем не менее сам нырял с вожжами, чтоб зацепить пушку. Вытащили.

Алексей долгое время работал на элеваторе, потом зашевелился осколок в лёгких – у него было несколько тяжёлых ранений. Отлежал в госпитале в Казани, и когда дело подошло к пенсии, решил перейти санитаром в психоневрологическую больницу. Там и дорабатывал стаж. Я ж 34 года проработала на элеваторе таксировщицей в бухгалтерии. А умер Лёша просто нелепо. Хирург после какой-то травмы снял ему ноготь с большого пальца и, чтобы не было воспаления, приказал медперсоналу: “Три дня поколите ему пенициллин”. Пробу делать не стали – здоровяк. А у него организм, оказывается, не переносил пенициллина. После первого укола он упал – и сразу всё!.. Случилось это 10 декабря 1979 года. А родился он 5 марта 1923 года. 56 лет и 9 месяцев пожил на свете…

После войны трудно очень жили, поэтому Алеша и вынужден был всё время подрабатывать, чтоб вытянуть семью. Вдобавок кто-то нам нанёс сильнейший удар по семейному бюджету: решили мы строить свой домишко, купили лес, привезли, а лес этот украли. Подрабатывал Алексей у военных, там рядом с Бишкилем военные лагеря были. Это тот период, когда маршала Жукова назначили командующим Уральским военным округом – он и начал с обустройства. Такие городки там выстроил, столько дорог проложил!.. Я сама его видела несколько раз: коренастый такой, крепкий, уверенный, настоящий маршал. С рабочими здоровался обязательно, вступал в разговоры, отдавал распоряжения. За ним были закреплены два штабных вагона, в которых он, наверное, и жил какое-то время. Помню его двух огромных собак. Ездил на черной “эмке” и, что характерно, машину всегда оставлял у ворот, дальше шёл пешком: надо всё было своими глазами увидеть, с людьми пообщаться.

Знаю, что у Алёши была встреча с Жуковым, но подробностей не помню.

Капитан 1-го ранга Олег Иванович Пил-ов:

Когда Жукова отправили в глубинку командовать Уральским военным округом, он вспомнил, что где-то неподалёку должен жить бывший командир его отдельной разведроты, и приказал разыскать Алексея Платоновича. Доложили: живёт совсем рядом, в Бишкиле. Маршал на своей машине отправляет порученца: доставить. В поселке переполох: к Угрюмовым маршальская машина прикатила!.. Алексей Платонович поехал не один, взял с собой сына Германа. Так что юный Герман Угрюмов имел счастье повидаться с прославленным полководцем, а возможно, и посидеть у него на коленях. Можно как угодно относиться к этому факту из биографии – просто случай, мистическое совпадение, нечаянный перехлёст жизненных путей-дорожек… Но всё в жизни имеет некую закономерность, а может, и предначертание.

Александра Алексеевна Угрюмова, мать:

Детей у нас было четверо, Герман — старший. Родился он 10 октября в 1948 году. Лёня родился 21 февраля 1950 года, на следующий год – дочь Валентина, в 54-м году родилась дочь Надежда. Был еще один сын, но он умер в младенчестве. Когда я прихварывала, то за детей была всегда спокойна: муж и избу натопит, и похлёбку сварит, и детей покормит.

Герман характером был весь в отца, такой же ответственный. Бывало, с улицы кричат: “Герка, пошли в футбол играть!” — “Нет, я еще уроки не доделал!” Если я задерживалась на работе или уходила куда-то, он обязательно, без просьб и напоминаний, к моему приходу сделает что-нибудь приятное материнскому сердцу: дров принесёт, воды натаскает, картошку почистит, пол подметёт… И Лёня такой же был. Старшие дети отвечали за младших. Гера за Надей присматривал, Лёня за Валей. Однажды чуть не уморил Надюшку: она есть захотела, так он нажевал ей моркови и напихал полный рот – чуть не подавилась… Так и росли, помогая друг другу. В семье у нас не было слова “хочу”, а было – “надо”. Они и сами видели, как отец мне по дому помогает всё время, хотя приходит уставшим с работы.

А Германом мы назвали его в честь моего погибшего брата. Он знал это. Отец мой еще до революции служил на подводной лодке “Морж”. И у Германа была мечта стать военным моряком. А когда ему было четыре годика, мама моя сшила ему пальтишко с пуговицами в два ряда – почти как у нашего директора элеватора. И когда его спрашивали, кем хочешь быть, он важно отвечал: “Директором”.

Учился он стабильно хорошо, приятно было ходить на родительские собрания. Читал много. У нас в семье на хорошую библиотечную книгу была очередь: кто за кем читает. Круглым отличником он не был, но – всегда среди первых. Учителя говорили: если б все ученики были такими, как ваш сын, как приятно было бы в школе работать! И мне приятно, и отцу. Я никогда не спрашивала Геру, выучил ли он уроки: знала, что выучил. Сызмала на летних каникулах брал наше подсобное хозяйство на себя. С удовольствием ходил на покос, умел обращаться с лошадьми, работал на волокуше, на конных граблях. Мужики доверяли ему, потому что он был рослым, сноровистым, сильным.

Класса с 4-го стал всерьёз бредить морем: в тетрадках рисунки – сплошь море и корабли. Заявил совсем уже по-взрослому: “Буду военным моряком!”

Лариса Григорьевна Соколова, двоюродная сестра:

Геру назвали так в память о Германе Алексеевиче Шишкине, его дяде, пропавшем без вести в боях под Воронежем. Когда он до поступления в военно-морское училище жил в Астрахани, бабаня каждый год на 9 мая брала его с собой, покупала на свою скудную пенсию цветы, и они ехали в центр города к могиле Неизвестного солдата. Бабушка плакала о погибшем сыне, о том, что не может прийти к нему на могилку, что даже не знает, где сын похоронен.

В 1999 году заезжает на пару дней Гера и сообщает нам, что он по своим каналам обнаружил в одном из сёл Воронежской области стелу, на которой выведены золотом фамилии русских солдат, павших в боях за Родину. Одна из фамилий – Шишкин Г. А.

Сколько лет эта память ему не давала покоя!.. И ведь не успокоился, пока не нашёл место, где покоится прах дяди Германа, чьё имя он носит!

Владислав Угрюмов, сын:

В Баку, в редкие вечера, когда он бывал дома, мы иногда играли с ним в “морской бой”. Причем не в клеточки, как обычно, а он придумал свою игру: на морской карте расставляли игрушечные корабли. Каждый корабль имел свою скорость, соответствующую условно настоящему кораблю, примерное вооружение. Эсминец мог двигаться через две клетки, крейсер – через три. Каждый корабль имел и свой радиус разведки. Стреляли по квадратам. Получались такие игровые КШУ (командно-штабные учения). Меня очень увлекала морская тематика игр, и отец всячески поощрял мой интерес к морю. Можно сказать, даже подогревал. Но – умело, исподволь.

Помню, я напросился на две недели матросом на мобильный полукатер. Он разрешил без колебаний. Матросы сшили для меня маленькую робу, гюйсик. Работал я как юнга, выполнял все поручения, даже на камбузе дежурил. Отец, чтобы меня не “расслаблять”, приехал на катер только один раз: посмотрел, как я справляюсь с обязанностями, командира расспросил, матросов. Командиром катера был мичман Вячеслав Авт-ов – одновременно и личный водитель отца. Вот он, четыре матроса и я, юнга, — вся команда. Я многому там научился: как подать сигнал SOS, включить сирену, сигналы фонарем и флажками, как сделать прокачку, потом запустить вспомогательный двигатель, затем главный двигатель; где контрольные приборы: давления масла, температуры, расхода топлива; мог ориентироваться по компасу, знал расцветку вымпелов – который следует поднять в определенном случае. Многое мне отец рассказывал еще дома. Когда я в восемь лет серьезно заболел морем, он вручил мне военно-морской словарь: изучай! Потом экзаменовал: это что за судно? Водоизмещение его? Вооружение? Габариты? Пришлось мне выучить все корабли Каспийской флотилии: класс, длина, ширина, количество человек в экипаже, бортовые номера, водоизмещение, вооружение, сколько на каком корабле офицеров, мичманов и матросов… Он сам загорался, когда говорил со мной о море, о морской военной службе, о кораблях, флотоводцах, морских сражениях. Видимо, свербило на душе оттого, что мечта его детства осталась до конца не реализованной.

Александра Алексеевна Угрюмова, мать:

Когда он заканчивал восьмой класс, мы его опять спросили: кем хочешь стать? “Только военным моряком”. Написала я тогда сестре в Астрахань, что Гера хочет приехать поступать в мореходку. Собрали его в дорогу. У меня было плохо со здоровьем, на следующий день ложилась на операцию, и я проводила его до вокзала в сумеречном состоянии – да таком, что на обратном пути домой заблудилась. Наплакалась вволю, так жаль было расставаться. Понимала, что с этого часа он уже оторван от дома, впереди своя жизненная дорога, свой нелёгкий путь.

Но в мореходку он не попал, там предпочтение отдавали детям моряков. А он то ли забыл, что дед его был подводником, то ли не захотел пользоваться дедовыми заслугами – смолчал об этом.

Остановился у сестры Антонины, поступил в судоремонтное ПТУ и одновременно в вечернюю школу. Не потерял ни одного месяца. Записался в ДНД – добровольную народную дружину. Были такие: патрулировали вечерами улицы, дежурили в клубах и на танцплощадках, утихомиривали хулиганов и пьяных. Еще учась в школе, он занимался боксом, хотя я и противилась. Но он сказал, что боксёром становиться не собирается, а для самообороны это надо. Поступил в бригадмил – и стал пропускать занятия в школе, о чём нам сообщила сестра. Правда, на успеваемости это никак не отразилось. Тем не менее поговорили с Лёшей, решили, что я съезжу в Астрахань, посмотрю всё своими глазами. Приезжаю, прихожу в школу. Учительница, Тамара Евгеньевна, говорит, что Герман иногда уходит с последнего урока на дежурство, но потом догоняет учёбу, так что причин для волнения пока нет. Рассказала про его особенность: есть, например, простой и известный способ решения задачи, а ему одного способа мало: ищет другие. Затем я поехала в судоремонтное училище. В вестибюле Доска почета – “Наши лучшие ученики”, а в центре – портрет моего сына. Стою, плачу – слезы радости. Подошел заместитель начальника училища:

— Вы чья-то мама? Почему вы плачете?

— Да от радости плачу – за сына, за Германа…

— Угрюмова? О, это у нас золотой парень!

В Астрахани и мореходка, и речное училище, но ему надо было непременно в военное, и он подал заявку в военкомат. Военкомат направил туда пятнадцать человек, а училище выделило всего три вакансии. Но Герман конкурс выдержал и стал курсантом.

Лариса Григорьевна Соколова, двоюродная сестра:

Думаю, что был тот самый переломный случай, когда из упрямого, работящего, но бесшабашного уральского хлопца Герки Угрюмова началось превращение в Германа Алексеевича Угрюмова, будущего аса-контрразведчика, адмирала, будущего Героя России.

Гера сдал вступительные экзамены так: русский язык и литература — 5, физика — 5, химия — 4, английский язык — 4, математика — 2. Всё, провалился!.. Возвращаться в деревню, к отцу и матери? Какими глазами на них смотреть? Рвался-то на море, твердил им, что хочет стать военным моряком... В Астрахань, к тёте Тосе и бабане? То же самое — стыд глаза выест... Как он рассказывал позже, у него уже тогда выработался принцип: что бы ни случилось — нельзя сидеть сложа руки, надо что-то делать! Он набрался храбрости и пошёл прямо к начальнику училища на приём. Объяснил, как мог, что мечта его — стать морским офицером, что домой он вернуться не может — стыдно перед родными, что профтехучилище закончил с отличием, разбирается в дизелях...

Начальник училища затребовал экзаменационный лист, посмотрел оценки.

— Э-э, парень, да тебе б надо в гуманитарный вуз. Поди, и сам стихи пишешь?

— Пишу...

— Ну, так чего же к нам решил поступать? У нас же не Литературный институт.

— Да я с детства с железками вожусь. А литература — это больше для души...

— Ладно, верю в твой искренний порыв молодой души, что мечта твоя — стать морским офицером. Скажу больше: верю, что ты им станешь. Но даже если я тебя своим приказом зачислю в число поступивших, то кого-то ведь придётся отчислить. Того, чьё место ты займёшь. Решай — согласен?

— Ни в коем случае!

— Похвально. Тогда мой тебе совет: оставайся здесь, в Баку, устройся моряком на судно. Всё равно тебя скоро призовут в армию; обещаю тебе, что служить будешь здесь, на учебном корабле. За это время подучишь математику; а через годик попытай счастья ещё раз. Устроиться на “коробку” я помогу. Два часа даю тебе на раздумье.

Гера вышел из высокого кабинета — голова кругом. Главное-то — что провалился на экзаменах! И об этом позоре надо будет сообщить матери и отцу, бабане и тёте Тосе. Попробуй-ка — отыщи слова... Оправдал надежды, нечего сказать!

Так это всё его придавило, что он поднялся на последний этаж, сел на лестничную ступеньку и заплакал. Вдруг растворилась одна из дверей — выходит офицер в форме капитана 1-го ранга.

— Это что за “мокруха”? Провалился на экзаменах?

Гера согласно мотает головой и начинает вслух клясть себя за то, что не учил раньше математику, на которой и “запоролся”. Кричал в исступлении:

— Я всё равно буду морским офицером! Я всё равно поступлю!

Каперанг стал его успокаивать:

— Будешь, будешь. Но зачем так кричать? Давай-ка в умывалку, сполосни лицо, приведи себя в порядок и пойдём со мной.

Этот капитан 1-го ранга оказался военврачом, работающим в училище. Он привёз Германа к себе домой. Дома уже ждали жена, дочь, сын Сергей, приёмный сын Николай — сын погибшего на войне друга, и друзья за столом. Геру накормили, потом офицер отозвал его и сыновей в другую комнату и сказал Сергею:

— Через два дня у нас будет дополнительный набор на другой факультет. Эти два симпатичных оболтуса — Николай и Герман — оба провалили математику. Даю тебе двое суток, чтоб ты их подтянул по этому предмету. Заодно и самому нелишне вспомнить кое-что. Если задача ясна, то — отдать якорь!..

Двое суток ребята потели над учебниками, потом были повторные испытания — Герман сдал на “хорошо” и был зачислен на химический факультет. Николай тоже поступил.

Думаю, после такой передряги Гера уже чётко усвоил, какая сложная штука жизнь и как трудно даётся мечта. Если это действительно — мечта. Во всяком случае, став курсантом, он разительно переменился в лучшую сторону: собран, подтянут, точен, обязателен, внимателен и так далее. Он уже всем существом впитал нравственный кодекс морского офицера, ещё не будучи им, и старался поступать и жить по его заповедям.

Глава  2

УЧИЛИЩЕ. СЛУЖБА

История личности – это история её предков.

В. С. Пикуль.

Битва железных канцлеров

…Человек должен в поте лица отыскивать то, что понимал инстинктом.

В. Ф. Одоевский.

Психологические заметки

Высшее военно-морское училище имени С. М. Кирова на Каспии – одно из одиннадцати высших морских военных училищ СССР. И… одно из четырёх, которых Россия недосчиталась после развала великой державы – Советского Союза.

Пригодность морского офицера к службе, пожалуй, могут определить пять военно-образовательных стандартов, которые можно назвать фундаментальными, генеральными, основополагающими:

— высокий уровень подготовки офицера как руководителя подразделения, корабля, части в мирное и военное время;

— способность организовать обучение и воспитание личного состава, поддержание необходимого уровня обученности и дисциплины;

— тактическое мышление и пространственное представление обстановки на море;

— способность принимать решение и брать ответственность на себя в условиях недостатка информации и дефицита времени;

— способность переносить тяготы и лишения военной службы, привычка к морю.

(Здесь я ссылаюсь на размышления начальника Балтийского военно-морского института контр-адмирала А. А. Римашевского , с которым вполне солидарен.)

Герман Угрюмов соответствовал этому перечню не только вполне, а и с большим “перехлёстом”!..

Воспитание в будущем офицере профессиональных и положительных качеств – это одна сторона, не меньшее внимание в дореволюционном Морском корпусе, кадетских и юнкерских училищах уделяли и искоренению врождённых и приобретённых человеческих пороков. Без них человек как бы неполон, однако они, оставь их без исправления и должного контроля, — станут непреодолимой помехой для формирования Личности. Личности офицера. Генерал от инфантерии П. О. Бобровский писал: “Отсутствие сознания собственного достоинства, недостаток самолюбия, изворотливая робость, неоткрытость, разного рода плутовские проделки и готовность пользоваться плохо положенным – вот те выдающиеся черты, доказывающие отсутствие хороших нравственных задатков и неотчётливое понимание нравственной нормы…” (Юнкерские училища. Обучение и военное воспитание юнкеров, том 2, 1873 г.). Особое внимание именно к нравственным нормам воина прослеживается от первых Уложений времен царя Алексея Михайловича, воинских артикулов Петра I, в суворовских афоризмах и размышлениях – вплоть до основополагающих параграфов череды военных уставов, утвержденных в разное время разными российскими правителями. Нравственный кодекс русского офицера в итоге приобрёл точное афористичное очертание: жизнь – Родине, сердце – даме, честь – никому!

Потомок русских эмигрантов, писатель Владимир Волков, рассказывает: “Верность присяге всегда считалась одним из главных достоинств русского офицерства. Французский офицер командует, немецкий идёт позади своих солдат, направляя их, а русский встаёт под пулями во весь рост и первым бросается в атаку. Меня с детства воспитывали: если есть у офицера привилегии, то главная из них – рисковать собственной жизнью на глазах у солдат. Горд тем, что мои предки до конца остались верны Родине, не изменили присяге. Они покинули Россию, ибо не могли отказаться от своих принципов, но всегда оставались русскими”.

Обобщим: помимо обучения воинской специальности именно высокие нравственные качества будущего офицера культивировали в Каспийском высшем военно-морском училище, счастливым курсантом которого в 1967 году и стал молодой Герман Угрюмов, в первый и последний раз присягнув на верность Отечеству. Этой клятве он остался верен всю жизнь.

В Своде военных постановлений за 1869 год записано: “Присяга есть клятва, которую солдат даёт перед лицом Божьим на кресте Спасителя и на святом Его Евангелии: служить Богу и государю верою и правдою /…/, смело и весело идти в бой за царя, Русь святую и веру православную. Изменнику же присяги не будет пощады ни на белом свете, ни на Страшном суде Божьем”. В тексте самой присяги угрозы карой не было.

После Октябрьской революции и формирования Красной Армии в смутнейшее время для страны ВЦИК 22 апреля 1918 года, в день рождения В. И. Ленина, принял декрет об обязательном обучении всех трудящихся военному делу и утвердил “Формулу торжественного обещания”, которая – для вящего запоминания – печаталась в каждой “Служебной книжке красноармейца”. Если текст присяги воина российской – подавляюще православной (“царской”, как уничижительно говорят и пишут) — армии стремился воздействовать прежде всего на душу человека, на его православную сущность, то “Формула…” основывалась на классовом сознании и завершалась недвусмысленным предупреждением: “…Если по злому умыслу отступлю от моего торжественного обещания , то да будет моим уделом всеобщее презрение и да покарает меня суровая рука революционного закона”.

Время, время… 3 января 1939 года Президиум Верховного Совета СССР счёл нужным утвердить другой текст военной присяги, а 23 февраля того же года, в День Советской Армии и Военно-Морского Флота, его подписал Член Главного Военного Совета РККА И. В. Сталин. Вот этот текст Военной присяги.

“Я, гражданин Союза Советских Социалистических республик, вступая в ряды Рабоче-Крестьянской Красной Армии, принимаю присягу и торжественно клянусь быть честным, храбрым, дисциплинированным, бдительным бойцом, строго хранить военную и государственную тайну, беспрекословно выполнять все воинские уставы и приказы командиров, комиссаров и начальников.

Я клянусь добросовестно изучать военное дело, всемерно беречь военное и народное имущество и до последнего дыхания быть преданным своему Народу, своей Советской Родине и Рабоче-Крестьянскому Правительству.

Я всегда готов по приказу Рабоче-Крестьянского Правительства выступить на защиту моей Родины – Союза Советских Социалистических республик и, как воин Рабоче-Крестьянской Красной Армии, я клянусь защищать её мужественно, умело, с достоинством и честью, не щадя своей крови и самой жизни для достижения полной победы над врагами.

Если же по злому умыслу я нарушу эту мою торжественную присягу, то пусть меня постигнет суровая кара советского закона, всеобщая ненависть и презрение трудящихся”.

10 июня 1947 года, уже после Великой Отечественной войны, опять возник новый вариант текста, близкий к сегодняшнему.

М. С. Горбачёв, великий специалист по разоружению страны, 13 декабря 1991 года своим личным указом утвердил опять-таки новый текст присяги, не обсуждённый ни депутатами Верховного Совета, ни военными людьми. Как мрачно шутили в те дни офицеры: “Всё бы хорошо, но непонятно – какому народу мы клянёмся, какую Конституцию мы обязаны защищать и, главное — какую Родину, если иметь в виду государство?..”

После развала СССР новый Президент РФ подписал 5 января 1992 года Указом №7 скоропалительный и не согласованный ни с кем (в том числе и с военными) текст ещё одной в истории России воинской присяги, в которой отсутствовало главное: “Я, гражданин…” (впрочем, этой важнейшей фразы не было и в “ставропольском” варианте). Наспех состряпанная цидулка обязывала некоего виртуального россиянина “не применять оружие против своего народа и законно избранных им органов власти” (именно эта формулировка объясняла спешность подписания Указа, включенного в десятку первых государственных указов, а также “соблюдать законы иного государства” — то есть в первую очередь уважать суверенитеты бывших республик разодранного в Беловежье СССР. Всё, понимашь, продумано!.. Слава Богу, век её был недолог: по этому ущербному тексту присягнули лишь два воинских призыва. Последний вариант Военной присяги появился 11 февраля 1993 года: “Я (фамилия, имя, отчество) торжественно клянусь на верность своей Родине – Российской Федерации. Клянусь свято соблюдать её Конституцию и законы, строго выполнять требования воинских уставов, приказы командиров и начальников. Клянусь достойно выполнять воинский долг, мужественно защищать свободу, независимость и конституционный строй России, народ и Отечество”.

Всё-таки: сколько скорби причиняет одна только мысль об истории Российского государства — как бы оно ни называлось в различные времена!.. Не стыдно и всплакнуть по такому поводу — “слить” эмоции в память Господа. Но! – “Что такое Отечество?” – задавался вопросом Алексей Степанович Хомяков . И отвечал сам себе: “Это та страна и тот народ, создавший страну, с которым срослась вся моя жизнь, всё моё духовное существование, вся целость моей человеческой деятельности. Это тот народ, с которым я связан вполне жилами сердца и от которого оторваться не могу, чтобы сердце моё не изошло кровью и не высохло”.

А это — разве это не про Германа Угрюмова?.. Про него, про него!

Капитан 1-го ранга Виктор Алексеевич Смирнов:

Герман был уже на втором курсе, когда я поступил в училище. Познакомились мы с ним в сентябре 1968 года. Я родом из Мценска Орловской области, разница в возрасте у нас в полтора-два года. Я поступил, окончив десятилетку, Герман уже успел понюхать самостоятельной жизни. Тем не менее сошлись мы сразу, и у нас быстро сложились довольно теплые отношения.

На втором курсе Герман уже был заместителем командира роты. Тут следует немного разъяснить. Командиром роты был, естественно, офицер; его заместитель и старшина роты – курсанты, командиры взводов – тоже курсанты. Но замов, как правило, назначали со старших курсов, Германа же назначили уже после первого года обучения.

Выделялся он и ростом, и габаритами, и общительностью – фамилия его как-то совсем не соответствовала характеру, жизненной энергии, которая из него прямо-таки выплёскивалась. Очень жёстким был командиром и при этом пользовался авторитетом у курсантов и преподавателей. Здесь ситуация объясняется точной фразой одного из наших полководцев: требовательность без личного примера уже есть тирания. Это прописная истина, ведь: учи наставлением в нужное время, достойным примером – всегда. Лорд Боллингброк даже выше забирал: “Самые суровые приказы смягчаются личным примером, и даже жестокость выглядит оправданной”. Вряд ли он читал в ту пору сочинения Боллингброка, скорее это было врождённое чувство порядочности, культивируемое в их семье.

Командиром роты у нас был капитан 3-го ранга Чирков, очень уважаемый нами человек, и он Герману полностью доверял. Уважал его и неоднократно ставил в пример младшим командирам и начальник факультета Василий Степанович Бойко, другие преподаватели. Дело в том, что он в учёбе наглядно проявил свое усердие и трудолюбие. Учеба давалась ему вначале трудновато: и тяжелое деревенское детство, и вечернее образование в ШРМ, которое вряд ли даёт больше знаний, чем обычная десятилетка, и год пропуска… Так ли я сказал – не знаю, но предметы брал он не с ходу, как те, кто еще вчера сидел за партой. Брал горбом! До третьего курса, по-моему, у него еще были тройки и четвёрки, потом – одни пятёрки.

Химический факультет, на котором мы с ним учились, состоял из нескольких отделений: дозиметристы – будущие начальники химических служб для АПЛ (в чистом виде); радиохимики (я был радиохимиком) – специалисты по контролю за ядерной энергетической установкой, это береговая служба, в принципе; и так называемые общие химики. Герман был общим химиком. Специальность общего химика предполагала дальнейшую службу на надводных кораблях в должности начальника химической службы в авиационных полках, на складах химического оружия и так далее: в ВМФ это специальность широкого профиля.

Характерный штрих – распределение молодых лейтенантов-химиков: кого направили на Северный флот, кого на ТОФ, кого на Балтику. Германа , единственного из выпускников, оставили на Каспийской флотилии старшим помощником командира корабля. Я не знаю случая ни раньше, ни позже, чтоб молоденького лейтенанта-химика сразу после училища назначили старпомом! Случай действительно уникальный. И он свидетельствует о том, насколько Герман Угрюмов был неординарным человеком. За год он освоил штурманское ремесло. Корабль, насколько я помню, числился в передовых.

Капитан 1-го ранга Юрий Алексеевич М-цев:

Это был большой пожарный катер, очень сложный по конструкции – это легко понять, если представить себе выполняемые им задачи. Такой корабль на Каспии был единственным – своеобразная “скорая помощь”, поэтому выучка и готовность команды должны были соответствовать стоящим перед ней задачам. И – соответствовала. Первой наградой Германа Алексеевича была медаль “За отвагу на пожаре”, которой он гордился больше других.

Александр Угрюмов, сын:

В конце 90-х мы отдыхали в Новороссийске, и отец вдруг сказал:

— Надо съездить в Новочеркасск, там мой друг живет, мичман.

Поехали в Новочеркасск, не зная адреса. Но отец быстро отыскал дом Михаила Григорьевича Гудкова, с которым служил вместе еще на Каспии, с которым тушил пожар на бакинских нефтепромыслах. Встреча их была, конечно же, очень трогательной. Видно было, что она доставила искреннюю радость обоим – и мичману, и контр-адмиралу.

Михаил Григорьевич Гудков:

Случилось это осенью, уже в холодную пору. Прошло лишь полгода, как мы из Ленинграда получили это судно. Сначала командиром на нем был П-н, никчемный человек, Герман Алексеевич был у него помощником, я – мичманом на этом корабле. Вскоре выяснилось, что П-н как командир не соответствует своей должности, и командиром корабля назначили Угрюмова.

Загорелись нефтяные вышки мористее острова Наргина. Судя по высоте огненного столба – давление в этом фонтане не меньше 180 – 200 атмосфер. Наш корабль подошел первым. Бросили якорь, рядом эта гудящая лава – Дантов ад!.. На корабле у нас водяные пушки – у одних давление 70, у других – 110 атмосфер. Для наглядности: струю можно погладить рукой, как поверхность металлической трубы. Но горящую скважину такой мощи поди-ка потуши!.. Хотя насосы у нас тоже довольно мощные были на судне: по четыре двигателя на каждый насос, на один ствол водяной пушки перекачивали по 1000 тонн воды в час. 4000 тонн воды в час на горящую скважину в общей сложности.

Чтобы подойти к платформе, из-под которой гудел огненный столб, включалась система СВЗ – система водяной защиты, шестнадцать тонн только пенообразователя… А так не подойдешь! На мостике в рубке стёкла полопались от чудовищной температуры, хотя всё судно было покрыто водой из СВЗ. На палубе толстый слоище грязи, мы все в копоти, как черти. Наша задача – оторвать пламя от моря, не дать ему подняться вверх.

Подошли еще суда со специальными турбинными установками – три самолетные турбины. Удалось оторвать огненный столб от поверхности моря, на некоторое время огонь потух, но бушевал внизу. Кипит Каспийское море, жар-кошмар!.. Потом опять загорелся столб над поверхностью – мы снова отсекаем его водяными пушками. Потом – опять… Подошли два СВД – “Генерал Гамидов” и “Генерал Зейналов”. Установили вокруг пылающей скважины глубинные бомбы и разом их подорвали, чтобы отсечь от воды огненный фонтан. Борьба с огнём продолжалась не сутки и не двое, а почти два месяца…

Владислав Угрюмов, сын:

Аварийно-спасательная служба в тот раз вряд ли сама справилась бы, поэтому военные пришли на помощь. Я видел фотографии – даже они страшат. Горят нефтяные промыслы, какая картина пожара может быть ужаснее?.. А там ведь, на этих полуплавучих островках, нефтяники живут, там и всякие баллоны, которые если уж рванут, то не хуже бомбы… Людей они сумели эвакуировать, а проще – спасти.

Виктор Алексеевич Смирнов:

Сейчас я в запасе. Последняя моя должность была – начальник контрразведки по Ленинградской военно-морской базе. Там, кстати, сейчас и находится наш родной с Германом химический факультет. В 1993 году, когда Герман Алексеевич был уже контр-адмиралом и служил во Владивостоке, меня разыскал наш бывший преподаватель, доктор наук Виталий Петрович Комлев – интереснейший человек, тоже очень колоритная фигура. Сидим, разговариваем, вспоминаем, потом он спрашивает:

— А где сейчас Гера Угрюмов? Талантливый был курсант. Я ему еще на первом курсе говорил: “Быть тебе, Угрюмов, адмиралом! Есть у тебя для этого все задатки, не растеряй их только, не растряси по дороге”.

Как мне приятно было сообщить, что он не ошибся и что Герман действительно стал адмиралом! Такое прозрение учителя можно даже не комментировать…

Глава 3

КГБ СССР. НАЧАЛЬНИК ОСОБОГО ОТДЕЛА

Хотя цель контрразведки – оборона, её стратегия носит наступательный характер. Идеал контршпионажа – раскрытие планов разведки противника на их ранней стадии, до того, как они начали наносить ущерб.

Аллен Даллес. ЦРУ против КГБ.  Искусство шпионажа

“Безопасность собственная есть высший закон в политике”, — писал наш великий историк Николай Михайлович Карамзин, имея в виду безопасность государства Российского. В российской литературе термин “государственная безопасность” встречаем уже в ХIХ веке в работе профессора И. Тарасова, который отмечал, что опасность может иметь общее значение и частное, а также пример слияния этих понятий: предатель-перебежчик наносит государству как общий, так и частный ущерб.

Военная контрразведка, как утверждают историки спецслужб, родилась в России 21 января 1903 года, когда император Николай II утвердил доклад военного министра, почётного члена Академии Генерального штаба, Артиллерийской, Инженерной, Военно-юридической и Военно-медицинской академий генерал-адъютанта Алексея Куропаткина. Генерал Куропаткин определил задачу нового органа, предложенного им называться “Разведочным отделением Главного штаба”: она должна заключаться в “установлении негласного надзора за путями тайной военной разведки, имеющими исходной точкой иностранных военных агентов и конечными пунктами лиц, состоящих на государственной службе внутри страны”.

В советский период термин “государственная безопасность” введён в апреле 1934 года при образовании в составе НКВД Главного управления государственной безопасности, которому были переданы функции ОГПУ. В 1936 году этот термин официально был включен в текст сталинской Конституции СССР.

Любой врач и более-менее образованный провизор прекрасно знает, что противоядие в структуре своих компонентов непременно должно отражать компоненты яда. Если это правило спроецировать на проблему государственной безопасности, то получится, что всякая угроза требует адекватных, чаще всего – зеркальных действий.

В официальных документах и воспоминаниях друзей-соратников значится, что службу в органах госбезопасности Герман Алексеевич начал в 1976 году, после обучения в новосибирской Высшей школе КГБ. Есть и другие свидетельства. Не считаю важным для себя и для читателя докапываться до никому не нужной “истины”, приведу лишь различные свидетельства, поскольку у спецслужб есть свои секреты и есть золотое правило их надёжного сохранения: знать только то, что тебе положено.

Юрий Алексеевич М-цев:

В 1973 году ему предложили перейти в органы КГБ. По его словам, он долго колебался, согласие дал не сразу, поскольку видел свою офицерскую карьеру как карьеру военного моряка, но, в конце концов, его уломали. Примечательно, что в его личном деле нет даже рапорта (или по-флотски – рапорта) о зачислении его в органы КГБ.

Александра Алексеевна Угрюмова, мать:

Когда Герман учился на втором курсе, к нам домой приехал незнакомый мужчина. Я была на работе, директор вызывает в кабинет: “Вот, товарищ хочет с вами побеседовать”. Мужчина предъявил мне удостоверение сотрудника КГБ, сказал, что имеет сведения, что наш сын желает работать в органах госбезопасности. Что бы вы на это сказали? Отвечаю, что я не против, если он сам так решил, но главное слово всё-таки за ним. Только дайте ему доучиться. А закончит училище, и если не передумает, то пусть будет, как он скажет.

Позже он прислал нам письмо – и вот строки, которые я запомнила едва ли не дословно: “Дорогие мама и папа, я прошел все проверки. Спасибо вам большое за вашу чистоту. Спасибо, папа, за силу и доброту, а тебе, мама, спасибо за интеллигентность!”

Юрий Алексеевич М-цев:

После окончания высшей школы КГБ СССР он был направлен на ту же Каспийскую флотилию. Оперативную работу начал в родном Военно-морском училище имени С. М. Кирова, на факультете иностранных студентов. Там обучалось что-то около тысячи человек. Много курсантов было из стран Ближнего Востока, практически из всех стран Магриба, из Центральной Африки, не было только из южной Африки.

Там он хорошо изучил характер восточных народов, и эти знания на практике использовал в своей дальнейшей работе. Он часто выезжал в Чечню, Дагестан, Калмыкию и Кара-Калпакию, во многие места Азербайджана, и среди этих восточных народов везде был своим человеком. Хорошо знал их менталитет, традиции, уважал их и пользовался ответным уважением, и можно сказать, что нерешаемых вопросов у него на юге страны не было.

Виктор Алексеевич Смирнов:

В училище было два факультета: советский — в нём штурманский и химический факультеты – и иностранный. Здесь был конгломерат национальностей: кубинцы, эфиопы, гвинейцы, болгары, югославы, корейцы, арабы, сомалийцы и т.д.

Как оперуполномоченный Герман Алексеевич быстро рос. Вскоре после назначения в училище он уже занимался иностранным факультетом. А работа с иностранцами – очень серьёзная работа. Я имею в виду контрразведывательную работу.

Капитан 1-го ранга Баграт Рафаэлович Князчан:

Вернулся он на Каспий капитан-лейтенантом, а через непродолжительное время – по-моему, досрочно — ему присвоили звание капитана 3-го ранга. В Каспийском военно-морском училище существовали практически два училища: наше и иностранное. Наших курсантов было 1100 человек, иностранцев – больше. Причем были как курсанты, так и слушатели: приезжали морские офицеры на год-два для повышения квалификации. Учитывая возрастающий объём работы, при училище в 1978 или 79-м году создали группу Особого отдела из пяти или шести человек. Герман стал начальником этой группы. На этом посту, если не ошибаюсь, у него произошло пять или шесть раскрытий. Скандалов не было. Приезжали представители посольств, военные атташе, чтобы загладить дело. А “засвеченного” курсанта отчисляли однозначно.

А иностранцы там вели себя вольно, особенно ливийцы. Если ливийский курсант получает стипендию больше зарплаты нашего офицера, он и ведёт себя соответственно. Страна у них нефтяная, богатая, Каддафи мог себе позволить в отношении сограждан применять не только кнут, но и пряник…

Генерал-лейтенант Александр Александрович Зданович:

Когда я с 1982 по конец 88-го года работал в Инспекторском управлении, мне приходилось по нескольку раз в год выезжать на Каспий, в Особый отдел для проведения ряда серьезных мероприятий, чтобы оказать ему всяческую поддержку и реализовать рекомендации центрального аппарата. Работа Особого отдела не всегда выливалась в какие-то процессуальные действия – задержания, аресты и тому подобное. Точнее сказать, за весь указанный период там такого попросту не было. Но были выявлены агенты и штатные сотрудники ряда иностранных спецслужб, деятельность которых удалось парализовать. За те годы, когда мне приходилось сталкиваться с этой проблематикой, таких лиц выявили не один десяток.

Оперативная деятельность в тот период была очень активной именно на этом направлении. Германа Алексеевича в Центре ценили за умение организовать работу. Таких центров на территории страны ведь было немного – меньше десятка по различным видам вооруженных сил. Бакинский был одним из самых важных.

Руслан Михайлович Арешидзе:

Когда мне в 1977 году исполнилось тридцать лет, мне предложили должность директора комбината питания в Каспийском училище. Кормили там иностранцев. До меня комбинат возглавлял умудрённый опытом еврей по фамилии Розенберг. За питание отвечали и начальник управления торговли округа, и начальник Военторга, и, разумеется, директор комбината. Но если директор в чем-то провинился – “летели” сразу все три головы. Поэтому подобные назначения были взвешены и продуманы. Были две кандидатуры: моя и одного из соплеменников Розенберга. Герман Алексеевич только что занял пост начальника Особого отдела Каспийской флотилии. Заочно, не зная меня, он принял решение в мою пользу.

Он воспринимал человека не по его характеру – характер у всех разный, — а по его деловым качествам. А если деловые качества прекрасные, то ненужное надо опустить, а главное выпятить. И лучше это сделать публично: похвалить за хорошую работу – и человек сам сделается лучше.

В человеке он ценил прежде всего человека.

Николай Алексеевич Медведев:

В 1978 году я закончил высшую школу КГБ, и меня распределили в Баку. В то время там было самое большое военно-морское училище в СССР, носившее имя С. М. Кирова. Состав курсантов – наипестрейший, тьма иностранцев. С точки зрения органов безопасности – очень важный объект, поскольку мы знали, что ГП (главный противник) через агентуру из третьих стран вёл там разведывательную работу: сбор информации по технике, вооружению, боеготовности, моральному состоянию войск. Острый участок работы!

Я прилетел на самолете. У трапа меня встречает крепкий, здоровенного роста мужик, сажает в машину, и мы едем в отдел. Никогда не слышал, чтобы так встречали молодых лейтенантов! По дороге знакомимся, в отделе меня представляют сотрудникам, обозначают круг обязанностей, а дальше – у меня легкий шок: Герман Алексеевич кладет на стол ключи и говорит: “Ваша квартира, товарищ лейтенант, расположена по такому-то адресу. Можете вселяться”. А у меня жена, дети… Вот ты б не крикнул: “Мама моя!”?.. До сих пор вот тут в груди дёргается, когда вспоминаю. У нас же как: офицер — это почти синоним бомжа. Ты сколько лет на свете живёшь без квартиры? И мы – “почти всю жизнь”!.. В России офицер, самый преданный Родине человек – это самый преданный Родиной человек. Ладно, это долгая песня… Я получил комнату на пятом этаже, вселились с женой и двумя детьми. Комната пустая, одни стены. Он сам пришел посмотреть, как мы обустраиваемся. Оглядел квартиру:

— Ничего, Коля, все организуем!

Принесли матросские кровати, матрацы. Мебель в то время купить (тогда все говорили – “достать”) – одна из жгучих проблем. В магазинах шаром покати!

Через некоторое время приглашает меня в Военторг:

— Ну-ка, посмотри, эта штука вам подойдет?..

Когда я жене сказал, что Герман Алексеевич достал нам румынский мягкий гарнитур, она чуть в обморок не упала. После того как я сказал, сколько он стоит, чуть не упала вторично. А стоил он в советских деньгах около двух тысяч рублей – при моей зарплате 400. У меня заначек никаких, у Угрюмова тоже. Тем не менее он убедил меня гарнитур купить. Впервые в жизни я взял деньги в долг, недостающую часть неизвестно где сыскал Герман.

Капитан 1-го ранга Иван Андреевич Ч-в:

С Северного флота я был переведен на Балтику, откуда и попал в органы госбезопасности. Закончил высшую школу КГБ в Новосибирске и был страшно огорчён, что меня, единственного из выпуска, распределили на Каспий. Для моремана Каспий – это что-то вроде ссылки, так мне казалось. Первый вопрос: за что? В чем я провинился?.. Помню, возмущался: в промысловом флоте на внутреннем море я буду ловить шпионов и спасать Россию?! А до вручения документов и отъезда осталась ровно неделя. Уже не обжалуешь, хотя и пытался…

Отгулял отпуск, приезжаю с семьей – жена и сынишка двухлетний. Разыскал Особый отдел, доложился. С ходу получил выговор от Германа Алексеевича:

— Как офицер, прибывающий к месту прохождения службы, вы были обязаны меня предупредить о приезде заранее. Тогда бы и встретили вас, как подобает встречать у моряков.

На этом, правда, короткий выговор закончился, нас напоили чаем, меня представили коллективу. Затем Герман Алексеевич вызывает водителя:

— Забирай эту милую семейку и отвези их домой, — и протягивает мне ключи от квартиры. — Потом доложите, как устроились.

Я за спинку стула взялся, чтоб не упасть: до сих пор у меня своего угла никогда не было.

Капитан 2-го ранга Вячеслав Авт-ов:

В 1979 году я пришел служить срочную службу на Каспийскую флотилию, тогда же и познакомился там с Германом Алексеевичем. Мы с ним выезжали для проведения различных операций в отношении иностранцев неоднократно, тогда и познакомились поближе. Общение было чисто человеческое, на профессиональные темы наложено табу. Контрразведка – дело серьезное: коль тебе ничего не рассказывают – значит, спрашивать не положено. А если и сам нечто такое заприметил, мельком услышал и что-то там понял, сообразил — должен забыть насмерть, выдрать этот случай из памяти и никогда о нём не вспоминать. У него было чутьё – с кем можно вступать в близкие, доверительные отношения. С ним я просто сроднился.

Когда моя служба подходила к концу, он спросил:

— Как ты смотришь на то, чтоб связать судьбу с профессией чекиста?

А это была моя мечта с детства, он угадал мои мысли. Вероятно, в общении с ним я как-то проявил себя. Моим оформлением в органы он занимался сам. После демобилизации я вернулся в отдел и служил с ним по 1992 год. Я был холостой, но он сумел “выбить” для меня отдельную квартиру. Мы часто выезжали в командировки, так как зона его ответственности была огромной: весь Каспий — от Чечни до иранской границы

Это был уникальной доброты человек, он весь состоял из неё. Умел разговаривать с кем угодно: если собеседник был моложе – говорил с ним на его уровне, если старше – с соблюдением всех существующих приличий.

Один такой момент: приехали мы в Чечню, в Заводской район Грозного, а было очень жарко. Смотрим – пивной ларек.

— Останови машину, пивка попить хочу.

Пиво в розлив, бутылочного в то время практически не было, очередь порядочная. Он говорит:

— Ну, хохол, сейчас увидишь, как меня, советского полковника, здесь уважают.

Я был в “гражданке”, а он в камуфляже, со знаками различия – три звезды. Наверное, поэтому и сказал “полковника”, а не “капитана 1-го ранга”. Подошел к очереди и говорит:

— Уважаемые граждане, я понимаю, что жара, холодного пива всем хочется, но не разрешите ли советскому полковнику тоже утолить жажду? Безопасность страны Советов от этого никак не пострадает.

Народ весело расступился, ему тут же налили пива. Он выпил кружку, поблагодарил всех, и мы поехали.

Руслан Михайлович Арешидзе:

Что касается его знания Кавказа и Закавказья. С ним по республике мы ездили на отдых, на пикники. Я хорошо знаю азербайджанский – вырос там, понимаю армянский, слабенько, но говорю по-грузински, понимаю лезгин. Знание азербайджанского языка давало мне возможность разговаривать с татами, даглинцами, балкарцами, кабардинцами. В свое время папа возил меня по разным районам Азербайджана, я проникся уважением к этому народу. И много рассказывал Герману об их обычаях: здесь не положено громко разговаривать, тут говорить может только хозяин – и прочие тонкости. Например, приезжает гость – это в доме человек номер один: ему всё внимание, “красный угол” за столом, мягкая перина, лучший кусок. Ему это импонировало, а потом он задумался: почему на Востоке так сильны традиции? И ответил: потому что в веках сохранилась жёсткая иерархия, подчиненность младшего старшему. Такие взаимоотношения воспитываются с пелёнок, но этому специально не учат детей: ребенок именно с пелёнок понимает свое место в семье, поскольку в воспитании главное — пример родителей. Тот же русский “Домострой”, который мы когда-то утратили. То же “Поучение Владимира Мономаха детям”, которое мы по глупости забыли…

Несколько раз я пытался вытащить его на охоту, но он всегда говорил:

— Руслан, я убивать не люблю. Охота – это убийство!

— Герман, охота — это охота! Древнейший промысел человека. Спорт, наконец!

— Нет, охоту я не люблю. Вот рыбалка — это да-а-а!

Рыбак он был еще тот… Выезжали много раз, но я не помню его с удочкой. Для него выезд на рыбалку — это был повод скрыться от суеты, отдохнуть на природе. К таким поездкам он никогда не готовился, они рождались внепланово. Допустим, звонит:

— Руслан, что ты там делаешь? Если не сильно занят, заходи ко мне.

Захожу.

— Как ты думаешь, мы эту неделю хорошо потрудились? Согласен, хорошо. Значит, нам полагается отдохнуть! А если к вечеру сегодня уедем, а?

— А что такое вечер в твоём понимании?

— Ну, часа в четыре.

— Не могу, не получится. Если сильно поднапрячься, то часов в шесть или чуть позже постараюсь “закруглиться”…

— Тогда к семи разгребай дела, берем снасти, загружаемся и едем! И не тяни, не тяни!..

И так спонтанно, в тот же день, мы куда-нибудь уезжали на денёк-два. В словах “не тяни” и есть весь Герман: если он загорался какой-то идеей и не видел служебных препятствий на пути к её осуществлению, то мигом готов был встать “на крыло”. И нас, друзей своих, ворошил: по-быстрому, мужики, по-быстрому!.. А “загружались” обычно по максимуму – душа у него была такая: едем вдвоем – еды берем на четверых, едем вчетвером – на восьмерых. Поскольку или еще кто-нибудь по дороге присоединится, или лишний денёк добавится.

Полковник Сергей Иванович Кош-ев:

Так получилось, что моя служебная деятельность была достаточно узкой: я занимался разведкой и впервые пересекся с Германом Алексеевичем, решая один из вопросов, когда служил в Одессе. У нас была интересная разработка по разоблачению иностранного агента из числа военнослужащих, обучавшихся в Советском Союзе. Это был год 1986 или 87-й. Замысел наш предполагал ввести своего человека в ближайшее окружение этого иностранца, который был, по сути, резидентом одной из стран “третьего мира”, из арабских стран, и активно занимался разведывательной деятельностью — в том числе, как потом выяснилось, завербовал нашего переводчика за рубежом и работал уже с ним на нашей территории по заданию своих “хозяев”. Использовать гражданина СССР в качестве внедренного оперативного источника было достаточно трудным делом, и мы разослали ориентировки с соответствующим, очень подробным изложением того, кто нам нужен: национальность, психологические особенности, возможные связи и так далее. Недели две ждали ответа.

Неожиданно возник Герман Алексеевич. Примечательно то, что он имел достаточно второстепенное отношение к этому вопросу. Существовали другие центры, где иностранцев было больше, которыми занимались специальные люди, владеющие богатой информацией. А он курировал Каспийскую флотилию, военно-морское училище, где также были иностранные морские офицеры, проходящие непродолжительную стажировку – от шести месяцев до года. Из их числа Угрюмов и предложил кандидата для участия в нашей операции. Для непосвященных отмечу, что за столь короткий срок обучения очень сложно узнать человека, иностранного офицера, обратить его в “нашу веру” и быть в нём уверенным. А уверенным в нём надо было быть больше, чем на двести процентов. Иначе мы сами превратимся в “объект разработки” и станем пешками в чужой игре.

Автор: Уместно будет прервать Сергея Ивановича, для того чтобы вспомнить речь И. В. Сталина, произнесенную в День работников госбезопасности, в декабре 1952 года, касающуюся этой темы. “В разведке никогда не строить работу таким образом, чтобы направлять атаку в лоб. Разведка должна действовать обходом. Иначе будут провалы, и тяжелые провалы. Идти в лоб – это близорукая тактика.

Никогда не вербовать иностранца таким образом, чтобы были ущемлены его патриотические чувства. Не надо вербовать иностранца против своего отечества. Если агент будет завербован с ущемлением патриотических чувств – это будет ненадёжный агент”.

Одним словом, кандидатура, предложенная Германом Алексеевичем, оказалась вполне надежной, с его участием мы провели операцию, и, как говорят казённым суконным языком, “был достигнут конкретный положительный результат”. Нам требовалось выяснить планы и намерения агента, степень его осведомленности, круг связей в нашей стране и за рубежом, нанесенный им ущерб. Это гораздо важнее, чем взять с поличным и устроить политический скандал. О деталях операции, разумеется, умолчу, поскольку в подобных делах срока давности не существует: где огласке предаются детали в действии спецслужб, там ставятся под угрозу конкретные живые люди. У нас, как и у врачей, первая заповедь звучит одинаково: не навреди!

Герман Алексеевич умел работать по нескольким линиям. В следующий раз мы с ним встретились в Москве, в гостинице “Пекин”. Теперь он, в свою очередь, вёл подобную разработку и принимал, как всегда, достаточно нестандартные решения в разработке деталей операции. В Центре посчитали, что его план неосуществим, оторван от реальных возможностей, вызвали его “на ковёр” и подвергли резкой критике. Тем не менее он свою точку зрения не изменил. И буквально через год, в ходе дополнительных мероприятий совершенно другого органа спецслужб, выяснилось, что Угрюмов был прав.

Если его в какое-то время заинтересовал сотрудник с задатками профессионализма, он в дальнейшем отслеживал его судьбу: вырос ли его потенциал, профессиональный уровень – или же у него произошел сбой и ему еще надо профессионально расти? И если чувствовал, что этот человек надежен, что он ему нужен, то помогал решить довольно сложные кадровые вопросы и “перетаскивал” его к себе, формировал команду, я бы сказал даже – школу.

Николай Алексеевич Медведев:

Принципиально важно отметить, что, работая под его началом, мы твердо знали, что работаем не в “корзину”, что работа наша небессмысленна. Помнишь рассуждение Достоевского в “Записках из Мертвого дома”, когда он пишет, что самое тяжкое наказание для заключенных – это бессмысленная работа? Заставь их целый день перетаскивать кучу песка с одного места на другое, а потом обратно – и многие попросту свихнутся. А вырубить баржу изо льда – хоть и тяжелее работа, но она имеет смысл, поэтому не подавляет разум и даже вдохновляет. Даже зэков подневольных!.. Что уж о нас говорить.

От него в Москву, в Шестой отдел, информация шла валом. Когда я приезжал на Лубянку, многие говорили:

— Ну, ваш Угрюмов дает! Засыпал нас информацией. Откуда у него такая осведомленность? Наверное, ухо мохнатое…

Прозвали его Мохнатое ухо. Он знал об этом и не обижался, посмеивался только.

Иван Андреевич Ч-в:

Шесть лет мы вместе служили в Баку, почти год в Новороссийске, потом его назначили на Тихоокеанский флот, он пригласил туда и меня. Я с уверенностью ехал за ним, поскольку если Герман Алексеевич сказал, то всё будет сработано по полной программе. Без сучка и задоринки. Ты только будь готов целиком отдаться службе, долгу, работе, которой посвятил свою жизнь. На Лубянке знали, что Угрюмов никогда не приглаживает факты, а работает по принципу: получил информацию, проверил ее и доложил. С полученной информацией надо работать – проверить и перепроверить, а не торопиться “булькнуть”, чтоб тебя наверху заметили: ах, какой он оперативный!.. Этим азам нас учил Герман Алексеевич. И если он проводил совещание, то оно было и поучительным, и показательным, и игровым, и мозговым штурмом, и юмор в нём присутствовал, и кто заслуживал – перцу под хвост получал…

Мы видели, что руководящий механизм настолько отработан, что надо выложиться, из кожи вылезти, чтоб ему соответствовать. А задавали тон тот же Герман Алексеевич, тот же Николай Алексеевич Медведев, прекрасный педагог и воспитатель. Поставленную задачу надо было выполнить не натянуто, не через силу, а творчески и добросовестно.

Николай Алексеевич Медведев:

Он умел держать удар, умел принимать решения, принимать вызов. Он умел просчитывать ходы противника наперёд и работать на упреждение. В контрразведывательной работе он словно руководствовался золотым правилом айкидо : убереги себя от ударов и удержи противника от их нанесения. Мы все чувствовали в нём спокойную уверенность, которая передавалась и нам. Если Герман сказал “да”, значит, так и есть. И потом – сказав “да”, он никогда от своих слов не отказывался. Знали точно: если решение им принято – значит, всё взвешено, продумано, проанализировано. Можно спокойно работать.

Ну, ладно, приведу один показательный пример по проведению операций. Я получаю информацию, что кое у кого “за речкой” проявился повышенный интерес к нашему складу вооружений. Скажем так: вот стоит наше училище, а через дорогу – самый большой на Каспийской флотилии склад вооружений. Неведомо почему у иностранцев вдруг возникло подозрение, что на этом складе хранится ядерный боезапас. И они бросили довольно значительные силы, для того чтобы получить точную информацию – подтверждающую либо опровергающую этот, так скажем, слух из агентства ОБС (одна баба сказала). Между нами: не было там ничего подобного! Никаких ракет, тем более — ядерных боеголовок к ним. Мыши были, ракет – не было!.. Их спецы в аналитическом отделе даже по косвенным данным могли просчитать, что русские не такие идиоты, чтобы в Баку размещать боеголовки с ядерной начинкой. Коль они так шибко заинтересовались — значит, на этом можно сыграть. И сыграть красиво! Мы, используя их интерес, можем выявить тех людей из иностранных граждан, которые связаны со спецслужбами и тайно занимаются сбором секретной информации. Надо сказать, в организационном плане наладить такую непростую работу по выявлению указанных лиц чрезвычайно сложно. Герман говорит:

— Давай сделаем так. Я выхожу на командование округа ПВО, там ребята понимающие, они меня знают, договоримся. В определённое время по этой дороге проедет пара зачехлённых машин – как будто там, в кузовах, находятся ракеты. Время подберём такое, чтоб в училище была большая перемена. Расставим где надо своих людей и посмотрим, у кого штаны наскипидарены, а у кого спина задымится…

Мы связались с местным ГАИ, с командованием ПВО, чтобы прошли машины именно с их номерами, закамуфлированные под соответствующий груз, нарядили и расставили своих “наружников” и стали ждать. Комбинация интереснейшая! Середина дня, едут милицейские машины с мигалками, городской транспорт уступает дорогу, за “гаишниками” – два мрачных зачехлённых грузовика, в кабинах справа от водителя – офицеры со свирепыми мордами, сзади опять “гаишники” с мигалками – словом, устроили классический балаган. Но поди разбери, коль всё на полном серьёзе! Чисто сработали, без блефа!

Дальше проще пареной репы: наши люди засекли – кто занервничал, кто к кому побежал, что доложил – “et cetera”, как говорят французы и как любил говорить Александр Сергеевич Пушкин в конце незавершённой фразы. Мы не дали “делу” хода, поскольку все нити пока уходили в нети. Выждали, пока “казачки” сами проклюнутся, и дождались: именно те люди, которых мы подозревали, сами себя изобличили. Они начали целенаправленно выяснять: а что было в этих грузовиках? Стали проявлять агентурный интерес к персоналу – к ВОХРу, который охранял этот склад вооружений, искать обходные пути для получения секретных сведений по “ядерному” бакинскому вопросу.

Мы набрали тогда информации – под самую штангу, битком!.. А принцип-то древнейший: если хочешь изобличить вражеского агента – создай ему такие условия, чтобы он себя проявил. Условия нами были созданы. Герман Алексеевич этим мастерством владел исключительно. И работал не так, что, мол, давайте мы что-нибудь такое придумаем – авось кто-то и попадется в нашу ловушку. Не-ет, всё готовится, продумывается, расписывается, просчитывается – и за себя, и за противника. Каждый опер получает свою задачу. Но при этом нужна такая команда, чтобы каждый опер сделал свою работу на высочайшем уровне. А Герман умел подобрать команду – это не только я, это любой другой тебе скажет, кто с ним работал. И все эти люди – по-своему самородки, потому что просто исполнительных “серых мышек” Угрюмов к себе не приближал. В работе для него был наивысший шарм – инициатива с перспективой оперативного развития. Конечный итог – положительный результат, как скромно говорят в нашей “конторе”.

Я сказал, что у нас было двойное подчинение: по линии ВМФ нас курировал 6-й отдел на Лубянке, по линии разведработы – 3-й. Приезжает комиссия из 6-го отдела: та-ак, боеготовность, сохранность оружия, утечка информации и прочее. Приезжает другая – из 3-го отдела: проверка на предмет эффективности разведдеятельности, наши позиции среди иностранцев и т. д. Непременно были и люди из ПГУ. Так вот, Герман всегда старался объединить разные направления нашей работы и проводить комплексные мероприятия. Вот это то, чему надо учиться молодым чекистам! Комплексное мероприятие – сложная и интересная вещь. Для того чтобы достигнуть задуманного результата, надо провести большую подготовительную работу, создать такие условия, чтобы противник себя как-то проявил, обнаружил, предоставить ему такую возможность…

Еще один пример его потрясающих знаний. Одна иностранная спецслужба загорелась желанием получить информацию о нашей технике вооружений – речь об известных теперь “Каспийских монстрах”, экранопланах. Я пришел к Герману Алексеевичу:

— Клюнули на нашу подставу!

Мне удалось подставить им молодого офицера, которого они “завербовали” и теперь считали, что он у них в руках. Он отвечает:

— Добро. Мы им сами устроим “утечку информации”. Пусть ребята порадуются, что не зря работали.

И он подготовил кипу бумаг со штампами “Секретно”, “Совершенно секретно”, через типографию сделал какую-то “документацию” – выставочно, с картинками… Наш парень передал всё это своим “хозяевам”. Мы контролировали дальнейший процесс: приняли за чистую монету! Так это ж нужна ума палата, чтоб такое сочинить: ведь там не “чайники”, а военная разведка, уж зёрна от плевел они должны были отличить. Потом мы проверяли через внешнюю разведку – ПГУ подтвердило, что да, охотой за “монстрами” занималась группа, состоящая из стольких-то действующих разведчиков.

Автор: Очень поэтично описал экранопланы Максим Калашников в книге “Сломанный меч империи”. Процитируем его для наглядности – что же это за Wunder-Waffe (чудо-оружие) и почему за его секретом охотились наши противники.

“Первым об экранопланах задумывался Роберт Бартини, советский авиаконструктор с трагической судьбой. Проектировал такие машины и Александр Липпиш, талантливый гитлеровский инженер. В 70-е и 80-е годы имперские конструкторы далеко обошли Запад в разработке аппаратов с динамическим способом передвижения – экранопланов и кораблей на воздушной подушке (КВП). Первыми в серию пошли военные КВП, предназначенные для высадки десантов русской морской пехоты.

…Экраноплану не грозят притаившиеся под поверхностью вод и на отмелях мины. Он недосягаем для торпед с подводных лодок. Зато он сам, обладая скоростью 300 – 400 вёрст в час, нагонит и уничтожит глубинными бомбами даже самую быстроходную подлодку. Экраноплан может нести противокорабельные ракеты и мины, нанося удары по вражеским эскадрам. Проектировался аппарат, способный перебрасывать уже целый батальон морских пехотинцев со всей техникой и вооружением на несколько тысяч километров со скоростью 600 км/час”.

Максим Калашников приводит тактико-технические данные воплощённых проектов и гениальных конструкторских разработок, оставшихся на бумаге из-за развала СССР и прихода к власти “демократов”. После того как с “Каспийских монстров” была снята завеса секретности, в городе Каспийске побывал американский конструктор экранопланов Стивен Хукер, глава фирмы “Аэрокон”, плотно работающей с военным ведомством США. Затем он посетил несколько российских фирм, занимающихся экранопланами. Примечательна его реакция на увиденное: “Они опередили нас на 30 лет!”

Если не больше, господин Хукер, – добавим от себя…

Вице-адмирал Александр Владиславович Жардецкий:

Дезинформация по “монстрам” — тут вы, возможно, не до конца правильно поняли. Или ваш собеседник, не имея права разглашать детали, изложил ситуацию в ужатом варианте, поэтому получилось подобие легенды. Для того чтобы запустить “дезу” противнику, нужно получить на это санкцию у руководства. Существовала специальная инструкция, запрещавшая работникам заниматься дезинформацией без разрешения руководства КГБ. “Деза” по такой сложной технике, как экранопланы, могла проводиться только на плановой основе – через разные источники, с участием ПГУ, ГРУ, 3-го главка и так далее. Руководители Особых отделов на местах имели право решать только узкую задачу с подачи Центра: подсунь им то, что мы скажем.

Подобное возможно лишь в одном случае, когда “деза” должна заставить противника немедленно действовать в определенном направлении и обнаружить себя. Даже если это и легенда, то весьма красноречивая: легенды о человеке заурядном никогда ещё на свет не появлялись.

Но Герман был оперативно грамотным человеком, мозг у него был – мозгом оперативника. Другому надо вдалбливать, разжёвывать, а Герману достаточно было поставить задачу. Как её выполнить – можно и не заикаться, он сам всё организует и доведёт до логического конца. Он не нуждался в мелкой опёке. Как бывший его начальник скажу, что Угрюмов отличался от некоторых оперативников-руководителей лаконичностью в отчётах. Другой сделает с гулькин нос, а рапорт пришлёт, как роман в стихах: вспотел – покажись начальству, пока рубаха не высохла. А Герман Алексеевич докладывал в двух-трёх словах: такая-то операция проведена успешно, результаты её такие-то. А за этими словами могло быть всё что угодно: свалка, стрельба, полномасштабный риск. Потом только мы узнавали о степени сложности проведённых им операций.

Будучи начальником корпусного органа, Особого отдела Каспийской флотилии, он уже в то время практически перерос себя по своим способностям к более сложным операциям. Пожалуй, это не один я понимал…

ЧАСТЬ  2.  ПРОТИВОСТОЯНИЕ  ЗЛУ

В политике ничего не происходит случайно. Если что-то случилось, то так было задумано.

Теодор Рузвельт

Глава  4

МЕЖДУ ДВУХ ОГНЕЙ

Целью всей моей жизни было уничтожение коммунизма… Мне удалось найти сподвижников в реализации этих целей. Среди них особое место занимают А. Н. Яковлев и Э. А. Шеварднадзе, заслуги которых в нашем общем деле просто неоценимы.

Из речи М. С. Горбачева  на семинаре

в Американском университете в Турции

Герман Угрюмов был прежде всего созидателем – это отмечают все, когда-либо его знавшие. Созидатель мужественен от природы, ибо по Божьему замыслу рождён противостоять злу. Не преодолев его, он не имеет возможности созидать. Разрушители сбрасывают маски и засучивают рукава в двух случаях: когда есть возможность сбиться в стаю или когда они на время приходят к власти. Чаще такое происходит одновременно, либо одно вытекает из другого.

Но чем грандиознее величие первых, тем выпуклее и заметнее ничтожество вторых.

Объявленная гласность началась с политического, литературно-газетного и общественного размежевания, оплёвывания “победителями” в этой борьбе собственной истории, вековых духовных ценностей, унижения русского народа – “народа-раба” (журнал “Октябрь”, например, писал о том, что история России настолько противоположна свободе, что русские даже (!) не приняли свободы, которую несли им “сапоги солдат Наполеона…”)*, лукавого “наката” на армию, флот и спецслужбы, свержения “кумиров”. “Страна находится в состоянии разбушевавшейся помойки”, — констатировал философ А. А. Зиновьев, проживавший тогда в эмиграции.

Георгий Васильевич Свиридов – великий композитор и не менее великий философ, сделал запись в дневнике, поставив едва ли не самый точный диагноз больной стране: “Размежевание идёт по самой главной, основной линии человеческого бытия – по линии духовно-нравственной. Здесь – начало всего, смысла жизни!”. Его рассуждения в ту пору – отнюдь не стариковски желчные, как говорят порой иные либеральные критики, а мудрые и бронебойно-точные — привести здесь считаю просто необходимым. “Так называемое разоблачение зла /…/ давно уже превратилось в смакование, ожесточающее душу самого художника и вернейшим способом убивающее его талант, если он у него есть. В деле смакования достигнуты необыкновенные результаты, поражающие в своём роде изобретательностью и вдохновением, фантазией, в коллекционировании всевозможной грязи, извращений, порока, показа постыдного и т. д. /…/ За всем этим часто скрывается холодный цинизм, исключающий художественное вдохновение и подменяющий его умозрительным изобретательством, не лишённым в своём роде примечательности. Но всего этого – слишком много, это стало однообразным.

Очернение, окарикатуривание Родины, человека, жизни, всего святого, всего чистого. Кажется, можно подумать, что подобные художники – страдальцы и мученики, ничуть не бывало. Чаще всего – это преуспевающие и подчас весьма деловые люди, ловко, бездумно и предприимчиво торгующие своей художественной сноровкой. Прокламируя борьбу со злом, они, в конечном итоге, служат ему!”

С беспрецедентного разгула “пятой колонны”, в которую обернулась “четвертая власть”, началось неприкрытое и безнаказанное подмывание основ Державы.

Замечательный русский поэт Юрий Поликарпович Кузнецов написал в те дни горькие строки:

Сажусь на коня вороного –

Проносится тысяча лет.

Копыт не догонят подковы,

Луна не настигнет рассвет.

Сокрыты святые обеты

Земным и небесным холмом.

Но рваное знамя Победы

Я вынес на теле моём.

Я вынес пути и печали,

Чтоб поздние дети могли

Латать им великие дали

И дыры российской земли.

Накануне объединения двух Германий, свершавшегося с согласия Горбачева, в городах ГДР на стенах домов писали “юмористический” лозунг “протеста”: “Kohl o Nie!” – “Коль – о, никогда!” Немецкий юмор заключался в игре слов: если прочесть все буквы подряд, то получится “Колония”.

После объединения Германии с подачи “лучшего немца” из Ставрополя – один к одному! – возникла ситуация, о которой Иван Ильин писал после Второй мировой войны: “Для нас поучительно, что европейские политики заговорили одновременно – о паневропейском объединении и о всероссийском расчленении!..” Но поучительным это могло быть для таких, как Угрюмов, но не для тех, кто уверенной рукой вёл государственный корабль прямо на рифы. Однажды выбрав свой путь, Герман Угрюмов не думал о его длине и подстерегающих опасностях. Он продолжал защищать страну, которая его вскормила, на верность которой он единожды дал клятву. Как же должны были ненавидеть таких, как он, представители тогдашней “передовой интеллигенции”!..

Нескончаемые демонстрации, митинги, пикеты. У здания ТАСС стоят люди с плакатами: “Долой КПСС!”, “Сегодня мы у стен Кремля – завтра в Кремле”, “Руководителей к ответу, как Чаушеску!”, “КГБ и КПСС – мафия!”. Корреспондент американского агентства Ассошиэйтед Пресс сообщает о призывах “взять Зимний дворец и Лубянку”. О “Лубянке” без негодующей дрожи в голосе не говорит, пожалуй, ни один пишущий журналист или таковым себя считающий щелкопёр(ша)…

Славно поработала “пятая колонна” на ниве разрушения целостности государства и его безопасности. Следом за “дезинтеграцией империи” начали, по выражению генерала Л. В. Шебаршина, толочь в ступе и саму “Контору Глубокого Бурения”. За неполные пять лет сменили семь названий, за восемь лет – одиннадцать руководителей на Лубянке. Герману Алексеевичу пришлось поработать со всеми. А пока…

Капитан 1-го ранга Я. Я.:

События в Азербайджане нельзя рассматривать вне контекста всех процессов в Закавказье и СССР. Мы работали на прогнозном уровне, поэтому была поставлена задача: проникнуть в глубокое подполье деструктивных сил – организаций, которые действовали в регионе. Речь идет о боевом крыле НФА (Независимого фронта Азербайджана) и боевых групп, которые выставил Нагорный Карабах. Цель была поставлена следующая: вскрыть их цели и замыслы, перехватить их связи с западными спецслужбами и со спецслужбами стран региона – Турции и прежде всего Ирана. В процессе определенного анализа было принято решение: внедрить нашего источника и начать долговременную контртеррористическую операцию.

Я отрабатывал его легенду, отвечал за его внедрение в глубокое подполье. Первоначальный этап – внедрение, второй – активное использование для добывания информации, которая бы представляла интерес для руководства страны, для подразделений, работавших в регионе. Прежде всего информация должна быть упреждающей. Разумеется, операция суперсекретная. Знали о ней лишь два человека – Герман Алексеевич и я. Были подключены очень хорошие наши специалисты – те подразделения, которые обеспечивают нашу работу. Приехали из Москвы три группы наружного наблюдения, о которых никто не знал и не должен был даже догадываться. Прибыли две бригады технических специалистов, которые снабдили нас оперативной техникой. Все эти силы обеспечивали работу одного лишь источника: его работу, его безопасность, его проверку.

В результате операции, когда мы ее завершили, в общей сложности было арестовано 27 человек, в том числе один из известнейших лидеров НФА Нимат Панахов. Мы получили абсолютно достоверные данные, что Нимат Панахов в течение полугода, до того, как начались кровавые события в Азербайджане, проходил специальную подготовку в Иране, в одном из медресе. На самом деле там базировалась разведшкола одной из спецслужб. Он прошел подготовку и практически был куратором создания военного крыла НФА, деятельность которого была направлена на отделение республики от СССР. Повторяю: сведения мы получили абсолютно достоверные. Мы получили массу информации о действиях деструктивных сил, которые работали на развал Союза, на обострение ситуации в регионе. Была получена информация о плане развала СССР.

Это был наш канал получения информации, и мы никак не умаляем деятельности других подразделений – в том числе и ПГУ (внешней разведки). Уверен, что они получали ту же информацию по своим каналам и докладывали о ней Генеральному секретарю через Председателя Комитета. Надлежащей реакции руководства страны не последовало.

Кто бы сейчас ни говорил, что, мол, у нас были другие цели: реформировать систему, властные структуры, усовершенствовать и перестроить общественные отношения и тому подобное, я скажу, что все это либо чушь, либо ложь. Повторюсь опять: мы получили план развала Советской Державы . Развалить Советский Союз, ослабить, столкнуть между собой народы, которые десятилетиями жили в братстве и добрососедстве, создать конфликтные ситуации между республиками. В нашем случае – между Арменией и Азербайджаном, используя фактор анклава – Нагорного Карабаха и Нахичеванской АССР.

Автор: 1987 год. 17 октября в Ереване прошла многотысячная экологическая демонстрация, закончившаяся митингом, на котором выступили известные люди Армении: С. Капутикян, М. Маркарян, З. Балаян и другие. Демонстрация и митинг, по существу, были лишь заявлены как экологические.

18 октября в Ереване опять состоялась многотысячная демонстрация, посвященная теперь уже земельному конфликту в селе Чардахлу в Нагорном Карабахе. После ее разгона милицией на площади остались клочки от разорванных портретов Горбачёва.

1988 год. 12 февраля в НКАО началась волна митингов за воссоединение с Арменией.

13 февраля. Массовая демонстрация в Степанакерте за присоединение Нагорного Карабаха к Армении.

16 февраля. Непрерывный митинг с той же “повесткой дня”.

17 февраля. Пленум ЦК КПСС. Главный вопрос – “О ходе перестройки средней и высшей школы и задачах партии по ее осуществлению”. О Нагорном Карабахе говорили разве что в кулуарах. Главная и самая жгучая новость дня: Борис Ельцин освобождён от обязанностей кандидата в члены Политбюро.

18 февраля. В Баку появились первые беженцы-азербайджанцы из Армении, что всколыхнуло не только столицу республики, но и практически весь Азербайджан.

20 февраля. Сессия Совета народных депутатов Нагорно-Карабахской области приняла решение просить Верховный Совет Азербайджана, Армении и СССР – “решить вопрос о передаче НКАО из состава АзССР в состав АрССР”.

Решение стало началом  о ф и ц и а л ь н о г о  конфликта между двумя соседними республиками.

21 февраля. В Ереване состоялся первый митинг поддержки НКАО. В Степанакерт прибыли кандидаты в члены Политбюро ЦК КПСС Н. Демичев и Г. Разумовский, которые встретились с первым секретарем обкома НКАО Г. Погосяном.

25 февраля. Состоялся телефонный разговор М. Горбачева с Г. Погосяном. В Ереван введены войска.

27 февраля. Погромы в Сумгаите. Погибли 32 человека, более 400 ранены. Разграблено около 400 квартир, сожжено более 50 объектов соцкультбыта.

Николай Алексеевич Медведев:

Баку был очень многонациональным, дружным городом. Но когда началась сумгаитская резня, все пошло вверх дном. Власти немедленно обратились к войскам, к органам безопасности. Решили послать туда самых надёжных – в том числе и по линии спецслужб. КГБ Азербайджана работало; тем не менее был сформирован временный Особый отдел, скомплектованный из числа офицеров военной контрразведки.

Мы попали в самое пекло — вошли в Сумгаит прямо в день резни. Наш батальон курсантов Каспийского училища вошел в Сумгаит прямо в пик событий. Без оружия!

Баграт Рафаэлович Князчан:

Началось с того, что два “ишака” – армянин и азербайджанец – подрались и азербайджанец был убит. Случилось это на границе Нагорного Карабаха и Агдамского района. Пролилась кровь – ответом стал сумгаитский погром. Там арматурные заточки (мы знали даже, на каких заводах их делали) раздавались сотнями. Убивали людей по спискам, по адресам. Выбрасывали с верхних этажей, стаскивали в кучи, обливали бензином и сжигали. XV век!.. У меня в НЗ на складе были черенки от БСЛ – большой саперной лопаты, больше 20 тысяч черенков. Из Москвы приказ: оружие не применять! Герман сказал, чтобы я выдал курсантам эти черенки – хоть чем-то защищаться!.. В Сумгаит отбыли офицеры и курсанты – человек триста, снимали и часть экипажей с кораблей флотилии. Моя задача была – организовать походные кухни, питание. Я-то приезжал-уезжал, а Герман там находился с первого дня. Весь его аппарат Особого отдела там побывал. Такую ораву сразу успокоить – где там!.. Много было в толпе “нашахоров” (анашистов) – у них глаза на лбу и абсолютный беспросвет во взоре!..

Сумгаит сумели усмирить: 4-я армия, стоявшая в Баку, пришла туда с техникой – это уже серьезно. Народный фронт потребовал: войска пусть остаются, но БТРы уберите и уберите этих “чёрных” – моряков то есть. Морячки наши и курсанты там себя показали с наилучшей стороны, действовали жёстко и решительно.

Капитан 1-го ранга Я. Я.:

Вся ответственность за наведение порядка в Сумгаите легла на Германа Алексеевича, все указания поступали от него. Мы ввели комендантский час, на БТРах разъезжали по городу, проводили зачистки, проверяли документы. Впечатление от всего этого жуткое. Ну, этот негодяй зарубил армянина, своего соседа, мне как оперативнику надо было его взять и доказать его вину, документально оформить его признание. И это — в той ситуации, когда весь город пылал. Нормально мыслящий человек может это хотя бы представить?..

Нам и войти туда было непросто: везде на въезде стояли блок-посты, возникшие стихийно, — давить их, что ли?.. Обыкновенные люди, обезумевшие только. Но мы всё-таки вошли в город. А кушать-то хочется! И Герман лично, на своей машине начальника Особого отдела Каспийской флотилии, привозил нам еду. Загрузит термосы с горячей пищей, хлеба побольше – и к нам. Мог бы и приказать – было кому приказать. Нет, ехал сам!

Тогда еще присутствие военных само по себе было отрезвляющим фактором. Но весь взбаламученный город разом не отрезвишь. До прихода войск мы находились в Сумгаите четверо суток.

Патрулируем. Схватили мародёров или насильников, свезли их в одно место, задокументировали, провели фильтрацию – выяснили личности, их адреса, передали сведения в МВД Азербайджана, отпустили. Потом снова ловили этих же подонков… Там многое покупалось-продавалось, против чего мы были бессильны.

Примерно за год до этого мы прогнозировали эти события – в привязке к Нагорному Карабаху. Мог быть не обязательно Сумгаит. Но почему полыхнул именно он? Это самый промышленный город в Азербайджане, там плохая экологическая обстановка, промышленность в основном химическая. Туда выезжали люди, отсидевшие в тюрьмах и лишенные прописки в других регионах республики. Бывшие зэки – основная масса населения. То есть питательная среда уже существовала. Тем не менее для меня это был шок, как для человека, исповедующего братские чувства к любому другому народу: люди, которые вчера еще сидели за одним столом, вместе справляли праздники, дни рождения, обнимались при встрече, вдруг сцепились так, что одни начали убивать других – тех, кого вчера ещё при встрече обнимали и говорили ласковые слова.

Николай М., участник событий:

В Сумгаите всё было страшно. Многотысячная толпа на главной городской площади между Дворцом культуры и зданием горкома партии бурлила и не собиралась расходиться. В тесных дворах откупоривались бочки со старым вином.

Одновременно группы обкурившихся анашой людей шастали по дворам, пока вдали от центра, выспрашивали, где живут армяне. Уже случалось, что выламывали двери, врывались в квартиры, грабили, насиловали, убивали.

У нас были автоматы и по 20 холостых патронов. Наш капитан предупредил, чтобы и ими стреляли только в воздух и только в случае крайней необходимости. Главное наше оружие – дубинки и локоть друга. Самолет наш приземлился в местности с некавказским названием Насосная. Загрузились в автобусы, а водителей нет: сбежали вместе с ключами. Ждём. Наконец какой-то начальник принимает решение:

— У кого есть водительские права – за руль. Зажигание замкнуть напрямую. Я отвечаю.

Едва въехали в город – остановились. Улицу запрудила толпа, не пропускает. Первый автобус сигналил-сигналил, потом медленно тронулся, надеясь раздвинуть толпу…

Началось так: кто-то первым кинул булыжник в ветровое стекло нашего автобуса, третьего в колонне. И понеслось! Толпа плотно обступила автобусы и давай бить окна, стараясь руками, железками дотянуться до нас.

Это, наверное, и есть крайний случай.

Я дергаю затвор и даю короткую очередь над головами. Мгновенно отхлынули, остолбенев. Мы быстро выгрузились и начали оттеснять толпу.

Вдруг позади что-то грохнуло стеклянно и обдало жаром. Я оглянулся – наш автобус изнутри горит.

Потом я видел их зажигательные “гранаты” — изымали при обысках. Наполненный бензином 250-граммовый пузырек с делениями – моя сестра такие в детской молочной кухне получала – заткнут пробкой, залитой лаком. К пузырьку изолентой примотан небольшой, сантиметров десять, кусочек шахтного бикфордова шнура. Но были и пол-литровые бутылки, и “огнетушители” из-под шампанского. Словом, встретить нас готовились основательно.

…Первым упал Сашка из Кургана. Стоял в цепи рядом со мной. Я даже не понял, что с ним случилось. Лицо его стало белым, белее мела, и застыло какой-то неподвижной маской. Только рот широко открыт и хрипло хватает воздух. И помочь не могу! Орущая толпа, готовая растерзать, стоит вплотную. Мы чуть сдвинулись, закрыв его цепью, и начали давить на толпу. Потом еще двое ребят из моего взвода упали. И тут в толпе кто-то крикнул:

— Да у них холостые патроны! Бей их, гадов!

Нас то есть. Стало очень серьезно. Дубинки оказались лишь помехой, болтались на тесьме. Мы теперь спасали себя сами: отбивались прикладами автоматов, ногами, тычками стволов в оскаленные физиономии.

Нас оттеснили. Мы уходили, унося раненых ребят.

Потом выяснилось, что “демонстранты” были вооружены кусками заточенной арматурной стали и проинструктированы. Они всаживали свои заточки снизу вверх, под обрез бронежилета, едва лишь появлялась такая возможность. За два дня наш полк потерял 96 человек ранеными. Слава Богу, убитых не было…

Толпа зверела, чувствуя не столько свою силу, сколько безнаказанность. Зверела, зная, что у нас холостые, да и те кончились… Зверела, зная, что в сумгаитской милиции только один милиционер – армянин, который на дверях горисполкома стоит.

Может быть, главное, что мы сделали, — это отвлекли злобу толпы на себя. Об армянах вроде забыли. Нас же – всего полк безоружных солдат на громадный взбесившийся город.

Генерал-лейтенант Краев, армейский начальник штаба Южного направления ЗакВО, которого после введения военного положения назначили военным комендантом города, увидев развитие событий, взял ответственность на себя… И очень сильно нам помогли братишки из Каспийской флотилии, которых тоже бросили в Сумгаит. Действовали чётко, решительно, погромщики их боялись и прозвали “чёрной смертью” — прямо как немцы наших моряков во время войны.

Армян в городе оказалось тысячи полторы, их собрали на площади, оцепили морской пехотой и охраняли круглосуточно. Банк и сберкассу тоже отстояли. Окна, правда, не уцелели. А ситуацию переломили лишь кровью.

…Вакханалия раскручивалась по всем законам вакханалии. Наша беспомощность их ободряла. Многие мужики в толпе уже не обращали внимания на то, что подошли морские пехотинцы и срочно переброшенное подразделение бакинской милиции. Рвут на себе плащи, рубахи:

— Стреляй, русская скотина!

На перископы БМП набрасывают тряпьё, молотят по броне железяками, вопят. Оскорбления – градом. И это – простые работяги и их жёны. Уголовники же “делом занимались” – грабили квартиры.

А отрезвели они вмиг, когда БМП, после многократных предупреждений по мегафону, двинулись вперед, прямо на толпу – по проезжей части дороги, как и положено. Отрезвели, когда увидели, что армия – это серьезно. Шесть человек, попавших под гусеницы, были размазаны по асфальту…

К ночи по городу отловили человек 400–500, наиболее злобствовавших, передали особистам. Те непонятно когда спали. Не желавших утихомириваться сгребли на городской стадион. Утром начали проводить идентификацию, фотографировать задержанных. Но этим уже занимались люди, прилетевшие из Москвы и приехавшие из Баку.

Спасённых армян спрашивали, куда они хотят выехать на жительство, просили назвать знакомых, которые могли бы их принять, и отправляли туда. Удивительно, что все армяне просились в Россию – в основном в Краснодарский край, в Ростовскую область, в Чалтырь – есть такой армянский поселок под Ростовом. И ни один не захотел ехать в Армению!

И второе. Парни из Особого отдела и следователи из Москвы просили их анонимно (никто не узнает!) назвать людей, участвовавших в погромах. И ни один не назвал! “Нэ видэл…” – и всё тут. Хотя многие, конечно, знали. Многих грабили их же соседи.

Когда ж построили всю сумгаитскую милицию – Бог ты мой, вот это “войско”!.. Фалды пиджаков не сходятся, животы, как астраханские арбузы, морды, как говорится, с похмелья не об….шь. Ни один из этих “рейнджеров” не сделал даже выстрела в воздух.

Наши ребята все выжили, но многие остались калеками на всю жизнь.

В начале апреля нам прибыла замена из десантников, наш полк возвратили в казармы.

Журналист Анатолий Мостовой:

В ЦК КПСС первое сообщение о беспорядках, несколько смягчённое, по традиции, поступило в тот же день. Сначала в оперативной сводке МВД СССР за сутки, а через несколько часов – особо, по каналам КГБ СССР. Генеральному секретарю доложили через час. К этому времени папка для доклада разбухла от прогнозов специалистов КГБ и МВД, которые знали на примере Новочеркасска, Ферганы, Алма-Аты возможную динамику развития ситуации. В сводке сообщалось о первых девяти убитых, о массовых погромах, о беспомощности и бегстве местных органов власти, из чего следовало, что процесс развивается лавинообразно, приобретает необратимый характер.

Специалисты из Управления по защите конституционного строя КГБ СССР настаивали на незамедлительных адекватных мерах. Они знали, что такое прецедент и какова его провоцирующая роль на населённом сотней племён Кавказе.

М. Горбачёв, получив информацию, связался с Баку. Чувствовалось, что он не хочет брать на себя ответственность за принятие решения. И тем более за возможные последствия.

— Я думаю, азербайджанские товарищи сами справятся, — вынес он вердикт. – У них достаточно сил и средств.

Очередная сводка пришла в Кремль утром 28 февраля. Не менее 20 убитых. Погромы приняли массовый характер. В них втянуто почти всё население. Местные органы власти не в состоянии взять ситуацию под контроль. Председатель горисполкома, первый секретарь горкома, начальник милиции сбежали – выехали в неизвестном направлении. Власти в городе нет.

Эта информация поступила из сумгаитского городского отдела КГБ. Только КГБ ещё выполнял свой профессиональный долг, хотя начальник отдела и большинство сотрудников были азербайджанцы. Но это были люди, побывавшие в командировках в первых горячих точках Союза. Да и в Афгане. Они знали цену национально-криминальной свободе.

Лишь тогда М. Горбачёв решился хоть на какие-то действия. Министру внутренних дел было отдано распоряжение: принять меры по локализации и ликвидации очага конфликта. Председателю КГБ – обеспечить содействие имеющимися на месте силами и средствами.

Николай Алексеевич Медведев:

Политическое руководство страны, по существу, предало и армию, и спецслужбы, и сам народ. Спецслужбы – это инструмент любого государства. Но мы-то свою работу выполнили – и выполнили на отлично!.. За два-три месяца до сумгаитских погромов мы получили упреждающую информацию. На ранней стадии конфликт можно было пресечь! Набрали такое количество материалов – Бог ты мой! Потом сидели у Германа в кабинете и нарисовали здоровенную “простыню”. Эта карта была вся испещрена квадратиками, цепочками, обозначениями связей между организациями, лидерами, партиями и так далее. Передали все это в КГБ Азербайджана и, разумеется, срочно доложили в Москву. В Центре проявили большую заинтересованность и даже прислали специально сотрудника центрального аппарата для того, чтобы он ознакомился с нашими материалами на месте.

Мы получили данные, что в подготовке грядущих беспорядков принимают участие достаточно заметные в республике люди. Потрясающие данные были получены! Когда мы с Угрюмовым приехали в КГБ Азербайджана, в приемной председателя Комитета развернули нашу “простыню”, развязали тесемки на папке с документами – у всех присутствующих, как в то время выражалась молодёжь, сделались “глаза по семь копеек”… Оригиналы документов мы оставили азербайджанским коллегам. Владимир Александрович Крючков, Председатель КГБ, объявил нам благодарность.

Как распорядились нашей информацией – неизвестно, но что она была доложена Горбачёву – в этом сомневаться не приходится. Но Комитет уже шатался: на КГБ отечественные СМИ вылили столько грязи к тому времени: “гебилы”, “потомки кровавого Феликса”, “наследники Лаврентия Павловича” – и тому подобная мерзость.

Роль западных разведок в организации беспорядков была не просто большая, а великая. Разумеется, при полном попустительстве политического руководства, которое создало в стране ситуацию, ставшую “питательным бульоном” для их работы. Фигурально выражаясь, стране задрали подол – как говорил когда-то Лазарь Моисеевич Каганович: “Задерём подол матушке-России!..” Таки задрали! “Засланными казачками” были арабы, а к арабам азербайджанцы всегда относились с уважением. Они все были фарцовщики, у них была валюта, они посещали злачные места, были знакомы с лидерами Народного фронта. Добавлю, что отличить в таких условиях фарцовщика от агента было очень сложно. Нам важно было иметь своих людей среди иностранцев. И мы получали данные, что в рамках такой-то общественной организации с безобидным названием, зарегистрированной на законном основании, происходят такие процессы, которые могут привести к сильнейшим общественным потрясениям.

Мы сразу доложили об этом в Третий главк, писали и напрямую Крючкову и его заместителю. Называли это адресовками – вроде служебной записки. Герман плотно общался и с ГРУ. ГРУ — организация весьма серьёзная, где дураков не держат, — по своим каналам тоже получало подобную информацию. Так что со своей стороны мы сделали всё, чтобы кровь в Азербайджане не пролилась. Сумгаитских погромов могло не быть.

Капитан 1-го ранга Я. Я.:

В Сумгаите события начались вечером, около семи-восьми часов, а в 22 часа часть нашего подразделения уже была там – наши сотрудники Особого отдела, курсанты военно-морского училища (Сумгаит от Баку недалеко). Приехали, зашли в горком партии. От нас требовалось открыть полевой Особый отдел в тех условиях.

Первая задача – безопасность войск, вторая – докопаться до механизма событий, до причин, найти инициаторов резни, провокаторов – особо усердных, выявить убийц, мародёров. Город уже полыхал. Громили квартиры, убивали, сжигали, не жалели ни стариков, ни детей. Курсанты – с черенками от лопат, моряки – даже офицеры — без оружия: категорический запрет Москвы. Личное оружие было только у особистов. Как уже было сказано, этот рукотворный ад расценили в Кремле как мелкое хулиганство. Мол, само присутствие военных автоматически положит конец резне. Лихое решение… Мы работали на сдерживание эмоций: убеждали толпу, где надо – вставали стеной и не пропускали к объектам.

В Сумгаите я пробыл три недели. Герман Алексеевич приезжал туда, связь с ним была постоянной, он был в курсе не только событий, но и деталей. Приехав, оставил за себя старшего – своего заместителя Николая Алексеевича Медведева. Под его руководством мы там и работали.

Я не могу сказать, что бойня началась стихийно, но фактор толпы был использован на все сто процентов. Это был горбачёвский период митингов и демонстраций. Где-то они проходили мирно, выдвигались требования, шествовали с лозунгами, транспарантами. Коль провозгласили демократию – значит, народ имеет право собираться, митинговать, потребовать что-то от руководства. А руководство должно выйти к народу, отчитаться перед ним, вникнуть в его проблемы и пообещать эти проблемы решить. Я считаю, что никто в руководстве страны не осознавал последствий того, что происходило на улицах и площадях городов.

Провокационные заявления известных людей вроде академика Сахарова или академика Аганбегяна давали мощнейшую подпитку деструктивным силам, а через них – и массам. Абел Аганбегян, например, дал пространное интервью одному из иностранных агентств, в котором сказал, что пора пересмотреть границы Нагорного Карабаха, что Карабах должен принадлежать Армении. В то время это означало бросить горящую спичку на территории бензоколонки.

В Армении сразу заговорили о геноциде армян 1915 года (хотя к азербайджанцам это не имело отношения, но народ “заводился”), стали вспоминать, что Баку как город был построен “армянскими руками”, равно как и Сумгаит, а далее всё пошло само собой. Санки с горки надо только столкнуть, дальше они сами покатятся…

Отдадим должное и азербайджанцам: они народ терпеливый; сначала они не поддавались на провокации, роптали, митинговали, расходились – как и все, пользовались горбачёвской “свободой”.

После выступления Аганбегяна начались митинги и в Нагорном Карабахе, и в Армении. Причем митинги с оскорбительным тоном в адрес азербайджанцев, вроде: “Почему я перед каким-то Мустафой должен отчитываться?!” Слово за слово, дрыном по столу…

В Сумгаите всё тоже началось с митингов. Перед собравшейся толпой появился первый секретарь горкома партии, попытался народ успокоить. Но толпа разогревается (её разогревают). Звучит вопрос об армянах: а что они говорят про нас там, в Нагорном Карабахе?! Секретарь видит, что страсти накаляются, что он ситуацией уже не владеет, и говорит, мол, хорошо, я сам встану во главе колонны, и мы пройдём по улицам маршем протеста. И началось это шествие. В результате ситуация вышла из-под контроля: по дороге начали громить квартиры армян – как бы стихийно. Экстремисты умело подогревали толпу.

Фактор толпы всегда играет отрицательную роль. А уж когда зверства начались – тут и подогревать никого не надо: всё!..

Для всех нас это был сильнейший психологический удар, хотя, повторяю, мы владели информацией. Но владеть информацией – одно, а видеть все это!.. На третий или четвертый день прибыл полпред ЦК КПСС Демичев вместе с Первым секретарем ЦК Компартии Азербайджана. Демичев выступил перед многотысячной толпой – проку никакого. Армянские семьи мы выводили под охраной на центральную площадь, чтобы обезопасить. Напротив горкома был Дворец культуры, между ними – большая площадь. Организовали питание, горячую еду. Привозили армянские семьи и из районов. Погружали на БМП вместе с солдатами и матросами, с нашими оперативниками. По дороге – и камни, и бутылки с зажигательной смесью – всё было… Вытаскивали армян из больниц, из-под ножей врачей-азербайджанцев, которые фактически добивали раненых армян. Мы уже на второй день каждую больницу, морг, операционную взяли под охрану. После того как прошла первая информация, что в больницах раненых добивают, мы срочно поставили заслон врачам-убийцам.

Работали в экстремальных условиях. Впервые было объявлено чрезвычайное положение. Тогда же приняли Закон о чрезвычайном положении. Воинской группировкой тогда командовал бывший командующий ЗакВО генерал Игорь Родионов, будущий министр обороны России. И что бы ни говорили о нём, что бы ни писали, но я свидетель: им было сделано всё, чтобы не причинить ущерба населению.

В средствах массовой информации прошёл очередной “накат” на людей в погонах: КГБ не справился с задачей, армия провоцирует толпу… Многие статьи были явно “заказные”, поскольку писали их люди, побывавшие на месте событий и знавшие истинное положение дел.

Подполковник спецподразделения “Вымпел” Э. С. Абдулаев:

Осенью 1988 года активистам Народного фронта Азербайджана удавалось выводить на центральную площадь до 500 тысяч митингующих. Перед Домом правительства были разбиты палатки, где находились объявившие голодовку. Цель голодовки – вынудить руководителей компартии подать в отставку.

Азербайджанское правительство оказалось неспособным к решительным действиям. Тогда-то и были направлены в Баку спецподразделения КГБ “Альфа” и “Вымпел”.

Надели на нас милицейские погоны. Все офицеры в одночасье стали рядовыми. Жили мы в помещении клуба республиканского КГБ, питались в тамошней столовой, и очень скоро нас разоблачили азербайджанские коллеги, с которыми приходилось встречаться в Афганистане. Они сразу поняли, что приехали мы в Баку неспроста.

Слава Богу, что отказались от операции по захвату лидеров в толпе. Нас могли облить кислотой, швырнуть бутылку с зажигательной смесью, начать стрельбу, наконец. А оружия, по оперативным данным, в толпе имелось в достатке. Началась бы такая мясорубка!..

Но одного из лидеров мы все же взяли. Ночью нас подняли по тревоге, погрузили в машины. Правда, не обошлось без казусов. В то время все перекрестки уже контролировались военными. И вот останавливают наши машины: “Пароль!” А мы пароль не знаем. Пришлось под дулами армейских БТРов связываться по рации с руководством. Только проехали один перекресток – на следующем снова пост. И точно такая же процедура. Словом, опоздали почти на час, вдобавок “наводчики” где-то напутали – и мы два квартала, гремя “железом”, бежали по каким-то подворотням и дворам к общежитию, где, по сведениям, скрывался лидер НФА.

Окружили общежитие, вскрыли дверь – “Альфа” устремилась вперед. Через несколько секунд вынесли что-то, завернутое в одеяло, погрузили в машину. Фамилия задержанного была Панахов. Ему определили меру административного задержания на 30 суток, затем он был отпущен. Благодаря ночной операции этот человек сразу стал национальным героем. Потом он, кажется, возглавил подготовку боевиков на территории Ирана.

Автор: Дадим еще немного “отцеженной” хроники событий, происходивших в регионе, дабы проиллюстрировать скупые строки Меморандума и для более полного понимания – в каких условиях приходилось работать Г. А. Угрюмову и его команде. Это будет и иллюстрация преступной бездеятельности кремлевских сидельцев во главе с М. С. Горбачёвым.

Март 1988 г. Смена высшего партийного руководства Армении и Азербайджана (“по состоянию здоровья”): И. Демирчяна на С. Арутюняна и К. Багирова на А. Везирова. Образование комитета “Карабах”.

17 марта. Постановление пленума Нагорно-Карабахского обкома КП АзССР обратиться с просьбой к Политбюро ЦК КПСС решить вопрос о передаче НКАО Армянской ССР.

20 марта. В Ереване состоялся 200-тысячный митинг в поддержку НКАО.

4 июня. Начало голодовки 11 человек в Ереване в поддержку требований НКАО.

14 июня. Верховный Совет Азербайджанской ССР подтвердил сохранение Нагорного Карабаха в составе своей республики.

18 июня. Принято Постановление Верховного Совета СССР о решениях ВС Армянской ССР и Азербайджанской ССР по спорному вопросу о НКАО. Президиум ВС СССР считает невозможным изменение границ – со ссылкой на конституционную основу национально-территориального деления Азербайджанской ССР и Армянской ССР.

4 – 15 июля. Всеобщая забастовка в Армении.

5 июля. Войска под командованием генерала Альберта Макашова пытались вытеснить бастующих с территории аэропорта “Звартноц” под Ереваном, перекрывших взлетно-посадочную полосу. Один человек убит.

18 июля. Заседание Президиума ВС СССР, посвященное карабахской проблеме.

18 сентября. Нападение армян в с. Ходжалы в ходе “каменной войны”. Применение огнестрельного оружия.

9 ноября. Разрешение на строительство домов для армян-беженцев в Хачин Тап (повод для обострения конфликта). 21 ноября строительство прекращено.

16 ноября. В бакинском сквере им. Сабира состоялся митинг студентов и городской интеллигенции. Всплеск националистических настроений в городе.

17 ноября – 5 декабря. Волна митингов в Азербайджане с требованием или ликвидации НКАО, или предоставления автономии азербайджанцам в Армении. Лидер Народного фронта Нимат Панахов требует от митингующих поклясться, что “ни один волос не упадет с головы армян”.

21 ноября. Армянские погромы в Баку, Кировабаде, Нахичевани, Ханларе, Шамхоре, Шехи, Казахе, Мингечауре. Начало массового исхода беженцев из Азербайджана и Армении.

Конец ноября – начало декабря 1988 г. – полная депортация азербайджанцев из Армении (180 – 200 тысяч человек).

В ночь с 19 на 20 января 1990 года постановлением Президиума Верховного Совета СССР в столицу Азербайджана были введены войска. В результате беспорядков, по официальным сообщениям, “погибли 132 человека, ранено около 600. Ущерб от разрушений составил 5 637 286 рублей”.

От себя добавим, что составитель официальной справки в нравственно-бухгалтерском отношении – удивительный человек: убытки подсчитаны с точностью до 6 рублей, а количество раненых округлено до сотни!..

Подполковник Александер Энверович Рамазанов:

В Баку я прибыл в составе милицейского полка внутренних войск, прибывшего из Киева. Разместились мы в пустом и разбитом спортзале какого-то профтехучилища в Разинском районе. Спали вповалку, и постепенно в углу росла гора изъятого холодного оружия, которое бросали в милиционеров, когда они пытались препятствовать этим диким демонстрациям, не давая митингам перерасти в резню. Стены спортзала были изрешечены следами пуль – видимо, это следы нападения на резервистов из Краснодарского и Ставропольского краёв, которые жили там до нас.

Что я отметил про себя. Раньше, в мирное время, если в Баку по улице шёл “чужой” – ну, угадывалось, что это не бакинец, то общительные азербайджанцы могли окликнуть его, спросить – откуда приехал, поговорить — и так далее. И всё это очень доброжелательно. А уж местные, встречая друг друга, обнимались, останавливались, делились новостями, наливали чай по пиалкам… Сейчас же этот тип общительного азербайджанца исчез – словно вымер! Бакинцы не смотрели друг другу в глаза. Бакинец, вчера ещё добропорядочный гражданин, но в этом всеобщем кровавом кураже ставший убийцей, боялся встретиться с глазами такого же убийцы; вчерашний добропорядочный семьянин, сегодня ставший погромщиком, боялся встречного взгляда такого же погромщика… Я видел десятки разбившихся армян, выпрыгнувших с верхних этажей, чтоб не попасть в руки тех, кто вломился в квартиру.

Общее впечатление от январского Баку 90-го года – это дыхание надвигающейся страшной и огромной беды. Люди, не могущие смотреть в глаза друг другу… Их уже повязала не ненависть к армянам и русским – их повязало преступление: пролилась кровь. Очнулись – а уже поздно! Убив кого-то, человек может проснуться только изуродованным: убийство это до конца дней будет держать его за горло: он – убийца!

Войска в Баку смогли предотвратить главное: уличные бои и сплошное кровопролитие. Понимание ситуации, оперативность и крайняя выдержка людей в погонах, тех самых, которых называли “русскими свиньями”, “оккупантами”, “убийцами мирных граждан” и похлеще, — по большому счёту спасли город от участи древнего Вавилона. Бакинцы – вечные должники у “русских свиней”: военных, спецназовцев, кагэбэшников. Вечные!.. Память бы им только не отшибло.

Глава 5

СТРЕЛЯЮЩИЙ РЕГИОН

Мы всё время между двух огней. Сегодня защитили азербайджанцев от армянских боевиков, нас обвиняют — вы, дескать, продались азербайджанцам, завтра помогли армянским жителям — азербайджанская сторона недовольна. Мы ведь исполняем спасительную миссию!..

Полковник В. Скоробогатов,

бывший начальник политотдела ВВ

в Нагорном Карабахе

Капитан 1-го ранга Я. Я.:

К началу событий в Баку внутри всех деструктивных сил мы имели прекрасные позиции. Мы внедрились во все их организации, в том числе и в Народный фронт. Знали про них всё: где расположены базы боевиков, их вооружение, квартиры, где они  проживали, явки, участников, руководителей. Знал об этом и КГБ Азербайджана.

Когда после ввода войск в Баку в КГБ Азербайджана состоялось совещание, на котором присутствовал заместитель председателя КГБ СССР Пирожков, сотрудники возмущались: почему не была дана санкция на изоляцию провокаторов, руководителей развала, а прибегли к вводу войск и боевой техники? Ведь мы и без войск могли обезоружить всю их верхушку в результате одной операции! В принципе, это и есть дело спецслужб. И главное, мы бы действовали в рамках существующего законодательства: задержание, предъявление обвинения, арест – вплоть до суда. Доказательная база у нас была богатейшая.

Боевые структуры Народного фронта практически заняли город, перекрыли все трассы, заняли все госучреждения, морской порт. Блокировали аэропорт, пытались занять военный аэродром. Они были вооружены, имели свой арсенал.

Власть от руководства городом, республикой утекала не по часам, а по минутам… А нам не позволяли арестовать зачинщиков этой кровавой смуты. Мы имели полное досье и на Эльчибея, и на Нимата Панахова, и на других активистов. Знали, кто за ними стоит: турецкая и иранская разведки. Кстати сказать, Панахов затем сбежал в Иран. Его, правда, арестовывали после ввода войск, но отпустили.

Заместитель начальника 5-го Управления КГБ Азербайджана Карабаинов (потом он стал генералом, начальником 5-го Управления, затем начальником пресс-центра) встретился с Германом Алексеевичем, и тот предоставил ему полные данные о том, что Панахов работает на иранскую разведку, прошёл там выучку – в том числе и по части ораторского искусства. Что всё происходящее организовывается по заказу и не имеет ничего общего с демократией, свободой слова, правами человека, что идёт целенаправленная работа по дестабилизации обстановки. Карабаинов ответил: “Зря вы волнуетесь. Я побеседовал с Панаховым в изоляторе КГБ – нормальный рабочий парень. Ничего страшного, успокойтесь”.

Как должны мы были себя чувствовать? А те десятки сотрудников, которые работали внутри этих подрывных групп и с риском для жизни добывали информацию?..

А как красиво говорил Панахов на митингах!.. Шербет! Рахат-лукум! Рабочие молились на него.

Баграт Рафаэлович Князчан:

Митингование в Баку после Сумгаита тянулось месяцами. Покушения на армян и русских не прекращались в республике и в столице: поджигали дома, убивали. Допустим, врываются ночью, выламывают двери, насилуют женщин, отбирают ценности, поганят квартиру. Что должны думать соседи-армяне? Естественно, как бы побыстрее уехать. Но на вокзалах билеты армянам не продают, контейнеров не дают… Мне приходилось и добывать билеты, и контейнеры, и сопровождать людей до посадки.

Условия поставлены такие: бросайте всё и мотайте отсюда, тогда не тронем. Случалось и так: по спискам увидят, что грузят армянский контейнер – крановщик его пару раз о землю шваркнет, потом только опустит на платформу. Внутри контейнера – каша из обломков мебели, стекла, посуды.

Было бы еще хуже, если бы не Герман. Он знал всю обстановку, его ребята с площади не уходили. Но что можно реально сделать, если на площади, как минимум, 50 тысяч наэлектризованных людей!.. Только иметь информацию и вырабатывать упреждающие решения.

Пару раз его ребята очищали площадь. Большую помощь оказало местное КГБ. Мобилизовали пять-шесть десятков автобусов (насколько я знаю, это была разработка Германа). На огромной площади ежедневно собиралось от 30 до 50 тысяч человек, а на ночь оставалось у костров тысяч пять. Подъезжали всё время машины, привозили митингующим водку, продукты. И вот: пять колонн автобусов разрезают площадь, милиция и переодетые сотрудники распихивают людей в автобусы и развозят по городу. Несколько раз так очищали ночную площадь. А что дальше: в отделениях переписывали фамилии и отпускали. “А я сижу просто ради интереса” — и докажи обратное…

Только пять постов досмотра я организовал на южном въезде в Баку: на 80-м километре, на 65-м, на 30-м и два прямо на въезде в город. Матросы тогда уже были вооружены. Багажник открывают – водка, палатки, продукты… Водку разбивали, палатки изымали. А везли спиртное ящиками из районов, коровьи, бараньи туши – на пропитание митингующим. Кто-то хорошо все это организовывал, чувствовалась невидимая рука кукловода.

Николай Алексеевич Медведев:

Я бы посоветовал тебе выделить отдельной строкой: Герману Алексеевичу не хватало власти и полномочий для того, чтобы реализовать всю ту информацию, которую органы безопасности имели. И лично он.

Автор: Николай Алексеевич Медведев правильно сказал о нехватке полномочий у тех людей, которые обладали полной информацией о создавшемся взрывоопасном положении в республике. Вспоминается книга Антона Ивановича Деникина “Путь русского офицера”, где он рассказывает о смуте 1905 года: “На почве растерянности властей на местах выросло такое явление, не сроднее военной среде, как организация тайных офицерских обществ; не для каких-либо политических целей, а для самозащиты… Мне известны три таких общества. В Вильне и Ковно офицерство ввиду угроз террористическими актами по адресу высших военных начальников взяло на учёт известных в городе революционных деятелей, предупредив их негласно о готовящемся возмездии… В Баку дело обстояло более просто и откровенно: открытое собрание офицеров гарнизона постановило и опубликовало во всеобщее сведение: “В случае совершения убийства хоть одного солдата или офицера гарнизона, прежде всего являются ответственными, кроме преступников, руководители и организаторы революционных организаций. Преступники пусть знают, что отныне их будут ловить и убивать. Мы не остановимся ни перед чем для восстановления и поддержания порядка”.

В то время такое жёсткое заявление оказалось более чем действенным. Но – увы! – времена меняются, и Герман Угрюмов в иное время и при других политических обстоятельствах не мог действовать такими же методами… Он действовал другими.

Капитан 1-го ранга Я. Я.:

Сотни русских и армянских семей до скончания века должны молить Господа о царствии небесном для Угрюмова. У них, конечно, были и конкретные спасители, мужественно отбивавшие их от взбесившейся толпы, а затем сопровождавшие в безопасные места. Но Герман Алексеевич разрабатывал и лично руководил операцией по спасению мирного населения. От него зависело – как слаженно будут действовать другие.

Не забуду 1989 год, когда я получил по своим каналам информацию, что с целью запугивания командующего Каспийской военной флотилией готовится покушение на его сына, который вначале был курсантом Каспийского военного училища, а затем перевёлся в Ленинград. Они нашли его и там.

Я срочно доложил информацию Герману Алексеевичу.

— Быстро в машину, поехали!

Приезжаем к командующему, вошли вдвоём, доложили. Тот схватился за сердце:

— Мужики, это мой единственный сын! Какая от меня нужна помощь?..

Обмозговали все варианты, выбрали лучший, спланировали красивую и надежную операцию. Покушение на сына командующего не состоялось.

Что ещё мне представляется важным: ещё до начала кровавой свистопляски в Сумгаите и Баку у нас в Особом отделе существовал слаженный, сплочённый коллектив. Старшие товарищи помогали молодым, а не кичились своей опытностью, не стремились в угол загнать. Это ж здоровая атмосфера, способствующая профессиональному росту, подогревающая желание работать и совершенствовать мастерство. О себе скажу: школа, которую я прошёл с ним бок о бок именно в мирный период, очень многое мне дала! И в профессиональном, и в человеческом плане.

И вот когда грянул армяно-азербайджанский конфликт – ведь для всех это было так ново, непривычно, растеряться можно! То, что мы изучали в Высшей школе КГБ – это другое. Был сильный Советский Союз – влиятельное государство на международной арене, и вдруг он изнутри запылал. Начались такие страшные тектонические сдвиги в стране, что только в злой сказке можно сочинить!.. “Борьба с массовыми беспорядками”. Да она в любой точке страны – разная, как и сами эти беспорядки. И каждый день, каждый час, в каждой отдельной ситуации – разная. И чётких инструкций – ты должен сделать то, а ты поступить вот так, а ты сказать следующее, а ты побежать туда-то и позвонить тому-то – их не существует. И нигде такое не преподают. В каждой конторе на любом этаже висит в рамке план эвакуации в случае пожара. Найдётся ль хоть один пожарник, который скажет: “Однажды я был свидетелем, когда эвакуация шла по утверждённому плану”?.. Нет же, конечно. Но непременно найдутся такие, которые оценят действия ответственного руководителя: бардака было мало, паника гасилась, наиболее ценное имущество было спасено.

И то, что в нужное время на нужном месте оказался именно Угрюмов со своей сплочённой, готовой к нестандартным ситуациям командой, — это Господний промысел. Я неспроста упомянул о команде: Угрюмов умел строить взаимоотношения внутри команды, с руководителями военными, гражданскими, партийными – любого уровня. И потому имел громадный авторитет.

Работать на прогнозном уровне – безусловно, это высшая одарённость. Всем ли она свойственна? Увы, нет. 1988 год. Уже грянули сумгаитские события. Я оказался по делам в Молдавии. Повстречался с коллегами, послушал людей на улицах (резануло ухо новомодное обращение друг к другу – “господа”), почитал местные газеты, посмотрел телевизионные выступления, отметил, как в парламенте различные группы выясняют отношения. В разговоре с офицерами подразделения разведки сказал:

— Ребята, если ничего не предпринять, вы скоро получите второй Карабах.

— Да Бог с тобой, не паникуй! Ты ж видишь, у нас всё спокойно. Да и молдавский народ не такой вспыльчивый и горячий, как в Закавказье. А то, что ты видел сборища у памятника Штефану Челмаре, плакатики на ограде Центрального парка – так молодой дури надо ж выход иметь. Да там и заводил-то – всего несколько человек…

— Попомните мои слова: если превентивных мер не примете, то завтра станете заложниками этих “нескольких человек”. И все граждане республики с вами впридачу.

Так безмятежно чувствовали себя некоторые особисты не только в Молдавии. А потом-то, когда маховик раскрутился, стало “поздно пить боржом”…

По свидетельству одного из офицеров, однажды Герман Алексеевич даже сорвался и кричал на двух высоких чинов из МВД и КГБ, прибывших с проверкой на Каспийскую флотилию из Москвы:

— Вы что там, наших шифровок не читаете? Выходит, мои парни, рискуя жизнью, работают на “корзину”? Вы что, не информируете высшее руководство? Да вы понимаете, что развал страны уже начался?! Страну подпалили с юга, а мы вам этот прогноз давали еще год назад!!

У гнева тоже есть свои права, утверждал Уильям Шекспир. Генералы выдержали вулканический выброс эмоций капитана первого ранга, понимая, что это и есть тот самый предел, когда самообладание перестаёт быть добродетелью. Ему ответили, что Лубянка постоянно держит Горбачёва в курсе событий и сводки по ситуации в Азербайджане каждое утро кладутся ему на стол.

…Власть в Баку тем временем перешла к Народному фронту Азербайджана. Город был отдан на разграбление, на территории военного городка под охраной солдат внутренних войск и курсантов военно-морского училища укрывались от погромщиков сотни армянских и русских семей. Иностранных курсантов загодя отозвали домой представители их стран.

Что испытало неазербайджанское население в те дни, можно судить по некоторым письмам, опубликованным в различных патриотических изданиях. Вот, например, судьба бакинца Ю. В. Ерёмина :

“У меня убили отца. Топором разрубили голову. Из-за квартиры, которую прокуратура забрала себе. Вопрос о её возврате или компенсации поднять было невозможно. В прокуратуре сказали: лучше сиди и не дёргайся! Заставили подписать доверенность. В консульстве России консул Бойко ответил мне, что он “поднимать национальный вопрос” не станет, а писать куда-то и жаловаться бесполезно”.

Еще одна живая картинка из Баку 90-го года. Беженка Н. И. Таржиманова :

“Там творилось что-то невообразимое! С 13 января начались погромы, и мой ребенок, вцепившись в меня, кричал: “Мама, нас сейчас убьют!” А после ввода войск директор школы, где я работала (это вам не на базаре!), азербайджанка, интеллигентная женщина, сказала: “Ничего, войска уйдут – и здесь на каждом дереве будет по русскому висеть!” Мы бежали, оставив квартиры, имущество, мебель… А я ведь родилась в Азербайджане, да не только я: там еще бабушка моя родилась!..”

На улицах вывешивали плакаты: “Русские, не уезжайте: нам нужны рабы и проститутки!”, “Война Армении!”, “Ни одного армянина в республике!” – и им подобные. Подполковник Внутренних войск МВД СССР В. Гондусов рассказывает об увиденном тогда:

“Жёлтый “уазик” катит по проспекту Ленина. У одного из перекрестков замечаем большую группу людей. Они стоят возле груды вещей. Одеяла, ковры, стулья, покорёженный от удара об асфальт холодильник, разбитый телефонный аппарат, детские игрушки, какая-то одежда… Этот домашний скарб вышвырнут из квартиры руками погромщиков. Вещи теперь лежат кучей вперемешку с грязным талым снегом, и смотреть на них жутко. На дереве, зацепившись за ветки, болтается пододеяльник.

В одном из дворов наткнулись на труп пожилой женщины, голова которой была пробита валявшимся рядом огнетушителем.

Рация сообщила о происшествии: в одну из квартир бросили взрывное устройство. Молодому армянину оторвало пальцы на руке. “Скорая” приехала быстро. Поглядев на окровавленного человека, врач повернулся и, захлопывая дверцу, бросил: “Он нам не нужен”. Раненого, предварительно перевязав, отвез на служебной машине к родственникам политработник подразделения.

И следующая ночь в городе была такой же страшной, как и предыдущая. Вновь пылали костры погромов, лилась кровь невинных людей. На наших глазах военнослужащие отбили женщину, которую волокли во двор два молодых парня. Буквально в двадцати метрах от РОВД на мусорной свалке валялись, как страшные черные куклы, два обугленных трупа. Жгли людей и на привокзальной площади.

Блокировались эшелоны с техникой для воинских частей. Боевой технике и автотранспорту нанесены значительные повреждения. Саботировалось снабжение войск продовольствием, хотя на этот счет ими заключены соответствующие договоры”.

18 января на митинге перед многотысячной толпой выступил кандидат в члены Политбюро ЦК КПСС Е. М. Примаков. Его слушали, пока он говорил. Едва он закончил, радикальные лидеры НФА сделали всё, чтобы у толпы от услышанного ничего в памяти не осталось. 19 января с ними встретился председатель КГБ республики В. А. Гусейнов. Но “победителям” эта встреча нужна была так же, как зайцу “здравствуй”…

Ввод войск в Баку электронными и многими печатными СМИ был преподнесен как военный беспредел Советской армии и её командования. Что же волновало в ту пору законодателей общественного мнения?

Февраль того же 90-го года, популярная телепрограмма “Взгляд”. Сюжет о том, как тяжко живётся московским педерастам и лесбиянкам, как они “не находят сочувствия и понимания” у общественности, однако полны решимости стойко бороться за свои права. Затем появляется на экране народный артист Михаил Ульянов и сообщает о “большой беде”, которая только что произошла: случился пожар в здании Союза театральных деятелей. В конце передачи – записки из зала, на них перед телекамерой отвечают “мэтры”. Записка с деланной простецой и наивностью: “В последнее время часто слышишь о русофобии. Скажите, какие в нашей стране существуют русофобские издания, в которых можно прочитать русофобские статьи?” Отвечает Олег Попцов: “При чем тут органы печати? Главное – создать миф! Миф о русофобии был успешно создан, а коль создан – с ним борются, чтобы оправдать те или иные движения, поступки”.

Бывший Председатель КГБ СССР В. А. Крючков в двухтомнике мемуаров “Личное дело”, правда, упоминает совершенно противоположный миф – о “русском фашизме” — и даже называет его создателей – сионистскую организацию “Бнай Брит” (“Сыны Завета”). А с “мифом о русофобии”, продравшим меня до озноба, мне довелось столкнуться в августе 1991 года во время одной из встреч с доктором юридических наук Галиной Ильиничной Литвиновой. К назначенному часу я приехал в Институт государства и права. Галина Ильинична извинилась, что назначила встречу на одно время сразу двоим: “У меня тут женщина из Загорска, я её скоро отпущу”.

Женщина из Загорска оказалась беженкой из Баку. Внешне похожа на внезапно постаревшую девочку-подростка, бледная, руки трясутся, сильно заикается – так, что порой трудно разобрать речь. Проблема её такая: по какому пункту из юридических документов их семью должны считать беженцами? Их с мужем не прописывают, пособий не выплачивают, на работу не принимают (“Правда, я шитьем пытаюсь подрабатывать, полы в подъездах мою”), статуса беженцев не присваивают. Галина Ильинична стала объяснять, что в СССР нет юридического документа, регламентирующего статус беженца, но есть документы международные, подписанные и нашей страной, из которых следует… — и так далее. Беженка взяла лист бумаги, авторучку, но записать ничего не смогла – руки тряслись так, что ручка оставляла на листке только прыгающие каракули. Я взялся помочь.

Закончив писать, спросил беженку, кивнув на ее трясущиеся руки:

— Это отчего у вас так?..

— Ой, да сейчас уже почти прошло! Я и говорить сейчас стала лучше. (А я-то, грешным делом, думал, что хуже уже некуда!) А вот когда нас убивали…

— Где вас убивали?

— Да в Баку, где мы жили. В феврале 90-го вечером выломали дверь, мужа чем-то ударили по голове, он без сознания валялся все это время, меня били, разорвали одежду. Потом меня прикрутили к кровати, сказали: “Смотри, сука, и запоминай!”, — и на моих глазах начали старшенькую насиловать – Ольгу, двенадцать лет ей было. Вшестером. Хорошо, что Маринку четырехлетнюю в кухне заперли, не видела всего этого… Потом пограбили, побили всё в квартире и велели до вечера убраться. Когда мы бежали в аэропорт, мне чуть не под ноги упала девчоночка – выбросили откуда-то с верхних этажей. Вдрызг!.. Её кровь мне всё платье забрызгала… Прибежали в аэропорт, а там говорят, что мест на Москву нету. На третьи сутки кое-как улетели. И всё время, как рейс на Москву — ящики картонные с цветами десятками загружали на каждый рейс. И в аэропорту всё издевались, убить обещали. Спасибо военным, они нас взяли под охрану и на самолет помогли сесть… Я тогда говорить вообще не могла. А сейчас, — на губах её появилось что-то наподобие улыбки, — сейчас намного лучше разговариваю. И руки уже не так трясутся…

Когда она ушла, Литвинова помолчала немного и сказала:

— Сколько же я выслушала подобных историй!.. Есть и похлеще той, что вы только что услышали. Запредельные для понимания!..

Герман Угрюмов, знавший поэзию Есенина почти наизусть, наверняка не мог в эти дни не вспомнить классическое его стихотворение:

…Немолчный топот, громкий стон,

Визжат тачанки и телеги.

Ужель я сплю и вижу сон,

Что с копьями со всех сторон

Нас окружают печенеги?

Не сон, не сон, я вижу въявь,

Ничем не усыплённым взглядом,

Как лошадей пуская вплавь,

Отряды скачут за отрядом…

Всё спуталось…

Но понял взор:

Страну родную в край из края,

Огнём и саблями сверкая,

Междоусобный рвёт раздор.

Подполковник группы спецназа “Вымпел” Эркебек Абдулаев:

15 января 1990 года спецгруппы КГБ СССР прибыли в Баку. Мы разместились в гостинице “Апшерон” на правительственной площади, ходили в штатском. Что запомнилось? Многотысячной толпы не было, но чувствовалась скрытая напряженность. Очень чётко действовали силы Народного фронта. К примеру, я видел колонну военной техники, заблокированную мощными КамАЗами, груженными камнем, и мотострелковая рота не могла двинуться ни назад, ни вперёд несколько суток.

По оперативным данным, руководство Народного фронта планировало широкомасштабную операцию в Нагорном Карабахе. 20 тысяч азербайджанских боевиков находились на подступах к Степанакерту, который защищал кадровый полк Советской Армии и один полк Внутренних войск. Сил явно не хватало. В Карабах 18 января срочно перебросили основную часть людей из “Альфы” и “Вымпела”, взвод “краповых беретов”, роту спецназа Советской Армии. Я был в этом сводном отряде. В Степанакерте нам дали список семнадцати активистов, из которых сумели задержать тринадцать человек и отправить вертолетами в Ростов. Через 30 суток они были отпущены.

Как оказалось, основные события разворачивались всё же в Баку. Еще неизвестно, что произошло бы, если бы двадцать тысяч вооружённых боевиков оставались в столице. Радиоразведка перехватила срочную команду: “Всем возвращаться в Баку!” Но дороги были уже заблокированы войсками.

Автор: Герберт Кларк Гувер , 31-й президент США, отмечал в одном из документов консультативного характера: “Разведка имеет дело со всем тем, что необходимо знать, прежде чем предпринять какое-либо направленное действие”. Это аксиома. Задача разведки – добыть точные и неопровержимые данные. Информационная открытость немало этому способствует. Оценить её и её значимость – это уже работа аналитиков.

Ассоциация “Братья-мусульмане” была создана в 1928 году при активной поддержке Лондона (англичане всё-таки предпочли в то время остаться в тени) – на свою голову, как выяснилось позже. Аналогичную ошибку повторили США, инспирировав и поддержав движение “Талибан” – за что платить по счётам будут ещё довольно долго. Артур Шопенгауэр предупреждал подобных инициаторов: “Тот, кто пришёл в этот мир с желанием его переделать, должен радоваться, если ему удастся унести ноги”.

Капитан 2-го ранга Вячеслав Авт-ов:

Зная азербайджанский менталитет и некоторый набор слов по-азербайджански, Герман Алексеевич легко мог общаться с местным населением. Когда в Баку шли погромы, мы находились в городе, и нам надо было срочно попасть в Управление. Я вырулил на улицу лейтенанта Шмидта и понял, что мы попали если не в ловушку, то в очень крепкий переплёт. Улица не заполнена, а просто забита людьми: огромная беснующаяся агрессивная масса. Из машин, кроме нас на чёрной “Волге”, — никого. Нас тут же обступили, взяли в кольцо. Просто счастье, что никто не заподозрил в нас армян – разорвали бы машину, как картонную. Что делать? Герман Алексеевич открыл дверцу. Спокойно вышел из машины и спрашивает по-хозяйски:

— Кто здесь старший?

Не ожидали такого поворота. Пауза. Угрюмов опять, но уже громче:

— Я вас спрашиваю: кто здесь старший?!

Выдвинулся один, назвался – то ли Мамедов, то ли Исмаилов.

Герман Алексеевич делает властный жест:

— Гяль бура! (Иди сюда!)

Тот подошёл.

— В чем дело, что вы тут творите, чем занимаетесь? Разве не знаете, что военные с вами и мы вас в обиду не дадим. Но кто ж так дела проворачивает! Надо всё делать грамотно, понял? А чтоб грамотно – надо кое-что соображать. Так вот, слушайте: сейчас мы всё организуем так, как надо. Ждите меня здесь, никуда не расходитесь, я скоро вернусь.

Сел в машину и сказал: “Трогай!” Минуту назад нас окружала разъярённая толпа, готовая разорвать живьём, а тут – тишина, на лицах застыло выжидательное недоумение. Вежливо расступились. И я поехал по живому коридору. Метров 350 тянулся этот “коридор”…

Конечно, мы не вернулись. У Германа Алексеевича находился секретный документ, и нельзя было допустить, чтобы он попал в чьи-то руки. Оружия при нас не было. А случилось это на второй или третий день после начала бакинских погромов, в январе 1990 года, еще до ввода войск.

Автор: В таких случаях выручить может только личное самообладание, умение в одно мгновение угадать накал страстей толпы, подчинить её своей воле и без малейшей фальши сыграть свою роль. Дрогни голос, мускул лица, выбери иной тон, скажи не то словечко – и толпа безошибочно это уловит. И тогда – конец!..

В эти дни особисты почти не спали. Когда отдыхал сам Угрюмов – непонятно. Возможно, успевал забыться в короткие минуты переезда с объекта на объект.

— Герман Алексеевич, — обратился к нему как-то один из помощников, — вы бы прилегли на полчасика, вроде ничего экстренного не предвидится. А если что – сразу вас разбужу!

— Знаешь, что бы тебе ответил государь-император Николай I? “В моем государстве вечно на часах должны быть три человека: священник, доктор и я”. Есть и хорошая русская пословица: тогда будет досуг, когда вон понесут. Свободен!

Виктор Алексеевич Смирнов:

Бакинские события моментально стали известны во всех уголках страны, и со всего Союза Герману начали звонить коллеги, просто знакомые, чтобы он помог выбраться из пекла оставшимся семьям, родственникам. И сколько ж он русских и армянских семей спас – кто бы подсчитал! Наш сотрудник Измаденов Александр Викторович (сейчас он генерал-лейтенант) жил тогда в Баку, и его семье существовала вполне реальная угроза – Герман вывез её. А постреливали там регулярно и нешуточно, но при этом он не потерял ни одного сотрудника.

Очень тесно он работал с командованием Каспийской флотилии. Командиром её в то время был вице-адмирал Владимир Ефимович Ляшенко (сейчас, к сожалению, покойный). Так вот, Ляшенко и все командиры Каспийской флотилии, наверное, ни одного решения не принимали без участия Германа Алексеевича. Потому что у Угрюмова в руках была вся полнота информации и чётко, бесперебойно, отлаженно работавший отдел высококвалифицированных сотрудников, на которых всегда можно было положиться.

Практически всех своих ребят он потом представил к государственным наградам, но, как у нас нередко бывает, наградили не всех. Но самого Германа отметили.

Юрий Алексеевич М-цев:

Решения он принимал такие, которые не позволяли Народному фронту целиком овладеть ситуацией. В итоге сумел эвакуировать и отдел, и семьи сотрудников, сам выехал последним. Действовал очень продуманно. Наша контрразведка знала, что готовятся два или три покушения на членов семей офицеров Каспийской флотилии, которые готовились к отъезду, на него самого. Сумели отвести беду. Он придумывал различные комбинации, ложные варианты умело доводил до боевиков Народного фронта, устраивал “утечки” информации о ложном продвижении автобусов или грузовиков, сам же вывозил людей безопасными маршрутами. То есть применял нормальные оперативные хитрости.

Руслан Михайлович Арешидзе:

Позже я спрашивал его: мол, ты еще до Сумгаита говорил мне, что всё будет нормально. Что ж вы, не могли заранее взять зачинщиков? Он сказал:

— Руслан, мы сделали всё, что могли. Может, даже больше. Всё остальное зависело от политиков.

Он тем не менее всегда был настроен по-боевому. Не в том смысле, что “мы им головы мигом поотрываем!”, а делал своё дело в соответствии с возникшей ситуацией. Оптимизм его не покидал.

Капитан 1-го ранга Я. Я.:

Неподалеку от военно-морского училища находился арсенал. Перед вводом войск, в январе 1990 года, боевики попытались арсенал захватить. Одним из элементов нашей работы было разложение боевиков, чтобы они отказались от своих замыслов. Его мы постоянно использовали. Из числа местного населения мы знали немало трезво мыслящих людей, которые понимали, куда боевики ведут народ и чем все это может кончиться.

Мы успели получить от них упреждающую информацию, что к нам из центра города движутся четыре КамАЗа, набитые вооруженными людьми. По боевой тревоге подняли училище, всех вооружили, расставили по местам. Связались с командованием Каспийской флотилии (на проводе был вице-адмирал Жданов) и в считанные минуты обговорили тактику действий. Уже на подступах к училищу послали вперёд помощников из местного населения, чтобы те предупредили боевиков: никто вас здесь хлебом-солью встречать не собирается, так что лучше не соваться, иначе могут быть большие жертвы. Это отрезвляющий фактор.

КамАЗы остановились на подъезде к арсеналу, от них подошла делегация для переговоров. Бородачам с автоматами показали вооруженных людей, которые имели свои сектора ведения огня, постращали. Почувствовали, что у них был расчёт на то, что мы будем лишь защищаться словесно, что ли, а стрелять не будем. Поспешили их разочаровать, что нами получен приказ: в случае, если они сунутся к арсеналу, стрелять на поражение.

— Да ты што, командир! Нас тут полторы тысячи, и все с оружием!

— А ништо, “командир”. Вот и ладно, коль так, как ты сказал. Пятьсот мы уложим сразу, а остальные пусть подумают. Приказ получен, патронов хватит, а приказы мы выполнять умеем. Или есть на этот счёт какие-то сомнения?.. Если нету – тогда, надеюсь, задача понятна?!

Уехали. Таких попыток было несколько.

Баграт Рафаэлович Князчан:

Арсенал для них был очень лакомым куском. Сколько было нападений – я уже и не упомню. Люди Германа работали ночами под охраной. В Баку было три арсенала. Один в городе, в поселке Зых – это “корень” Апшеронского полуострова. Еще с царских времен построенные подземные хранилища: ракеты, снаряды, торпеды, глубинные бомбы – всё для флота. Это центральный арсенал, очень капитально обустроенный. Филиал центрального арсенала находился от центра Баку на юг, в сторону Ленкорани, в поселке Гобустан, недалеко в горах: не подземный, а наземный. Там орудия корабельные, пулемёты разного калибра, разнокалиберные орудия для СКРов – сторожевых кораблей 40-го и 50-го проектов. Там же находился наш запасной командный пункт командования флотилии: огромные подземные помещения с принудительной вентиляцией и кондиционерами, автономной электростанцией и системой связи. Целый городок с казармами. Народу немного: в основном связисты и обслуживающий персонал – что-то около 80 человек. Охрана небольшая.

И третий – у “клюва” Апшеронского полуострова, в 63 километрах от “корня” полуострова. Здесь были и подземные, и наземные хранилища, где хранился НЗ на случай войны. Здесь же складировалось и химическое оружие. В 30 километрах от склада был наш военный аэродром “Кала”.

Именно на третий склад чаще всего нападали боевики, зная, что там колоссальные запасы вооружения. Все их атаки были отбиты.

Капитан 1-го ранга Я. Я.:

С боевиками мы практически всегда встречались по нашей инициативе. Чтобы знать обстановку, мы должны были вступать с ними в контакт – знать, с кем мы имеем дело. Хотя внутри их подразделений и имели своих людей. Встречались не за столом, уставленным винами и фруктами, это были конспиративные встречи. Давали слово чести, слово офицера, что со встречи он уйдёт без проблем. Слово чести ни разу не нарушили.

В разговорах пытались убеждать, вести диалог на равных. Мы не боялись выходить в толпу еще в Сумгаите. Ходили в форменке, как и положено морякам. Тогда военным ещё доверяли и с нами разговаривали. Мы так строили беседу, что люди раскрывались и невольно давали информацию. Когда вычисляли лидеров, искали пути выхода на них, чтобы пообщаться с ними. Сколько подобных мероприятий было проведено — не счесть!.. Наше спокойствие и уверенность срабатывали: нас старались открыто не трогать.

Герман Алексеевич сам выезжал на встречи, проявлял неоднократно личное мужество. Боевики его приговорили. Он нащупал их источники финансирования и стал “наступать на пятки”. Но он ехал на встречу даже тогда, когда точно знал, что за ним охотятся. Умел смягчить самых оголтелых оппонентов, но попадались всякие экземпляры.

Вячеслав Авт-ов:

Мы выехали в город для очередных переговоров с кем-то из лидеров НФА, остановились в толпе. Бакинцы в тот период дневали и ночевали на улицах и площадях. Германа Алексеевича уже многие узнавали, да и трудно было не узнать: гигант, глыбина! Лидер на встречу пока запаздывает, и Герман Алексеевич пытается говорить с толпой, а один авторитет – судя по замашкам, из тех, кто обычно толпу заводит, — все время перебивает его, орёт что-то по-азербайджански. Герман Алексеевич опытным взглядом сразу отметил в толпе его нукеров. Заметил, что они вооружены. Быстро поворачивается к этому авторитету и так спокойно, тихо говорит ему:

— Подойди поближе.

А среди гомонящего народа поди разбери, что он сказал. Авторитет напрягся – всё-таки к нему обращаются:

— Чэво сказал? Нэ по-онял!

— Подойди, говорю, поближе, — так же спокойно, но тише. Нукеры тоже придвинулись, оружие уже держат открыто: телохранители. Только бородач приблизился, Герман Алексеевич одним движением сунул ему в штаны гранату, за ремень. А от кольца – веревочка к пальцу привязана… Тут уж голос у него другим сделался:

— Боевиков всех – убрать! А хочешь стать шахидом – полетели на небо вместе.

Тот рявкнул — боевики в момент испарились.

Однажды ночью позволил мне немного отдохнуть, но только я приклонил голову к подушке – звонок:

— Срочно ко мне!

Являюсь. Он говорит, что неожиданно осложнилась обстановка: боевики захватили часть судов и блокировали выход из бухты. Настроены истерично и крайне агрессивно. Якобы они владеют информацией, что на кораблях мы вывозим не беженцев, а секретные архивы и оружие. Требуют проверки.

— Я договорился встретиться прямо в море с их представителями, но некому вести катер. Решай: ты как? Но учти одно: ситуация крайне серьёзная, можем и не вернуться.

— Герман Алексеевич, уже решил: я с вами.

— Тогда слушай меня, хохол. Сегодняшняя поездка и судьба наша будет зависеть от того, насколько нам с тобой повезёт. Оружие нам брать нельзя. Но если попытаются нас взять живьём, то зачем нам мучиться? Всё равно поглумятся, а потом скормят рыбам. Лучше взорвём и себя, и их до кучи. Я вот что придумал…

И мы смастерили себе по приспособлению – такому, знаешь, “мечта камикадзе”… “Эфку” примотали скотчем к поясному ремню на спине, отогнули усики у чеки, к кольцу привязали веревочку, ее пропустили через рукав, и конец веревочки закрепили на широкой резинке, которую надели на большой палец. С виду резинка похожа на пластырь, подозрений вызвать не должна. Попытаются нас взять – “дёрни за верёвочку – дверь и откроется”… прямо на тот свет.

Приехали на берег, вышли. Море неспокойное. Он встал у самой кромки прибоя, помолчал. Потом, словно про себя, негромко начал:

Выйди, выйди в утреннее море

И закинь на счастье невода.

Не с того ль под самою кормою

Разыгралась синяя вода.

Позабыл, со мною не простился,

Не с того ль, ты видишь, милый, сам

Расходился Каспий, рассердился,

Гонит Каспий волны к берегам…

— Ваши стихи, Герман Алексеевич?..

— Господь с тобой, я так не умею! Это Павел Васильев. Великий поэт, между прочим. Поэтический преемник Сергея Есенина. Вот ещё, послушай, его же:

Я тебя не позабуду скоро,

Ты меня забудешь, может быть,

Выйди в море – самая погода

Золотую рыбицу ловить.

Так что, хохол, выходим в море – ловить золотую рыбицу. И помни, о чем мы с тобой договорились. Заводи мотор!

Я завёл катер, поехали. Погода преотвратная: холодный ветер, дождь. Нас уже ждали. Встали на рейд – вижу, что фарватер в бухту нам перекрыли. Всё, мы в ловушке. К нам на борт запрыгнули четыре автоматчика, направили стволы (предохранители сняты): “Сидеть и не шевелиться!”

— А разговаривать-то можно? Все-таки как-никак на переговоры приехали.

Бородачи совсем молодые, морды фанатичные, в глазах, кроме свирепости, ничего не читается. По всему видно, что их хорошо проинструктировали, и как только будет отмашка – не задумываясь, резанут из всех четырёх стволов.

— Ну, коль разговаривать можно, то, пока вашего начальства нет, я вам анекдот расскажу – как раз к случаю, про наши с вами суровые будни. — И давай им травить анекдоты.

Я был в таком напряжении, что уж не припомню, о чём они были, но ситуацию он разрядил. “Переговорщики” появились, когда мы окончательно замёрзли. В результате выборочно осмотрели несколько кораблей, обшарили трюмы, все корабельные закоулки – оружия нет, есть только трясущиеся от страха старики, женщины и дети. Помнится, одна родила прямо в море… Закончились переговоры миром – нас отпустили, убрав судно с фарватера: “Ступайте домой!”

Четыре часа мы просидели с ним под прицелом, у меня рука уже занемела от напряжения – та, к которой верёвочка была привязана. Вернулись в порт, вышли из катера, пересели в “Волгу”. Доехали до его дома, вылезли из машины. Уже светать начинает.

— Ладно, — говорю, — Герман Алексеевич, я пошел. – А жили мы с ним ровно в 230 метрах друг от друга, я шагами промерял.

— Нет, машина тебя довезет! – голосом непривычным. Смотрю – у него по щекам слёзы текут.

— Что с вами, Герман Алексеевич?!

Он прижал меня к себе, постояли так немного.

— Ничего, ничего, порядок. Я тебя сохранил, значит — порядок…

У меня самого до сих пор слёзы на глазах наворачиваются, когда вспоминаю этот эпизод!.. О себе не думал. Хотя я тогда еще был холостым, а у него жена и двое парнишек.

Александр Угрюмов, сын:

Я помню, когда он после той ночи появился дома, мы кинулись к нему, чтобы обнять. Он с шутками нас тихонько отстранил: мол, потом наобнимаемся, а пока вы меня “разминируйте”. Мы помогали снять куртку, отмотать скотч – и далее по его команде проделали всё, чтоб снять гранату. Он при этом всё время балагурил: дескать, моё “хозяйство” мне ещё пригодится, зачем его азербайджанцам дарить. Граната была в укромном месте, куда при обыске обычно не заглядывают…

Капитан 1-го ранга Я. Я.:

Казалось бы, в той обстановке особистам в городе появляться было противопоказано. Так оно и есть. Но тем не менее работали. Да как красиво! На улицах Баку – стихия полного разгула, шляются вооруженные боевики, жгут костры митингующие толпы. А одному нашему сотруднику, Гр-ову Валентину Несторовичу, надо идти на встречу с источником. Что он делает? Надевает офицерскую форму и спокойно идёт на явочную квартиру. Перед домом, куда ему надо зайти, человек 25 вооружённых боевиков. Он так достойно вёл себя, что прошел сквозь них, и они его не тронули. Провёл встречу и так же спокойно возвратился в часть. А взять Ивана Ч-ва, который с группой в сто курсантов держал оборону здания ЦК КПА, имея приказ не стрелять!..

Мы, оперативники, работали в основном ночью. У меня были встречи в городе в 12 ночи, в час, в два… Бывали такие ситуации, что или наш патруль может тебя пристрелить, или бородачи из НФА прирежут. Герман Алексеевич как руководитель Особого отдела мог не ходить на многие операции, а всё-таки ходил. Если можно было не посылать сотрудника – ехал сам. Рисковал сильно! Это был Опер с большой буквы. Профессионал высшего класса, которых – по пальцам!..

Капитан 1-го  ранга Иван Андреевич Ч-в:

Когда народ в Баку взбаламутился и решил брать приступом здание ЦК, Герман Алексеевич лично поставил мне задачу: не допустить, чтобы толпа прорвалась в здание, и обеспечить охрану второго секретаря ЦК Компартии Азербайджана Виктора Поляничко. Выделил мне не сотню, а 250 курсантов училища и 13 офицеров. Я, капитан-лейтенант, назначен старшим этого отряда. Мы сумели просочиться в здание ЦК и заблокировать его. Перед зданием на площади сооружена виселица, на ней собирались вешать членов ЦК. Толпа на площади росла на глазах: 20 тысяч, 30 тысяч, 40 тысяч… Ко мне каперанги подходили с вопросом: что делать? Потому что знали: за мной, молодым особистом, стоит Герман Алексеевич. А его имя на Каспии очень много значило, а в училище – и говорить не надо!..

Мы зафиксировали в толпе людей с оружием, следили за ними, чтобы не было от них провокаций. Но ситуация уже патовая: толпу ораторы и подстрекатели довели до белого каления: одна искра – и она повалит на нас. Присутствие военных, увещевания перестают иметь значение. Я из кабинета Поляничко звоню в Особый отдел:

— Герман Алексеевич, ситуация выходит из-под контроля. Ваши рекомендации?

— Ваня, срочно подключай Поляничко и используйте женский фактор. Выставляйте перед зданием цепь женщин, проинструктируйте самых красноречивых. На Востоке к женщинам прислушиваются.

Мы срочно собрали всех сотрудниц аппарата ЦК, всех работниц – большинство азербайджанки, но были и русские, — и они вышли цепью, взявшись за руки, и хором прокричали: “Нет!”. Мы уже передёрнули затворы, отсчитали патроны (один для себя), но тут толпа немного поутихла, стало возможным вести хоть какой-то диалог.

Тем временем ребята из группы “А”, переодев Поляничко в рабочую спецовку, вывели его подземными коммуникациями из здания ЦК, а я получил по телефону сообщение:

— Иван, держитесь, к вам идет подкрепление!

Морем доставили на катерах курсантов училища, они высадились на побережье, но к зданию ЦК пройти так и не смогли: толпа на площади была словно сцементированная. И перед тем как бородачи из НФА обрезали нам телефонный кабель, я услышал в трубке:

— Ваня, подкрепления не будет, но ты запомни: я тебя с ребятами не брошу!.. – И обрыв связи.

До сих пор эти слова звучат во мне колоколом…

И после того как мы встретились, я сказал ему:

— Герман Алексеевич, дальше я с вами готов идти и ехать хоть куда, в любом качестве, на любую должность.

Сказать про Угрюмова: Учитель — это почти ничего не сказать. Он был учителем не только в плане профессиональной подготовки, а учителем по жизни вообще: как должен выглядеть настоящий мужчина, русский офицер. Многограннейший человек!

Когда мы уходили с Каспия после распада Союза, то говорили между собой, что какими бы прекрасными людьми ни были наши будущие начальники, но шеф у нас был и останется один – Герман Угрюмов. Наверно, это можно назвать своеобразным мальчишеством, юношеским максимализмом. Тем не менее…

Генерал-майор Юрий Александрович Калганов:

Я прилетел в Баку перед вводом войск вместе с группой антитеррора “А”. Добрались до Особого отдела, захожу в кабинет Угрюмова. Передо мной – смертельно уставший, совершенно измотанный человек, заметно похудевший, осунувшийся, круги под глазами. Я даже опешил – передо мной другой человек, только сильно напоминающий Германа Угрюмова.

— Герман Алексеевич, ты на себя давно последний раз в зеркало смотрел?..

— Товарищ генерал, я ж не пушкинская царевна, да у меня и зеркала в кабинете нет.

Телефоны у него звонили непрестанно – ситуация нестандартная в масштабах государства. Разумеется, мы нашли время, чтобы выработать диспозицию, как говорят военные.

Я остановился в районе дислокации 4-й армии, связисты быстро наладили сообщение с Германом Алексеевичем. У меня была связь ВЧ, ЗАС, не было только “Кремлёвки-2”. Кремлёвское руководство самоустранилось, а тут каждая минута на вес золота!.. Ввод войск практически неизбежен — в городе идут погромы, гибнут мирные люди. Вопрос: что нам делать, если войска введут в Баку? Связался с Угрюмовым, решили, что главное – сохранить людей и Каспийскую флотилию. Остальное – само собой.

Потом утром такого-то дня мне сообщают, что дан приказ о вводе войск в Баку. Армия не медлила – вошли. Всё, что касалось оперативных вопросов, я докладывал генералу Валентину Варенникову, он был в курсе всех событий, скрытых от “армейского” глаза. По линии Лубянки я получил указание, выполнение которого могло быть возложено только на Германа Алексеевича. Он оказался у аппарата. Я поставил ему задачу, подчеркнув, что этого требует Москва, и услышал в трубке:

— Юрий Александрович, пойми, я реагирую адекватно, поскольку хорошо знаю обстановку. Выполню любую поставленную задачу, только… дай мне один раз поспать хоть шесть-семь часов, а? А потом – Бога ради!..

Вячеслав Авт-ов:

Важный момент – вывод Каспийской флотилии из Баку в 1992 году. Герман Алексеевич почувствовал, что ситуация в какой-то мере упущена, поскольку глобального значения вопросы решались на уровне Москвы – и тут он был бессилен. И он начал прорабатывать вопрос о выводе нашей спецтехники – инициатива была его! – о передислокации отдела. Делёжка шла тяжело. Азербайджанская сторона сначала предлагала 50 на 50%, потом заговорили иначе и жёстче: мол, а при чем тут Россия? Мы объявили о суверенитете, стало быть, всё нам – и никаких разговоров-переговоров!

От слов легко переходили к делу. Много нападений было на воинские части, воровали автомобили – причем не скрываясь, средь бела дня. Останавливали машину, выбрасывали людей, избивали их и спокойно уезжали. И Герман Алексеевич разработал план вывода автотранспорта. Мы вывели его в два этапа. Герман Алексеевич подключил людей из числа местных, которых мы хорошо знали. Пустили слух, что должны в такой-то день ехать в Махачкалу, а сами в другое время уехали совсем в другую сторону иным маршрутом. “Дезу” мы запускали регулярно. Помогали в этом простые люди. КГБ Азербайджана уже работал только на себя: как себя обезопасить. Русских, армян повыгоняли, начали делить портфели. Их менталитет сыграл в нашу пользу: мы всё время работали на опережение.

Архивы мы вывезли средь бела дня, в обеденный перерыв, в субботу, зная, что это время азербайджанской сиесты – как в шуточной песне: “Все лежат на солнцепёке, чешут пятками живот”.

Если бы мы не вывезли архивы, нас бы постигла участь “Штази”. 3 августа 1992 года погрузили на разведкорабль “Анемометр” всё, что считали нужным, и взяли курс на Астрахань. На полных парах, сколько могли выжать узлов, рванули из бухты. Я был старшим на переходе.

На тот момент техники у нас практически не было. На запросы НФА Герман Алексеевич отвечал, что техника в командировке, через неделю вернётся. Людей, которые помогали с вывозом, мы надежно спрятали. “Где такие-то люди?” — “Сказано: в командировке. Скоро будут”.

Виктор Алексеевич Смирнов:

Думаю: слава Богу, что выводом Каспийской флотилии занимался Угрюмов, а не кто-то другой. Ситуация была тяжелейшая. Советского Союза не существует, республика объявила о государственном суверенитете, в этой ситуации Особый отдел – уже практически не по праву загостившийся на чужой территории. И с ним ещё цацкаться? Мы у себя дома, это всё наше – и кончен разговор! Мотайте в свою Россию, пока трамваи ходят…

Возложенную на него задачу Герман выполнил блестяще. Тут у него немного были развязаны руки. Дело в том, что в то время начальником военной контрразведки был вице-адмирал Жардецкий – уважаемый человек, который не боялся принимать ответственные решения. После “путча” ГКЧП его освободили от должности, не обращая внимания на огромные заслуги.

Александр Владиславович Жардецкий:

С Особым отделом Каспийской флотилии Москву связывал отдельный кабель. Народный фронт, придя к власти, имел возможность прослушивать любые телефонные разговоры – из здания ЦК, Совмина, КГБ республики, прокуратуры. Спецсвязь с Германом была единственной защищенной нитью, куда они не могли проникнуть. По этой связи он докладывал о ситуации, по ней же получал из Центра распоряжения.

В Каспийском училище было много секретной документации. В частности, по АПЛ, поскольку там готовили химиков для атомного флота. (Дурацкое решение, говоря задним числом, но что поделаешь – так было.) Я помню, что говорил ему: “Герман, сделай всё возможное, чтобы в сейфах не осталось ни одного листочка!” Герман занимался не только своим отделом, он вывез и все документы командования Каспийской флотилии.

Выход из бухты им пытались блокировать. Угрюмов предложил выделить несколько кораблей, которые бы, скажем так, проложили судну с архивами чистый фарватер. Стрельба была, но жертв не было: стреляли на испуг – под форштевень, поверх голов.

Всё оружие вывезти, естественно, не смогли, но большую часть – да. Там же были стационарные установки, береговая артиллерия еще с Первой мировой войны – чуть ли не с картузным заряжанием. Их взорвали вместе с капонирами.

ГРУшники базировались не в военном городке, а в самом Баку. За городом, километрах в пятнадцати, у них был небольшой отряд – порядка ста человек: в основном слухачи – слушали эфир. Их и документацию тоже вывозили на кораблях Каспийской флотилии. Герман их знал, и они его хорошо знали, сотрудничали тесно.

Оперативное чутьё ему было Богом даровано. Еще до пролития крови в Азербайджане к нам поступила информация, что среди азербайджанских чекистов появились отдельные личности, лояльные к НФА, и через них идет утечка секретной информации. Некоторые сообразительные товарищи составили для себя прогноз событий и, видимо, решили заранее подготовить себе платформу. Мы в Центре знаем, что им нельзя давать задание – противник тут же будет осведомлён. Зачем же тогда?.. А у них оперативные учёты, спецтехника, наружка… Ломаем головы. Что-то надо делать! Набираю телефон Германа:

— Какие у тебя отношения с КГБ Азербайджана?

— Прекрасные.

— В каком смысле? Ты что, всем там доверяешь?

— Нет. Я убедился, что оттуда идет утечка информации. Мои люди проверили – подтвердилось.

— Тогда что же ты делаешь?

— Как что? Приходится обманывать.

— Как?

— Ну, допустим, мои ребята взяли под наблюдение иностранца. Я им докладываю, что взяли под наблюдение, а сам показываю карточку совсем другого человека. Их наружка топает за ним день, другой, третий, пока мы по своим каналам прокачиваем нужного господина.

Александр Витальевич Лад-к:

Я был срочником, старшиной 1-й статьи, когда выводили корабли в Астрахань. Мы сопровождали важный груз, со мной были еще четыре матроса. Запомнившаяся на всю жизнь картина: мы входим в Астраханский порт, а на пирсе стоит Герман Алексеевич и машет нам рукой. Он успел добраться на машине через Чечню и Дагестан – ушел последним, как капитан с тонущего корабля. Такое запоминается!

Лариса Григорьевна Соколова, двоюродная сестра:

Славик Авт-ов рассказывал, что когда Каспийская флотилия – та её часть, что сумела “отсудить” для себя Россия, — ушла своим ходом в Астрахань, с офицерскими семьями на борту, Гера ещё должен был остаться в Баку, чтобы завершить какие-то важные дела. Разумеется, азербайджанская сторона знала об этом, знали и те, кому он во время смуты в республике всячески становился поперёк дороги. Гера прекрасно понимал, что его постараются из республики живым не выпустить. Его служебную “Волгу”, номера её отлично знали, сам он был тоже заметной фигурой – не перепутаешь ни с кем. Видимо, друзья-азербайджанцы также его проинформировали: вас приказано живым не брать.

Тем не менее они прорвались. Причём Гера посадил с собой в машину не успевшую уехать семью одного из своих друзей и сказал им: “Не беспокойтесь, всё будет нормально”. Со Славиком они разработали план – как миновать блок-пост. И далее развернулась такая картина.

“Волга” подъезжает к блок-посту, где ей жестом приказывают остановиться. Машина, как положено, замедляет ход – и вдруг открываются обе передние дверцы, из них высовываются с гранатами в руках Славик и Гера, дико орут: “Ложи-ись!!” Воины Аллаха попадали на землю – и тут Славик утопил педаль газа по самый полик. Когда азербайджанцы подняли головы – вдалеке лишь пыль клубилась. Догонять не рискнули: догонишь, а вдруг эти сумасшедшие и впрямь катанут гранату под колёса… Один из солдат опомнился быстрее других и дал вслед прицельную очередь по машине. Другие пассажиры не пострадали, а у Геры оказались задеты печень и лёгкое.

Решили сделать остановку в Чечне, у родственников Славика. Они помогли обработать рану, но предупредили, что в селе неспокойно: ваххабиты мутят воду, настраивают народ против “неверных” и если узнают, кто пожаловал, – расстреляют и гостей, и семью, их приютившую.

До ночи дали Герману отдохнуть, чтобы выехать, когда стемнеет.. Пока Гера спал, Славик дремал на полу у входа в дом с автоматом в руках…

Капитан 1-го ранга Борис Михайлович Усвяцов:

На Каспийском море 80% сил, средств и объектов флотилии базировалось в Азербайджане и лишь 15% в России. В соответствии с договоренностями 30% сил, средств и объектов флотилии были оставлены Азербайджану. Но если корабельный состав флотилии удалось вывести почти полностью, то запасы имущества и материально-технических средств были расхищены азербайджанской стороной. Россия потеряла всю береговую инфраструктуру стоимостью более 1 млрд руб.

Автор: Но Россия не потеряла Каспийскую флотилию благодаря таким офицерам, как Герман Алексеевич Угрюмов. А ведь после распада СССР за пределами России оказались 8 из 16 военных округов, 13 общевойсковых армий, 4 армии ПВО, 4 танковые и 5 военно-воздушных армий, десятки портов – и так далее. Общие материальные потери Вооруженных Сил составили более 60 триллионов рублей (по материалам книги полковника Виктора Баранца “Потерянная армия”. М.,1998 г.).

Такова была цена предательства “борца с коммунизмом” Горбачёва и его компании.

ЧАСТЬ  3.   ОТ  ЧЕРНОГО  МОРЯ  ДО  ТИХОГО   ОКЕАНА

Вооруженная сила, в частности флот, точнее, его стоимость, есть та страховая премия, которую платит государство за обеспечение своих ценностей.

Теодор Рузвельт

Глава   6

ЮЖНЫЙ МОРСКОЙ РУБЕЖ

Люди старого сорта теперь большая редкость: порода вывелась. Они отвечали своей атмосфере точно так же, как формы мамонтов и проч. отвечали первобытной атмосфере земного шара.

Д. В. Григорович. Мой дядя Бандурин

Виктор Алексеевич Смирнов:

К тому времени мы уже практически потеряли Севастополь, начался раздел и Черноморского флота. Руководство КГБ приняло решение создать Особый отдел в Новороссийске. Планировалось перебазировать часть нашего Черноморского флота в Новороссийск. Встал вопрос о начальнике отдела, а это уже адмиральская должность. Выбор пал на Угрюмова.

Надо сказать, тут помог случай. Ещё до введения этой должности его вызвали в Центр и предложили ехать на Северный флот. Он пришёл ко мне, посидели. Говорит:

— Ситуация такая, что как офицер я не могу отказаться, с другой стороны, жена больна, дети родились и всю жизнь прожили в Баку. С юга сразу на Крайний Север – им будет сложно. Если честно, то не знаю, что и делать. Можно, конечно, угробить жену…

Я пошёл на приём к Жардецкому, попросил не портить жизнь человеку. Конечно, он поедет, но надо ли? Давайте направим его в Новороссийск.

Жардецкий отвечает:

— Эту должность мы только планируем, она еще не введена.

— Александр Владиславович, что нам стоит подождать? Ну, месяц, два – всё равно же её введут.

— Согласен!

Так и вышло: через два месяца ввели эту должность и назначили его начальником Особого отдела в Новороссийск.

Автор: Эти два месяца до нового назначения Герман Алексеевич посвятил не заслуженному отпуску, а снова работе. Еще не остыв от бакинских событий, он должен был лететь в Клайпеду. Возникла острая необходимость в этой командировке: в воюющий с Арменией Азербайджан стали поступать партии оружия из выводимых и расформированных частей Западной группы войск. Контрразведка это засекла, встал вопрос о нейтрализации преступной группировки и всего канала поставки оружия. Один из путей по морю проходил из германского порта Мукран до Клайпеды. Прибалтийские республики в числе первых поставили вопрос об отделении, и местное пароходство, по существу, уже принадлежало суверенной Литве.

Подполковник В. И. Ж-ев:

Шла утечка оружия и боеприпасов. Поскольку решение о выводе ЗГВ принималось поспешно и опрометчиво, сложно было организовать процедуру вывода под жёстким контролем. По маршруту ходили как немецкие паромы, так и суда, принадлежавшие Литовскому пароходству.

После разгрузки парома мы отмечали сильное “шевеление” польской разведки. Здесь же паслись и цэрэушники, которые находились в Литве в качестве советников и в своем непосредственном качестве тоже. Мы отследили цепочку, по которой оружие списывалось и в довольно большом количестве уходило разными путями в Баку и другие азербайджанские города. Карабахский конфликт не утихал. Понятно, что работал преступный синдикат. Требовалось внедрить в него свою агентуру, чтобы положить этому конец.

Прилетел Герман Алексеевич. Раньше я его не знал и был поражен громадным ростом, жизненной энергией, которую он прямо-таки источал, заряжая ею и всех нас вокруг. Веселый, общительный, остроумный… Но когда речь заходила о деле, он становился по-суровому деловым и сосредоточенным. Сразу завоевал у нас авторитет безупречным знанием оперативной работы, сильных и слабых сторон противника.

Что меня в нем поразило, так это умение работать с агентурой. С ним плотно общался начальник Особого отдела капитан 2-го ранга Ж-ан, контролировавший вывод дивизии морской пехоты. Они быстро нашли общий язык. Угрюмов досконально знал людей, их расстановку и возможности. Операцию спланировал быстро и мастерски. Канал доставки оружия был перекрыт. Эффект от этой операции был ошеломляющим для западных разведок, поскольку они, как им казалось, контролировали весь процесс.

Борис Владимирович Пр-вич:

В Новороссийске главная проблема у него была в том, что он прибыл туда… сказать “на голое место” — язык не поворачивается, поскольку никакого места у него там вообще не было. А с “ничего” ему часто приходилось начинать. Когда флотилию вывели из Баку в Астрахань, Герман Алексеевич сумел договориться с властями о помещении для Особого отдела. А в Новороссийске у него даже стен полуразрушенных не было.

Он пешком прочесал весь город, нашел помещение, сумел убедить руководство города передать его ФСБ – ему выделили целый этаж. Кстати сказать, отдел и по сей день там. Скомплектовал отдел. Часть сотрудников пришла за ним из Каспийской флотилии. Особо отмечу, что своих сослуживцев он никогда не оставлял, куда бы его служба ни забрасывала. Он и сам любил сказать иногда: “Я друзей своих не теряю и, упаси Боже, не предаю!” Так оно и было по жизни.

Юрий Алексеевич М-цев:

По его словам, когда он приехал в Новороссийск, у него “не было не только кабинета, но ни стола, ни стула, ни даже авторучки”. Через месяц всего у него были столь хорошие отношения с городским руководством, что всё это появилось, а работники его были поставлены в очередь на получение квартир. Он всегда был очень коммуникабельным человеком и умел повести разговор так, что отказать ему не всякий решался.

В Новороссийске он проработал всего восемь месяцев. За это время создал отдел военной контрразведки и военно-морскую базу. Он сделал всё, чтобы в это смутное время у России на Черноморском флоте появилась какая-то отправная точка, с которой мы имели возможность представлять и защищать свои геополитические интересы.

Он обладал феноменальной памятью. Помнил фамилии и имена всех своих школьных товарищей, сокурсников по училищу, сослуживцев по Каспийской флотилии. Последних никогда не забывал. Помнил практически всех, с кем хотя бы раз встречался.

Капитан 1-го  ранга Иван Андреевич Ч-в:

В Новороссийск он пригласил См-ва Сергея и меня. Володя С-в уже перевёлся в Москву, уехал Николай Алексеевич Медведев. Из старого состава основной костяк перебазировался в Астрахань. После Баку у многих встала проблема с трудоустройством. И если находили какие-то зацепки, он обязательно помогал.

Герман Алексеевич встретился с адмиралом Игорем Касатоновым , прекрасным человеком, потомственным моряком, настоящим патриотом Отечества, и во время встречи они выработали стратегию поведения по вопросу раздела Черноморского флота. Легко поняли друг друга. Касатонов лично помогал “выбить” здание для отдела. Нам выделили этаж в здании РОСТО (раньше ДОСААФ, его в шутку расшифровывали как Добровольное Общество Содействия Андропову, Алиеву, Федорчуку). А потом ни с того ни с сего у нас появилась автомобильная техника, разъездной адмиральский катер, “Ниву” Герман Алексеевич сменил на чёрную “Волгу”. Для Новороссийска, где структурная база ещё не была развёрнута, это выглядело внушительно: пришёл человек – и под него что-то дают!..

Начался процесс формирования отдела. Первым начальником отдела кадров стал капитан 1-го ранга Юрий Васильевич Ми-ев . Да, целый этаж нам выделили не сразу, сначала всего лишь два кабинета, потом – третий, для Германа Алексеевича. Я размещался на пятом этаже, возглавляя группу по борьбе с коррупцией. Потом вызывает меня:

— Ваня, послушай меня без обиды. С Новой Земли к нам прилетает Вячеслав Павлович Заика, каперанг. Я хочу назначить его начальником группы, а ты пойдёшь к нему заместителем. У тебя ещё всё впереди. Но вот тебе моё слово: забыт ты не будешь! Согласен?

— Герман Алексеевич, какие могут быть вопросы! Конечно, согласен.

Я неспроста говорил, что с ним я готов был идти на любую должность.

Уезжая из Новороссийска, Герман Алексеевич уже видел котлован под будущий дом для наших офицеров. Он уехал, взяв слово с главы городской администрации В. Г. Прохоренко, что мы все будем обеспечены квартирами. Но только он отбыл во Владивосток – ситуация с домом кардинально изменилась. Уже после его смерти приезжаю в Новороссийск, а мне один капитан-лейтенант бесквартирный говорит:

— Эх, был бы здесь Угрюмов, я б уже давно с семьёй жил в собственной квартире!..

Нет, ты понял? Он там до сих пор живёт как легенда! Хотя и проработал меньше года. И этот капитан-лейтенант знать его не знал, живым в глаза никогда не видел!..

Адмирал Игорь Васильевич Касатонов:

Когда начался развал государства, то военные структуры, а особенно комитетчики, оказались в необыкновенно сложном положении. Дело в том, что у КГБ существовало деление и по географическому признаку, республиканскому. И те, кто служил на Украине, чохом оказались после “приватизации” органов в украинском КГБ. И огромная сила, огромная система, которая раньше занималась обеспечением безопасности на Черноморском флоте, теперь по существу стала работать против него. Особенно в тех конфликтных условиях, когда я сделал политическое заявление (в то время как власть помалкивала), что коль все республики признали, что Россия – правопреемница Советского Союза, значит, она правопреемница и Черноморского флота.

Работающая вертикаль власти: командующий флотом подчиняется главкому, главком – министру обороны, министр – главнокомандующему (Президенту). Но в то время вертикаль эта была разрушена, Украина получила три военных округа (Киевский, Закарпатский и Одесский) и решила наложить руку и на ЧФ. Не могу сказать, что существовал некий переговорный процесс: была, скорее всего, его имитация. Приезжал адмирал флота Капитанец Иван Матвеевич с определёнными разработками, предложениями по разделу ЧФ, но украинская сторона выдвигала, например, такое требование: давайте делить стратегическую часть флота, а нестратегическая часть должна безусловно принадлежать нам. Но ведь флот – это сбалансированная система! Его тактическая часть не может существовать без стратегической – и наоборот. Флот – это единый организм. У глаз и ушей разные функции, но кто ж из нас согласится пожертвовать хоть одним ухом, фигурально выражаясь?..

5 января 1992 года я сделал политическое заявление, что подобного предложения принять не могу и не могу ему подчиниться, поскольку не существует такой директивы на уровне СНГ за подписью официальных представителей МИДов России и Украины, министерств обороны и т. п., поэтому давайте вести процесс раздела флота в цивилизованном русле. Пока ж такого документа нет в природе, считаю своей обязанностью прежде всего сохранить Черноморский флот и не допустить его варварского раздирания и уничтожения.

Юридическая зыбкость взаимоотношений усугублялась ещё тем, что в Москве Черноморским флотом интересовались не столь активно, как в Киеве. Идея маршала Шапошникова: у суверенных государств должны быть объединённые Вооружённые силы. Где ж такое видано!.. В конце января 1992 года Шапошников уговорил Ельцина прибыть в Новороссийск и лично убедиться, в каком состоянии ЧФ, какие сложности он испытывает. С российским Президентом мы подробно обсудили все животрепещущие вопросы, он побывал на кораблях. Видимо, прочувствовал ситуацию, поскольку в Книге почётных гостей записал: “Черноморцы, в трудный час не дрогните! Я вас поддержу!” Конечно, своё слово он сдержал не до конца… После его отлёта в Москву Черноморским флотом месяца два никто не занимался, а Украина в это время последовательно засылала свои структуры на ЧФ, которые действовали и мытьём, и катаньем. Всё это флот, конечно, только разваливало. Как позже стало известно, за решением проблемы Черноморского флота следили даже Северная и Южная Корея, этим вопросом интересовались политики Индии, Таиланда и многих других стран.

Создание Особого отдела по ЧФ в Новороссийске и назначение туда именно Германа Алексеевича стало для меня громадной помощью. До этого существующий отдел КГБ подчинялся, не знаю, по каким причинам, Феодосии, а там, в Крыму, уже активно шла “украинизация” органов. Оттуда приезжали направленцы явно с “киевским” уклоном, каждый день мордовали телефонными звонками: “Почему не даёте информацию?!” А зачем же её давать, если через полчаса её будут читать помощники Кравчука?.. Я сам разговаривал с севастопольскими и новороссийскими контрразведчиками и убеждал их не давать сколь-либо серьёзной информации в Феодосию. Звонил в Министерство безопасности России Виктору Баранникову, чтобы нас избавили от крымской опёки. Если главная база российского Черноморского флота будет находиться в Новороссийске, то нам как можно скорее надо обзаводиться там собственной службой военной контрразведки – это же естественно.

Вдобавок мы накопили достаточно фактов, что готовились аресты и захваты членов Военного совета ЧФ. Мы знали, что украинская сторона установила в Севастополе негласное наблюдение за нашими квартирами, встречами, что телефонные и устные разговоры записываются. Прибывали на рекогносцировку националисты-руховцы во главе с выпущенным из тюрьмы Степаном Хмарой. Появлялась даже украинская “Альфа”, которая “примеривалась” к штабу флота. Разумеется, и в штабе среди офицеров нашлись предатели, которые “сливали” информацию. Ну а если “Альфа” получила бы приказ на силовой вариант захвата кораблей – кто б им противостоял? Срочники-матросы – профессионалам? Да и что, войну начинать?..

Я сообщил Баранникову, что моя закрытая связь на прослушке, просил помочь. Когда из Москвы прилетел один генерал из ОВС СНГ, чтобы разобраться в этом вопросе, украинская сторона, разумеется, ответила, “що усэ цэ – брэхня!” и что у Касатонова повышенная мнительность. Но, повторяю, я имел свои источники на украинской стороне. Позже из Генерального штаба мне прислали космическую связь.

Герман Алексеевич развил бурную деятельность. Вскоре после приезда сообщил мне, что по ночам в моём служебном кабинете бывают посторонние люди и что им известно о том, что в ящике моего стола всегда лежит заряженный пистолет (второй у меня находился дома, под подушкой). Тогда, в Севастополе, меня охраняла украинская милиция. Угрюмов посоветовал сменить охрану, сообщив, что кое-кто из числа охранников, если поступит приказ, готов провести мой захват и арест. То есть ребят внедрили специально для этого. Я пошутил:

— Ну, арестуют они меня, а потом что будут со мною делать? Вдобавок, как они сформулируют причину ареста: законов российских я не нарушаю.

— Нет, охрану вам сменить нужно. Я подберу ребят. Даже временная нейтрализация командующего для флота может обернуться катастрофой.

От него я узнал, что из трёх моих водителей один завербован украинской стороной, что была попытка завербовать моего адъютанта. Однажды я получил приглашение приехать на встречу с работниками “Особого отдела флота Украины” (Мищенко, Скипальский, другие). Предмет беседы – “взаимное выяснение обстановки”. Я приехал – но не в назначенное время, а внезапно, чем, по всей видимости, их слегка огорошил. Угрюмов тогда отругал меня, объяснив, почему приезжать не следовало.

Встречались мы с ним постоянно. Он информировал меня о тех событиях, которые были для меня закрыты. Когда я рассказывал ему об утечках информации прямо из своего кабинета, он отвечал:

— Пока ничего менять не надо. Дыру в заборе тоже можно использовать, хотя и удобнее ходить через калитку. Будем запускать “дезу” и выводить их на ложные направления.

Говорил о том, что в Новороссийске собирается хорошая команда из проверенных им людей, но всё равно тяжко работать, поскольку много информации, которую он передаёт в Москву, остаётся невостребованной – уходит в “чёрный ящик”.

Встречались мы и в Севастополе, и в Новороссийске – я мог передвигаться по своему усмотрению куда угодно. Герман Алексеевич уже после нескольких встреч вызвал у меня абсолютное доверие: настоящий русский офицер. Неповерхностный, мыслящий масштабно, в хорошем смысле склонный к авантюризму, к рискованным предприятиям. Видя, как они задыхаются в обустройстве на новом месте, в Новороссийске, я смог помочь ему с техникой.

Герман рождён был создавать – это в нём клокотало. И я по-человечески удивляюсь, вспоминая про это: как же те люди, которые разрушали Россию, Советский Союз, даже не задумывались, что ведь потом-то надо будет строить!..

Капитан 1-го ранга Иван Андреевич Ч-в:

Еще до приезда Заики он мне ставит задачу:

— Иван, надо “под себя” взять таможню и всю эту прокурорско-судебную систему, чтобы мы находились в курсе событий. Ты начальник группы по борьбе с коррупцией – вот и действуй.

— Есть!

Первый начальник таможни в Новороссийске был Хмелевский (ныне покойный). Прихожу к нему на приём, он по телефону разговаривает. Затем барственно-устало:

— Извините, родной мой, вы кто такой?..

— Начальник группы по борьбе с коррупцией военной контрразведки Черноморского флота такой-то. Мой начальник – капитан 1-го ранга Угрюмов Герман Алексеевич.

— Но у меня уже есть служба во главе с Бессмертным.

— Да, но вы же видите, как развиваются события.

(А шел вывод наших войск из Грузии, корабли приходили постоянно, нам работы было – по самую маковку!) Я предложил как-то распределить обязанности и участки работы, выработать взаимодействие, обмен информацией.

— Хорошо. Только сейчас я занят, жду вас завтра в 11 утра.

Я доволен: договорился с начальником таможни. А ему только что новый чин присвоили, весь город перед ним ниц падает, а я всего лишь капитан 3-го ранга – свежеиспечённый, только-только надел погоны с двумя просветами. Являюсь в отдел, докладываю Герману Алексеевичу:

— Завтра в 11 часов утра начальник таможни ждет нас в кабинете.

Он отвалился в кресле и говорит:

— Ты меня, наверное, не понял, Ваня. Или я тебе задачу неправильно поставил. Это что, я поеду к начальнику таможни? Я, представитель Федеральной службы безопасности России?! Да Господь с тобой!

— Вы же сказали – договориться о встрече, я и договорился…

— Да ты что, первый год со мной служишь? Он ко мне должен приехать! Вот так ты и должен был договариваться.

— Но вы же сказали…

— Погоди! Мы зачем в этот город пришли? Чтобы встать на защиту южных рубежей Отечества. Я что – свои проблемы здесь решаю?.. Завтра доставишь его. Следующий посетитель в моём кабинете – военный прокурор!

— Теперь задача понятна!

Это была не амбиция претенциозного руководителя. Угрюмов “столбил” должность хозяина, обозначал для всех и на долгое время своё положение и место: знайте его! ФСБ всегда должна быть на высоте, поскольку это орган государственной безопасности. И мне наука: неси имя сотрудника госбезопасности с честью и достоинством.

В работе он заражал личным примером. К нему очень подходила меткая русская пословица – ретивому коню тот же корм, а работы вдвое. Кажется, Конфуций сказал: “Видеть то, осуществления чего требует долг, и не сделать — есть отсутствие мужества”. Герман Алексеевич, сколько я его знал, всегда поступал согласно этой заповеди. В служебном кабинете его сразу чувствовалась деловая обстановка и комфорт без излишеств: ничто не отвлекает и ничто не напрягает. На столе на подставке стояла металлическая пластина с выгравированной надписью: “Кто хочет работать – работает, кто не хочет – ищет причину”. Когда кто-то жаловался на трудности, он согласно кивал головой: “Да-да, всё правильно”, — и поворачивал пластину надписью к собеседнику. Это, я тебе скажу, был ду-у-уш!..

Александр Владиславович Жардецкий:

Из бакинского огня он попал в новороссийское пекло. Демократический бардак в стране сильно ударил по Военно-Морскому Флоту России. Плюс еще эта некрасивая делёжка Черноморского флота, украинский нахрап. Работы у него там было – ой-ё-ёй!

Говорят: когда море спокойно, всякий может быть кормчим. А на его месте справился бы не всякий.

(Окончание следует)

Наталия Нарочницкая • "Аналитические институты" — глаза, уши и мозг Америки (Наш современник N3 2004)

Наталия Нарочницкая,

доктор исторических наук

“аналитические институты” — глаза, уши и МОЗГ Америки

Несмотря на появление в мире уже более четырех тысяч аналитических центров, во многом подражающих американским “мозговым центрам”, американские “Think Tanks” остаются особым явлением. (Термин “Think Tanks” — “резервуар идей”, который чаще переводится как “мозговой трест”, возник во время Второй мировой войны и означал защищенное помещение, куда удалялись эксперты и военные для обсуждения.) В то время как филиалы или посланцы Фонда Карнеги, “Наследия”, Брукингского института в других странах учат местные элиты смотреть на национальную политику через призму “глобального подхода”, мозговые центры США работают исключительно на американские интересы. Отличительной особенностью американских “Think Tanks” является даже не их прямая связь и сотрудничество и обмен кадрами с конгрессом, Государственным департаментом, ЦРУ и другими учреждениями по сбору информации. Для этих “университетов без студентов”, как их называли еще перед войной, “студентами” являются и правительство, и “политический класс” в целом. Они — суть мощная идеологическая и политическая скрепа американского истеблишмента, его костяк и интеллектуальный потенциал.

Эти мощные генераторы идеологии создают тонким и опосредованным образом мировоззренческие аксиомы для посвященных и стереотипы для профанов, их широкая международная активность подменяет и дополняет работу американской дипломатии и идеологической разведки. Наконец, именно они и составляют кровеносную систему связи между элитами, по которой циркулирует “истинное знание”, в то время как СМИ виртуозно отождествляют интересы США с морально-этическими канонами универсума и обрабатывают многомиллионный “демос”, наивно уверенный в своей мнимой “кратии”.

Воплощением этих могущественных институтов является Совет по внешним сношениям – святая святых истеблишмента Атлантического побережья Северной Америки. Многие эксперты полагают, что как центр принятия решений СВС стоит над администрацией США.

Американский Совет по внешним сношениям был задуман еще в 1916 году, в рубежный момент смены международного курса. Выход Америки на европейскую и мировую арену осуществляется с вызовом традиционному понятию национального интереса и суверенитета, с противопоставлением ему “вселенской, основополагающей гармонии, пока что скрытой от человечества”, как выражается Г. Киссинджер. Вильсонианство соединило с либеральным багажом кальвинистский пафос “орудия Бога” англосаксонских пуритан, доктрину “нации-искупительницы” (Redeemer Nation) и “Божественного предопределения” (Manifest Destiny). Девиз на государственной печати США “Novus ordo Seculorum” – “новый порядок на века” из мистического задания стал воплощаться в политическую реальность. “Realpolitik” никуда не исчезла, но подверглась “теологизации” – отождествлению собственных интересов с морально-этическими канонами универсума.

К началу ХХ века в США уже сформировался крупный центр финансовых интересов, который был связан тесными экономическими, политическими, культурными узами с финансовыми группами европейских держав. Родственным кругам Европы и Америки были одинаково чужды и мешали монархические и национально-консервативные устои европейских обществ и культуры, классические традиции международных отношений, сложившиеся с Вестфальского мира 1648 года. Исход войны для этих кругов и их представителей сулил лидерство в мировой идеологии и политике с обретением финансовых рычагов. Идеология вильсонианства породила проект Пакта о Лиге Наций и Программу из 14 пунктов В. Вильсона.

Разработчиком этой новой внешнеполитической идеологии – прародительницы современной идеологии глобализма, по сути неовильсонианства, — в немалой степени являлись кадры будущего Совета по внешним сношениям. США выходят из своей “изоляционистской” доктрины c универсалистским проектом, автором которого был загадочный alter ego Вильсона полковник Хауз – фигура,  недооцененная историками.

Главное в этом проекте – это отказ от национального интереса как основы политики и снижение традиционной роли национальных государств, создание первого типа универсальной международный организации — Лиги наций — и интернационализация международных проблем. США сумели подменить цели войны, ради которых французы, немцы, англичане и русские гибли на фронтах. Г. Киссинджер представляет эту подмену в качестве моральной и политической победы Нового Света над имперским Старым: “Вступление Америки в войну сделало тотальную победу технически возможной, но цели ее мало соответствовали тому мировому порядку, который Европа знала в течение столетий и ради которого предположительно вступила в войну. Америка с презрением отвергла концепцию равновесия сил и объявила “Realpolitik” аморальной. Американскими критериями международного порядка являлись демократия, коллективная безопасность и самоопределение”.

Полковник Эдуард Хауз еще в 1916 году создал неофициальную группу экспертов для выработки модели будущего мира и роли в нем США. Исследователи отмечают не по чину огромное влияние этого серого кардинала, при котором Государственный департамент США сошел на положение промежуточной инстанции для воплощения его идей и архива официальной корреспонденции. Более секретная дипломатическая переписка проходила непосредственно через маленькую квартиру на 35-й Ист-стрит. Послы воюющих стран обращались к Хаузу, когда хотели повлиять на решения правительства или найти поддержку в паутине трансатлантической интриги.

Связи полковника были весьма разнообразны и нетрадиционны: банкиры Вандерлип, Варбург и Шифф, молодые братья Аллен и Джон Фостер Даллесы, раввин Уайз, журналисты и комментаторы, эксперты, Бальфур и Ллойд-Джордж. Известная под названием “The Inquiery” экспертная группа фактически руководила американской делегацией на Версальской конференции и вместе с банкирами объявила о создании Совета по внешним сношениям прямо в Париже. Однако первое же детище идеологии Совета встретило осуждение тогда еще почвеннически настроенного американского демократического истеблишмента.

Американский сенат в 1919 г. при обсуждении Версальского договора и Пакта о Лиге Наций весьма заинтересовался закулисной стороной формирования позиции США в войне и происхождением вильсонианской концепции послевоенного мира под эгидой наднационального органа, которая, по их мнению, подрывала суверенитет как основу международного права. Весьма любопытен допрос, которому председатель Комитета по иностранным делам сената подверг Бернарда Баруха, но так и не получил вразумительного ответа на наивный вопрос, возможно ли защитить интересы США в условиях примата международной организации. “Посвященный” Барух не собирался просвещать честного почвенника Бора о принципиально новых политических и финансовых механизмах обеспечения интересов и лишь многозначительно изрекал: “Полагаю, что мы это сможем, сенатор”.

Роль Варбургов, Я. Шиффа, Моргана, Вандерлипа в подготовке послевоенного устройства и идейных постулатов для первого проекта “единого мира” стала предметом скандального разбирательства в американском конгрессе, возмущенном открывшимся обстоятельством, что текст документов Парижской конференции, и особенно текст Пакта о Лиге Наций, был известен банкирам ранее уполномоченных дипломатических представителей в Париже.

Комитет по иностранным делам обратил внимание на шокирующую деталь, обнаружив, что американские банкиры до 1917 года не только препятствовали вступлению США в войну и отказывали России в кредитах на закупку вооружений, но и сделали ставку на победу Германии, что перестало удивлять, когда выяснилось, что германская ветвь Варбургов – семья брата американских Варбургов — владела главным пакетом акций Hamburg-American and German Lloyd Steamship Lines и банками, финансировавшими германское судостроение и военный флот. Я. Шифф, женатый на их родственнице, создал в США “Американский комитет по вопросу о нейтральной конференции”, который взял на себя задачу “установить мир с победоносной Германией”. В ходе слушаний выяснилось, что именно те же люди и даже те же авторы первыми начали пропаганду новых идей и обвинения “европейской реакции” в развязывании мировой войны. В итоге американский сенат не ратифицировал Версальский договор и отказался вступить в Лигу наций.

Описанная идеология международных отношений и обоснование американской роли было первым продуктом Совета по внешним сношениям. Из-за позиции конгресса США, в котором доминировали “почвеннические” настроения,  на значительный промежуток времени американская внешняя политика оказалась в руках консерваторов-изоляционистов с лозунгом “подальше от Европы”. Потребовались определенные усилия, чтобы укрепить в США соответствующие круги для проведения выработанной кадрами Совета по внешним сношениям линии Хауза — Вильсона, и понадобился весь ХХ век для реализации их универсалистского замысла.

По признанию директора отдела политики и планирования Государственного департамента Ричарда Хааса, именно Совет по внешним сношениям в период изоляционизма “помог сохранить и поддержать готовность к глобальной вовлеченности некой “посвященной общины” внутри США  и “поддержать теплящийся огонек мондиализма” в период между отречением США от Лиги наций и началом Второй мировой войны.

В этот период Совет сливается с американским Институтом международных отношений. На обложке ежегодника — “Политического справочника мира” (“Political Handbook of the World”) Совет объявил себя некоммерческим, неполитическим, внепартийным научно-исследовательским обществом, которое проводит непрерывные обсуждения по рассмотрению политических, экономических и финансовых проблем Америки в международном аспекте. Эта организация “представляет собой группу людей, многие из которых имеют обширный опыт в международных вопросах и которые желают научной и беспристрастной исследовательской работой помочь развитию благоразумной внешней политики США”. Однако руководящий состав, тематика, наконец, материалы закрытых заседаний свидетельствуют, что эта структура теснейшим образом связана с финансовыми группами США, Морганами и Рокфеллерами, а также имеет прямой выход в Государственный департамент.

К концу 30-х годов роль Совета, его авторитетность как ведущей научно-исследовательской организации США по изучению международных проблем была намеренно подчеркнута во время участия на съезде научных обществ по изучению международных отношений, организованном Лигой наций в Лондоне в 1939 году. Однако его роль разработчика внешней политики США и связь с Государственным департаментом никогда не афишировалась, хотя может быть прослежена доказательно еще с довоенных времен. Более того, разработки Совета не раз служили основой для официальных внешнеполитических документов и даже текстуально совпадали с ними, причем не только американских, но и ряда стран, чья ориентация имеет важное значение для американских военно-политических планов в Европе.

Из довоенного прошлого Совета можно привести немало красноречивых примеров: его председателями были Норман Х. Дэвис, бывший также заместителем госсекретаря США, Джон Дэвис, бывший в 1924 году послом США в Англии и кандидатом в президенты США от демократической партии, который вплоть до 40-х годов являлся членом редколлегии “Форин Афферз”, Оуэн Юнг — автор репарационного плана Юнга, он же президент “Дженерал электрик”. Исайя Боумэн, член Совета, был советником президента Вудро Вильсона, тесно взаимодействуя с полковником Хаузом. Боумэн оставался членом Совета еще в середине 40-х годов, будучи членом одной из главных групп – “Территориальной”, занимавшейся планированием будущего Европы после “нацистско-большевистской войны”. Его имя всплывет в составе американской делегации в Думбартон-Окс. Г. Ф. Армстронг, председатель Совета в годы Второй мировой войны, был одновременно главным редактором “Форин Афферз”, оставаясь на этом посту еще в середине 70-х годов. Все упомянутые деятели стояли в вопросах внешней политики на однозначно враждебных к России позициях, открыто формулируемых вплоть до 22 июня 1941 г.

К началу Второй мировой войны деятельность Совета можно охарактеризовать как совмещение аналитическо-концептуальной разработки тем стратегического характера, формулирования внешнеполитических программ и документов с конкретной дипломатической деятельностью.

Работа Совета еще до войны состояла не только в подготовке важнейших стратегических документов и оценок международного положение, но и в отсылке данных материалов в распоряжение Государственного департамента. Совет по-прежнему был теснейшим образом связан с английским Королевским институтом международных отношений в Лондоне (“Chatham House”), который пересылал свои работы Совету.

На заседаниях Совета, работа которого необычайно активизировалась в периоды, готовящие или предвещающие серьезные геополитические сдвиги, всегда присутствовали и выступали с докладами представители оппозиционных или эмигрантских элит стран или территорий, важных для США, на которые они не имели возможность оказывать прямое воздействие. Советские спецслужбы и “аналитические” отделы заинтересовались деятельностью Совета, судя по всему, после смены руководства Наркомата иностранных дел.

Нарком Литвинов неслучайно считался англосаксонским лобби в советском истеблишменте, и при нем о деятельности Совета в НКИД ничего не писали. Однако М. Литвинов сам прекрасно был о ней осведомлен, так как находился в составе группы “из пяти высокопоставленных большевиков”, которая в 1929 году наносила Совету визит, после чего через некоторое время Совет рекомендовал правительству признать СССР. Редкие документы о том визите в России пока еще находятся за семью печатями, поскольку эти большевики “первого” космополитического разлива явно обещали проводить некую экономическую и политическую стратегию, приемлемую для США.

С легкой руки Литвинова, писавшего в НКИД все аналитические записки с оценками американской политики в целом и перспектив отношений с СССР, в советской довоенной историографии всегда выделялась “демократическая Америка”, более “терпимая” к большевикам. Это была сущая правда,  и в этой стратегии определенную роль играл Совет по внешним сношениям. США оказывали большевикам немалую помощь средствами и кадрами революционеров в самые ранние годы, затем договаривались с ними — параллельно со своим участием в финансировании походов Антанты. Именно США были готовы немедленно признать большевиков на удерживаемой ими небольшой части России с одновременным признанием всех самопровозглашенных территорий. Однако, когда в 1922 году та же большевистская власть сумела восстановить единство страны, США долгое время отказывались признать СССР. Вопреки своим заверениям Белому движению о незыблемости американской позиции по вопросу о безусловной необходимости сохранения Прибалтики как части России США последовательно не признавали восстановления суверенитета СССР над этими территориями. Дело было не в большевиках, а в геополитическом гиганте.

США признали СССР лишь после того, как в ходе засекреченного до сих пор визита в 1929 году в США группа из пяти высокопоставленных большевиков “отчиталась” об их дальнейших планах загадочному Совету по внешним сношениям. По словам У. Мэллори, исполнительного директора Совета, эти делегаты дали ответы, которые “удовлетворили аудиторию, состоявшую из американских банкиров, но могли бы дискредитировать этих людей дома”. Удалось установить, что одним из них был М. Литвинов, имевший давние связи в англосаксонском мире, женатый на дочери английского историка и ставший наркомом иностранных дел.

Когда чувство родства с Новым Светом испарилось, в СССР заподозрили в США геополитического соперника. Перед разведкой и аналитическими органами, по-видимому, были поставлены новые задачи. Сразу было установлено, что многие важнейшие международные инициативы в Европе и темы заседаний Совета совпадают, хотя не имеют формальной связи, а его документы и материалы появляются затем в форме официальных заявлений и документов международных и американских инициатив. Не без оснований в НКИД Совет назван “квалифицированной и солидной кухней по разработке, систематизации и подготовке не только абстрактных и перспективных проблем будущего послевоенного устройства, но и важнейших международных политических вопросов текущего оперативного порядка, некоторая часть из коих может весьма сильно затронуть интересы Советского Союза”.

С самого начала Второй мировой войны под руководством Совета по внешним сношениям эксперты работали над темами под общим названием “Изучение интересов Америки в военное и мирное время” в четырех группах: по вооружению; политическая; территориальная; финансово-экономическая. За три недели до нападения Германии на СССР с одобрения Госдепартамента группы резко интенсифицировали работу и издали ограниченным тиражом ряд “строго секретных” документов и меморандумов, посвященных послевоенному порядку в Европе и мире с особым вниманием к территориям и странам, приграничным к СССР.

Членами всех важнейших групп одновременно являлись Г. Армстронг, У. Мэллори (принимавший секретный визит Литвинова), А. Даллес и другие ключевые координирующие фигуры. Особо обращает на себя внимание целый ряд заседаний с докладами представителей эмигрантской элиты и бывших государственных деятелей Прибалтики — Литвы, Латвии и Эстонии, Польши, Венгрии, Норвегии, Чехословакии, Румынии, Югославии, Австрии. Тематика заседаний и названия докладов и меморандумов посвящены классическим темам “реальной политики” и глобальным интересам США, мало соответствующим вильсонианству и Атлантической хартии. Интересы борьбы с гитлеровской мощью требовали вовлечения СССР, его материальных и человеческих ресурсов, в войну против Германии, которую могла разгромить лишь континентальная держава, и Советский Союз приглашался в качестве союзника в борьбе против общего врага. Что же Совет по внешним сношениям?

22 августа 1941 г. СВС посвящает американской стратегии в новых условиях заседание, прагматизм которого смутил бы Талейрана и Макиавелли. Сама тема заседания “Вопросы американской политики, касающейся нацистско-большевистской войны” и перечень вариантов демонстрируют изнанку, весьма отличную от риторики официальных деклараций и обращенных ко всему миру и к СССР инициатив:

“Если большевистский режим сохранится:

а) Станет ли Америка соучастником Советской России в войне против Гитлера.

б)Должна ли Америка добиваться установления равновесия между (послевоенной) Германией и Россией путем создания независимых от них обеих буферных государств.

в) В случае нападения Японии на Приморье, должны ли тогда США вмешаться путем интервенции на Дальнем Востоке.

Если большевистский режим падет:

а) Должна ли Америка стараться восстановить большевизм в России.

б) Должны ли США по примеру Гитлера санкционировать массовое переселение народов для создания буферной зоны между Германией и Россией.

Если после большевистского режима будет установлен режим сотрудничества с Германией:

а) Должны ли США не дать возможность этому режиму установить контроль над Транссибирской железной дорогой.

б) Должна ли Америка подготовить на Дальнем Востоке противников этого режима (Китай, Япония) ( выделено мною. — Н. Н. ).

Однако самое ценное заключают в себе итоговые тезисы обсуждения:

“Военный результат этой войны решит судьбу не только большевистского режима; он может обусловить огромный процесс перегруппировки сил от Богемии до Гималаев и Персидского залива. Страницы истории открываются вновь, краски снова льются на карты.

Ключ к этому лежит в реорганизации Восточной Европы, в создании буферной зоны между тевтонами и славянами. В интересах Америки направить свои усилия на конструктивное решение этой проблемы, если только желательно предотвратить повторение войны”.

В развитие этой темы СВС провел до августа 1942 года исключительно интенсивную работу по систематизации и изучению возможностей переустройства послевоенной Европы, прежде всего ее восточной и центральной частей, и издал около 500 “строго секретных” меморандумов, ставших сразу достоянием советских ведомств. В этих меморандумах проводится тщательный смотр всех сил и стран, на которые можно было бы сделать ставку, приглашаются все эмигрантские правительства или оппозиционные группы из тех государств, которые все еще не находятся под влиянием США, а сами доклады и обсуждения проходят в специально образованной группе под названием, вполне соответствующим Атлантической хартии: “Группа по изучению мирных целей европейских наций”.

В заседаниях принимали участие А. Сметона — бывший президент Литвы, К. Р. Пушта — бывший министр иностранных дел Эстонии, А. Бильманис — “полномочный посол” Латвии в США, эрцгерцог Австрии Отто фон Габсбург, А. Грановский — президент организации по возрождению Украины, Л. Димитров — председатель “Македонской политической организации США и Канады”, представители польской эмигрантской элиты, бывшие государственные чиновники Чехословакии и Румынии, О. Яши — бывший министр национальностей Венгрии и другие. Председателем этой важнейшей группы был Г. Ф. Армстронг, членами — А. Даллес, У. Мэллори. Представленные в Совете “нации” не совпадали с государствами на официальной карте Европы до начала гитлеровской агрессии, что лишний раз позволяет трактовать Атлантическую хартию отнюдь не как требование отвергнуть результаты гитлеровских завоеваний и вернуться к положению ante bellum (до войны), а воспользовавшись этой агрессией, объявить пересмотр довоенных границ и карты Европы. Именно на эти “буферные” восточно- и центральноевропейские силы будет сделана главная ставка США в расширении НАТО в 90-е годы после краха России-СССР.

Судя по всему, еще до Пёрл-Харбора и задолго до окончания войны в США лидеры американских деловых и политических кругов через свои наиболее квалифицированные организации приступили к активной разработке планов послевоенного устройства Европы и экономического и политического присутствия в ней США.

Принято в целом считать, что окончательное стратегическое решение США “остаться” навсегда в Старом Свете и инкорпорировать роль, интересы и потенциал Западной Европы в свою глобальную стратегию, составной частью которой стало поощрение и европейской интеграции, и “единой Европы”, оформилось лишь в 1946 году. Еще в 1944 году впечатление о возможности возврата США к “изоляции”  было распространено даже в самых верхних эшелонах внешнеполитического ведомства Великобритании. Об этом свидетельствуют переписка британских эмиссаров в Европе с А. Иденом о будущем европейском устройстве, а также некоторые материалы советских архивов, показывающих, что в беседах Молотова с Бирнсом – государственным секретарем США — советская сторона выражала беспокойство возможным решением  США “замкнуться в своей скорлупе”.

Однако секретные меморандумы Совета по внешним сношениям говорят о том, что те круги, которые занимались панорамным стратегическим планированием не только внешней политики, но места США в грядущем периоде мировой истории, еще в начале войны, задолго до того, как к этому склонился Государственный департамент и конгресс, постулировали заинтересованность США в “интеграции” Европы и в универсалистских структурах, которые США должны контролировать и направлять.

Важнейшей стороной деятельности Совета стало мировоззренческое программирование специфическими методами – выработка базовых аксиом и клише в сознании научной и общественно-политической элиты через свои издания, особое место среди которых занимает журнал “Форин Афферз”. Авторитетность журналу придало не только высокое качество публикуемых аналитических материалов и статей ведущих имен американского политического и политологического сообщества. Журнал превратился в форум, на котором обкатывались внешнеполитические концепции, доктрины и инициативы, которые только что стали или вскоре должны были стать внешнеполитическим курсом США. Что было первичным – вопрос сложный.

Публикация в “Форин Афферз” делала новое имя авторитетным, а суждения, в нем высказанные, привлекали внимание как мнение, разделяемое частью государственных ведомств. Именно в журнале “Форин Афферз” в 1947 году была опубликована анонимная статья, принадлежавшая Джорджу Кеннану — “Истоки советского поведения”, где сформулирована “доктрина сдерживания” 1947 г.

В 1963 году тот же Дж. Кеннан поместил статью под названием “Полицентризм и западная политика”, где предлагалось стимулировать постепенный отход восточноевропейских участников Варшавского пакта от Москвы через формирование из них более самостоятельных центров силы. В соответствии с этой концепцией США всегда отказывались вести дело со всем блоком, чтобы не повышать наднациональную роль СССР и его влияние, и даже пошли на смягчение закона о торговле стратегическими товарами в отношении фрондирующих партнеров в Варшавском пакте. Доктрина эта действовала до ввода войск в Прагу в 1968 году.

Легковесные и исключительно идеологические комментарии по поводу очередной годовщины этих событий обошли как главный смысл этой акции со стороны СССР, так и главный итог ее для позиций СССР и международных отношений. Понимая, что Запад выжидает, пока пражская “весна” перейдет в жаркое “лето” и Прага будет готова выйти из Варшавского договора, СССР показал Западу, что готов даже ценой очевидной потери престижа в общественном мнении и антирусских настроений в самой ЧССР, ценой нарушения международного права подтвердить свой контроль над геополитической зоной ответственности, определенной не только Сталиным, но и Черчиллем и Рузвельтом, и не допустить распада военно-стратегического пространства. США, проинформированные об акции самим советским руководством, признали эту сферу, в отличие, скажем, от Афганистана, вход в который был воспринят как расширение зоны коммунистического влияния.

Крах иллюзий на отрыв поодиночке социалистических стран от СССР привел США к разрядке. Прямыми результатами ввода войск в ЧССР были договоры ФРГ и СССР 1970 года, последующие договоры ФРГ с Чехословакией об объявлении Мюнхенского сговора недействительным, визит Р. Никсона в Москву, встреча во Владивостоке, весь комплекс договоров в области ядерного разоружения, включая его фундамент – Договор о противоракетной обороне 1972 года и Протокол к нему 1974 г. Эта акция побудила Запад подтвердить в Заключительном акте Хельсинки незыблемость послевоенных границ и реалий в обмен на согласие СССР на сокращение вооружений в Европе. (С такими же целями — подтвердить свой контроль над некими ареалами — США вводили войска в Гренаду и т. д.)

В конце 60-х годов на страницах “Форин Афферз” появляется имя З. Бжезинского, которого извлек из безвестности Дэвид Рокфеллер — человек, занимающий весьма важное место в конструировании идеологии глобализма и ее институционализации. Финансово-промышленный магнат, глава одного из крупнейших банков “Чейз Манхэттен”, он являлся в течение ряда лет президентом Совета по внешним сношениям.

В деятельности Совета по внешним сношениям можно проследить ступени развития доктрины глобализации, к осуществлению которой мир нужно было подготовить. Уже в 60—70-е годы пробиваются на поверхность всходы целенаправленной работы всего ХХ века по консолидации и созданию наднациональных механизмов контроля над общемировым развитием, в которых стратегия отдельных стран была бы незаметно подчинена поставленным целям. Задача эта связана с панорамными расчетами ведущих сил Запада, которые они вели с начала века в отношении своего политического и экономического будущего. Между двумя мировыми войнами речь шла о рычагах воздействия на оформление нужного идеологического, политического и экономического облика мира, об условиях накопления экономической и финансовой мощи. Этому служили паутина Хауза — Вильсона — Ллойд-Джорджа, создание Совета по международным отношениям. В этот период были испробованы и первые международные политические и финансовые учреждения — Лига Наций и Банк международных расчетов . Созданный планом Юнга (председателем Совета в 20-е годы) якобы для решения репарационного вопроса, Банк успешно институционализировал ведущую роль в европейской политике англосаксонского финансового капитала.

После Ялты и Потсдама Запад потратил огромные ресурсы для компенсации нового соотношения сил. История плана Маршалла, интеграционных механизмов от Рима до Маастрихта, военного блока НАТО — хрестоматийна. Новым в этом процессе было не создание альянсов — традиционных форм мировой политики. Новым был их тип и уровень, ибо они не просто ограничивали, а необратимо размывали национальный политический и экономический суверенитет. Одним из первых “европейских сообществ” стало “Европейское объединение угля и стали” — сырья не только войны, но и всей экономики. Была создана военно-политическая матрица, которая задала экономическую структуру, потребности развития стран, обеспечила рост американского ВПК и ТНК, которые постепенно становились силой, оказывающей решающее воздействие на правительства стран базирования и принимающих стран, влияющей на мировую политику и экономику.

Американский Совет по внешним сношениям еще в начале войны подготовил меморандум о пан-Европе, в которой нужно было растворить и интегрировать германский потенциал, устранить дорогостоящие традиционные противоречия между германцами и романцами. Запад под эгидой США выстраивался как единое геополитическое, экономическое, военное и культурное консолидированное целое. Идеи единой Европы и постепенное превращение Европы в некое супергосударство с наднациональными институтами управления были составной частью глобальной стратегии США. Американское политическое сознание постепенно отождествляет себя с Западом в целом. В таком ассимилированном сознании утверждается мотив не просто сильнейшего, а тождества мира и себя, где остальные — провинция, не имеющая права на историческую инициативу.

По мере утраты коммунизмом всякой привлекательности для западного мира теряет свои изначальные благородные черты классический либерализм, выдвигая на смену идеалам Просвещения – суверенитету народа, равенству, универсализации прогресса — новый всемирный идеологический проект. Имя новой идеологии – глобализм, а авторы и спонсоры его — в немалой степени широкие круги, воспитанные Советом по внешним сношениям. В книге “Первая глобальная революция” А. Кинга и Б. Шнайдера, вышедшей под эгидой знаменитого Римского клуба, сказано, что началом “глобальной революции” нужно считать 1968 год. Хотя первые революционеры указаны не были, некоторые имена руководителей можно назвать достаточно уверенно. Среди них — Дэвид Рокфеллер.

Именно Совет по внешним сношениям стоял в 1968 году у истоков создания Римского клуба. Именно Д. Рокфеллер поручил З. Бжезинскому возглавить созданную также не без работы СВС Трехстороннюю комиссию, тоже своего рода клуб, объединивший в 1973 году крупнейших представителей делового и политического мира США, Западной Европы и Японии. В 1968 году З. Бжезинский писал: “Наша эпоха не просто революционная. Мы вышли в фазу новой метаморфозы всей человеческой истории. Мир стоит на пороге трансформации, которая по своим историческим и человеческим последствиям будет более драматичной, чем та, что была вызвана французской или большевистской революциями… В 2000 году признают, что Робеспьер и Ленин были мягкими реформаторами ”.

Хотя имя В. Вильсона непосредственно не увязывали с процессами в 70-е годы, именно вильсонианская пацифистская идея “мира как концепции”, которой должны быть подчинены интересы государств, и идеология “единого бесконфликтного мира” увели целое поколение политологов от изучения проблем реальной политики. Первый опыт подобных форумов и диалогов “по поиску взаимопонимания” представили американские “Think Tanks”, среди них Фонд Карнеги, американский Институт мира и, конечно, СВС. Задачей таких инициатив сам Государственный департамент называет “превентивную дипломатию”. Они служат “либо дополнением к официальным действиям США, либо заменяют их, когда официальное американское присутствие невозможно”.

“Конфликтология” абстрактных величин не предполагает сопричастности к событиям и позициям. В ней изучается не задача достижения национальных интересов, а методика их принесения в жертву абстрактным принципам, на деле же осуществляется цель не допустить резкого изменения баланса сил из-за неожиданного усиления того или иного участника или появления новой региональной супердержавы. Это закрепление и консервация сложившегося соотношения сил, в котором уже оформились лидеры. Конфликтология стала научной дисциплиной, для которой создана по всему миру сеть научных центров — Стокгольмский (СИПРИ) и Гессенский институты и аналогичный институт в Тампере (ТАПРИ). Проблемы мира и конфликтов стали темой бесчисленных международных семинаров и курсов.

Политика этих центров — заключать контракты с политологами и экспертами разных стран — cделала их научные и политические кадры подлинно космополитическими. Наконец, в международном политическом сознании легализуется само понятие глобальное управление – Global Governance, необходимость которого постепенно вводится в аксиоматику “науки о международных отношениях”. В 1995 году именно в США под таким названием начинает выходить солидное периодическое издание. Бывший директор ТАПРИ Р. Вэйринен издает в Бостоне труды о глобализации и глобальном управлении. Глобальное управление требует открытости всех обществ мира, а также определения круга избранных, обладающих правом управлять, и обоснования этого права. Из этой аксиомы следует задача подтолкнуть “закрытые общества” к преобразованию в определенном направлении, а также подготовить мир к замене основополагающих принципов международного общения: принципа суверенитета государства-нации, невмешательства и создания нового абстрактного субъекта международных отношений – “мирового сообщества”. Воспитанник СВС З. Бжезинский, ставший советником по национальной безопасности, вспоминал в мемуарах, как клише защиты прав человека в соответствии с новой стратегией вписывалось во все программы, речи, заявления, повестки, условия. Идеология примата прав человека, резко вброшенная Дж. Картером и повернувшая США от разрядки, была новой тактикой, гуманитарная интервенция в Югославии в 1999 году стала ее продуктом.

Американский СВС активно пропагандировал понятие “мирового сообщества”, хотя английский политолог Хедли Булл расшифровал, что внутри этого мирового сообщества существует некое “мировое общество” — некий ведущий, избранный и единый в своих целях и принципах “концерт”, который составляют западные страны.

Идеи глобализма в СССР были подготовлены при Н. Хрущеве, несмотря на его демагогические поношения капитализма и перенос “обострения классовой борьбы” в область соревнования двух систем. С Хрущева реанимируются универсалистские мотивации политики, идея мировой революции (в форме соревнования с капитализмом и борьбы за третий мир, поглощавшей золотой запас). Возобновляются и умелое формирование Западом экономической и политической зависимости от него СССР, направление советской экономики по экстенсивному пути, резкое увеличение экспорта сырья. Третье поколение советской партийной и административно-научной номенклатуры втягивается в орбиту Запада.

Этому служила деятельность открытых форумов подобно Римскому клубу, который провозглашал цель побудить страны мыслить глобально и “осознать мировую проблематику”. Его призывы были обращены к международным интеллектуальным силам, глобалистские подходы пропагандировались как веление времени. Первые два доклада Римскому клубу — доклад Д. Мэдоуза “Пределы роста”, изданный на 30 языках многомиллионным тиражом, и доклад Месаровича-Пестеля “Человечество на перепутье” — намеренно убеждали в неизбежной гибели мира вне механизма мирового контроля над ростом и развитием и предупреждали о невозможности всем следовать примеру развитых стран. В семидесятые годы в международном лексиконе был легализован термин мировой порядок и идея его пересмотра под эгидой мировой элиты (проект РИО) — третий доклад Римскому клубу голландского экономиста Яна Тинбергена.

Идея пересмотра мирового порядка в первую очередь направляла общественное сознание и мысль к глобализации, к поиску новых универсальных механизмов, которые бы “гармонизировали” доступ к мировым ресурсам и обеспечили новые непрямые рычаги управления мировым развитием. Хотя Западу приходилось сталкиваться с напором развивающихся стран, возмечтавших о справедливости, принятые ООН Декларация и Программа  действий по установлению нового мирового экономического порядка остались “антиимпериалистическими” иллюзиями, а вот концепция “конца суверенитета” — реальностью.

Именно в период эйфории равенства и “пересмотра несправедливого экономического порядка” строились механизмы и испытывались технологии глобального управления, формировались идеология и кадры – насчитывающая миллионы прослойка международных чиновников, переходящая из одной организации в другую и кочующая от Бангкока до Женевы. Запад выдержал все неизбежные издержки “детских” идеалистических надежд на подлинно “универсальный” глобализм и одновременно выиграл право именовать себя “мировым сообществом”. Сразу после краха СССР этот “новый субъект” международных отношений дал понять, что принцип эгалитарности и универсализма не распространяется на прогресс и развитие. Организация Зеленого креста во главе с М. Горбачевым на конференции в Рио-де-Жанейро в 1992 году уже жестко предупредила страны, что мир не может выдержать повторения бедными государствами опыта развитых, а в Киотской декларации 1993 года было уже указано, что препятствием к решению глобальных проблем являются “наши представления о национальном суверенитете”. Адепты глобализации с удовлетворением отмечают возрастание юридического статуса последующих протоколов в качестве “шага к распространяемой справедливости”.

В отличие от конфиденциальных докладов Трехсторонней комиссии, созданной по идеологии СВС, призывы к совместному решению мировых экономических проблем и “проблем человечества” прямо адресовались мировой и в немалой степени советской элите, приглашая ее стать частью этого механизма. Советская интеллектуальная и номенклатурная элита стала остро ощущать гнет своей идеологии, но не потому, что та разочаровала ее как инструмент развития собственной страны, а потому, что стала помехой для принятия в элиту мировую. Цена за место в мировой олигархии была названа в эпоху М. Горбачева.

В конце 90-х годов ХХ века Совет охватывает своим влиянием практически все важнейшие общественные институты и государственные структуры США — конгресс, Государственный департамент и министерство обороны, банки, финансовые учреждения, крупнейшие промышленные корпорации, а также важнейшие информационные агентства, электронные СМИ и печатные издания, руководство и профессуру колледжей и университетов. Из сенаторов и конгрессменов, по данным на 1998 год, среди демократов приблизительно в два-три раза больше членов СВС, Трехсторонней комиссии и Бильдербергского клуба – этих мастерских либеральной глобализации под англосаксонской эгидой, чем среди республиканцев, которые, впрочем, также изрядно представлены. В отличие от начального периода своей деятельности, Совет по внешним сношениям сегодня кажется внешне растворившимся в американском истеблишменте. Его можно сравнить с некой ложей посвященных, окормляющей американский истеблишмент идеологическими и мировоззренческими скрепами.

Итак, только самый первый, беглый взгляд на систему связи мозговых центров и американского государства рождает мнение, что американские “Think Tanks” – это инструменты выработки официальной политики США. Более внимательное рассмотрение подводит к суждению, что скорее наоборот: правительственные структуры и институты США, сама государственная стратегия Америки находятся под мощным идейным и политическим мониторингом некоего всепроникающего и вездесущего лобби, выражающего интересы идеологических, финансовых и профессиональных элит, имеющих транснациональные интересы. Оно не выступает на политической арене открыто, но через эти структуры обеспечивает преемственность своих интересов в самих США и в мире.

Деятельность американских мозговых трестов нельзя недооценивать, хотя она  и проходит в большей свой части вне объективов телекамер. Чисто американское явление, эти институты формировали не только саму политику США на протяжении 100 лет, но и отношение к этой политике как среди своих граждан, так и в мировом общественном мнении. Их деятельность во многом дополняет и подменяет работу американской дипломатии и идеологической разведки. Именно в них рождаются новые концепции и доктрины, именно они поставляют кадры и экспертизу для правительственных учреждений. Они экспортируют политические клише и вводят в оборот новые стереотипы исторического сознания.

Очевидно, что за пределами США главной ролью “Think Tanks” кроме прощупывания позиций местных элит является экспорт клише и стереотипов сознания. А это есть не что иное, как идеологическое программирование. Эти учреждения, как правило, публикуют книги, проводят семинары и конференции, причем часто в других странах, работая с местными элитами. Так, Институт У. Мондейла поспешил в “демократическую Россию” в 1991 году и устраивал семинары и банкеты для нарождающихся партий некоммунистического толка. Некоторые из очарованных гостей стали затем российскими сотрудниками в московских филиалах американских центров. Международный центр Вудро Вильсона издал на русском языке для российской элиты книгу У. Лакера — “председателя Совета международных исследований вашингтонского Центра по исследованию стратегических и международных проблем”, в которой виртуозно осуществлялась задача: развенчать СССР как главного борца против фашизма, при этом не реабилитировать фашизм, но избавить Запад от вины за него. Вторая мировая война трактовалась как война между двумя тоталитарными монстрами, а антисемитизм немцам якобы подсказали русские эмигранты.

Нынешний передел мира являет невиданный синтез империализма времен Теодора Рузвельта и мессианизма Вудро Вильсона. К слабым странам применяется сила вместе с тезисом, высмеянным еще американцем Коулмэном:  “Мы управляем вами, так как это в ваших же лучших интересах, а те, кто отказывается это понимать, представляют собой зло”. По отношению к структурным элементам системы международных отношений, прежде всего России, которая ранее была объективным препятствием для передела мира, применяется идеология глобализма. Составной ее частью является воздействие на сознание. Обывателю внушается идеал несопричастности к делам Отечества, а элите — иллюзия сопричастности к мировой олигархии и уверенность в том, что “США соответствуют высоким принципам политического порядка, превосходящего все остальные политические порядки, и новый американский империализм служит высшей моральной цели”.

Поэтому политикам и политологам, участвующим в конференциях и приемах филиалов Фонда Карнеги или Института Мондейла, принимая поощрительные похлопывания по плечу, полезно было бы иметь в виду, что, по откровенному признанию Отдела политики и планирования Государственного департамента, “в самых темных углах мира эти структуры служат глазами, ушами и мозгом Соединенных Штатов”.

Редакция журнала “Наш современник” поздравляет нашего давнего автора и доброго друга Наталию Алексеевну Нарочницкую с избранием в Государственную думу и выражает уверенность, что и в этом карманном парламенте Нарочницкая с присущим ей ораторским даром и патриотическим одушевлением будет

стойко и энергично отстаивать интересы Родины.

Владимир Чивилихин • Он не мог не летать! (Наш современник N3 2004)

ВЛАДИМИР ЧИВИЛИХИН

ОН НЕ МОГ НЕ ЛЕТАТЬ!

9 марта 2004 года исполнилось бы 70 лет первому в мире космонавту Юрию Алексеевичу Гагарину.

В связи с этим юбилеем “Наш современник” предлагает читателю размышления писателя Владимира Чивилихина о жизни и гибели Юрия Гагарина, выдержки из его бесед с людьми, знавшими Юрия, записи, сделанные посетителями места гибели Гагарина.

Владимир Алексеевич Чивилихин несколько лет собирал материал для книги об истории авиации и космонавтики. Книга не была написана, но главы из нее о В. Н. Карамзине, Н. И. Кибальчиче, К. Э. Циолковском, Ф. Цандере, Ю. Кондратюке, А. Л. Чижевском, Н. А. Морозове, Ю. Гагарине, В. Комарове, П. Беляеве органично вошли в его роман-эссе “Память”.

Публикуемый сегодня материал взят из рабочих тетрадей писателя.

27 марта 1968 года. День гибели Юрия Гагарина. Это было настолько неожиданно и нелепо, что в первый момент люди отказывались верить в то, что произошло. Люди, только начинающие вглядываться в жизнь, и люди, умудренные тяжелым опытом, — все одинаково не понимали происшедшего. Я встречал мужчин, не умеющих плакать, у которых в этот день закипала на глазах слеза, слышал рыдания подростков, которые в этот день впервые плакали, как взрослые, видел слабых по натуре женщин, которые не могли уже больше плакать и лишь скорбно сжимали губы.

Было тепло, таял снег, и солнце светило так радостно и ярко, что будто бы даже от снега исходило тепло. Всенародное горе сжало сердца болью и холодом. Весть разнеслась по планете, и миллионы людей, ощущая пустоту в груди, вывешивали траурные флаги на своих домах и воротах, миллионы людей спрашивали себя и друг друга: как, почему это случилось? Кто в этом виноват? Спрашивал об этом и я, мучился этим и я, эти вопросы не дают спокойно жить, потому что я не знаю ответов на них, и вот хочу подумать вместе с читателями об этой трагедии, о нелепом, противоестественном зигзаге судьбы, о проклятых вопросах, хотя, честно скажу, я не знаю ответов на них.

А вопросов у обыкновенных, так называемых простых людей, не имеющих отношения к авиации и космонавтике, было и есть немало. Относя к таким людям себя, я думаю по сей день: что же могло произойти? Что кроется за словами: “авиационная катастрофа во время учебного полета”? Неужели подвела материальная часть?..

Говорили, например, что полет будто бы был не служебным, тренировочным, а развлекательным, что, так сказать, состояние летчиков не позволяло им нормально вести самолет и т. д. Так не говорили люди военные, а тем более авиаторы, знающие, что ничего подобного быть просто не могло, совершенно исключалось. Под этим дымом не было не только какого-то огня, но даже малейшей искорки.

Жизнь Юрия Гагарина в последние двое-трое суток прослежена по минутам, и не было ничего такого, что говорило хотя бы о малейшем отклонении от режима военного летчика, находящегося на службе. Правда, 25 марта праздновалось в клубе Звездного городка 50-летие одного из руководителей космонавтов. После торжественного собрания в клубе состоялся товарищеский банкет. Десятки людей, хохоча, слушали острые, добродушные подначки тамады Юрия Гагарина, шутки к тостам, и видели, что в его поведении не было ни малейшего отклонения от железного режима военного летчика.

26 марта — весна! Первые перелетные птицы появились в Подмосковье.

27 марта утром — офицерская столовая, завтрак, вернулся домой за правами. Вылет. Мог ли он не летать? Говорили и потом в письмах писали, что надо было вообще не подпускать его к самолетам, любыми способами сохранить первого в мире космонавта, и совсем, мол, необязательно его под стеклянный колпак, в музей, пусть бы готовил, если он без этого не мог, молодых космонавтов, пусть бы представлял нашу космонавтику, нашу страну за рубежом и вообще где надо. В подобных аргументах есть, конечно, доля здравого смысла, однако все они рассыпаются под натиском обстоятельств реальной жизни, под напором такого характера, каким был характер Юрия Гагарина.

Мог ли он не летать? — спросим себя еще раз. Юрий был летчиком, а не допускать летчика к самолету, оторвать его от аэродрома — это все равно что не подпускать хлебороба к полю, писателя к перу и бумаге, оторвать ученого от его лаборатории, рыбака от воды. Только летчик знает это непередаваемое ощущение перед очередным полетом, когда в груди вдруг возникает теплая точка, она растет, охватывает все тело, мир видится через это трепетное состояние, руки ищут штурвал, а глаза — небо, оторвавшийся от взлетной полосы самолет — уже часть тебя самого, и только с этого момента ты действительно живешь на свете.

Мог ли он не летать? Юрий вел ответственную и большую работу в отряде космонавтов. Он должен был служить примером для тех, кто готовился в космос, в профессиональном отношении не мог им уступать. Космонавты такие же люди, и как у всех людей, у них могут быть и минуты слабости, и прихотливая непроизвольная игра самолюбий, и нормальный дух соревнования с отклонениями в соперничество, и даже такое чувство, как зависть, пусть мимолетное и редкое, но почти неизбежное, когда собирается вместе и надолго много людей. Юрий прекрасно знал, как высоко расположен центр тяжести его авторитета, и должен был предпринимать дополнительные усилия, чтобы этот авторитет не потерял устойчивости.

Мог ли он не летать? — еще раз зададим себе этот вопрос. Юрий был непременным и незаменимым соучастником любого последующего полета, точнее — инструктором и советчиком при его подготовке, одним из руководителей его проведения. Члены правительственных комиссий, главный конструктор, ученые, работники вспомогательных служб знали, как блестяще умеет Юрий ориентироваться в сложных ситуациях, ценили его способность собирать волю в кулак, если обстоятельства того требуют, быть осмотрительным и одновременно смелым, мгновенно принимающим важные решения. Кроме того, он, как никто другой, знал своих товарищей-космонавтов, и в полете голос Земли часто звучал для них голосом Юрия Гагарина. Они любили и уважали его за те качества и навыки, которыми он обладал, и понимали, что эти качества и навыки вырабатываются на земле, в буднях их общей службы.

Мог ли он не летать? Бесчисленные совещания и заседания, сессии и конференции, в которых Юрий Гагарин должен был принимать участие, долгие поездки за рубеж и в различные районы нашей страны, депутатские обязанности, огромная почта — все это отвлекало от самолета, аэродрома, космического корабля и космодрома. Он обязан был летать, чтобы держать себя в форме, чтобы не потерять за столами, на трибунах и в мягких креслах пассажирских самолетов спортивной закалки и выучки военного летчика и космонавта.

Юрий мечтал о своем новом полете в космос. У него было идеальное здоровье, большой запас времени впереди, и он собирался не только снова увидеть Землю в “глобусе” в скором будущем, но был уверен, что успеет еще совершить полет за пределы земного притяжения. Он был летчиком-космонавтом, и оторвать его от самолета — значило бы оторвать его от космического корабля. Отстранить Юрия Гагарина от полетов — значило бы умертвить в нем Юрия Гагарина.

И Юрий Гагарин летал. Летал на обычном реактивном самолете, давно вошедшем в серию, хорошо отлаженном, проверенном тысячу раз в самых сложных условиях, на самолете, обладающем высшей в нашем военно-воздушном флоте надежностью.

Условия полета Серёгина и Гагарина ничем не отличались от обычных, нормальных: небо было чистым, воздух прохладным, аэродром сухим. Весь отряд космонавтов в этот день был на летных тренировках — кто летал, кто прыгал с парашютом...

В 10 часов 18 минут 45 секунд Серёгин и Гагарин оторвались от земли и полетели в заранее обусловленную зону. Высота была около трех тысяч метров. Самолет шел по прямой, никаких бочек, штопоров и других фигур высшего пилотажа программой полета не было предусмотрено. Серёгин, профессиональный военный летчик, вел машину уверенно и спокойно. Для Гагарина вылет тоже не был в новинку — к 27 марта в этой серии полетов он налетал уже одиннадцать часов. Самолет шел над Владимирской областью, когда по радио сообщили на командный пункт, что полет проходит нормально. Это было в 10 часов 30 минут 10 секунд. Внезапно связь прервалась, и через минуту произошло непоправимое — самолет взорвался в густом лесу близ деревни Новосёлово. Руководители полета оказались последними людьми, которые слышали живой голос Юрия Гагарина.

Что произошло? Этого я не знаю. Я не знаю даже, знает ли это кто-либо другой. И как человек, не имеющий отношения к авиации, не хочу судить о причинах катастрофы, чтобы не напутать в таком важном деле, однако подумать вместе с читателем об этом трагическом событии было бы полезно, чтобы хоть немного облегчить его тяжесть.

Как неспециалист я могу основываться лишь на общеизвестных фактах, на беседах с летчиками да на собственных, скорее всего совершенно некомпетентных, предположениях. Что мы точно знаем? Самолет потерял управление в определенной точке неба и с нее круто пошел вниз. Он падал почти шестьдесят секунд до своего удара о землю. Связи с ним не было. Минута — время, более чем достаточное для того, чтобы покинуть самолет, однако летчики не катапультировались, даже не раскрыли фонарей для катапультирования.

Поставив в один ряд внезапную потерю связи, управления, довольно длительное падение самолета и гибель летчиков при взрыве на земле, можно предположить единственное — летчики на эту минуту или на значительную часть ее были без сознания, хотя прямых доказательств нет*.

Но что могло привести двух опытных воздушных асов в такое состояние? Конечно же, какой-то удар, столкновение, резкое сотрясение, взрыв. Основываться на противоречивых и неточных показаниях окрестных жителей нельзя — кто-то будто бы слышал незадолго до взрыва в лесу хлопок в небе... Столкновения с вертолетом или другим самолетом не было — это совершенно неоспоримо, однако это совсем не значит, что столкновения быть не могло в принципе. В мировой летной практике много случаев, когда причиной авиационных катастроф были столкновения с крупной птицей. Журавль, гусь, лебедь или ворон весят немного. Но сила удара такой птицы при столкновении с самолетом, летящим со сверхзвуковой скоростью, чудовищна. Этот удар может разрушить отдельные детали самолета, вызвать катастрофу. В эти дни потянули через Мещёру на север первые журавлиные, гусиные и лебединые стаи. Направление их традиционных перелетов пересекало маршрут. Этот вариант не исключён, очень даже вероятен, хотя прямых свидетельств такого удара обнаружено не было. В районе падения самолета нашли несколько мертвых лесных пташек, лежащих на снегу и в проталинах, однако они были оглушены и убиты наземным взрывом.

Причиной катастрофы мог быть также радиозонд. Метеорологи, ученые, синоптики, физики и др. запускают множество радиозондов. Несущий баллон радиозонда достигает размеров нескольких десятков кубических метров. Баллон радиозонда заполняется водородом, и, конечно же, при столкновении с таким шаром, особенно если шар заденет фонарь кабины, взрыв огромной силы неминуем и этот взрыв способен пробить стекло фонаря, оглушить летчиков. Такой же исход возможен при столкновении самолета с подвесной аппаратурой зонда. При расследовании вокруг места катастрофы был взят определенный радиус, и очерченная им окружность дала площадь, на которой самым тщательным образом был осмотрен каждый квадратный сантиметр. Все комочки земли, все листочки и хвоинки побывали в руках людей, до глубокой осени эта зона просматривалась глазами и приборами, прощупывалась пальцами и инструментом. Каждый кусочек металла, обломок стекла, каждая проволочка и заклёпка были взяты на учет. В зоне падения были обнаружены остатки тринадцати радиозондов, упавших на землю в разное время. Вероятность столкновения самолета Серёгина и Гагарина с одним из этих аппаратов мала, однако не исключается совершенно.

И еще одна возможная причина катастрофы — взрыв в кабине самолета. В истории авиации были прецеденты, хотя и чрезвычайно редко. Гидроаккумуляторы или кислородный прибор только, пожалуй, теоретически могли взорваться, надежность их необычайно высока, гарантии исключительны, хотя и нельзя утверждать, что они являются стопроцентными.

Отсутствие в яме осколков тонкого фонарного стекла, разгерметизация кабины, наступившая, как свидетельствуют уцелевшие приборы, в воздухе, говорят о том, что даже сами Серёгин и Гагарин, возможно, не успели понять, что произошло. А что могут рассказать кусочки металла, пластмассы и стекла, разбросанные вокруг ямы? Я нашел 17 кусочков оплавленного, погнутого дюраля, оплеток, обломков трубочек. Достаю их сейчас иногда из стола, сижу, думаю и снова закрываю коробочку.

Земля как своего лучшего сына могла принять его в любом своем уголке — в снежную или песчаную пустыню, в глубины океана или горную гряду, в джунгли или тайгу, в сельву и степь, в пашню и сад. А он в последнюю секунду жизни окинул взглядом русский пейзаж — и успокоился навсегда...

От города Покрова, что издревле стоит на старой Владимирке, надо брать в сторону, ехать через деревни Желудёво, Панфилово, Новосёлово, и тут совсем рядом. Непросторные поля в лесных рамах, моренные валуны по глинистым обочинам, скромные деревеньки с босоногой ребятней на улицах, влажные луговины, старые крестьянки с морщинистыми добрыми лицами и тяжелыми от вечной работы руками...

Юра видел лучшие города мира, самые современные заводы и лаборатории, он узнал высшую технику и первым из людей обозрел всю Землю, но всю жизнь у него замирало сердце, когда он бывал в исконно русских местах... Он радовался, что над каждым домом крестит небо телевизионная антенна, что на крышах теперь шифер, а коровники стоят каменные, что люди смотрят весело и независимо, но общий вид и облик этих мест такой же, каким он был тысячу лет назад.

Изменилось и небо — с него время от времени доносится рев, неведомо откуда удары, когда реактивные самолеты преодолевают звуковой барьер, белые и розовые на западе струйки высоко-высоко — следы самолетов с родного аэродрома. А в остальном небо то же — голубое, с рядками белых облаков, или пасмурное, нелётное. А то навалит блескучая туча, гремит, ярится, и этот звук сравнить не с чем, разве только с рёвом в глубине шахты, когда ракета вот-вот оторвется от Земли...

Он любил древние купола на фоне этих облаков и этого голубого неба. Жил тут когда-то странный князь Андрей. Спал он на рядне и соломе, а все богатства русской государственности обращал в каменную красоту. Владимирские храмы, храм Покрова-на-Нерли, Суздаль, Ростов Великий. И тут, неподалеку от места его упокоения, стоит прямо в лесу Андреевский погост — большой каменный храм вдали от всех деревень, вокруг него старинное лесное кладбище. Лес окружает небольшую поляну...

Юра будто бы выбирал место, куда упасть. Густой лес — ели вперемежку с березами, мягкий мох под ногами, торжественный сумрак под пологом леса.

Мы приехали сюда 7 июня 1969 года. Лес давно проснулся, был полон света и птичьего гомона. Невидимая одинокая кукушка роняла в лес свои звоны, и эхо отвечало ей. Ее голос полон глубокой грусти, а отбой почему-то радостен, как подзвонок в благовесте.

В лесу, на хлюпающей тропе, то и дело встречаются люди. Вот молодой отец несет четырехмесячную девочку, за ними мать в городских брюках, потом дед с бабкой. У деда, человека лет 60-ти, весь левый борт пиджака сияет, тяжело отвис и звенит. “Вы откуда?” — спрашиваю. “Из Загорска. Надо было Олечку Юре показать”. Пограничник молодой встретился, идет, смотрит в землю, о чем-то думает. Два каких-то парня, не то молодые рабочие, не то студенты, догоняют: “Далеко до Юры, не знаете?”

Катастрофа образовала яму глубиной 5,5 метра и в диаметре метра 4—5. Кто-то еще в прошлом году насадил по краям ямы молоденькие елочки, и они сейчас по пояс в воде, все взялись, на концах веточек светло-зеленые почки весенних иголок. Стоит большой серый камень с надписью: “Здесь будет воздвигнут монумент...” и т. д.

У места падения в этот обычный субботний день много народу. “Я из Грузии, в Певек лечу на три года. Хорошо, что заехал, не простил бы себе, если б не заехал”. “А я тут с Киржача...” В группе мужчин: “ Вот так они врезались, отвесно. Градусов 75—80. Вон те березы срезало высоко, а эти пониже”. Баба, простоволосая, с красным лицом: “А я все живу и не верю, что Гагарин погиб. Он был такой, как будто без него и не хватает чего-то. Вот не хватает, и всё...”

Всё завалено цветами вокруг. Сирень, незабудки, тюльпаны, нарциссы, венки. Под стеклом в рамке надпись о каком-то походе молодежи сюда, но подписи не видно. Под стекло, от дождей, люди кладут записки. Их десятки. Я их достал. Оказалось, что это только за два-три последних дня. Забрал их, передам в музей Звездного городка.

Анна Тимофеевна Гагарина всё время была с внучкой Наташей, дочкой младшего Юриного брата Бориса. Она стояла подле камня, шевеля губами, разбирала запись в рамке, долго оправляла цветы. Местом гибели сына она считает край ямы впереди и справа по направлению падения самолета...

Место гибели Юры непременно станет местом паломничества народного, оно уже практически стало им...

1969—1970 гг.

Здесь были комсомольцы Киржачского машиностроительного техникума. Гордимся вашим подвигом. Да будет земля вам пухом.

31 мая 1969 года в 9 ч. 15 мин. здесь была группа комсомольцев и пионеров Октябрьской средней школы Александровского района. (Двадцать девять подписей.)

31 мая 1969 г. 10 ч. 20 мин. Здесь были пионеры Першинской 8-летней школы Киржачского р-на. Мы, пионеры Першинской школы, обещаем быть достойными имени Ю. А. Гагарина и В. С. Серёгина. Гордимся славным подвигом героев. (Двадцать семь подписей.)

Здесь были учащиеся железнодорожной школы №2 Московской ж. д. Гордимся твоей жизнью и поклоняемся тебе. (Шестнадцать подписей.)

1 июня 69 г. Здесь были рабочие совхоза Титовский Орехово-Зуевского р-на. Гордимся вашим подвигом. Память о вас останется навеки в наших сердцах. (Одиннадцать подписей.)

31 мая 1969 г. Здесь были пионеры отряда имени Юрия Гагарина Крутовской 8-летней школы Петушинского р-на Владимирской области. Мы, пионеры, обещаем на этом священном месте расти достойной сменой героям космоса. (Шесть подписей.)

СЛЕД ГАГАРИНА

(Краткие интервью знакомых, записанные В. Чивилихиным)

Село Клушино стоит красиво, на бугре, а со всех сторон — низкие места, и от этого далеко отодвигается горизонт. Синяя кайма лесов вдалеке окружает просторы эти. И небо раскрыто широко, от души, в других местах не так, небо поменьше. И на вершине холма стояла церковь, тут был приход...

Немцы взорвали церковь — она была для наших ориентиром. Сейчас на месте церкви — дворец культуры.

Поля с перелесочками.

Старые яблони и большая ёлка, на которой колония грачей. Грачиный грай — вечно.

Более 200 до войны дворов.

Гагарины жили пониже, на околице, с краю села.

Прасковья Степановна из Клушино . Ох, досталось после войны. Шесть женщин пахали на себе. Норма была. Хочешь — лопатой, хочешь — на себе. Вшестером пахали. Стада еще не было. В 45-м на коровах пахали. Плачем и пашем. Голод. Крапиву, лебеду, щавель ели, прошлогоднюю картошку гнилую. “Тошнотики”.

У меня было четверо детей, и у Анны Тимофеевны — тоже четверо. Мы в полеводстве с ней. А до войны за свиньями ходили. Юра учился с моей дочерью. Гребли, косили, скирдовали, за плугом, рубанком могли. Телят пас Юра. Золотухой болели. Цыпки у всех. Дети мало болели, хотя и плохо жили. Нет ни одного дома, где не было бы детей. Детей в войну — в Германию, часть — не вернулись, умерли от голода.

Юра был крещен в Клушинской церкви. В доме — стол, лавки кругом. Самовар был, отдали Валентину в Рязань. Зоя — с 27-го, Юра — с 34-го, Борис — с 36-го.Когда немец пришел, Зою и Валентина забрали. Они сбежали — и в армию. Зоя — в госпитале, где лечили лошадей. Когда погнали немцев, то кругом горели деревни, а наша, как остров, — цела. Одна деревня не горит, потому что они из Клушина в последний момент уходили, с высоты этой, и сами боялись жечь, потому что снарядов было и мин пропасть.

5—6 марта 1943 года село освободили. Фронт был в 8 км, постоянно были перестрелки. Летели снаряды. Как начиналось — на поле уходили. Юрий, заслышав гул, поднимал голову и следил за самолетом, пока он не исчезал. Потом он увидел много самолетов — это было страшно. Немецкие самолеты.

Лунова Е. Ф., заведующая школой, и Нина Васильевна, учительница.

Первый и второй класс — в Клушино с 1943 года Юра учился. Способный был. Русский язык не любил. Во дворе была мастерская, инструмент. Юра занимался. Прихожу: почему вчера не выучил урок, сегодня тоже?

Юра: — Простите, самолет делал.

Завхоз приходит на перемене, держится за голову. “Модель спустили на меня”. Я уже знаю, кто. Пришла в класс. Юра сидел на первом ряду перед учителем.

— Кто у вас тут летчик неумелый? Кто пустил вниз самолет?

Ребята всё знали, глазели на Юру, шепчут: — Вставай.

Нехотя, медленно, припадая на сторону, вставал.

— Простите, это мой самолет.

— Приходи-ка после уроков, поговорим насчет конструкции самолета.

— Приду.

Давали школьный завтрак — 50 г хлеба с маленьким кусочком сахара. Как они ждали этого завтрака! Какие у них были глаза! Двое-трое не приходили, болели. Но их порции все равно выдавали классу.

Юра: — Нина Васильевна, тут осталось две порции, съешьте.

Была в классе самая маленькая девочка Аня. Тихонькая. Юра ее провожал. Сажали саженцы — он несет два, а Аня пустая идет. Кирпичи разбирали — цепочкой.

Юра: — Нина Васильевна, не ставьте Аню, я за нее буду два кирпича передавать.

Анечке отдал свою порцию завтрака один раз.

— Мы с Пашкой яблок утром наелись, хочешь, полезем с нами?

Животы у ребят были большие, от картошки, сами тощенькие, жилки видны на шейках. Карточки не отоваривали.

Тапочки из веревочек — чуни. Льна не было тогда. Потом, на осень и зиму — галоши, клеенные из автомобильных камер, на них надевали бурки, стеганые, ватные.

В 3-м классе — на фото — в костюмчике из материной юбки.

Сафронов С. И., командир звена Саратовского аэроклуба.

Он знал самолет, как себя. Способный мальчишка был. Первым вылетел в своей группе. Он был комсоргом отряда и тренером по баскетболу. Такого роста, но прекрасно играл в баскетбол. Живой, никогда не унывал, всегда улыбался.

Из ведомости индивидуальных оценок пилотов первоначального обучения, окончивших Саратовский областной аэроклуб 24 сентября 1955 года

Гагарин Ю. А.

Самолет Як-18                                     отлично

Мотор  М-II р                                       отлично

Самовождение                                    отлично

Аэродинамика                          отлично

НПП-52                                                отлично

Радиосвязь                                          отлично

Выводных полетов — 74, время 13 ч. 47 мин.

Контрольных полетов — 41, время 14 ч. 54 мин.

Самостоятельных полетов — 81, время 12 ч. 37 мин.

Общих полетов — 196, время 41 ч. 18 мин.

Направить в 1-е Чкаловское военное училище.

Юрий Гагарин был единственный курсант, которого приняли без экзаменов в авиационное училище за отличную теорию и практику.

Румянцев Б. А. — зам. командира полка по политчасти. Оренбург. Юра пел в хоре училища. На первых порах трудности. Нет времени читать, почистить сапоги, воротничок подшить. Тяготы — переход на военный режим с гражданки. У Юры — спортивная закалка была, он не от мамы, хотя бывает и из аэроклуба — разгильдяй.

Из характеристики: “Летать любит, летает смело и уверенно. Лётную программу усвоил хорошо. Экзамены сдал на “отлично”, матчасть самолета эксплуатирует грамотно. Училище окончил по первому разряду. Дисциплинирован, показал себя политически грамотным курсантом, делу партии и родине предан”.

Валя, жена Юрия Гагарина . Он очень легко сходился с людьми, входил в обстановку, разговаривал свободно, интересовался, чем занимаешься, чем живешь. У Юры было постоянное чувство ответственности перед собой, перед товарищами, временем.

Он советовался со мной — ехать ли на север? (После окончания училища. — Е. Ч. ) Мог остаться инструктором, мог на юг. А он — только на север, где трудно, где станешь настоящим летчиком.

Аэродром у поселка. Финские домики — на две половины. В каждой из квартир — на семью по комнате. Четыре семьи.

Юра летал ночами и в непогоду. Когда такой полет — приходил усталый. Я была там в положении и там родила. Лене было 9 месяцев, когда уехали сюда (в Звездный городок. — Е. Ч. ).

Леонов А., космонавт. 3 октября утром 1959 года увиделись впервые, проходили медкомиссию. Он улыбался, а мы не улыбались. Ходили друг за другом. За три дня узнали его жизнь, биографию. Он уже был женат, дочка Лена, а я был холостой. Посмотрели, надели форму и разъехались по частям. В марте 1960 г. приехали в Подмосковье. Здесь по-новому взглянул на Юру. Любит активное действие, где проявляется дух соревнования, фактический результат. Принципиален, не стесняется отстаивать свою точку зрения. Похоже, знает жизнь лучше, нежели некоторые его друзья. Настроение обычно немного приподнятое, окрашено юмором, полон веселья. Любимые слова — “работать” и “сильная воля”. Он всегда жил с двойной нагрузкой, с ускорением.

Евсеев Е., полковник. 1-й летчик-инструктор космонавтов.

— Кого, по-вашему, надо послать в полет первым? 60 процентов назвали Ю. Гагарина. “Хорошо переносит все испытания и тренировки, никогда не унывает, прост, скромен, надежный товарищ, гибкий ум, смел, выдержан, трудолюбив”. Другие называли Титова…

Из интервью Ю. Гагарина.

— Что можно сказать вам в эти последние минуты перед стартом? Вся моя жизнь кажется мне сейчас одним прекрасным мгновением. Всё, что прожито, что сделано прежде, было прожито и сделано ради этой минуты... Счастлив ли я, отправляясь в космический полет? Конечно, счастлив! Ведь во все времена и эпохи для людей было высшим счастьем участвовать в новых открытиях. Я говорю вам: дорогие друзья, до свиданья! Как всегда говорят люди друг другу, отправляясь в дальний путь. Как бы хотелось вас всех обнять, знакомых и незнакомых, далеких и близких!

— Хотели вы лететь первым?

— Все ребята были подготовлены не хуже меня, а может быть, и лучше. Ну, повезло, тут не моя вина. Наступил день полета. Доктора несколько сомневались, будем ли мы с Германом спать в эту ночь. И безо всякого снотворного, которое они предлагали, мы спали совершенно мертвым сном. Правда, доктора не спали, они волновались. Утром нас разбудили. Солнце вставало, были перистые облака на небе. Утро это, 12 апреля, было хорошим, солнечным утром. Врачи осмотрели, нашли, что состояние здоровья вполне удовлетворительное. В общем, все было так же, как и в обычных условиях.

Хроника

Последний провожающий через открытый люк поправил ему шлем скафандра, положил ладонь на плечо. Юра остался один, что-то потрогал левой рукой в первую же секунду, потом правой. Перчатки надел, гермошлем закрыл. “К старту готов!” — долетел голос Гагарина.

Королев:

— “Кедр”, я “Заря-один”, минутная готовность.

— “Заря-один”, я “Кедр”, вас понял.

Королев:

— Ключ на старт. Протяжка I. Продувка.

— Есть продувка.

— “Кедр”, я “Заря-один”. Зажигание!

— Я “Кедр”. Понял Вас, зажигание.

— Я “Заря-один”, желаю Вам доброго полета.

Ракета медленно пошла. Языки. Хвосты острые. Тень от ракеты медленно по земле поползла, и воздух теплый.

12 апреля 1961 года. 9 часов 7 минут по московскому времени.

— Ну, поехали!

Гром утих. Услышали голос Юрия: “Выхожу на орбиту”.

После плотных слоёв атмосферы, сброса защитного обтекателя: “Красота-то какая!”

На вопрос об одиночестве ответил Земле: “Одиночества не чувствую”.

Корабль летел, медленно вращаясь, Земля уходила и приходила, черный космос уходил и приходил в ориентатор.

За все 108 минут полета не было выхода за пределы нормальных физиологических реакций, ни одного мгновения не было патологических нарушений.

На вопрос: “Что чувствовал там?”

— Ничего не чувствовал, дело делал. На земле только почувствовал.

*   *   *

6 августа 1961 года на шестом витке Герман Титов получил телеграмму от Юры. Вот строки из нее: “Дорогой Герман! Всем сердцем с тобою. Обнимаю тебя, дружище. Крепко целую. С волнением слежу за твоим полетом. Уверен в успехе завершения твоего полета, который еще раз прославит нашу Родину, наш советский народ. До скорого свидания. Юрий Гагарин”.

Из интервью с Варварой Семеновной, мамой Вали* (в кратком переложении В. Чивилихина) .

Познакомились они на танцах. У Вали глаза с прищуром. “Презирает?” Потом понял, что она близорука. Широкий чистый лоб, карие глаза, спокойные, держится прямо, с достоинством. Сошлись характером. У Вали — такт и ум. У него — прямота, обаяние, улыбка такая, что кружилась голова, если только вспомнишь. Всё чисто в их жизни и мыслях.

*   *   *

Мать Вали Варвара Семеновна увидела его, обсуждала со всеми: “Щупленький, маленький, не могла настоящего парня найти? Сидела, сидела дома, и вот тебе, нашла!”

— Мама, это не я его нашла. Мы нашли друг друга. Мал золотник, да дорог. Откормлю.

*   *   *

Раз пошли на танцы. Валю оренбургские парни приглашают, здороваются. Юра: “Почему тебя приглашают?” — “Да знают меня”. — “Нет, — говорит Юра, — нам надо жениться, а то потеряешь тебя”.

*   *   *

Юра послал ещё до свадьбы фотографию Вали в Гжатск: “Нравится или нет?” Мать с отцом ответили: “Нравится-то нравится, а как у неё душа?” — “А душа у неё еще лучше, красивее”.

*   *   *

Варвара Семеновна: “Ты уж мою дочь не обижай, она у меня младшая, последняя”. — “Мама, вот стану я генералом, а Валя ваша генеральшей, тогда скажете”. Варвара Семеновна безнадежно махала на него рукой и смеялась вместе с ним, не в силах сдержаться.

Мария Ивановна Калашникова, старшая сестра Вали. (Спокойная, добрая, рассказывая, плачет.)

25-го был банкет в клубе, юбилей в честь 50-летия Ивана Макаровича Крышкевича. Потом Юра привел друзей. Много. Пили сухое вино у нас, говорили шёпотом — девочки спали.

26-го привез из города точилку ручную. “Марусенька, на наших ножах можно в космос ехать — не порежешься. Как будто, понимаешь, мужика нет в доме”. Долго точил на кухне ножи, что-то напевая, прикрутив точило к борту стола. Так наточил, что я потом, уже потом, долго резалась, почти каждый день резалась. И Валя резалась.

Ночь у меня была плохая. Я спала в большой комнате. Вдруг просыпаюсь от грохота ужасного. Вскакиваю. Упала отчего-то картина, висевшая на стене. Картина Алеши Леонова. Упала на часы настольные, какие-то сложные, подарочные часы, и тут же кубки. У меня ужасно разболелась голова. Юра не проснулся, он всегда очень крепко спал. Утром я говорю Леночке: “Иди, посмотри, папа проснулся?”. Он лежал и слушал приёмник. Вскочил, сбегал на зарядку. Я было взялась котлеты жарить, а он говорит — в столовке поем. Ушел. Мы с Леной засобирались в Третьяковку, в Москву. Отправили в садик Галочку. Вернулся Юра. “Эту чертову бумажку забыл”. — “Что за бумажка?” — “Да пропуск на аэродром”. Он бегом по лестнице, не стал вызывать лифт. Да, а утром я ему сказала, что упала картина. Он пришел, посмотрел. “К счастью, — говорю, — ничего не разбилось, часы целы, даже идут”. “Лучше бы разбилось, это было бы к счастью”, — сказал он.

Вечером ушел. “Пойду с Федей в гараж, повожусь”. Но вернулся довольно быстро, сказав, что завтра полет, еще 300 часов он налетать должен. Принял ванну, поел и лег.

В дверях утром, уходя, сказал, что с аэродрома поедет в Москву, в какой-то журнал, и вернется поздно.

Мы с Леночкой приехали часа в четыре. Дома, видно, никого не было. Зашла в кабинет — горит глазок большого приёмника. Это на него было непохоже, чтоб забыл выключить приёмник. Он меня всегда критиковал: “Склероз у тебя, Марусенька, транзистор забыла выключить”. А я вечно на кухне забывала выключать маленький приёмник. А тут, думаю, я тебя тоже поймала...

Вечером 27-гo слышу — машины дверцами под окнами — хлоп, хлоп, а Юры нет. Валя звонит (из больницы): “Юра приедет, пусть позвонит”. А Юра не позвонил. Это было на него непохоже. Ночь прошла плохо. Утром люди приходят, уходят, никто ничего не говорит. Вздрагиваю на звонок. “Мария Ивановна, мы должны сообщить вам, что Юрий Алексеевич вчера трагически погиб”. Я так и хлопнулась. Очнулась, всё не верю. Потом по радио сообщили. Тут и Валю привезли. Она вошла в дом, глаза огромные: “Где девочки? Где девочки? Где девочки?”...

Леонов А., космонавт.

Утро было хмурое. Я с товарищами занимался тренировочными прыжками с парашютом. Первый заход — выбросились все, на второй заход не пошли, потому что стала надвигаться низкая облачность, не знаю, ну, метров 200. В это время прошел над нами самолет. И вдруг под определенным углом, на высоте, которую мы засекли, произошел взрыв. Очень тревожно стало. Гагарин не вернулся. Прошло 20 минут, как кончилось у них топливо.

Валя, жена Юрия Гагарина.

24-го, в воскресенье, он меня “украл” из больницы в последний раз. (“Юра дважды “воровал” Валю из больницы, а вечером оттуда звонили, и он ее отвозил”, — говорила Мария Ивановна). В субботу позвонила и сказала: “Приезжай, как в тот раз”. (Рядом были сестры.)

27-го я не могла дозвониться, может быть, отключили телефон, подумала я. Утром пошла снова звонить, а меня зовут к телефону. Мороз приедет из штаба ВВС и Николаевы супруги. Думаю — что это человек не стал ничего объяснять и почему едут Николаевы?

Пошли в палату.

— Произошло несчастье.

Я всё поняла, только никак не могла поверить, что на самолете.

*   *   *

Любя Юрия Гагарина, мы помещали его своими мыслями и чувствами в тот заветный уголок души, который не хочет знать грязи жизни, в котором вечно теплится радость, счастье и надежда. Мы любили через него лучшее в себе, в нашем народе, в нашем обществе. Думая о нем, мы гордились тем, что принадлежим к человеческому роду.

...Простота, русская хватка, смелость, любовь к жизни, непоколебимое чувство совершенства, его солнечная улыбка — вот за что мы любим его. Он олицетворял в себе черты русского национального характера — склад русского ума, силу и энергию. Как Че Гевара, как Жерар Филип отразили красоту своих народов. Люди пожилые видели в нем своего сына, молодежь — лучшего своего ровесника, дети — человека, каким они хотели бы стать.

Непомерный груз славы он нес достойно.

Публикация    Е. ЧИВИЛИХИНОЙ

Мария Фомина • Псков Саввы Ямщикова (Наш современник N3 2004)

Мария ФОМИНА

Псков Саввы Ямщикова

В последние годы писать мемуары стало модно и престижно. Вариации на тему “Мой двадцатый век” заполонили книжные магазины. Авторы известные, малоизвестные и почти неизвестные спешат оповестить нас о своих судьбах, мыслях, любовях. Тем более приятно встретить в этом потоке автобиографий книгу несуетную, целью которой избрана не самореклама, а “дума о родине”.

Книга “Мой Псков” написана известным реставратором, искусствоведом, собирателем — в лучшем смысле этого слова — русского древнего и провинциального искусства Саввой Ямщиковым. Имя его еще в советские времена было хорошо знакомо не только профессионалам, но и многим любителям русской старины. Вся его жизнь — это подлинное соединение “сухой теории” искусствознания с практикой кропотливой восстановительной и охранительной работы и заботы о русской культуре.

Псков — одно из мест художественной службы Ямщикова, его патриотического служения. Недаром книгу предваряет вступительное слово Валентина Распутина. Ямщикова и Распутина роднит глубокое понимание духовных основ русского искусства, нежное и бережное отношение к его провинциальным корням.

В книге множество имен, дорогих всем ценителям отечественной культуры: Павел Корин, Игорь Грабарь, Юрий Спегальский, Семен Гейченко, иконописец Зинон, Олег Комов, Андрей Тарковский. А еще читатель узнает об удивительных жителях псковской земли наподобие настоятеля Псково-Печерского монастыря архимандрита Алипия, художника, ученика Ромадина, ветерана Великой Отечественной; или искусствоведа, директора детской библиотеки Аллы Михеевой. Внимательный читатель вдруг вспоминает вслед за автором, что Псков — это Энск из “Двух капитанов”, родной город Вениамина Каверина и Юрия Трифонова. Для тех же, кто имел радость видеть и слышать Льва Николаевича Гумилева (к числу счастливцев принадлежит и автор этих строк), особенно дорог рассказ об этом историке-поэте, своего рода осколке Серебряного века. Узнаешь от Ямщикова, что не только Гумилев был горестным “сидельцем” ГУЛАГа, но и известный специалист по русскому декоративно-прикладному искусству В. М. Василенко. По его книгам занималось не одно поколение студентов Академии художеств. Да и другие учителя Саввы Ямщикова не избежали общей доли русских людей в катастрофическом двадцатом веке. Их Ямщиков резко отделяет от авторов всевозможных “крутых маршрутов”, которые сами участвовали в сооружении лагерной системы. Автор воспоминаний нигде не утеривает нити времени: так, невольно узнаешь, что жена Павла Корина, приходившая с ним в Марфо-Мариинскую обитель, где двадцать лет проработал реставратором Савва Ямщиков, была там послушницей еще во времена великой княгини Елизаветы Федоровны.

Отдельная главка посвящена двум директорам Русского музея — Николаю Сычеву и Василию Пушкареву. Незаслуженно забытый Пушкарев, который директорствовал в Русском музее в 60-е — 70-е гг., — личность столь же пассионарная, как и сам автор мемуаров. Время его управления музеем — это период серьезного музейного строительства, когда приходилось буквально продираться сквозь колючки советского бюрократизма. В трудах Пушкарева не было и тени показушности и “гламурности” последующих новаций и пышных музейных проектов, не говоря уж о воровстве новейших времен. В книгу помещены письма и заметки об авторе Валентина Курбатова, беседа с Владимиром Бондаренко, публицистические выступления самого Ямщикова, пылкого борца с образованщиной и космополитической псевдокультурой. Ямщиков нигде не боится последней прямоты высказывания: псевдодиссидентам Евтушенко и Вознесенскому он противопоставляет подлинного борца — отца Алипия, единственного человека в России, не позволившего Хрущеву закрыть православный монастырь. Автор отвешивает полновесные пощечины по откормленным физиономиям “прорабов перестройки” и нигде — ни единым звуком — не задевает имен друзей, соратников, учителей (а что греха таить, у мемуаристов проявляются порой качества “заклятых друзей” — но не у Ямщикова). Чужда автору и постмодернистская ирония над всем и вся — тоже модная, как и сам жанр мемуаров.

Воспоминания Ямщикова — очень своевременная книга. Книга искренняя, пылкая в выражениях заслуженной любви и не менее заслуженной ненависти. Сквозь горький дым Отечества в ней проступают лики праведников, на которых стоит и Псков, и Москва, и вся наша Русская земля.

Сергей Викулов • Проступают граниты... (Наш современник N3 2004)

Сергей ВИКУЛОВ

ПРОСТУПАЮТ ГРАНИТЫ…

Стихи “окаянных лет” Ольги Фокиной

На нашей улице не праздник.

…Но я на вашу — не пойду.

Ольга Фокина

Министр культуры в Российском правительстве Михаил Ефимович Швыдкой, не зная, видимо, чем заполнить служебное время, “устроился” по совместительству телеведущим еженедельной, им же придуманной программы “Культурная революция”.

Одну из самых первых передач в рамках этой программы он “любезно” адресовал русскому народу, назвав ее “Русский фашизм страшнее немецкого”. Отклики русских людей, особенно участников войны, оскорбленных наглым заявлением министра, были опубликованы в “Советской России” и других патриотических изданиях, и я не стану повторяться. Тем более что меня задела не меньше, чем эта, следующая передача, которую венчал траурный заголовок: “Русская* литература умерла”.

Рыдать бы министру культуры по поводу столь печального известия, рвать волосы на голове, а он ликует, как полководец, одержавший великую победу; ликует, забыв, что литература — стержень культуры; сломался стержень — рухнула культура! И если Швыдкой при этом остался министром, то не культуры уже, а бескультурья.

Но это к слову…

Нам важнее понять: на каком основании министр отважился на столь громкое заявление: “Русская литература умерла”? Одно из двух: или он не знает современную русскую литературу, или знает, но не хочет, чтобы ее знал народ. Ближе к истине, думаю, второе предположение: НЕ ХОЧЕТ!

Не хочет потому, что понимает: слишком силен в ней разоблачительный, протестный пафос, звучащий порой как набат. Ему, призванному глушить такую литературу, мало уже всемогущей цензуры рублем, в результате которой книги и журналы для основной массы народа по цене стали абсолютно недоступными. И он решил впрячь в это дело в качестве пристяжного к кореннику (к экономической цензуре) еще и внушение словом: русская литература умерла, без разъяснения, конечно, почему умерла, да еще столь скоропостижно? И почему именно теперь скончалась она, родная, русская, в конце десятилетнего пребывания у власти “демократов”?

Народ наш по привычке, приобретенной в советское время, верит слову, произнесенному с “высокой колокольни”, а если оно произнесено не диктором-“тараторой”, а самим “начальством”, верит безоговорочно. И значит, цель, которую имел в виду Швыдкой, готовя эту передачу, достигнута: можно с уверенностью предсказать дальнейшее снижение тиражей книг и особенно литературно-художественных журналов. “Литература умерла, — рассудит читатель, — значит, умерли и журналы. И потому разумнее купить бутылку, чем “покойника”, пусть и в красивой обложке”. И не так-то просто доказать ему, что он обманут. Но я все-таки попытаюсь сделать это.

Сразу скажу: министр культуры, весело уложив русскую литературу в гроб, выдал желаемое за сущее.

За два-три месяца до “похорон” литературы, показанных Швыдким на всю страну, в Вологде вышел в свет* двухтомник избранных стихотворений и поэм русского поэта-современника, лауреата Государственной премии РСФСР имени М. Горького Ольги Александровны Фокиной. Два тома. Почти тысяча страниц! Есть что почитать! А главное — есть о чем подумать. О. Фокина — поэт остросоциальный, поэт-гражданин, поэт-патриот.

Откладываю все дела, погружаюсь в первый том и, с особенным пристрастием, во второй, в котором собраны, по свидетельству самой Ольги Александровны, стихи “окаянных лет” (1985—2002 гг.).

Многолюдным был русский Север перед Великой войной. И что особенно отрадно отметить — деревенские улочки, окрестные поля и леса с утра и до позднего вечера звенели детскими голосами. Из тысяч и тысяч крестьянских детей, родившихся за три-четыре года до войны, провидению угодно было избрать одного на высокую и непривычную для деревни роль Поэта, по-былинному — сказителя, певца народных свершений и утрат в труднейшие из самых трудных годы.

Этим избранником стала шустрая девчушка из глухой архангельской деревушки Корнилово. Бог наделил ее зорким, приметливым глазом, тонким чувствованием, глубоким состраданием к женщинам и старикам, взвалившим на себя и ту ношу крестьянского труда, которую бросили, уйдя на войну, мужики.

Несладко было им под той ношей.

…Через какие-то годы, когда Оля научилась уже думать стихами, припомнилась ей из той поры такая картина: мать возит на Карьке торф (архангельскую землю, прежде чем вспахать да засеять, требовалось “подкормить” хотя бы торфом). Идет она, понукая лошадку, обочь тяжело нагруженной двуколки, а дома…

Дома плачет горько, долго

На сыром тряпье дитя.

Уж не первую недельку

В доме хлеба ни куска.

И соломенная стелька

Лезет вон из-под носка…

Идет мать, пошевеливает вожжами, а в голове неотвязно одно и то же: вчера в избе “был налоговый агент”. “Карандашик сунул в руку”, — указал:

Распишись под этой “птичкой”

И вон там еще… и тут:

Завтра сдашь в сельпо яички,

А не то пойдешь под суд.

Вынь да выложь честь по чести

Мясо, шкуру от телка,

Три кило овечьей шерсти,

Триста литров молока…

Демократ-реформатор — любой из нынешних, — прочитав такое, воскликнет: “Вот он, ваш колхоз, ваша советская власть, коммуняки! Вот она, “седьмая шкура”, сдираемая с колхозника!”. И затвердит на память эти стихи, и при случае продекламирует в оправдание “реформ”, благословивших разгром колхозов, разрушивших все, что было выпестовано в деревне с расчетом на коллективный труд.

Сама же О. Фокина эти и подобные этим стихи создавала не как обличение колхозного строя, а как мужественное свидетельство о великом трудовом и нравственном подвиге деревенского люда в час, когда решалось: быть России или не быть? С полным осознанием своего высокого призвания она каждой строкой таких стихов как бы говорила миру: “А ну, кто еще способен на такое?”.

Обозревая положение дел в ненавистных “Советах”, забугорные радиоголоса сладострастно мусолили события и факты, свидетельствовавшие об ужасающей бедности победившего народа, низкой оплате труда колхозников, нехватке хлеба при изобилии — хоть залейся! — алкоголя.

Оля все это видела своими глазами. Она, как все ребята, училась “при свете дымной лучины писать первые буквы”, как все, помогала колхозу; не было такой работы, которую она не знала бы и не умела сделать. Это ее подросшими подружками была “придумана” тогда частушка, помнящаяся и теперь:

Матушка родимая,

Работа лошадиная:

Не хватает хомута

Да ременного кнута.

Не было в те годы такой беды, которую бы Оля не пережила, не перестрадала вместе с матерью, со всеми женщинами, в большинстве своем солдатскими вдовами. У них была своя песня:

Кабы не было войны —

Не была бы вдовушка.

Не узнала б столько горюшка

Моя головушка.

Тяжелый, в основном ручной, труд вдовушек при постоянной нужде не только в хлебе, но и в одежде, в тепле удивлял даже ее, девчушку, вызывал желание приласкаться к ним, порадовать сердечной отзывчивостью, послушанием. Душа ее была всклень полна этими чувствами, и они, как вода из переполненного ведра, не могли наконец не выплеснуться, не стать стихами.

И они выплеснулись. И очень рано, еще в школьные годы. И привели ее в Москву, в Литературный институт, а там умножились во много раз числом, сложились в первую, затем вторую, третью книжицы… Что было главным в этих книжицах? Мастерски выписанный, художественно-правдивый, а если одним словом — величественный, былинный образ деревенского народа, мужественно, с достоинством преодолевающего лишения долгих военных лет и разруху еще более долгих послевоенных. С достоинством и, добавлю, с верой, что придет-таки облегчение и ему: вернутся на поля лошади и трактора, отстроятся деревни и села, подобреет власть и не будет уже только командовать, как в военное время, будет советоваться с ним, с умом решать возникающие проблемы. Говоря образно, будет терпеливо растить деревце коллективизма, совсем еще молодое, но уже глубоко пустившее корни в их души.

Всего десять лет было этому деревцу, как началась война, но огненный ветер не сломил его, не повалил, оно выстояло, не засохло даже без мужиков, ушедших на фронт. Сгрудившись вокруг этого деревца, сдюжили деревенские бабы, а под их крылом спаслись от голодной смерти и дети, и старики; хватило бабам характера и сил не бросить землю в беде, не дать ей одичать.

А ведь были еще и довоенные годы. По свидетельству поэта, уже тогда крестьяне-колхозники “…всем сердцем поверили в общую радость труда”. Кто-то усомнится: “Так уж и поверили…” Да, поверили! Потому что “радость общего труда” не была для них внове. “Помочи”, “толоки” то и дело случались в деревнях: то погорельцу избу отстраивали сообща, то дружно наваливались на несжатую чью-то полоску… “Дружно — не грузно, а врозь — хоть брось”, — на таких, наверное, праздниках труда и добрососедства и родилась одна из мудрых пословиц русского народа.

После Литинститута не Архангельск приветил и приласкал талантливую землячку, а Вологда — так уж получилось, не буду вдаваться в подробности.

Еще не обжив новую, подаренную обкомом партии квартиру, Ольга Фокина выпорхнула из нее (началось лето!) и умчалась не на юг, не к Черному морю, а на север, в родную деревушку — там продолжали жить ее мама и старшие братья — их было четверо…

Великий Николай Некрасов при очередном свидании с деревней, настраиваясь на стихи, поделился с нами: “Жаден мой слух, и мой глаз любопытен”, и мы хорошо знаем, как благотворно отразилось это на его стихах, и особенно на поэме “Кому на Руси жить хорошо?”. Ольга Фокина о своем душевном состоянии по приезде в деревню с полным основанием могла бы поведать теми же словами. Остроте ее глаза и слуха можно только дивиться. Она с радостью замечает: родной колхоз идет на поправку — это были уже 60-е годы. Все слышнее гудят трактора, все веселее стучат топоры. “Ах, как строится нынче деревня!” — так начинает она одно из стихотворений тех лет. И добавляет: “Метит в плотники каждый мужик”. А результат — вот он: “Срубы, крыши желты, пахнет серой. Словно солнце на землю сошло”.

Верилось ей (а веру эту она черпала у народа), что деревня залечит наконец раны войны и начнет жить, “Как живалось когда-то давно: /Откровенно, широко и ясно, /С дружным кос перезвоном в страду, /А на отдыхе — с песней и пляской/ У полей и лугов на виду”.

Предвижу, кто-то скривит губы, прочитав эти строки: — Ха! “С песней и пляской!” А “пустопорожний трудодень”? А репрессии 37-го года?!

Что ответить на это?

Да, не во всех колхозах хватало собранного урожая, чтобы и “с государством рассчитаться”, и на трудодни колхозникам выдать, не обидев. Скупо еще рожала истощенная за четыре военных года земля.

Засыпать хлебом сусеки такого государства, как Советский Союз, было ой как нелегко. Особенно если учесть, что едоков все прибавлялось и прибавлялось. Всходили, как на дрожжах, и рабочий класс, и интеллигенция… А надо было кормить еще и армию — свою, чтобы потом не кормить чужую (такая опасность тогда была не менее реальной, чем сейчас), и бывшие бесхлебные окраины царской России… Ясно, что хлеба не хватало. А прикупить — на что? Главной заботой партии и правительства была индустриализация страны.

Ну а что касается репрессий 37-го года, то пора бы уже признать, что не все в них было так уж однозначно, как говорилось и писалось до сих пор. Из рассекреченных документов и мемуаров современников тех событий видно, что подоплека репрессий намного замысловатей и коварней*. Ясно пока одно: далеко не во всех колхозах были они, репрессии. А там, где они все-таки были, историкам предстоит еще разобраться, в чьих интересах и чьими руками они осуществлялись, ни на минуту не забывая при этом, что для одних репрессируемый (коренной) народ был в полном смысле родным, своим, а для других — чужим и даже ненавистным; был народом — “шовинистом”, “угнетателем”, “держимордой”, “погромщиком”. Чувство мести этому народу,  владевшее определенной частью высоких чинов из тогдашних карательных органов, было вполне реальным и сбрасывать его со счетов при разговоре о репрессиях 37-го года нельзя. Называть те репрессии сталинскими — и только! — это для простачков, даже резче скажу — для профанов, которых, к сожалению, не убавляется…

В 1998 году Архангельск к 60-летию Ольги Александровны Фокиной издал солидный том ее стихов (290 страниц!). Подавляющее большинство из них, как отметила сама Ольга Александровна в небольшом предисловии к изданию, были “написаны за последние десять “окаянных лет”. Здорово, видимо, отличались эти годы от предшествующих, если для определения их гражданственной и социальной сути ей, вслед за Буниным, пришлось прибегнуть к столь сильному эпитету: “окаянные”.

В чем было отличие тех лет от нынешних, “окаянных”, она достаточно ясно ответила  в том же предисловии: “Мое поколение входило в жизнь окрыленным верой в торжество любви, добра и справедливости”.

Слава Богу, отмеченных этой верой лет у поэта было больше, чем “окаянных”. Этим, думаю, и можно объяснить, что стихи, созданные в те, доперестроечные годы, резко контрастируют с опубликованными в названном сборнике, не говоря уж о двухтомнике, появившемся теперь, пятью годами позже.

Они — светлые, полные душевной теплоты и веры, те стихи. Поэта радует любая, пусть даже маленькая примета того, как выразилась сама Ольга Фокина, “справедливого” жизнеустройства. Характерным в этом смысле является стихотворение о главном в деревне доме, называемом новым, но уже ставшим обиходным словом “сельсовет”. Дом этот, как символ советской власти, люб крестьянам и почитаем ими. С какой бы докукой ни пришли они к нему, встретят и внимание, и понимание:

“На стул усадив — не на лавку, /Там будут по отчеству звать,/ И выдадут нужную справку, /И стукнут, где надо, печать…/ Довольный, почти что счастливый, /Ходатай вернется домой”…

Вернется, полон достоинства — впервые, может быть: “А как иначе! Власть-то своя, народная!”.

Гордится главным в округе домом Ольга Фокина. Она называет его “Домом Справедливости” и торжественно напоминает ему и себе: “Ведь наша Большая Дорога /Начало берет от тебя!”.

В стихотворении, помеченном 1986 годом (началась горбачевская “перестройка”), образ дороги (“Большой Дороги!”) она наполняет еще более глубоким смыслом: “Была дорога плотная /Года торена-топтана”, — так, по-некрасовски, по-народному начинает она свою  “бывальщину” о дороге. Топтана не туфельками, конечно, а тяжелыми крестьянскими сапожищами. Но вздумалось кому-то дорогу перепахать… Перепахали. И зернами засеяли… А всходов нет и нет: зёрна не принялись. “В пласт, словно в рот закушенный, /Ни корешка не пущено”. Дорога “не полем стала — выгоном”. Зрелище — более чем удручающее. И вполне понятен вздох разочарования тех, кто дорогу “торил-утаптывал”: “А говорили: выгодно!”.

Еще не прямо здесь о Большой Дороге, иносказательно. Но уже с горечью, с болью в сердце, с хорошо угадываемым упреком “пахарям”, а точнее — с ясно выраженным протестом всему, что ими, “пахарями”, делалось в стране под видом “перестройки”.

Но вот наступили трагические 90-е годы. Перепаханной оказалась не только Большая Дорога, но и великая держава. Советская власть, как выражение социалистической идеи, была разгромлена… Тяжелым камнем легло это на душу народа… И можно его понять: за короткое время — чуть больше, чем за полвека, — две неслыханно крутые социальные бури, потрясшие не только саму Россию, но и весь остальной мир. Причем вторая не продолжила дело первой, а убила его, сказав при этом народу: зря ты мужествовал, народ, жертвовал миллионами жизней — не то получилось… И потому будешь грести обратно, к тому берегу, от которого недавно отчалил — к капитализму. Не сразу поняла, а точнее — не сразу поверила и О. Фокина в то, что произошло в стране. Трудно укладывавшаяся в голове реальность случившегося, неотступные раздумья об этом привели к сравнению:

Все — на рельсы: подвиг ратный,

Совесть, честь, казна, страна.

Поезд катится обратно,

Стрелка переведена.

…Я бегу по коридору,

Рвется крик, но я молчу.

Поезд пятящийся скорый

Я застопорить хочу.

…Всею силою плеча

Жму-давлю на стоп-рычаг…

Просыпайтесь, поднимайтесь,

Выпрямляйтесь в  полный рост,

На земную твердь спускайтесь,

Убеждайтесь: всё — всерьез!

Это похоже на удар в сполошный колокол. В застенчивой когда-то деревенский девчушке, теперь зрелом поэте, вдруг прорезался, заявил о себе такой вот беспокойный государственный характер, что не подивиться ему просто нельзя. Что это — случайность? Нет, это вполне осознанный выбор, выстраданный ответ на вызов времени. В движении к нему, думаю, и родилась вот эта поэтическая формула, которую сегодня не могут не заметить другие поэты:

Имеющему голос — спеть,

Сказать — имеющему слово, —

Не подвиг, да…

Но надо сметь!

А смелость — подвига основа.

Надо сметь! Поэт О. Фокина позволила себе такую роскошь: произнести во всеуслышание слова о том, что лишило народ надежды на достойную жизнь, унизило, оскорбило его. Расколотый снова на богатых и бедных, народ оказался под властью оседлавшего российскую “птицу-тройку” доллара. От имени бедных она бросает в лицо владельцам туго набитых кошельков:

И до глубинной деревеньки

Дошел раскол и передел:

У вас всю ночь считают деньги,

Мы — без гроша и не у дел.

…Такое звезд расположенье,

Таких “указов” звездопад:

Вы — в господа, мы — в услуженье

Да на работу без зарплат.

У вас всю ночь огонь не гаснет,

У нас — ни зги во всем ряду;

На нашей улице — не праздник.

…Но я на вашу — не пойду.

Нельзя не почувствовать, сколько достоинства, непреклонности в этом “не пойду!”. И одновременно — морального превосходства над теми, кто “всю ночь считает деньги” и вдохновенней, желанней “работы” не ведает.

И еще один важный штрих к портрету поэта.

Попалось на глаза Ольге Александровне стихотворение Наума Коржавина, к тому времени уже эмигрировавшего то ли в Израиль, то ли в США. Из профессионального любопытства, не более, пробежала его глазами и удивилась: жалеет Наум русскую женщину: “Ей жить бы хотелось иначе, /Носить драгоценный наряд…” Как будто только “драгоценного наряда” и не хватает русской женщине. Нацепила бы, приколола — и была бы счастлива…

Не удивительно, что жалостный всхлип Наума О. Фокина приняла на свой счет:

Не выхвалялась,

Не выряжалась…

Тем, оказалось,

Вызвала жалость

Не испытавших

Счастья и боли,

Может быть, даже

Тысячной доли,

Что мне досталась…

Унизила поэта О. Фокину Наумова жалость — литературно-салонная, лицемерная жалость постороннего… а что касается нарядов, то это вообще не по адресу. Она знает другое счастье: не наряжаться, а сражаться (даже в рыцарских доспехах на миг себя представила, вспомнив, может быть, легендарную француженку), сражаться за лучшую народную долю, за процветание и величие Родины:

Гоже, не гоже —

Жалость отрину,

Щит не заброшу,

Латы не скину.

Славлю сраженье,

Славлю страданье!

С Правдой сближенье,

С Жизнью братанье!

Выбор более чем мужественный — жертвенный! И нашелся, конечно же, “рыцарь”, который пожалел ее и как женщину, и как поэта. Целуя ручку, сказал: “Я прошу вас, не боритесь! Не в бореньях ваша власть!”. Ответ поэта “рыцарю” еще более неуступчив и резок, и вместе с тем полон достоинства и гордости за свой выбор:

Вы, хранитель-оградитель, —

Не в обиду только будь —

Как кому, а мне вредитель:

Без борьбы? С дороги? В куть?

Ваши жесты, ваши шутки,

Из былых времен слова —

Не к минуте, парень… Дудки!

Слабой я уже была.

Вполне ясно, что сказано это не только за себя. Но и за всех сверстниц. Она хорошо знает их настроение в нынешнее, не менее грозное время, чем война. Именно этим знанием дышит стихотворение “В парке”… В целях экономии места прибегну к пересказу первой его половины… Сброшены “перестроечные” маски. Самые черные дни, завершившиеся расстрелом Верховного Совета, позади. Женщины, “былые комсомолицы”, весенним днем прогуливаются в парке, за городом. Гуляют и — такое уж нынче время — не анекдоты травят, не сплетнями пробавляются — “толкуют про политику… в хвост и в гриву “верхних” костерят”.

Поэт полностью на их стороне:

“Всю-то жизнь в трудах, а к смерти — голыми

Оказались: саван не купить…”

Их глазами, слез горючих полными,

По былому — храмы бы святить.

Потрясающая метафора! Думаю, рождена она не холодным рассудком, а горячим сердцем. Как никому другому (разве еще Николаю Благову), судьба предоставила О. Фокиной возможность постигнуть душу деревенских современниц, разделить с ними и пот, и слезы, и бабье дружество, и совсем не бабье мужество, и терпение, легендой ставшее.

Не знаю, была ли с этими женщинами в тот день сама О. Фокина. Скорее всего, была: язык, которым они говорят, нельзя сконструировать, сидя за письменным столом, — им надо владеть.

Мы прежде были люди,

А нынче — кто мы есть?

…Зато, не зная брода,

Зовет нас в воду власть,

Зато кругом свобода

Обманывать и красть.

Языку героев О. Фокиной (да и ее самой) чужды намеки, экивоки, пресловутая дипломатичность. Его стихия — прямота, эмоциональность, порой даже резкость, с какой говорят на деревенских собраниях, где каждое слово “не  в бровь, а в глаз”. О. Фокина эти собрания видела не в кино, она участвовала в них еще ребенком: дети — “бесплатное приложение” к любому деревенскому собранию. Разве не веет духом тех собраний и от этих вот строк:

Все родное — “оплошало”,

“Обнищало”, “отощало”,

То ли дело за границей:

Облизнулись, кто бывал!

А народец неезжалый

Надо вымести, пожалуй,

Иль помочь скорее спиться,

Чтоб езжалым не мешал.

Без преувеличения: язык коренной, глубинной России — главное богатство  и главное преимущество поэта Ольги Фокиной перед сонмом современных поэтесс… Еще более утверждаешься в этой мысли, когда читаешь стихотворение “Диалог”*, по теме, да и сюжету, очень близкое стихотворению “В парке”… Позволю себе пространную цитату из него в надежде, что читатель не сочтет ее здесь лишней:

Диалог

— Вот ведь, дев-то… развращают!

— Как?

— Да сексом — мужики.

И растленных возвращают

К мамам, на материки.

Дев-то, вот ведь… Матерями

Им самим уже не быть,

Честь и совесть потеряли:

Ни родить, ни полюбить!

А родить — так с водкой рядом,

Рядом с грязью — что взойдет?

От рожденья дружен с ядом,

Что уж будет за народ?

— Что ж себя не озаботят

Этой думой мужики?

— Озаботь… Они ЗАПЛОТЯТ —

И в расчете, лешаки!

Сядут в верхние палаты,

Будут думать-ПОЛАГАТЬ,

Сколь накласть себе зарплаты,

Чтоб послаще погулять…

Кто-то скажет: не о политике тут речь. Позволю не согласиться. Не просто о политике — о большой политике, где-то и кем-то хорошо продуманной. О политике, направленной на разложение молодого поколения, которому определено судьбой или спасти Россию, или исчезнуть вместе с ней.

Иногда в разговор со своим героем О. Фокина включается сама, если видит, что в данной ситуации возразить неправому, вразумить заблуждающегося — некому. Особенно если разговор не о “правильном” пиве, к примеру, а опять же о политике, исключающей, как это ни парадоксально звучит, возможность простого народа, особенно сельского, влиять на политику “царящих-правящих” (выражение поэта), требовать от них служения не кучке воров, а всему народу. Любопытно, что слишком откровенное русское слово “воров” в печати и на телевидении быстро было заменено на более благозвучное, позаимствованное у “партнеров” из-за бугра, словечко “приватизаторов”. Когда же “народ-языкотворец” (В. Маяковский) обратил его в “прихватизаторов”, то заменили и его — на “олигархов”: дескать, пока чернь разгадает, что сие означает, придумаем что-нибудь и еще…

Герой стихотворения, о котором речь пойдет ниже, очень быстро понял, что такое свалившаяся на его голову “демократия” (в Государственной думе ни одного депутата от земли — только “профессионалы” с асфальта), понял и пришел к выводу, что противостоять ей все равно что мочиться против ветра, и полностью отключился от общественной жизни, стал классическим обывателем.

— А зачем, — говорит брат, —

Груз забот на себя брать,

Если только Москва — мозг,

Остальная страна — хвост?

Не пристало: в хвосте — мысль!

Завелась — хвостану: — Брысь!

Поэт вразумляет брата:

— Рубишь — силой слепых рук,

На котором сидишь, — сук!

А своя голова где?

Брат, бравируя своим выбором, отвечает:

— А своя для других дел:

На своей шевельну мех,

Плескану первача — эх!

И без дум, без забот — спать…

Нас таких по стране — рать!

И не вешаем мы нос:

Нам велели — не с нас спрос…

…Есть копейка — скорей трать!

Жизнь проходит — чего ждать?

Услышав подобное откровение — не колхозника уже, фермера — “реформаторы”, власть имущие, подпрыгнут, наверное, от радости: именно таким они его проектировали, начиная “реформы”, — не коллективистом, а индивидуалистом, “единоличником”, безразличным ко всему, что за огорожей его двора, вдобавок — всегда “под балдой”…

А в сторону тех, кто не укладывается в их проект, продолжает держаться за колхоз — косые взгляды и даже угрозы, брань:

Красномясая черная кость,

Научились — совместно! Артельно!

Разжились, развели благодать —

Не задень! Но на то мы и волки,

Чтоб артельным артерии рвать

И кромсать травоядны холки.

О. Фокина не пренебрегла болтовней брата, помня: “Что у пьяного на языке, то у трезвого на уме”. Выслушала его — поняла: брат обижен на Москву. Для нее он “хвост”, а что думает “хвост” — безразлично даже собаке.

Но дело осложнялось еще и тем, что и для своей деревни брат теперь тоже “хвост”: колхоз-то разгромлен — опять же по подсказке “мозга”… А ведь до того, как это случилось, брат мог с любым “вопросом” прийти в правление, посидеть на общем собрании, поорать вместе со всеми на “руководство”, отвести душу в перепалке с бригадиром… А теперь что? Теперь у брата одна забава: “плеснуть на каменку” (так говорят в Вологде) и “без дум, без забот — спать”. А сон у русских мужиков и без того крепок. И вот, когда они открыли глаза — буквально остолбенели от увиденного: державы, в которой жили как за каменной стеной, нет. Она раздроблена и разграблена. Стали тыкать пальцем в тех, кто изловчился, как говорится, грабануть в обе руки, — в “прихватизаторов” типа Березовского… А тот им: не надо было спать, когда все хватали.

Бабы, тряся пустыми кошельками, с тем же упреком — на мужей. Бурные семейные сцены закипели во всех улочках и переулках… Одну из них, списанную, можно подумать, с натуры, считаю, надо представить читателям:

Жена:

Прозрела на миг

И — в слезы! И в крик!

Муж в лоб себя — хлоп

(Ладонью пока):

— Баран! Остолоп!

Все было в руках!

Мне б, дурню, не пить —

Границы крепить!

Подарков не ждать —

На Карьке пахать…

Жена (при ухвате):

— А ты — демократил!

На что, мол, нам воды

Советской свободы —

Добыли свободку

На девок! На водку!

Нате — пейте,

Сплошь — глупейте,

Чтобы бушин

Рот — по уши!..

В этой избе, как видим, прозрели оба — и муж и жена, хотя и с запозданием: “Все было в руках”… Было — и сплыло. Понимая это, вместе с народом страдает и поэт: “Угон авиалайнера — пустяк. Угон страны на современной сцене”.

Вспомнилось близкое по настроению рубцовское заклинание: “Россия, Русь! Храни себя, храни!” Но как? У Рубцова ответа нет. А без него заклинание повисает в воздухе, не побуждает к действию, а может, и к сражению, если стало явным намерение врага Россию погубить.

О. Фокина не была бы О. Фокиной, если бы не дополнила заклинание-молитву Рубцова энергичным призывом:

Россия, Русь! Храни себя сама,

И если впрямь — безвыходно и туго,

Назло врагам сплети себе кольчугу

И бейся за хоромы-терема!

Бейся, убедившись, что “твои сыны хранить тебя не могут”, бейся, не теряя надежду, что они…

Еще с повинною придут

За все перед тобою прегрешенья

И — жизнь не в жизнь без твоего прощенья! —

Стыдясь и каясь, в ноги упадут.

Придут, конечно, не все, а уж в ноги упадут — тем более… Такие, как Кох, Абрамович, и не подумают даже — поэт не обольщается на сей счет. Единственное, что они готовы сделать для России —  это положить цветы к ее изголовью…

Но тех, которые придут, “стыдясь и каясь”, верит О. Фокина, будет все-таки больше. Эта вера продиктовала  ей одно из самых сильных стихотворений (“Мы всё еще под гору…”), в котором она твердо продекларировала свою гражданственную и патриотическую позицию. Поскольку тираж сборника небольшой и едва ли выйдет какой-то частью за пределы Вологды, приведу стихотворение полностью:

*   *   *

Мы всё еще — под гору, под гору, под гору!

...Не столь, однако, низенькой высотка была,

Та, “мерзкая”, та дерзкая гора, на которую

Нас “бывшая” советская власть завела.

Мы всё еще — к низинам, к низинам, к низинам

Нисходим, ниспадаем “с проклятых” высот,

Глаза закрыв от страха и рты поразинув

Кто — в крике, кто — в надежде на жирный кусок.

Мы всё еще — лавиной, лавиной, лавиной,

Безвольным грязным оползнем скользим в “та-ра-ры”,

Вчерашние дворцы превращая в руины,

Безжалостно гася очаги и костры.

И радуется радио, и колокол звенит, и

“Всеобщечеловеки” кивают: “О’ кей!”

…Но в контурах вершин проступают граниты

Тех самых, кто не трус, не подлец, не лакей,

Не жалкая шестерка, не пьянь, не обжора,

Не лодырь, не палач, не грабитель, не вор, —

Те мраморы и кремни, алмазы которых

Безмолвно, обнаженно глядят на разор,

На глупую пылинку,

Что с криком: “Свобода!”

Летит на дно ущелья в гремучий поток:

Не горного замеса, другая порода! —

И ладно, что отпала, — какой с нее прок?

И вновь в победу верится: чем оползень шире,

Тем менее доверия глине с песком.

И деревце, как знамя на горной вершине,

Зовет к себе октябрьским багряным листком.

1995

Главная мысль стихотворения: проступают “граниты”… и даже “кремни”… Имеются в виду люди, конечно. Те самые, что в дни обманной “перестройки” растерялись, не умея понять, что надо делать: то ли свой берег укреплять, то ли плыть к другому. Да и как можно было понять, если прорабы “перестройки” насчет берега сознательно темнили, вешали на уши лапшу, тушили из всех идеологических брандспойтов едва вспыхивавший в их душах огонек тревоги, сомнения, догадки… Достаточно вспомнить шоу-зомби Кашпировского: всю страну повергал в летаргический сон!..

Но пришло время: спавшие — проснулись, темные — прозрели. О. Фокина чутко уловила перемену в мыслях этих людей и, уловив, твердо решила: она будет с ними, будет их голосом, их совестью, будет растить в их  сердцах тревогу за судьбу России, за свою судьбу.

Но какое “оружие” избрать для этого?

Раздумья на этот счет снова подвигнули к перу. Первое, что вспомнила, склонившись над бумагой, — это советы “наставников”, видимо, руководителей творческих семинаров в Литинституте и маститых критиков в журналах, советы “избирать” для стихов и поэм не “временное” (“Слава временщика долга ли? Слово временщика на час”), а “вечное”; припомнились настойчивые их внушения, мол, “…поэту земельным спорам /Надо горние предпочесть”. И еще: “Дело каждого — слышать, видеть, /Одаренного— избирать”.

Не вняла советам наставников О. Фокина. По ее мнению, и в числе “одаренных” есть просто поэты и есть поэты “озабоченные” (ее определение). Озабоченность предопределяет их выбор. Они твердо убеждены, что лирических вдохов-выдохов, рассчитанных на “гитару семиструнную”, выжимающих слезу сентиментальную, сегодня явно недостаточно. Такая поэзия устроит обывателя, но не гражданина, глубоко переживающего трагедию народа, трагедию, грозящую развалом государства.

Себя О. Фокина видит в ряду  “озабоченных”. Как бы от их имени она говорит наставникам: помним, дескать, ваши советы, помним...

…Только снова стихи у нас

Не про реки — про в реки стоки,

Не про небо — про в небо дым,

Про разбурканные дороги

К невеселым местам родным…

Про разрушенные церквушки…

И далее, не оправдываясь, а гордясь, добавляет:

И поэмы у нас “проблемны”,

И в стихах у нас “соцзаказ”.

Хорошо это или плохо, читатели ответят по-разному. Но все вместе, я думаю, они согласятся с тем, что выбор, сделанный поэтом О. Фокиной, достоин уважения. Хотя ничего неожиданного в нем и нет.

К острой, порой даже гневной публицистике в определенные исторические моменты прибегали и Пушкин (“Самовластительный злодей,/Тебя, твой род я ненавижу!..”), и Лермонтов (“Вы, жадною толпой стоящие у трона…”), и Некрасов (“Ты проснешься ль, исполненный сил?..”), и Рылеев (“Известно мне: погибель ждет/Того, кто первым восстает/На притеснителей народа…”), и Маяковский (“Пускай нам общим памятником будет/Построенный в боях социализм”), не говоря уж о Твардовском и Исаковском, не выпускавших из рук сверкающий меч публицистики все четыре года войны.

О. Фокина блестяще продолжила публицистическую традицию русской поэтической классики. Продолжила и углубила, введя в классическую поэтическую лексику разговорную крестьянскую речь, в большинстве случаев весьма остроумную и образную. Вот пример — вдобавок к тем, что были приведены выше:

И герб у нас двуглавый:

Взаимен отворот

Головок — левой, правой, —

Но общ-един живот.

На мир надежда тает:

Живот — оплот? Увы…

Похоже, не хватает

Нам третьей головы:

Обычной, человечьей,

Разумной, нехмельной…

Кто-то добавит: — Ну, положим, не хватает… Так ведь есть еще Дума… — Знаем, есть, — как бы отвечает за своего героя поэт. — Но кто в Думе-то? С “суконным рылом” — никого. В основном — “белая кость”, “предприниматели”…  Всечеловеки! Иные даже с двойным гражданством. И каждый — оттуда, сверху — только что не орет:

Чернь, не суйся с советами!

Сгинь, крестьяне-рабочие,

Чугуны прокопченные,

В дорогой вашей вотчине

Мы одни — золоченые,

Мы одни — элитарные,

Мы одни – родословные,

Остальные — бездарные.

Тревожно на душе у поэта от столь непривычной яви. В другом стихотворении тревога эта вылилась уже в трагический вывод: “А государство валится с  пугающей поспешностью,/А “демократы” хвалятся…”.

Хвалятся… Но и за этой похвальбой поэт различает подлинное их лицо:

Ах, антисозидатели,

Ах, “прав-свобод” приверженцы,

Ах, от Отчизны-матери

В ее несчастье беженцы.

Суровый упрек, но кто скажет, что несправедливый?

Убежали тысячи, не оглянувшись даже, без малейшей благодарности державе за дипломы, звания, “нажитые” состояния… В народе можно было услышать: — Для того, видно, и сделали “перестройку”, чтобы можно было свободно уехать, прихватив с собой капиталы, а не понравится — и вернуться. Жалеет ли народ об убегающих согражданах? Да нет — по свидетельству поэта, презирает. В душе у него вполне сложившееся мнение о них:

Вы же: “нет у вас родины”,

Вы же: “нет вам изгнания”.

Собирайтесь да кучкайтесь,

Поднимайтесь хоть на небо

И небесными тучками

Уплывайте куда-нибудь.

В один из поздних октябрьских дней, для Архангельска уже предзимних, Ольге Александровне довелось, стоя на берегу Северной Двины, наблюдать грустную картину: в результате рано ударивших заморозков в лед намертво вмерзли плоты. Представилось: весной, в дни ледохода “Изотрет их, измочалит между льдинами,/Не бывать им больше плотными, плотам”. Мысль эта всколыхнула жившую с некоторых пор в ее душе боль за судьбу народа, само собой родилось сравнение:

Замороженный в Двине-родимой-Северной,

Осужденный на рассеяние, плот,

То не ты ли — без надежд на воскресение, —

Трудовой, властями преданный народ.

Впечатляющее сравнение. А в следующем стихотворении об этом же, но с еще большей душевной болью: “В государстве, на лом назначенном,/Остановлен, остыл мотор”. Редко столь пессимистическое настроение овладевало поэтом в те годы, но, как видим, случалось, хотя она старалась не позволять себе подобной слабости, пусть даже минутной, собирала, растила в душе волю к борьбе, к сопротивлению. При этом иронизируя над теми, кто эту волю утратил, и единственно возможной позой при новой власти считает стояние на коленях с протянутой “Христа ради” рукой.

В храмах мольбы: — Господи, помилуй!

В школах слезы: — Власть, подай за труд!

А крестьяне вскидывают вилы —

В бой с навозом фермерно идут.

А шахтеры дружно голодают…

Мольбы… слезы… голодовки… А если бой — так только с навозом… Да и зачем он, бой? Выгоднее извернуться, притереться к начальству, устроиться подле… Таких поэт откровенно презирает:

А ты уже, друже, похоже, угодлив!

Умеешь моститься не рядом, а подле.

…Ведь “подле” на подлинность как-то не тянет,

Все мнится, что подлость из “подле” проглянет.

Человек, оставшийся самим собою, не утративший чувства чести, при виде всего этого возмутится: — И это народ-победитель?! “Самый непокорный” народ на земле, как написал о нем сразу после войны один испуганный его великим ратным подвигом американец?! Возмутится — и будет прав.

Сама же О. Фокина, из присущей ей деликатности, не могла позволить себе прямых упреков народу. Она привела в пример ему “тетушку-свет Ангелину” — женщину, так сказать, с характером, может быть, соседку из родной деревни. “Памятны твои восстанья/Супротив народных бед”, — так она начинает свой рассказ о тетушке. — “Ругиванось на собраньях, /Бегивано в сельсовет…/ Т р е б о в а л а — не просила”… — такой вот была она, Ангелина, при советской власти. А при теперешней? Да все такая же! Своему поэту при встрече в первую очередь о том, что наболело:

— Нынешни завозгудали:

“Старое пора на слом!”

Ох как я схлестнулась даве

С этаким одним “орлом”!

Робкие, мол, наши души!

Рыбья (то ли рабья?) кровь!

Трепанула я “орлушу”.

Хвост-то вырастет ли вновь?

Нравится О. Фокиной характер тетушки Ангелины. Она не могла не увидеть в ней потомка тех русских деревенских женщин, которыми восхищался еще Некрасов: “Коня на скаку остановит,/В горящую избу войдет…”.

Но не будет преувеличением сказать, что и сама она под стать некрасовским женщинам. Стихи ее, созданные в “окаянные годы”, не меньший подвиг — и нравственный, и гражданский, — чем подвиг деревенской бабы, отважившейся броситься в огонь, чтобы спасти кого-то или что-то. Даже больший, потому что перед нею полыхала огнем уже не одна изба, а вся Россия, полыхала огнем предательств, лжи, воровства, кровавых разборок. Бросившись в огонь этой “большой избы”, она знает, ЧТО надо спасти в первую очередь, ЧЕМУ не дать сгореть — это любви к Родине, национальному достоинству народа, мужеству и вере его в свои силы. Такая задача по плечу только сильному характеру. О. Фокина таким характером обладает. Осознавая себя поэтом Великой России, она не намерена молча сносить унижение ее народа нищетой, оскорбление русофобией. “Орлуши” и “орлы”, гнездящиеся в правительстве и в Думе, отнюдь не господа для нее, как и она для них не “быдло”, не “чернь” презренная, и потому в разговоре с ними церемониться она не намерена:

Загнавши лошадь явно не туда,

Замордовав ее и обескормив,

Извольте бросить вожжи, господа,

Вам ничего не остается кроме.

…Забудьте зуд размахивать кнутом,

Не претендуйте больше на господство.

Язык, каким это сказано — и словарным составом, и образностью, — очень близок к языку тетушки Ангелины. Разница в одном: тетушка видит все и судит обо всем с высоты, так сказать, птичьего полета, и взгляд ее простирается не дальше деревенской околицы; у поэта О. Фокиной полет высокий, почти космический, и видит она не только родной русский Север — всю Россию и даже шире, и мыслит обо всем, как принято говорить в таких случаях, по-крупному, масштабно, потому что болеет не только за свою деревню, свой край — за всю страну. Приведу в подтверждение сказанному стихотворение, написанное в 1993 году — чем “славен” этот год, читатель наверняка помнит.

*   *   *

Капиталии всех стран, соединяйтесь!

Пролетарии, а вы — на дно спускайтесь, —

Не про бедного: держаться на плаву!

Продырявлен, пролетарии, ваш парус,

Ваше спаянное братство — пораспалось,

Вам осталось — погибать по одному.

Пролетарии всех стран, вы проглядели:

Смят Союз и раскувалданы артели!

Человек для человека снова — волк.

Вы посулам и посылкам обрадели,

Вы забыли

В спекуляциях

О деле,

И в войну преображается раскол.

Пролетарии всех стран, дожить готовясь,

Выворачивай карман, в котором совесть,

И вышвыривай ее, как лишний груз.

Вся духовность — на изъятие — под опись!

Воровская,

А не нравственная

Доблесть

Ныне правящим приятственна на вкус.

Пролетарии всех стран, вы, словно крабы,

В норы пятитесь — больны, унылы, слабы,

С думой ноющей: “как выть бы заморить?”

И ухватки, и повадки снова — рабьи!

Пролетарии всех стран, а Ленин прав был:

Вам его придется заново открыть!

Поразительна глубина суждений поэта О. Фокиной о самых болевых точках современности. Казалось бы, откуда у нее все это? Живет в провинции, в столице бывает по случаю (дорого), в телевизионных посиделках Шустера (“главного” ограничителя “Свободы слова”), Познера, Швыдкого, Сванидзе, Бермана не участвует (не приглашают: фамилия странная), по заграницам не шастает, самых многотиражных (и самых сексуальных) газет “КП” и “МК” не читает, а все, что происходит в стране, знает (и понимает!). Из каких источников черпает она это знание? Кто ее мудрый собеседник?

Отвечу без колебаний: народ! Она живет  в  н е м  — это больше, чем  р я д о м  с ним, — думает, гневается, радуется на одной с ним волне; на все, что происходит в “верхах”, глядит его глазами, все меряет его мерой. Народ для нее, если выразиться по-современному, — главный канал вещания, одновременно — ее толковый словарь, ее энциклопедия; ну а если по-старому — неисчерпаемый кладезь мудрости, красоты и образности языка, сюжетов, тем, характеров.

Какие идеи, события нашли отражение в ее стихах? Стопроцентно — те, которые не миновали сердце народа, отозвались болью в нем, — к сожалению, пока только  б о л ь ю. В этом смысле — каждое стихотворение О. Фокиной — частица народного сознания и, значит, понимания или непонимания им того, что происходит в жизни.

Поэзия О. Фокиной в самом высоком смысле национальна, потому что народна. Тот, кто захочет понять, что это значит, пусть, закрыв ее книгу, перевернет страницу-другую Мандельштама ли, Пастернака ли, Бродского ли — все равно…

Сделать это совсем не трудно: собрания их сочинений — на полках всех библиотек — сними, сдуй пыль и наслаждайся…

И постигай!

Наши потомки, если они захотят узнать, какими мы были, почему в те или другие годы поступали так, а не иначе, не минуют книг Ольги Фокиной… Добавлю: как и “озабоченных” ее современников — поэтов Евгения Нефедова, Игоря Ляпина, Леонида Корнилова, Станислава Куняева, Марины Струковой, исповедующих те же творческие принципы, что и она — поэт Ольга Александровна Фокина. Русским читателям еще предстоит открыть этих поэтов, но уже при другом министре культуры, который случайно обнаружит, что русская литература, вопреки заявлению Швыдкого, все-таки жива!..

Станислав Куняев • Крупнозернистая жизнь (Наш современник N3 2004)

Станислав Куняев

Крупнозернистая жизнь

*   *   *

История человечества устроена так, что после любой великой революции новая молодая власть сводит с прежней эпохой безжалостные счеты — политические, экономические, нравственные, культурные…

Новый порядок вещей всегда утверждается в умах и сердцах одновременно с искоренением и очернением прежнего уклада. Однако после того, как проносится девятый вал разрушения, неизбежно наступает время, когда очередным хозяевам жизни приходится кое-что брать из старого миропорядка, с чем-то примириться, что-то реставрировать… И лишь в нашей “криминальной революции” за все пятнадцать лет её развития было вылито на прошедшее семидесятилетие столько клеветы и лжи, было сочинено такое количество фальсификаций и подлогов, что ничего подобного во всей мировой истории припомнить невозможно. Впрочем, всё понятно: чем крупнее масштабы ренегатства — тем выше градус ненависти к порядку вещей, которому ренегаты в прежние времена ревностно служили. В исторической науке этот “комплекс Талейрана” хорошо известен.

А потому некоторые особенно ценные крупицы истины о прошлом надежнее всего черпать не из сочинений нынешних историков, социологов, экономистов и прочего обслуживающего персонала, но из судеб и творчества талантливых людей, которые в советскую эпоху подвергались преследованиям, сидели в лагерях, жили в ссылках, лишались гражданских прав… Они лишний раз не похвалят время. Их слова не подольстят сильным мира сего, они не будут выслуживаться и изменять своему призванию за чечевичную похлебку.

Я попытаюсь восстановить некоторые особенности Советской цивилизации, вглядываясь в судьбы и творчество Осипа Мандельштама (две ссылки, арест и смерть в лагере), Николая Заболоцкого (семь лет тюрем, лагерей, ссылок), Даниила Андреева (двадцать пять лет тюремного заключения, из которых отсидел десять).

Все они выдающиеся поэты сталинской эпохи, а ведь Ярослав Смеляков — сам трижды получавший срока — как-то написал: “Ежели поэты врут — больше жить не можно…” Почему я выбрал их? Потому что для многих идеологов и “политтехнологов” нынешней власти, читателей, ими обманутых, и просто доверчивых наших телепотребителей ссылки на имена Твардовского, Шолохова, Алексея Толстого, Максима Горького, Леонида Леонова мало что значат. В их глазах они, в лучшем случае, всего лишь навсего талантливые “слуги режима”. А нам сейчас страдальцев подавай, жертв политических репрессий, диссидентов… Ну что же. Поговорим о них.

1. “Я сердцем виноват…”

С миром державным я был лишь ребячески связан.

Устриц боялся и на гвардейцев глядел исподлобья,

И ни крупицей души я ему не обязан,

Как я ни мучил себя по чужому подобью, —

написал о себе Осип Мандельштам в 1931 году. И верно. Первую половину жизни бывший акмеист, баловень судьбы, инфантильный любимец Аполлона, жил в мире ветхозаветных сюжетов, царскосельских вольных забав, в мире античных теней и призраков средневековья, в пространствах Валгаллы, развалинах Акрополя, на холмах Рима, в обществе Оссиана и Баха, Лорелеи и Персефоны. Он действительно ничем “не был обязан” державному миру, сторонился его и разве что в революционное лихолетье с 1918 по 1923 год написал несколько стихотворений, в которых присутствовал шум времени: “Сумерки свободы”, “Феодосия”, “В Петербурге мы сойдемся снова...”, “1 января 1924”, стихи о Петрополе…

Настоящее гражданское возмужание пришло к нему позже, на грозном рубеже 20-х и 30-х годов. Кульминационными и роковыми мгновениями в его жизни были те, когда в 1933 году он написал и прочитал собеседникам стихотворный памфлет “Мы живем, под собою не чуя страны”. Это был необратимый шаг на территорию державного мира, резко изменивший всю дальнейшую судьбу поэта, после чего связь с державным миром стала осью его творчества. Во время подневольных поездок на Урал и обратно, а потом в Воронеж, он, который раньше “на гвардейцев глядел исподлобья”, цепко вглядывался в лица “белозубых ребят из железных ворот ГПУ” , неожиданно для себя открывал, что любит “шинель красноармейской складки” , и хотя с долей иронии, но понимал простую историческую истину: “чтобы Пушкина чудный товар не пошел по рукам дармоедов, грамотеет в шинелях с наганами племя пушкиноведов”. Не мешает вспомнить, что эти строки были написаны в преддверии столетия со дня гибели Пушкина, которое вскоре прокатилось по стране как государственно-всенародные торжества, как чудесное освобождение поэта от идеологического, русофобского глумления с классовых позиций, длившееся над ним почти два десятилетия. И, конечно же, Мандельштам был признателен сталинской эпохе за это.

Неведомые дотоле картины жизни открывались ему во время его невольных путешествий на Каму, через Чердынь, Соликамск, Свердловск под присмотром “белозубых ребят”. Вот как рассказывает об этом Надежда Мандельштам в своих воспоминаниях:

“Ночи уже были белые, и перед нами мелькали уральские леса, станции и холмы. Дорога была проложена в густом лесу, и О. М. не отрываясь смотрел в осень всю ночь напролет… Мы ехали в переполненных вагонах и на пароходах, сидели на шумных, кишащих народом вокзалах…”.

“В дорогу я захватила томик Пушкина, и О. Э. читал “Цыган” вслух своим конвоирам”.

“В Соликамске нас посадили на грузовик, чтобы с вокзала отвезти на пристань. Ехали лесной просекой. Грузовик был переполнен рабочими”.

В сущности поэт, дитя дореволюционного Петербурга и нэповской Москвы, лишь в середине 30-х годов впервые увидел просторы глубинной России и услышал шум взбаламученного людского моря раскулаченных крестьян и подневольных переселенцев.

Нет худа без добра. Благодаря массе лишений, высыпавшихся на него словно из ящика Пандоры, он наконец-то познал внезапно явленный ему облик Родины, её мощь и бесконечность, с ужасом и восторгом вгляделся в разливы великих рек, “подобные морям”, в “хвойное мясо” лесов, отражающихся в водах Камы… И самое главное — в лицо простонародья:

Как люб мне натугой живущий,

Столетьем считающий год,

Рожающий, спящий, орущий,

К земле пригвождённый народ.

С начала 30-х годов Мандельштам осознает, что наступило особое время, когда история сгущается, когда в недели и месяцы совершается столько событий, сколько в иные времена не совершалось за десятилетия. Это осознание — случайно или закономерно — совпало со знаменитыми словами Сталина, сказанными им в 1931 году: “Мы отстали от передовых стран на 50—100 лет. Мы должны пробежать это расстояние в десять лет. Либо мы сделаем это, либо нас сомнут”.

В то же время Осип Эмильевич “почти по-маяковски” определил свою новую сверхзадачу. Он уже далеко ушел от своих прежних убеждений, выраженных в словах: “Нет, никогда ничей я не был современник”. Как бы возражая “прежнему” Мандельштаму, поэт в 1931 году пишет:

Пора вам знать, я тоже современник,

Я человек эпохи Москвошвея, —

Смотрите, как на мне топорщится пиджак,

Как я ступать и говорить умею!

Попробуйте меня от века оторвать, —

Ручаюсь вам: себе свернёте шею.

Последний раз в 1931 году поэт иронически-печально попрощался с прошлой жизнью, с “военными астрами” , с “барской шубой”, с “маслом парижских картин” и “рыжей спесью англичанок” , отряхнул со своих ног остатки акмеистической пыли и шагнул навстречу грозной судьбе, чтобы чувствовать себя не попутчиком, не небожителем, а летописцем эпохи и даже соучастником стремительного хода истории. Любимым его словом в стихах становится эпитет “крупный” и его разнообразные синонимы — “да будет жизнь крупна”, “для укрупненных губ, для укреплённой ласки”, “и вы, часов кремлёвские бои, — язык пространства, сжатого до точки”, “и не ограблен я, и не надломлен, но только что всего переогромлен”.

Укрупнение жизни для поэтов эпохи строительства советской цивилизации, поиски “крупнозернистого добра” были общей целью, к которой каждый из них шел по-своему.

Я стал не большим, а огромным,

Попробуй тягаться со мной,

Как башни Терпения, домны

Стоят за моею спиной.

Это Ярослав Смеляков, остро чувствовавший непомерную тяжесть строительства башен Терпения.

Для Бориса Пастернака величие социализма олицетворялось в эпически-былинном образе Сталина, и то, что стихи о нем были написаны и напечатаны в 1936 году (после ареста и ссылки Мандельштама!), лишний раз свидетельст-вует о фанатичной вере поэта в величие вождя:

А в те же дни на расстоянье,

За древней каменной стеной,

Живет не человек — деянье,

Поступок ростом в шар земной.

В поисках Мандельштама не было самоуверенной гордыни, свойственной Пастернаку, ощущавшему себя одним из полюсов “двухголосной фуги”, — вторым полюсом был “гений поступка” — человек, живший за стенами Кремля. Он с большей осторожностью, нежели Пастернак и Смеляков, искал свое скромное место летописца в “буднях великих строек”. Спрашивал сам себя, размышлял, сомневался:

Ужели я предам позорному злословью —

Вновь пахнет яблоком мороз —

Присягу чудную четвертому сословью

И клятвы, крупные до слез?

(Поскольку стихотворение написано в 1924 году, иные литературоведы считают, что речь идет о сталинской клятве над гробом Ленина.)

Чур, не просить, не жаловаться! Цыц!

Не хныкать — для того ли разночинцы

Рассохлые топтали сапоги, чтоб я теперь их предал?

Поэту, вышедшему из семьи еврея-торговца, естественнее всего было представлять себя как разночинца, человека четвертого сословия. Хотя до революции он был одним из любимцев дореволюционной поэтической богемы, это не помешало ему, а скорее помогло принять как должное аскетический быт времен гражданской войны, коллективизации, карточной системы и коммуналок.

Он, конечно, знал стихи Пастернака о Сталине, написанные в 1935 году:

Я понял: всё живо.

Векам не пропасть,

И жизнь без наживы —

Завидная часть.

Жизнь без наживы! Подобное состояние для Осипа Эмильевича, порвавшего еще в юности с “хаосом иудейским”, с культом золотого тельца, ушедшего в русскую бескорыстную литературную жизнь, было вполне естественным. Дальше естественность продолжалась сама собой: безбытные скитания по пространствам гражданской войны, поиски казенного или съемного жилья, корзина с немудреным скарбом, пачка папирос да стопка писчей бумаги на столе, крепкий чай да томик Данта под рукой — вот и всё, чем без ропота довольствовался этот пролетарий умственного труда.

Да и все его знаменитые собратья были такими же, вспомним хотя бы Есенина:

Да, богат я. Богат с излишком —

Был цилиндр, а теперь его нет,

Лишь осталась одна манишка

С модной парой избитых штиблет.

А Марина Цветаева, черпавшая из своей бедности целые пригоршни вдохновения:

И за сим, упредив заране,

Что меж мной и тобою — мили!

Что себя причисляю к рвани,

Что честно моё место в мире...

Она открыто объявляла, что “любит богатых” за “растерянную повадку из кармана и вновь к карману” , “и за то, что их в рай не впустят, и за то, что в глаза не смотрят” , и еще “за какой-то их взгляд собачий”…

А Владимир Маяковский, которому, хотя он и зарабатывал хорошие гонорары для содержания бриковской компашки, на деле была нужна лишь коммунальная комнатушка в Лубянском проезде, его рабочий угол, где он смежил очи и где написал:

Мне и рубля

не накопили строчки,

Краснодеревщики

не слали мебель на дом,

И кроме

свежевымытой сорочки,

Скажу по совести —

мне ничего не надо.

“Жизнь без наживы”, русско-советское бессребреничество были по душе Мандельштаму. За небольшими исключениями, без которых история не обходится, это был общий стиль эпохи, в которой даже люди высшей власти довольствовались аскетическим бытом.

“Квартиры, в которые вожди революции въехали после того, как советское правительство перебралось из Петрограда в Москву, были довольно невзрачные, с низкими потолками, маленькими комнатами, обставленные старой мебелью, оставшейся ещё от дореволюционных времен. Тогда эти квартиры занимала прислуга, поддерживавшая на должном уровне царские апартаменты в Кремле”.

(Из воспоминаний личного переводчика Сталина В. Бережкова)

Или еще один отрывок из той же книги, чтобы сравнить обеды высшей советской знати на даче у вождя с нынешними фуршетами и презентациями: “Обед был очень простой. На первое густой украинский борщ, на второе хорошо приготовленная гречневая каша и много отварного мяса. На третье компот и фрукты”.

И это на приеме у владыки полумира! Что же было говорить о бедных поэтах!

“За спиной обиженный хозяин бродит в русских сапогах”, — сказано поэтом о воронежском съемном жилье, где рядом “нищенка подруга” , где приходится спать, “укрывшись рыбьим мехом” , а потом, когда тебе предлагают съехать, — “завязать корзину до зари” … Ничего своего — “полночный ключик от чужой квартиры” , выходя из которой ты можешь “в роскошной бедности, в могучей нищете” утешаться “величием равнин и мглой, и холодом, и вьюгой …”.

Но ведь в подобной же безбытности в то время жили и Анна Ахматова, и Павел Васильев, и Ярослав Смеляков, и Николай Клюев. Однако сознание того, что он живет во времена “сотворения” нового мира, для Мандельштама искупало все неудобства и несуразицы жизни. Знаменитые в то время слова Пастернака:

Напрасно в дни Великого Совета,

Где высшей страсти отданы места, —

Оставлена вакансия поэта.

Она опасна, если не пуста —

не были истиной для Осипа Эмильевича. Да, вакансия опасна. Но пустой — быть не может. Какой соблазн стать летописцем “дней Великого Совета”, “крупнозернистой жизни”, “большого стиля”! Он, в отличие от поверхностно-революционного Бориса Леонидовича, был человеком глубокой культуры и в 30-е годы с “лихорадочной радостью” ищет и находит сходство великих цивилизаций с цивилизацией, возникающей у него на глазах. Потому-то в его стихах возникают образы Гомера, Эсхила, Софокла, Данте, Ариосто. У каждой великой эпохи был свой великий летописец, и кто знает, может быть, именно ему подарит судьба счастье стать в их ряд! Жизнь обретала смысл. Лишь бы убедиться в громадности всего, что происходит вокруг, в подлинности того, что поэт называет “укрупнением” жизни:

Я хочу, чтоб мыслящее тело

Превратилось в улицу, в страну.

Такими гиперболами, модными разве что в первые годы революции — вспомним хотя бы “150 миллионов” Маяковского, — в 30-е годы не распоряжался никто. И даже звуковой символ любой тогдашней стройки — гудок, заводской ли, паровозный, воспринимается поэтом как нечто мифологическое, былинное, как трубный глас, не просто призывающий идти на работу, но утверждающий вершину тысячелетней истории страны:

Гудок за власть ночных трудов,

Садко заводов и садов,

Гуди протяжно в глубь веков,

Гудок советских городов.

(декабрь 1936)

А средняя по русским меркам Воронежская область в мандельштамовской “системе укрупнения” жизни становится чуть ли не материком, расположенным в центре мира:

Эта область в темноводье,

Хляби хлеба, гроз ведро

Не дворянское угодье —

Океанское ядро.

Я люблю её рисунок —

Он на Африку похож...

Но не только “рисунок” Воронежской области полюбил в те годы опальный, ссыльный поэт.

Известный литературовед Михаил Гаспаров, вместе с которым я поступал на филфак МГУ ещё в сталинское время (1952 г.), опубликовал в 1996 году работу: “О. Мандельштам. Гражданская лирика 1937 года”. В ней мой однокашник, кстати, человек весьма либеральных взглядов, добросовестно изучил “сталинские” стихи поэта, написанные с 1935 по 1937 год, буквально “осязая” движение его мысли, и сделал честный вывод, что “ни приспособленчества, ни насилия над собой в этом движении нет”.

Да, в стихотворении 1933 года, когда голод, как следствие принудительной коллективизации, опустошал чернозёмные области страны, Мандельштам писал:

Природа своего не узнаёт лица,

А тени страшные Украины, Кубани...

В то же время или даже раньше Шолохов шлет в Кремль Сталину страшные письма о гибели крестьян, и Сталин вынужден принимать меры, распоряжаться, чтобы в голодающие сёла и станицы было отправлено из государственных запасов зерно.

Но через два года, в июле 1935-го, Мандельштам уже пишет в письме отцу: “...вместе с группой делегатов и редактором областной газеты я ездил за 12 часов в совхоз на открытие деревенского театра. Предстоит ещё поездка в большой колхоз...” Совсем иные чувства, иные картины.

О вышеупомянутой поездке так рассказывает в письме от 31.7.1935 г. знакомый поэта С. Б. Рудаков: “Осип был весел. Там было так... Осип пленил партийное руководство и имел лошадей и автомобиль и разъезжал по округе верст за 60—100... Знакомиться с делом... А фактически это может быть материал для новых “Чернозёмов” (стихотворение, написанное в апреле 1935 г. — Ст. К. ). Говорит: “Это комбинация колхозов и совхоза, единый район (Воробьевский) — целый Техас... Люди слабые, а дело делают большое — настоящее искусство, как моё со стихами. Там все так работают”. О яслях рассказывает, о колхозниках... Факт тот, что он... видел колхоз и его воспринял... как ребёнок, мечтает поехать еще туда”. (Ежегодник рукописного отдела Пушкинского Дома на 1993 год. СПб, 1997, стр. 78,79).

Когда в советской деревне разрушение жизни сменилось созиданием, изменилось и отношение поэта к Сталину. Михаил Гаспаров честно и точно комментирует смысл знаменитой мандельштамовской “Оды” 1937 года, сравнивая её с памфлетом “мы живем, под собою не чуя страны...”, написанным четырьмя годами ранее:

“В середине “Оды”... соприкасаются... прошлое и будущее — в словах “Он свесился с трибуны, как с горы. В ряды голов. Должник сильнее иска”. Площадь, форум с трибуной... Это не только площадь демонстраций, но и площадь суда. Иск к Сталину предъявляет прошлое за то злое, что было в революции и после неё (в том числе и за коллективизацию. — Ст. К . ). Сталин пересиливает это светлым настоящим и будущим... Решение на этом суде выносит народ... В памятной эпиграмме против Сталина поэт выступил обвинителем от прошлого — по народному приговору он неправ...” (из работы М. Гаспарова, стр. 94).

Жизнь, преодолевшая страшные раны коллективизации, налаживалась на глазах.

Уже в 1931 году ЦИК СССР начал возвращать избирательные права “лишенцам” — сократив их число до двух с небольшим миллионов человек (2,5% от численности взрослого населения). А летом 1936 года все они были восстановлены в политических правах, так же как и 768 тысяч человек, репрессированных по закону от 7 августа 1932 года, известному как “закон о трех колосках”.

30 декабря 1935 года “Известия” опубликовали постановление правительства “О приеме в высшие учебные заведения и техникумы”, отменявшее все ограничения, связанные с социальным происхождением лиц, желающих получить образование.

А 21 апреля 1936 года власть отменила свои предыдущие постановления, ущемляющие казачество, восстановила казачьи части, с их традиционной формой, с правом на воинскую службу. В том же году было разрешено свободное проживание по всей стране многих тысяч людей, высланных из Ленинграда в связи с убийством Кирова, осенью 1936 года страна рассталась с карточной системой. С 1 октября была узаконена свободная продажа мяса, масла, рыбы, сахара, овощей. Страна готовилась принимать Сталинскую конституцию, в которой предполагалось нечто неслыханное: “...избирательные списки на выборах будет выставлять не только коммунистическая партия, но и всевозможные общественные беспартийные организации... Всеобщие, равные, прямые и тайные выборы в СССР будут хлыстом в руках населения против плохо работающих органов власти” (из интервью И. Сталина американскому журналисту Рою Уилсону от 1 марта 1936 г.).

(К сожалению, из-за мощнейшего сопротивления партийной бюрократии на местах эти планы Сталину осуществить не удалось.)

Все, к чему в это время прикасался поэт, вырастало как на дрожжах, обретало титанические объемы, входило всей громадой в историю:

“Я, сжимаясь, гордился пространством за то, что росло на дрожжах”, “На Тоболе кричат, Обь стоит на плоту, и речная верста поднялась в высоту”, “Ты наслаждаешься величием равнин”, “И плывет углами неба восхитительная мощь”, “К ноге моей привязан сосновый, синий бор”, “Дрожжи мира дорогие: звуки, слёзы и труды”, “В роскошной бедности, в могучей нищете” и т. д.

Изгнание и нищета не властны над жизнью духа, если речь идет об эпическом зрении, которым поэт видит “горловой Урал” , “плечистое Поволжье” . В это же время кинематографический эпос социализма — “Чапаев” становится любимым фильмом Иосифа Мандельштама и Иосифа Сталина.

Поэт счастлив во время грандиозных сталинских демонстраций созерцать в XХ веке на Красной площади картины величия, присущие легендарным временам Богов и Героев:

Я сердцем виноват — я сердцевины часть

До бесконечности расширенного часа.

Час, насыщающий бесчисленных друзей,

час грозных площадей с счастливыми глазами…

Я обведу еще глазами площадь всей,

всей этой площади с её знамен лесами.

(11.2.1937 г.)

Не колонны “винтиков”, механически марширующих по воле диктатора, видит он во время парада на Красной площади, но “бесчисленных друзей”, участвующих в жизни более значительной, нежели жизнь Акрополя, Агоры, античного хора.

И, конечно же, вершиной этих поисков “укрупнения” жизни у Мандельштама явились стихи, прямо и открыто обращенные уже не к “кремлевскому душегубу и мужикоборцу” , не к казнелюбивому “осетину” , но к вождю, достойному того, чтобы о нем говорили губы Гомера, Софокла или Эсхила.

*   *   *

Ахиллесовой пятой всех профессиональных мандельштамоведов был и остается мистический страх перед тем фактом, что поэт был предельно искренен во всех своих стихах о советской эпохе, об укрупняющемся времени, о Сталине.

Им легче признать его двурушником, приспособленцем, спасавшим себя, в лучшем случае “умопомраченным” человеком, творившим в атмосфере своеобразного самогипноза и самообмана. Ну и, конечно, одновременно с такого рода рассуждениями мандельштамоведы усиленно занимаются мифологизацией Сталина.

“Если что Сталин умел в совершенстве, так это мстить — и выжидать для мести удобного часа”, — пишет во вступлении к двухтомнику поэта Сергей Аверинцев и продолжает: “Мандельштам, какими бы противоречивыми ни были к этому времени его, может быть, уже не всегда вменяемые мысли, — должен был причинить себе при работе над “Одой” немалое насилие”; “работа над “Одой” не могла не быть помрачением ума и саморазрушением гения”.

Б. Сарнов, пытаясь мыслить одновременно и за вождя, и за поэта, рассуждает как врач-психиатр из института им. Сербского: “Узнав, что Мандельштам считается крупным поэтом, он (Сталин. — Ст. К. ) решил до поры до времени его не убивать… Он хотел заставить Мандельштама написать другие стихи. Стихи, возвеличивающие Сталина”.

Как будто Сталин только и был озабочен тем, чтобы его прославляли поэты и писатели, а не созданием армии и строительством Кузбасса, не авиацией и железными дорогами, не дипломатической борьбой и заботами о том, как отвести от страны приближающуюся войну.

Но какое до этого дело Льву Колодному, который в книге “Поэты и вожди” изображает Мандельштама заурядным ремесленником-стихоплетом:

“Мандельштам написал хвалебные стихи о Сталине в 1937 году, когда пришел конец ссылки, надеясь, очевидно, таким образом доказать, что он не “враг народа”. Он пытался зарифмовать с огромными усилиями то, что не уставая твердила пропаганда: о сталинской клятве, побегах Сталина из ссылки, о том, что Сталин — это Ленин сегодня”.

Ссылаясь на какое-то зарубежное издание поэта, Колодный, цитируя последнюю строку стихотворения “Если б меня наши враги взяли” , — совершает в сущности подлог и взамен подлинного текста: “будет будить разум и жизнь Сталин” — цитирует “губить”.

Да и вообще, все разговоры о личной патологической мстительности Сталина — смердящий миф. Вождь жестоко относился лишь к тем, кто посягал на его Дело, на его государство, на его цивилизацию, а не на его личное имя или на его честь… Он был жесток к близким людям своей семьи, если они не понимали грандиозности его Дела и мешали осуществлять его: к жене Надежде Аллилуевой, к сыну Василию, которого много раз наказывал, осаживал, ставил на место. А его знаменитый ответ: “Я солдат на фельдмаршалов не меняю” относительно судьбы сына Якова, находившегося в немецком плену? Разве это не говорит о почти полном отсутствии в натуре Сталина личного, кровного, естественного для большинства людей эгоизма?

Вспомним, какое наказание в “эпоху Большого Террора” получил Алексей Каплер, киносценарист, сорокалетний одесский “дон Жуан”, соблазнивший школьницу, шестнадцатилетнюю любимую дочь Сталина. Сначала сотрудники НКВД предлагали ему прекратить волочиться за Светланой, уехать из Москвы, но Каплер демонстративно играл с огнем, покамест Сталин не приехал к дочери, когда она “собиралась в школу” , потребовал письма её соблазнителя, а в ответ на то, что она Каплера любит, как всякий отец, вышел из себя, дал ей пощечину и закричал: “Ты бы посмотрела на себя — кому ты нужна?! У него кругом бабы, дура” . Вечером, когда Светлана вернулась из школы, она увидела, что отец ищет в её бумагах письма и фотографии Каплера и рвет их. Да, несчастный отец жестоко обошелся с дочерью, но как он, грузин, восточный человек, аскет, владыка полумира, поступил с негодяем-соблазнителем? Да ему стоило пальцем бы пошевелить, чтобы того сгноили, в порошок стерли. Однако дело было не государственное, а его, Сталина, личное, и человек, опозоривший его семью, посягнувший на честь его фамилии, отделался легким испугом. Не забудем и то обстоятельство, что эта история произошла во время Сталинградской битвы, когда всё существо Сталина было занято одним — как устоять… Поистине, наверное, именно тогда, по словам Вертинского, — “над разорванной картой России поседела его голова”… А тут еще Каплер…

Вот что пишет в своих воспоминаниях Валерий Фрид, киношник, который несколько лет был в заключении вместе с Каплером в приполярном лагере:

“О своем деле Алексей Яковлевич рассказывал не очень охотно… Сначала он попал в Воркуту. Воркутинское начальство встретило новоприбывшего уважительно: срок и статья были по сравнению с другими пустяковыми, а кто такой Каплер, лауреат Сталинской премии, орденоносец, автор сценариев прогремевших фильмов, знали все. В первые же дни его сделали бесконвойным, предложили походить, присмотреться и, может быть, написать о горняках Заполярья. Алексей Яковлевич походил, осмотрелся и, собравшись с духом, объявил, что писать не будет: о лагере рассказать не позволят, а написать о Воркуте, как писали о Комсомольске-на-Амуре, что построили город исключительно энтузиасты-добровольцы, совесть не позволяет.

К удивлению Каплера, начальник Воркутлага отнёсся к его объяснению с пониманием…”.

Кстати, уязвленный отец потом прилагал немало усилий, чтобы устроить семейную жизнь своей дочери, выдал её за сына Жданова, но она уже была поражена своеобразным “вирусом порчи” и продолжала светскую жизнь в мужском кругу друзей и соплеменников Алексея Каплера. Кстати, туда же входил и молодой поэт Давид Самойлов, который однажды прочитал мне несколько стихотворений, объединенных одним женским именем:

“А эту зиму звали Анной, она была прекрасней всех”; и далее “выросли деревья, смолкли речи, отгремели времена, но опять прошу я издалече: “Анна! Защити меня”; “Как тебе живется, королева Анна, в той земле, во Франции чужой? Неужели от родного стана отлепилась ты душой? Как живется, Анна Ярославна, в теплых странах, а у нас зима…”.

Когда я вопросительно поглядел на него, маленький красноносый Дезик, похожий на клоуна, со старческой блудливой улыбкой уточнил, кому стихотворение посвящено:

— Светлане Сталиной…

Дочь Сталина в это время жила в Индии.

Именно тогда я понял, как эти немолодые сердцееды, соблазняя некрасивую, рыженькую дочку вождя, подхихикивали над ним, радуясь бессилию всемогущего человека. Наверное, они думали, что он из-за любви к дочери не посмеет взбунтоваться и поневоле смирится с унижением. Но они плохо знали Сталина…

*   *   *

Об этом предельно искреннем стихотворении Мандельштама его апологеты вспоминать не любят.

Средь народного шума и спеха,

на вокзалах и пристанях

смотрит века могучая веха

и бровей начинает взмах.

Я узнал, он узнал, ты узнала,

А потом куда хочешь влеки —

В говорливые дебри вокзала,

В ожиданье у мощной реки.

Вздыбленное народное море, разбуженное пространство, историческая мощь… И даже игра в грамматические, школярские спряжения глагола нужна поэту, чтобы вписать себя в мир, где “я”, “ты”, “он”, “она” живут, как в детской считалке, и рифмуются со страной — “вместе целая страна”.

Шла пермяцкого говора сила,

Пассажирская шла борьба.

Это воспоминание о путешествии в ссылку на Чердынь, на Каму… Меня самого как раз в эти годы бабушка везла из Калуги в Пермь к отцу с матерью. Когда я вырос, бабушка рассказывала мне, какие толпы народа в те времена штурмовали вокзалы и пристани, заполоняли палубы пароходов, где на одной из них моя Дарья Захаровна с трехлетним внуком на руках устроилась возле бака — с кипяченой водой и кружкой на цепочке, которые, может быть, и запомнил поэт: “Тот с водой кипяченой бак, на цепочке кружка-жестянка” . Может статься, что и он тогда с женой и двумя чекистами находился на той же палубе. Впрочем, нет. Он, как особый пассажир, был в каюте, потому что:

Занавеску белую било,

Нёсся шум железной листвы…

А со стены каюты на него смотрел человек, выполнявший волю истории, направляющий потоки народных масс, один из которых нес, как щепку, сухонького немолодого поэта:

И ласкала меня и сверлила

Со стены этих глаз журба.

За что же журил вождь своего подневольного поэта? За то, что тот три года тому назад написал легкомысленную хулу на него, да что там на него лично — на его Дело. За то, что выкрикнул, как бедный чудак Евгений: “Добро, строитель чудотворный! Ужо тебе…” За то, что по-мальчишески безрассудно и тщеславно попытался осудить в 1933 году строительство нового мира… Находясь в каюте под “журбой” всевидящих глаз, поэт искренне, наивно и косноязычно оправдывался:

Много скрыто дел предстоящих

В наших летчиках и жнецах,

И в товарищах реках и чащах,

И в товарищах городах…

Грешно иронизировать над этим простодушием, как и над тем, что в поистине сказочном финале стихотворения гордец Мандельштам (“нрава он был не лилейного”) , смирив свою иудейскую жестоковыйность, приносит покаяние вождю, которого он ради красного словца не то чтобы обидел или оскорбил, а хуже: о котором написал неправду и с которым попытался обойтись столь же легкомысленно, как несчастный Евгений с “кумиром на бронзовом коне”.

И к нему, в его сердцевину,

Я без пропуска в Кремль вошёл,

Разорвав расстояний холстину,

головою повинной тяжёл.

В это же время Николай Алексеевич Клюев, находившийся в колпашевской ссылке, прислал своим друзьям, писателю Иванову-Разумнику и художнику Яру-Кравченко, — каждому по одной копии — поэму “Кремль”, которая хранится в частном собрании и содержание её до сих пор неизвестно. Мы только знаем из книги воспоминаний Иванова-Разумника, что это — поэма-покаяние Клюева перед Сталиным и что заканчивается она последней строкой: “Прости иль умереть вели”… Оба поэта перед смертью успели повиниться перед вождем.

*   *   *

Когда Осип Мандельштам написал памфлет о Сталине, Пастернак в отчаянье произнес слова, которые одесский писатель Аркадий Львов, ныне живущий в Америке, комментирует в книге “Желтое и черное” так:

“Борис Леонидович трепетал за свою жизнь, как трепетал на Руси всякий еврей, черт его знает, чего может ударить в голову православному человеку, но чего бы ни ударило — под Сталиным погрому не быть! А к тому и другое: при каком царе на Руси были евреям так открыты двери? А к тому и третье: кто с января того же тридцать третьего года забрал власть над Германией? Гитлер забрал. Вот и вышел от Бориса Леонидовича вопрос Осипу Эмильевичу: “Как мог он написать эти строки — ведь он еврей!”.

Пастернак со Львовым правы, когда речь идет о “дверях”, “открытых евреям” в 30-е годы.

Весной 2003 года я выступал в одном из ленинградских залов. После выступления ко мне подошла женщина и протянула письмо с фотографией. В письме я прочитал:

“Передаю Вам ксерокс фото из архива моего мужа, православного человека. В центре — его отец, директор школы, осетин, и вокруг… вы видите сами — ни одного русского учителя, ни одного русского ученика.

Это фото опровергает домыслы о дискриминации в образовании. Получали аттестаты и шли в институты, а все остальные вкалывали на стройках коммунизма.

Людмила Короева”.

С фотографии на меня смотрели учителя и ученики выпускного десятого класса 11-й средней школы Василеостровского района — 1939 год…

Из восьми преподавателей действительно лишь один директор был осетином — все остальные семеро: Шницер, Розенблюм, Розенблат, Ленский, Михайловская, Домнич — были соплеменниками Пастернака.

Из двадцати четырех учеников лишь одна (!) круглолицая девочка носила русскую фамилию — Болотина. Остальные 23 были: Хейфиц, Нейштадт, Рывкин, Штерн, Гуревич, Вейсман, Рохлин и т. д. Всех перечислять не буду. Фотография сделана после 1937 года, якобы сломавшего еврейскую власть над русским народом, по мнению многих историков. Эту фотографию я передам в музей холокоста, если он когда-нибудь будет создан в России на деньги Березовского или Абрамовича.

Через несколько лет Мандельштам, знавший отзыв Пастернака о своем неумном стихотворении, своеобразно, но все-таки повинился перед будущим спасителем еврейства от окончательного холокоста, написав стихи о двух европейских диктаторах:

Я должен жить, дыша и большевея,

Работать речь, не слушаясь — сам друг, —

Я слышу в Арктике машин советских стук.

Я помню всё — немецких братьев шеи

и что лиловым гребнем Лорелеи

Садовник и палач наполнил свой досуг.

(1935)

Это — о настоящем антисемите Гитлере. А еще через два года о Муссолини:

И над Римом диктатора-выродка

Подбородок тяжелый висит.

Но советское общество середины 30-х годов еще не было монолитным, и трещина проходила на скрытой от глаз глубине. Многие “интеллигенты” эпохи готовы были на союз с кем угодно — с Троцким, с Пилсудским, с Гитлером — лишь бы не со Сталиным.

Я приведу несколько высказываний Анны Берзинь, жены известного писателя Бруно Ясенского, из “дела”, которое мне удалось прочитать на Лубянке в 1990 году во время работы над книгой о Сергее Есенине.

“Нет, уж лучше открыть фронт фашистам, чем воевать”; “я воспринимаю эту власть как совершенно мне чуждую. Сознаюсь, что я даже злорадствую, когда слышу, что где-то плохо, что того или другого нет… Теперь мне воевать не для чего и не за что”. “В свое время, в гражданскую войну, я была на фронте и воевала не хуже других. За существующий режим воевать? Нет уж, лучше открыть фронт фашистам”; “мы сами, это мы сами во всем виноваты. Это мы расстреляли наших друзей и наиболее видных людей в стране. В правительстве подбираются люди с русскими фамилиями. Типичный лозунг теперь — “мы русский народ”. Всё это пахнет черносотенством…”.

Вот такие настроения перед войной были у части нашей творческой интеллигенции. В своей безумной “революционной”, “интернациональной гордыне” она как чёрт от ладана шарахалась от единственно спасительного пути — ставки на русский патриотизм, сделанной Сталиным уже за четыре года до начала Великой Отечественной.

И Мандельштам в этом выборе был с вождем, а не с Берзинь, которая, впрочем, вполне могла восхищаться его стихами 1933 года о “мужикоборце”…

*   *   *

А между тем страна стремительно втягивалась в очередной виток политической борьбы, насыщенной арестами, митингами, открытыми и закрытыми политическими процессами, индивидуальными и массовыми репрессиями. Сталин решил окончательно и бесповоротно расправиться с явными и скрытыми сторонниками Троцкого, со всеми оппозиционерами, подобными Анне Берзинь, с противниками его плана строительства общества и государства в преддверии неизбежной войны.

19—24 августа 1936 года страну потрясло “дело” “объединенного троцкистско-зиновьевского центра”, 23—30 января 1937 года прошел процесс “параллельного” антисоветского троцкистского центра, 23—27 февраля последовал пленум ЦК ВКП(б), на котором рассматривались дела Рыкова и Бухарина.

Май—июнь 1937-го — “дело” о “заговоре военных” во главе с маршалом Тухачевским. И, наконец, это полуторагодовое землетрясение закончилось в марте 1938 года, когда в политическое небытие ушли Бухарин, Рыков, Томский.

Полтора года шло искоренение антисталинского крыла партийно-государственного и военного руководства, известнейшие люди страны исключались из партии, снимались с должностей, отдавались в руки прокуроров и судей. Рабочие собрания требовали кары для врагов народа, на улицах больших городов шумели демонстрации с призывами правосудия и расправы. Страницы газет выходили с заголовками: “Расстрелять убийц”, “Врагов народа к ответу”, “Стереть с лица земли”, “К высшей мере!”.

Писатели, знакомые и друзья Мандельштама  — Шкловский, Катаев, Безыменский, Инбер, Олеша, Зощенко, Антокольский и другие (в большинстве своем евреи) подписывали письма с требованиями расстреливать двурушников.

А что же в это время делал Мандельштам, находившийся в воронежской ссылке и не имевший никаких гражданских прав, кроме права писать стихи? В самый пик накала идеологической и репрессивной температуры — зимой и ранней весной 1937 года — он чувствовал такой небывалый прилив творческих сил, что поневоле начинаешь думать о тайной глубинной связи эпохи Большого Террора с окончательным утверждением в поэзии Мандельштама Большого Стиля.

Январь — июнь 1937 года — решается судьба Бухарина, Радека, Пятакова, Сокольникова, Рыкова, Тухачевского, Корка, Якира, Примакова, а Мандельштам пишет, пишет и пишет стихи о расширяющемся времени, об укрупнении жизни, об уплотнении пространства, о своей неимоверно быстро крепнущей связи с эпохой. Он не извлекает из этого творчества никакой выгоды, никуда не посылает стихи — ни в газеты, ни друзьям-поэтам, ни в Кремль, пишет в стол — то есть его творчество в это время лишено всякого прагматического смысла, всякой корысти… Он просто уясняет сам себе свое понимание жизни, с возможной надеждой, что всё написанное им в это роковое время когда-нибудь прочитают в будущем. Именно в знаковом 1937 году он писал так вдохновенно, как никогда. В декабре 1936 года — шестнадцать стихотворений, в январе 1937-го — пятнадцать, в феврале — двенадцать, в марте — пятнадцать.

Пятьдесят восемь стихотворений за четыре месяца! В иные дни по два—три стихотворения. И почти все стихи излучают не просто согласие с временем, но даже восхищение им…

21 — 22 января 37-го года он зовет на помощь в работе “по укрупнению жизни” своего любимого Данта:

С чёрствых лестниц, с площадей

с угловатыми дворцами

Круг Флоренции своей

Алигьери пел мощней

утомлёнными губами.

Бытовые неурядицы не помеха для творчества в эпоху борьбы Сталина и Троцкого, гвельфов и гибеллинов. Если уж Дант мог говорить с “чёрствых лестниц” о новой жизни, то эти строки о нем были написаны через несколько дней после того, как поэт поставил молодые воронежские холмы рядом с легендарными холмами Тосканы. Голос Данта, слышимый “с площадей с угловатыми дворцами”, перекликается в стихах с его голосом, несущимся из центра Третьего Рима с площади, где “круглей всего земля” , простирающаяся “вниз до рисовых полей” , “ покуда на земле последний есть невольник” . “Я обведу глазами площадь всей — всей этой площади с её знамён лесами” . Может быть, это описание народного шествия, требующего расправы с врагами социализма.

А почему бы нет? Разве поэт через несколько дней после сообщения о расстреле Тухачевского и его соратников не написал:

Необходимо сердцу биться:

Входить в поля, врастать в леса.

Вот “Правды” первая страница,

Вот с приговором полоса.

И далее о том, что всем патриотам страны должно сплачиваться в трудное время вокруг вождя:

Непобедимого, прямого,

с могучим смехом в грозный час,

находкой выхода прямого

ошеломляющего нас.

В воспоминаниях М. Чудаковой о встречах с вдовой Михаила Булгакова Еленой Сергеевной есть важные свидетельства того, что взгляды Булгакова и Мандельштама на события 1937 года были очень близки: “— У него (Булгакова. — Ст. К. ) было ощущение возмездия от этих арестов?

— Да, не скрою от вас, было! Он открывал газету и видел там имена своих врагов... Все эти люди — они же травили его!” Там же приведена запись Е. С. Булгаковой из дневника от 23.4.1937 г.: “Да, пришло возмездие. В газетах очень много дурного о Киршоне и об Афиногенове...” Фамилий Булгакова и Мандельштама нет под письмами, требующими кары, расстрела, наказания, о “сталинистских” стихах поэта никто не знает, они написаны для себя, а потому их искренность — неопровержима в своем бескорыстии.

Словно бы бросая вызов робким душам, не знающим, куда деться от “грозных площадей” с “лесами знамён” , Осип Мандельштам мужественно сравнивает трагедию своего времени, разыгрываемую в театре, не уступающем античному, с трагедиями великих греков:

Воздушно-каменный театр времён растущих

Встал на ноги, и все хотят увидеть всех —

Рожденных, гибельных и смерти не имущих.

(12 янв. — 4 февр. 1937 г.)

Он видит в этом театре искры бессмертия и глубоко запрятанный под покровами обоюдного политического словоблудия трагический смысл происходящего на мировой арене, коей в те времена стали московские суды и партийные пленумы. Вышинский говорит одно, Бухарин — другое, а Мандельштам, косноязычно бормоча, облекает в слова-символы свои прозрения:

Необоримые кремлёвские слова —

В них оборона обороны

И брони боевой — и бровь и голова

Вместе с глазами полюбовно собраны.

(Пророческие догадки о будущей войне и победе!)

Все звонки Сталина Пастернаку (с разговором о Мандельштаме), Булгакову были отчаянной и рискованной попыткой объединить общество перед неизбежной войной “хоть  лаской, хоть таской”, хоть кнутом, хоть пряником. Бывший семинарист помнил ветхозаветную истину о том, что “царство, разделившееся само в себе”, должно неизбежно погибнуть, и понимал, что после жесточайшей гражданской войны и мучительной коллективизации какая-то часть народа может отшатнуться от власти и даже перейти на сторону врага. Создать монолитное общество по всей вертикали — задача была почти невыполнимая даже и при всей сверхчеловеческой воле и организационном гении Сталина.

*   *   *

Воронежскую тетрадь поэт заполнял в здравом уме и твердой памяти, в привычной для него сложной, перетекающей из одного стихотворения в другое словесной ткани, из которой он выкраивал и шил свои лучшие вещи. А коли ткань того же качества, то и социально-исторические, или социально-философские, или, в конце концов, социально-патетические стихи его воронежской зимы бессовестно считать поделками второго или третьего сорта, некими жеманными извинениями или неумело-льстивыми одами. Не на таких дрожжах восходил его талант. Это был человек-кремень, готовивший себя всю жизнь к жертве за свои убеждения, и подозревать его в двуличии и трусости могут только ничтожные души.

Одних только стихотворений о вожде в книге воронежской зимы — целых пять. И неужто они не перевешивают легкомысленную эпиграмму 1933 года, толкованием которой вот уже несколько десятилетий питаются мандельштамоведы, в упор не замечая трогательного признания поэта: “Я сердцем виноват” ? Лучше бы честно вчитались в оду, написанную с державинской силой:

Если б меня наши враги взяли

И перестали со мной говорить люди,

Если б лишили меня всего в мире:

права дышать и открывать двери

И утверждать, что бытие будет

И что народ, как судия, судит, —

Если б меня смели держать зверем,

Пищу мою на пол кидать стали б, —

Я не смолчу, не заглушу боли,

Но начерчу то, что чертить волен,

И, раскачав колокол стен голый

И разбудив вражеской тьмы угол,

Я запрягу десять волов в голос

И поведу руку во тьме плугом —

И в глубине сторожевой ночи

Чернорабочей вспыхнут земле очи,

И — в легион братских очей сжатый —

Я упаду тяжестью всей жатвы,

Сжатостью всей рвущейся вдаль клятвы —

И налетит пламенных лет стая,

Прошелестит спелой грозой Ленин,

И на земле, что избежит тленья,

Будет будить разум и жизнь Сталин.

(февраль-март 1937 г.)

Обнюхивают эту глыбу и бормочут несусветное о том, что Осип Эмильевич был болен и не ведал, что творит, а потом раскаивался за неискренние стихи. Или второй вариант: Мандельштам сознательно написал хвалебные стихи тирану, чтобы избегнуть смерти; или же — он писал хвалебные стихи, но в них были зашифрованы слова, строки, в которых, если их разгадать, заключена ненависть и презрение к вождю народов. Словом — либо больной, либо приспособленец, либо хитрец, каких поискать.

Афанасий Фет, переводивший “метаморфозы” Овидия, посвященные Цезарю, сделал однажды к переводам любопытный комментарий: “Смешно уверять, что такие вещи плод лести, лишённый внутреннего убеждения. Пусть любой льстец преднамеренно напишет что-нибудь подобное, и мы охотно согласимся с мнением, что люди, о личном существовании которых Цезарь никогда не узнает, сговорились из лести строить ему алтарь и заживо воздавать божеские почести. Не менее добродушна (видимо, Фет хотел сказать “наивна”. — Ст. К. ) мысль, чтобы сердцевед, как Август, допустил в лицо себе такую преувеличенную лесть, если не чувствовал себя действительно носителем всемирной римской власти”  (О в и д и й.  XV книг превращений в переводах с объяснениями А. Фета. М., 1887 г., ст. VIII).

Одной из особенностей поэтического мира Мандельштама является присутствие в нем слов-символов, имеющих для поэта сакральное значение. Все стержневые, “позвоночные” стихотворения Мандельштама насыщены ими, держатся на стихах-опорах, воплощающих для поэта некие узловые скрещения чертежей мира. Они — словно сгустки звездного вещества (“звезды-карлики”), тяжелее и плотнее которого в космосе ничего до сих пор не обнаружено: “ласточка”, “роза”, “соль”, “изба”, “мёд”, “солнце”, “сердцевина”, “шерсть”, “век”, “кровь”, — повторяются в стихах во много раз чаще, нежели “обычные” слова. Чаще всего — это существительные, но есть и любимые прилагательные: “хищный”, “сухой”, “жирный”, “желтый”, “смелый”. Комментаторы, которые толкуют “Оду” и другие стихи о Сталине как написанные ради спасения, “страха ради иудейска”, просто не умеют их читать. Но наличие сакральных слов-сгустков — “клятва”, “очи”, “желчь”, “уголь”, “спелый” и т. д. — первый и основной признак того, что стихи не вымучены с прагматической целью, но рождены в состоянии подлинного вдохновения, что они обладают энергией первородства. Именно эти слова-вспышки дают стихам подъемную силу, чтобы парить в воздухе.

Мандельштам вводит в одно из стихотворений — “там, где бушлатник шершавую песню поет” — тему ссыльного человека, и когда в “Оде” мы читаем: “Мне хочется назвать его не Сталин — Джугашвили”, — то должно понять, что поэту изначально близок человек, сегодня ставший вождем, но вчера бывший таким же каторжанином, как и поэт, в “бушлате”, знавший мир нищеты, жизни на чужих квартирах, мир случайных ночлегов, одиночества, радости разговора с незнакомым прохожим. Но — какое несовпадение! — Мандельштам опять поет “против шерсти мира”. Сталин уже не любил, когда ему напоминали, что он Джугашвили. Не хотелось ему вспоминать на высотах своего величия о бездомной, кочевой, ссыльной жизни, в которой прошли чуть ли не двадцать лет. Обращался он к ней лишь в исключительных случаях, когда эти воспоминания нужно было бросить на чашу весов политической борьбы. Тогда он немного приоткрывался, и однажды в 1931 году сказал в беседе с немецким писателем Эмилем Людвигом:

“Тех товарищей, которые не уезжали за границу, конечно, гораздо больше в нашей партии и её руководстве, чем бывших эмигрантов, и они, конечно, имели возможность принести больше пользы для революции, чем находившиеся за границей эмигранты. …Я знаю многих товарищей, которые прожили по 20 лет за границей, жили где-нибудь в Шарлоттенбурге или Латинском квартале, сидели в кафе годами, пили пиво и всё же не сумели изучить Европу и не поняли её”.

Это сказано не только о многих соратниках Ленина, приехавших в 1917 году в Россию в “пломбированном вагоне”, не только о тех, чьи фамилии через несколько лет будут знаковыми на знаменитых процессах и о ком так будет жалеть Анна Берзинь, но можно подумать, что это сказано и о самом Владимире Ильиче…

А стихи о “веке-волкодаве” — не так уж просты. Ну, прежде всего поэт понимал, что волкодавы нужны для борьбы с настоящими волками, для защиты человека от волков. Поэт хочет объяснить своему веку, что “не волк он по крови своей” , что не живет он по ветхозаветным кровным законам волчьего племени. Нежели жить по ним — лучше пусть уведут “в ночь, где течет Енисей” … И слова “я лишился и чаши на пире отцов” — тоже имеют особый смысл, если вспомнить моление о чаше… Всё стихотворение, как развернутая парафраза из Евангелия — “Боже мой, для чего Ты меня оставил?” — и “пронеси чашу сию мимо меня…”.

Неизбежность самопожертвования и страх перед Голгофой, на которую и Христос пошел “за великое племя людей” и был обесчещен перед смертью грубой римской силой, спровоцированной ветхозаветной яростью фарисеев… Поэт понимал, что волкодавы нужны человеку для обороны от волков, но — и это несчастный случай: произошла роковая ошибка — век-волкодав не узнал своего поэта. За месяц до ареста в письме к Б. С. Кузину из санатория в Саматихе поэт был уверен, что он пригодится своему веку:

“Здесь должно произойти превращение энергии в другое качество. “Общественный ремонт здоровья” — значит, от меня чего-то доброго ждут, верят в меня. Этим я смущен и обрадован. Ставскому я говорил, что буду бороться в поэзии за музыку зиждущую. Во мне небывалое доверие ко всем подлинным участникам нашей жизни, и волна встречного доверия идет ко мне. Впереди еще очень много корявости и нелепости, — но ничего, ничего, не страшно!”.

Но век-волкодав обознался…

2. “Дивная Мистерия Вселенной”

В 1948 году Заболоцкий, давно отошедший от обериутов, не любивший ни футуризма, ни акмеизма, написал стихотворение и демонстративно назвал его “Читая стихи”.

Я уверен, что в нем он выразил свое отношение к поэзии Осипа Мандельштама, к его вдохновенному косноязычию, к ироническому легкомыслию, в которое нередко впадал собрат по призванию, к его “приступам жеманства” и “скомканной речи”:

Любопытно, забавно и тонко:

Стих, почти не похожий на стих.

Бормотанье сверчка и ребенка

в совершенстве писатель постиг.

И в бессмыслице скомканной речи

Изощренность известная есть.

Но возможно ль мечты человечьи

В жертву этим забавам принесть?

и возможно ли русское слово

превратить в щебетанье щегла, (выделено мной. — Ст. К. )

чтобы смысла живая основа

Сквозь него прозвучать не смогла?

Конечно же, это об Осипе Эмильевиче, много раз уподоблявшему себя щеглу — “мой щегол, я голову закину”, “до чего ты щегловит”, “когда щегол в воздушной сдобе”, “это мачеха Кольцова, шутишь: родина щегла”… Но несмотря на понятную для нравственного максималиста Заболоцкого неприязнь к поэзии Мандельштама, судьбы обоих поэтов во многом были похожи одна на другую.

Обоих не понимала и преследовала вульгарная рапповская и соцреалистическая критика, обоих породнила тюремная и лагерная участь, оба поэта жаждали участвовать в исполинском социальном эпосе — строительстве советской цивилизации, оба, каждый по-своему, в годы страданий нашли опору в “Слове о полку Игореве”… “Как слово о полку струна моя туга”, — гордо вещал Осип Эмильевич из Воронежа, а Николай Алексеевич, переводивший в неволе поэму на современный стихотворный язык, писал из Караганды в письме к Н. Степанову:

“Есть в классической латыни литые, звенящие как металл строки: но что они в сравнении с этими страстными, невероятно образными, благородными древнерусскими формулами, которые разом западают в душу и навсегда остаются в ней! Читаешь это слово и думаешь: — Какое счастье, боже мой, быть русским человеком!”

*   *   *

К Николаю Заболоцкому судьба была, пожалуй что, более несправедлива, нежели к Мандельштаму. Он не дразнил власть, как Осип Эмильевич, не сочинял убийственных стихотворных памфлетов. Наоборот, в 1936 году Заболоцкий написал “Горийскую симфонию” — живое и вполне искреннее стихотворение, в котором воспел Грузию, её народ и молодого юношу из Гори. И хотя различные критики-функционеры (А. Тарасенков, Е. Усиевич, О. Бескин, С. Розенталь, Д. Данин — в основном евреи) всячески пытались доказать, что его натурфилософские стихи 30-х годов враждебны социализму, ничто не предвещало внезапного его ареста в марте 1938 года. Лишь спустя много лет выяснилось, что органы НКВД задумали создать “ленинградское дело”, в центре которого находился бы известный поэт Николай Тихонов, и ради этого были арестованы многие литераторы северной столицы. Из них следователи стали выбивать “показания”. Обвинительное заключение Заболоцкому было подписано  помощником Ленинградского управления НКВД, неким Хатеневером, соплеменником Бескина и Данина.

Поэта пытали бессонницей при круглосуточном ярком электрическом свете, бесконечными допросами, избивали дубинками, терзали мощными струями воды, но он не дал ни на Тихонова, ни на кого другого никаких показаний, а когда впал в полное душевное расстройство, то был помещен в институт судебной психиатрии, сначала в буйное, потом в тихое отделение… Такого, слава Богу, Осипу Мандельштаму испытать не довелось. В октябре 1938 года и Заболоцкий, и Мандельштам были отправлены в битком набитых теплушках на Восток.

Мороз. Вши. Голод. Жажда. Грязь. Вот как вспоминал сам поэт об этом пути:

“Два с лишним месяца тянулся наш скорбный поезд по Сибирской магистрали. Два маленьких заледеневших оконца под потолком лишь на короткое время дня робко освещали нашу теплушку. В остальное время горел огарок свечи в фонаре, а когда не давали свечи, весь вагон погружался в непроглядный мрак. Тесно прижавшись друг к другу, мы лежали в этой первобытной тьме, внимая стуку колес и предаваясь безутешным думам о своей участи. По утрам лишь краем глаза видели мы в окно беспредельные просторы сибирских полей, бесконечную, занесённую снегом тайгу, тени сёл и городов, осененные столбами вертикального дыма, фантастические отвесные скалы байкальского побережья… Нас везли все дальше и дальше, на Дальний Восток, на край света…” (“История моего заключения”).

Мандельштам умер в декабре 1938 года в пересыльном лагере под Владивостоком (его жена в “Воспоминаниях” благодарит судьбу за то, что из-за слабого здоровья он не доехал до Колымы). А эшелон Заболоцкого, который отправлялся в ту же самую пересылку, где поэты могли встретиться, был внезапно повернут на Север к Комсомольску-на-Амуре, в котором началась его трехлетняя лагерная жизнь.

Лесоповал на морозе, отчаянные попытки выполнить норму, чтобы не угаснуть от дистрофии, потом работа в каменном карьере — кайло, лопата, долбежка шпуров для взрывчатки, сторожевые собаки. Шло строительство довоенного БАМа… Словом, жизнь Ивана Денисовича, но во время которой поэт успевал увидеть многое:

“По ночам черное-черное небо, усеянное скопищем ярких звёзд, висит над белоснежным миром. Лютый мороз. Над поселком, где печи топятся круглые сутки, стоит многоствольная, почти неподвижная колоннада дымов. Почти неподвижен и колоссально высок каждый из этих белых столбов, и только где-то высоко-высоко вверху складывается он пластом, подпирая чёрное небо. Совсем-совсем низко упираясь хвостом в горизонт, блистает Большая Медведица. И сидит на столбе, над бараками, уставившись оком в сугробы, неподвижная полярная сова, стерегущая крыс, которые водятся тут, у жилья, в превеликом множестве…”.

Три года такой жизни. А потом облегчение — работа чертежником, но начинается война, ужесточение режима, и опять земляные работы. В 1943 году лагерь перебрасывают на Алтай, где поэт вычерпывает со дна озера (там он, по собственным словам, “оставил свое сердце”) содовый раствор. Затем его, уже вольнонаемного, но ещё ссыльного, перевозят в Казахстан, где лишь в 1945 году он получает полное освобождение.

Семь лет неволи. Но какой силой духа нужно было обладать ему, если в письме жене в ответ на отчаянные женские жалобы о семи годах жестокой разлуки (“жизнь так и прошла мимо”) он со смиренным достоинством отвечает:

“Ты пишешь — “жизнь прошла мимо”. Нет, это неверно. Для всего народа эти годы были очень тяжелыми. Посмотри, сколько вокруг людей, потерявших своих близких. Они не виноваты в этом. Мы с тобой тоже многое пережили. Но мимо ли нас прошла эта жизнь? Когда ты очнёшься, отдохнёшь, разберешься в своих мыслях и чувствах, — ты поймешь, что недаром прошли эти годы ; они не только выматывали твои силы, но и в то же время обогащали тебя, твою душу, — и она, хотя и израненная, будет потом крепче, спокойнее и мудрее, чем была прежде.

Время моего душевного отчаяния давно ушло, и я понял в жизни многое такое, о чем не думал прежде. Я стал спокойнее, нет во мне никакой злобы, и я люблю эту жизнь со всеми её радостями и великими страданиями, которые выпали на нашу долю”.

Да, до такой высоты мужественного смирения не подымались ни Солженицын, ни Шаламов, ни Домбровский, ни Волков…

И отношение к Сталину у Заболоцкого было своим, особым. Поскольку он не писал стихотворных фельетонов о нем, то не испытывал перед вождем никакой вины, и ему не было нужды впадать в истерическое покаяние. Сын поэта Никита Заболоцкий в книге “Жизнь Н. А. Заболоцкого” слишком самоуверенно решает за отца, что “никакого преклонения перед “вождем народов мира” поэт не испытывал”. Но не случайно же, что имя Сталина появляется в первой редакции стихотворения “Творцы дорог”, написанного уже после освобождения:

Кто днем и ночью слышал за собой

Речь Сталина и мощное дыханье

Огромных толп народных, — тот не мог

Забыть о вас, строители дорог.

И в этих строках я не слышу ни одного фальшивого звука. Жена Заболоцкого Екатерина Васильевна после его смерти вспоминала: “Он говорил, что ему надо два года жизни, чтобы написать трилогию поэм “Смерть Сократа”, “Поклонение волхвов”, “Сталин”. Меня удивила тема третьей поэмы. Николай Алексеевич стал мне объяснять, что Сталин — сложная фигура на стыке двух эпох. Разделаться со старой этикой, моралью, культурой было ему нелегко, так как он сам из неё вырос. Он учился в духовной семинарии, и это в нем осталось”.

Разговор происходил после 1956 года. Однако понимание эпохи социализма в творчестве поэта было ещё более сложным, и сводить эту сложность к стихам о Сталине было бы легкомысленным упрощением.

*   *   *

В 1931 году Осип Мандельштам написал знаменитое стихотворение о “веке-волкодаве”, в котором предъявлял счет эпохе. При всей вдохновенной экзальтированности текста в нем чётко прописано, какие жертвы готов принести поэт на алтарь истории. “За гремучую доблесть грядущих веков, за высокое племя людей”, “за жизнь без наживы” он готов отказаться “от чаши на пире отцов” (то есть от своего иудейского избранничества, от частицы племенного величия); он приносит эпохе и свою личную жертву — “честь и веселье” . Это — договор со временем (своеобразный мандельштамовский Новый завет), гарантирующий ему личное поэтическое бессмертие, и за него можно заплатить самую дорогую цену.

Заболоцкий же не ставил никаких условий, не помышлял о стоимости билета в грядущее, без осуждения и гордыни принимая “все, что Господь ни пошлёт”, не сводя никаких счетов с “веком-волкодавом”. Он нес крест самопожертвования с соборным чувством общей судьбы и со смиренным достоинством:

Нас ветер бил с Амура и Амгуни,

трубил нам лось, и волк нам выл вослед.

Но всё, что здесь до нас лежало втуне,

Мы подняли и вынесли на свет.

В стране, где кедрам светят метеоры,

где молится берёзам бурундук,

мы отворили заступами горы

и на восток пробились и на юг.

Охотский вал ударил в наши ноги.

Морские птицы прянули из трав,

и мы стояли на краю дороги,

сверкающие заступы подняв.

Стихи написаны в 1947 году, уже после освобождения, так что поэта нельзя подозревать в корысти, что сочинял их в расчете на смягчение своей участи, на лагерные льготы либо на досрочное освобождение… Нет, он писал их как свободный человек, поражаясь своему собственному участию в сотворении мира:

Поёт рожок приятно и уныло —

Давно знакомый утренний сигнал!

Покуда медлит сонное светило,

В свои права вступает аммонал.

Над крутизною старого откоса

Уже трещат бикфордовы шнуры.

И вдруг — удар, и вздрогнула береза,

И взвыло чрево каменной горы.

Поёт рожок над дальнею горою,

Восходит солнце, заливая лес,

И мы бежим нестройною толпою,

Подняв ломы, громам наперерез…

Стихотворение называется “Творцы дорог” — и в нем никакой речи о “шмоне”, о “пайках”, о “вертухаях”, никаких номеров на лагерных бушлатах, никаких покойников с бирками на ногах, разборок с уголовниками, разговоров с “кумом” и прочих атрибутов низкого гулаговского стиля. “Громам наперерез” , “сверкающие заступы подняв” — словно Боги, богатыри или титаны, а не какие-то иваны денисовичи.

В стихотворении нет и намека на мандельштамовский спор личности с эпохой, оно выражает (кощунственно сказать!) высшую героическую красоту общенародного артельного подвига, совершаемого ради будущих поколений, которым придется жить за счет рудников Норильска, освещать и обогревать жилье энергией волжских гидростанций, выходить к Охотскому морю по дорогам, пробитым через сопки руками поэта и его подневольных товарищей.

Самоотречение, подобное тому, которое живет разве что в древнегреческих трагедиях, в голосах античного хора…

Оба поэта, и Заболоцкий, и Мандельштам, осмысливая ХХ век, не могли обойтись без постоянной оглядки на античные времена, когда рождалось понятие высокой трагедии. “Гомер степей на пегой лошаденке”, “лысое темя Сократа”, “читайте, деревья, стихи Гезиода”, “Пифагорово пенье светил”, “Одиссей и сирены” — это Заболоцкий. “Бессонница. Гомер. Тугие паруса”, “Останься пеной, Афродита”, “Когда бы грек увидел наши игры”, “Ахейские мужи во тьме снаряжают коня” — это Мандельштам, уверенный в том, что “поэзия — это чувство правоты,” тоскующий по “большому стилю”, в который невозможно войти, минуя трагедию, и поэт с ужасом и восторгом призывает её:

Где связанный и пригвождённый стон,

где Прометей — скалы подспорье и пособье?

А коршун где — и желтоглазый гон

Его когтей, летящих исподлобья?

Тому не быть: трагедий не вернуть,

Но эти наступающие губы —

Но эти губы вводят прямо в суть

Эсхила-грузчика, Софокла-лесоруба.

Мандельштам жаждет глотнуть воздуха трагедии, чтобы приобщиться к её древним тайнам, и призывает к себе на помощь тени её отцов Эсхила и Софокла, дерзко пророчествуя о том, что сегодняшние её творцы и герои могут быть грузчиками или лесорубами… Да, он угадал направление поиска, но не успел выразить в творчестве эпическую, свободную от своевольных лирических излияний, чистую суть трагедии. За него это сделал другой поэт — в буквальном смысле Софокл-лесоруб советской эпохи, работавший не где-нибудь, а на таежном лесоповале:

За высокий сугроб закатилась звезда,

Блещет месяц — глазам невтерпёж.

Кедр, владыка лесов, под наростами льда

На бриллиантовый замок похож.

Посреди кристаллически-белых громад

На седом телеграфном столбе,

Оседлав изоляторы, совы сидят,

И в лицо они смотрят тебе.

Запахнув на груди исполинский тулуп,

Ты стоишь над землянкой звена.

Крепко спит в тишине молодой лесоруб.

Лишь тебе одному не до сна.

Обнимая огромный канадский топор,

Ты стоишь, неподвижен и хмур.

Пред тобой голубую пустыню простёр

Замурованный льдами Амур.

И далёко внизу полыхает пожар,

Рассыпая огонь по реке,

Это печи свои отворил сталевар

В Комсомольске, твоем городке.

Это он подмигнул в ледяную тайгу.

Это он побратался с тобой,

Чтобы ты не заснул на своем берегу,

Не замерз, околдован тайгой.

Так растет человеческой дружбы зерно.

Так в январской морозной пыли

Два могучие сердца, сливаясь в одно,

Пламенеют над краем земли.

(Слова-то все какие эпические: “огромный”, “исполинский”, “могучие”!)

Судьба привела Заболоцкого туда, куда Мандельштам направил свое “моление о чаше”: “в ночь”, где, правда, течет не “Енисей” , но “Амур” и где “до звезды” достает не “сосна” , а “кедр” ; где над тайгой сияют не “голубые песцы” — а “за высокий сугроб закатилась звезда” , но зато есть — льды Амура, лежащие перед глазами “голубой пустыней”. Все эти совпадения и переклички слов и образов наводят на мысль, что Заболоцкий знал стихотворение Мандельштама и в известной степени обратился к знакомому сюжету, чтобы изложить его по-своему…

Героика повседневного и естественного самопожертвования досталась в удел Заболоцкому и стала сердцевиной его дальнейшего творчества. Сразу же после освобождения из ссылки он пишет стихотворение “Журавли”, в котором еще раз воплощает своё понимание трагедии и философию героизма.

Да, “черное зияющее дуло” , словно символ безымянного, безликого, слепого рока, посылает в сердце вожака журавлиной стаи “луч огня” , да, это — высокая трагедия, но не только потому, что “частица дивного величья с высоты обрушилась на нас” , но еще и потому, что горе утраты преодолевается в очистительном катарсисе, в причастии к бессмертию “стаи”, “племени”, “народа”.

Два крыла, как два громких горя,

обняли холодную волну,

и рыданью горестному вторя,

журавли рванулись в вышину.

Только там, где движутся светила,

в искупленье собственного зла

им природа снова возвратила

то, что смерть с собою унесла:

Гордый дух, высокое стремленье,

Волю непреклонную к борьбе —

Всё, что от былого поколенья

переходит, молодость, к тебе.

У Заболоцкого его личная трагедия-победа — одновременно трагедия-победа артельная, коллективная или даже общенародная: “Срываясь с круч, мы двигались вперед”, “ мы отворяли заступами горы”, “И мы стояли на краю дороги”. У него кроме двух сил — тиранической эпохи и его собственных — есть третья: античный хор, рок, судьба. Два старика замерзают “где-то в поле возле Магадана”. Но несмотря на все жестокие обстоятельства лагерного быта, естественные и главные у Солженицына или Шаламова ( “околоток”, “наряды в город за мукой”, “воровская шайка”, “бандитские глотки” и т. д.), их смерть не бытовое явление, не лагерная обыденность, а величественная трагедия (подобная гибели вожака журавлиной стаи), последний акт которой завершается в таком театре и с такими “зрителями”, что не снились никаким Софоклам и Эсхилам — чего уж говорить о наших лагерных бытописцах! На героев стихотворения взирают северные светила, сполохи полярного сиянья освещают необозримую сцену, вьюга отпевает последние мгновенья их жизни:

Дивная мистерия вселенной

шла в театре северных светил,

но огонь её проникновенный

до людей уже не доходил.

Стали кони, кончилась работа,

смертные доделались дела…

Объяла их сладкая дремота,

В дальний край, рыдая, повела…

Они уже неподвластны лагерной администрации, мирской власти, времени, истории, потому что уходят в вечность, в эпические миры, где блуждают души Антигоны и Эдипа, Гамлета и Отелло, Бориса и Глеба. Стихи звучат как гимн освобождения:

Не нагонит больше их охрана,

Не настигнет лагерный конвой,

Лишь одни созвездья Магадана

Засверкают, став над головой.

Заболоцкий совершает чудо, выходя в пространство мирового эпоса, в отличие от Мандельштама, который мечтал прорваться в мир трагедии вплоть до последних дней жизни, но не успел осуществить свой замысел и утвердил за собою право говорить всего лишь о своей судьбе: “ Мне на плечи бросается век-волкодав”, “Сохрани мою речь навсегда”, “ Я лишился и чаши на пире отцов”, “Куда мне деться в этом январе”, “Это какая улица? Улица Мандельштама ” . Закваска вечного протестантизма, суть которой выражена у него в стихах — “против шерсти мира поём”, — была неизживаема.

Эпическая роль “вожака” стаи или племени, неестественная для Мандельштама, для Заболоцкого была органична.

А вожак в рубашке из металла

Погружался медленно на дно,

И заря над ним образовала

Золотого зарева пятно.

Зарево, окаймляющее мученические и одновременно героические лики творцов лагерных дорог, магаданских стариков, которые умирают так же, как умирал Седов из стихотворения Заболоцкого, написанного в 1937 году:

Он умирал, сжимая компас верный,

Природа мертвая, закованная льдом,

Лежала вкруг него, и солнца лик пещерный

Через туман просвечивал с трудом.

И недаром стихотворение завершается мольбою автора судьбе, у которой он просит одного: “Так умереть, как умирал Седов”.

Все тридцатые годы Заболоцкий неуклонно шел к героическому эпосу, под его пером даже обычные газетно-политические эпизоды советской жизни, имевшие, если говорить сегодняшним языком, лишь “пиаровское” звучание, преображались в сказочные картины:

Там тень “Челюскина” среди отвесных плит,

Как призрак царственный, над пропастью стоит.

Христианское подвижничество Заболоцкого заключается в том, что его эпос не эгоистичен, но человечен. В нем, оттесняя автора на второй план, живет множество самых простых, земных, невеликих людей, в чертах которых поэт ищет и находит “образ Божий”: прачки из маленького русского городка, старухи, которая в ссылке протянула ему ломоть поминального хлеба, девочки Маруси, ходоков, пришедших к Ленину. Словом, “старые люди и дети”.

Его демонстративно нравоучительные стихи о некрасивой девочке, пламень души которой “всю боль свою один переболит и перетопит самый тяжкий камень”, полны простого и высокого очарования. Но они и о себе. Душа поэта тоже перетопила все несправедливые обиды, все унижения в чистое вещество поэзии.

Однако я рискну сделать к этому бесхитростному стихотворению еще один комментарий.

Заболоцкий, — о чем Борис Слуцкий пишет в своих воспоминаниях, — “говорил, что женщина стихи писать не может. Исключений из этого правила не делал ни для кого”.

Лидия Корнеевна Чуковская как бы подтверждает это, размышляя об отношениях Заболоцкого и Ахматовой в своих воспоминаниях:

“Бешеная речь Анны Андреевны против “Старой актрисы” Заболоцкого. Она вычитала нечто такое, чего там, на мой взгляд, и в помине нет:

— Над кем он смеётся — над старухой, у которой известь в мозгу, над болезнью? Он убеждён, что женщин нельзя подпускать к искусству — вот в чем идея! Да, да, там написано черным по белому, что женщин нельзя подпускать к искусству! Не спорьте! И какие натяжки: у девяностолетней старухи десятилетняя племянница. Когда поэт высказывает ложную мысль — он неизбежно провирается в изображении быта…

Она не давала отвечать, она была в бешенстве. Другого слова не подберу…

— Где там написано, что старухе девяносто лет, а девочке десять? — успела я только спросить. Ответом был гневный взгляд”.

Но дело было не в том, “допускать” или “не допускать женщин к искусству”… Спор был мировоззренческим — с глубочайшими причинами.

У Ахматовой есть стихотворение, написанное в 1942 году в Ташкенте.

Какая есть. Желаю вам другую —

получше. Больше счастьем не торгую,

Как шарлатаны и оптовики.

Пока вы мирно отдыхали в Сочи,

Ко мне уже ползли такие ночи,

и я такие слышала звонки!..

Над Азией — весенние туманы

И яркие до ужаса тюльпаны

Ковром заткали много сотен миль.

О, что мне делать с этой чистотою

Природы и с невинностью святою,

О, что мне делать с этими людьми!..

Мне зрительницей быть не удавалось,

И почему-то я всегда вклинялась

В запретнейшие зоны естества,

Целительница нежного недуга.

Чужих мужей вернейшая подруга

и многих безутешная вдова.

Седой венец достался мне недаром,

И щеки, опалённые загаром,

Уже людей пугают смуглотой.

Но близится конец моей гордыне:

Как той, другой — страдалице Марине,

Придется мне напиться пустотой.

Однажды Александр Межиров, когда мы говорили об Ахматовой, прочитал вслух это стихотворение и сказал, что у неё “животное чувство красоты”. Может быть. Но меня в стихотворении “Какая есть…” всегда задевало иное: чувство холодного высокомерия, почти презрения к миру простого человеческого бытия.

“Какая есть. Желаю вам другую” — неприятно-надменная интонация. “Пока вы мирно отдыхали в Сочи” — звучит как обвинение в том, что мирно отдыхающие и не подозревают, что за “ночи” ползут к ней. А от обычного, народного слова “люди” (“добрые люди”) — её просто трясет, как нечистую силу от ладана: “о, что мне делать с этими людьми!” , а заодно и с “чистотою природы” , и с “невинностью святою”… Еще бы! Она приоткрывается как блюстительница “ночей” (уж не “египетских” ли?), во время которых “всегда вклинялась в запретнейшие зоны естества” , враждебные “святой невинности” . Не эта ли тьма своими лучами опалила её щеки до потустороннего загара, и они “уже людей пугают смуглотой” ? Стихотворение звучит как вызов простой “людской” , “святой и невинной” жизни, брошенный от имени “ночи” и “гордыни”. И потому неизбежно её обращение к образу Марины Цветаевой, которая была как бы её сводной сестрой по жизни “в запретнейших зонах естества” , в апофеозе и культе смертных грехов, столь родных творцам Серебряного века русской поэзии. “Седой венец достался мне недаром…”.

А ведь умный циник Валентин Катаев, младший из сыновей порочного Серебряного века, тоже додумался до того, что рано или поздно и он будет увенчан таким же седым венцом, о чем и написал в книге “Алмазный мой венец”:

“Мне вдруг показалось, будто звёздный мороз вечности сначала слегка, совсем неощутимо и нестрашно коснулся поредевших серо-седых волос вокруг тонзуры моей непокрытой головы, сделав их мерцающими, как алмазный венец… звездный холод стал постепенно распространяться сверху вниз по всему моему помертвевшему телу с настойчивой медлительностью, останавливая кровообращение… делая меня изваянием, созданным из космического вещества безумной фантазией Ваятеля…”.

Ну что ж, вполне допустима и такая картина Ада, где раскаленные сковородки заменены адским абсолютным холодом… Чует кошка, чье мясо съела.

Да и Анна Андреевна догадывалась, из рук какого Мастера и Владыки этого венца ей придется принимать “не людскую” награду:

И ты придешь под черной епанчою,

С зеленоватой страшною свечою,

И не откроешь предо мной лица.

Но мне недолго мучиться загадкой:

Чья там рука под белою перчаткой

И кто прислал ночного пришлеца?

Вот за эти-то ночные загадки, за темные тайны, за шашни с “ночными пришлецами” , за жизнь “в запретнейших зонах” , за высокомерное презрение к “обычному людскому естеству” Заболоцкий всю свою жизнь отворачивался от Ахматовой и старался не замечать её, видимо, ощущая опасность темной, непросветленной нравственным светом, вызывающе-грешной, “животной” красоты её поэзии. Не потому ли он демонстративно назвал одно из своих стихотворений “Некрасивая девочка”. Оно — антиахматовское по замыслу, по идеям, по чувствам. Ахматова наслаждается жизнью в мире сатанинской, темной, чувственной красоты, Заболоцкий ищет спасения в мире красоты духовной, светлой, божественной. Его девочка, “напоминающая лягушонка”, всего лишь “бедная дурнушка”, у которой

Колечки рыжеватые кудрей

Рассыпаны, рот длинен, зубки кривы,

Черты лица остры и некрасивы.

Но она “ликует и смеется, охваченная счастьем бытия”, для неё “чужая радость так же, как своя” , она не знает “ни тени зависти, ни умысла худого” , а потому образ Божий запечатлен в каждой её черте, в каждом движении куда явственней, нежели на лице, окаймленном “седым венцом” со “смуглотой” , неизвестно почему пугающей людей.

“Придется мне напиться пустотой”, — с надменностью, под которой прячется страх, говорит о себе героиня ахматовского стихотворения. Заболоцкий также не может обойтись без роковых слов “красота” и “пустота”, но его вера в то, что душа человеческая хранит в себе свет, спасает его от соблазна игры с темными силами.

Стихи Заболоцкого — простые, нравоучительные, почти декларативные, но в их простоте сила молитвы и стилистика Евангелия. Проще молитвенных слов у человечества нет ничего:

И пусть черты её нехороши

И нечем ей прельстить воображенье, —

Младенческая грация души

Уже сквозит в любом её движенье.

А если это так, то что есть красота

И почему её обожествляют люди?

Сосуд она, в котором пустота,

Или огонь, мерцающий в сосуде?

У поэта доставало смирения, чтобы вопросительной интонацией этих строк отдалить их от молитвы на почтительное расстояние… Жалко ему было искусства, которому он служил, но у него хватало сил ставить его в подчинение нравственному, то есть божественному чувству.

Разве девочка может понять до конца,

почему, поражая нам чувства,

поднимает над миром такие сердца

неразумная сила искусства.

Две последние строки о старой актрисе, но они могли бы быть написаны и об Ахматовой, о той, которая не без кокетства признавалась в старости перед смертью:

Как вышедшие из тюрьмы,

мы что-то знаем друг о друге

Ужасное. Мы в адском круге,

А может, это и не мы.

(1963)

Почему-то мы часто иронизируем над строчкой Маяковского: “Товарищ Ленин — работа адовая…”. Но слова “адский”, “адовый” в поэзии Ахматовой встречаются гораздо чаще, нежели у Владимира Владимировича.

3. “Демон и ангел России”

Вдова поэта Даниила Андреева в предисловии к его книге “Русские боги”, изданной в 1990 году, вспоминает:

“На одном из допросов его спросили об отношении к Сталину. “Ты знаешь, как я плохо говорю”.

Это была правда, он был из тех, кто пишет, но не любит и не умеет говорить – из застенчивости.

“Так вот, я не знаю, что со мной произошло, но это было настоящее вдохновение. Я говорил прекрасно, умно, логично и совершенно убийственно — как для “отца народов”, так и для себя самого. Вдруг я почувствовал, что происходит что-то необычное. Следователь сидел неподвижно, стиснув зубы, а стенографистка не записывала — конечно, по его знаку”.

Этот страстный монолог Андреева был для него тем же самым произведением, что и для Мандельштама роковые стихи о “кремлевском горце”. Но на самом деле отношение Андреева к Сталину было куда более сложным, нежели оно изображено в воспоминаниях его жены.

В 1947 году поэт был арестован и получил 25 лет тюремного заключения. Сидел во Владимирской тюрьме, где встречался с Шульгиным, с академиком В. В. Париным, с сыном генерала Кутепова. В тюрьме писал книги: “Роза мира”, “Русские боги”, “Железная мистерия”.

Поэт освободился в 1957 году, а умер в 1959-м в возрасте 52 лет. Он был сыном известного русского писателя Леонида Андреева.

Редкой особенностью его взгляда на русскую историю было то, что он, в отличие от большинства современников, считавших революцию и строительство социализма совершенно новым явлением в судьбе России, был убежден, что несмотря на ее внешнюю ненависть к старому миру, несмотря на кровавый разрыв с ним — ее глубокое, скрытое от глаз неразрывное с ним единство все равно сохраняется. Впрочем, так же, как сохранялось это единство во все катастрофические эпохи — во время перехода от феодальной Руси к России Третьего Рима, а от Третьего Рима Иоанна Грозного к императорской России Петра… Меняются династии, возникают новые сословия, льется кровь — но мистическое единство русской истории продолжается и остается живым.

Находясь в стенах Владимирской тюрьмы, поэт выразил это единство в стихотворении, посвященном Пушкину, который для Андреева был одним из вечных символов связи времен:

Здесь, в бронзе вознесен над бурей, битвой, кровью,

Он молча слушает хвалебный гимн веков,

В чьем рокоте слились с имперским славословьем

Молитвы мистиков и марш большевиков.

(1950)

Стихи, видимо, написаны в связи с торжествами великого пушкинского юбилея 1949 года — стопятидесятилетия со дня рождения поэта.

Мысль эта становится для Даниила Андреева своеобразной “идеей фикс”, к ней он так или иначе постоянно возвращается во все последующие годы жизни.

Этот свищущий ветр метельный,

Этот брызжущий хмель веков

В нашей горечи беспредельной

И в безумствах большевиков…

Строфа из стихотворения “Размах” (1950 г.), где путь России через жертвы “и злодеяния” все равно ведет (прямо по-клюевски!) к “безбрежным морям Братства, к миру братскому всех стран…” С особой страстью поэт нащупывал эти связи в начале Великой Отечественной войны, ибо только в них видел победный и кровавый путь родины и её спасение от очередного нашествия “двунадесяти языков” Европы, возглавляемого духом Германии:

Как призрак, по горизонту

От фронта несется он к фронту,

Он с гением расы воочью

Беседует бешеной ночью.

В то время так о мистической сущности войны не писал никто.

Но странным и чуждым простором

Ложатся поля снеговые,

и смотрит загадочным взором

и Ангел и демон России.

И движутся легионеры

в пучину без края и меры,

в поля, необъятные оку,

К востоку, к востоку, к востоку.

Но что может их остановить? Только союз двух сил — народной русской стихии и воли строителя нового государства. И Даниил Андреев пишет жуткое и загадочное стихотворение об эвакуации мумии Ленина из мавзолея осенью 1941 года. Тело вывезено “из Зиккурата” … “в опечатанном вагоне” на восток, на берега Волги, а дух его, “роком царства увлекаем” , как тень, поселяется в сердце Кремля, в стенах, где склоняется над картами небывалых сражений продолжатель ленинского дела, укрепляемый этим духом, который:

Реет, веет по дворцу

И, просачиваясь снова

Сквозь громады бастионов,

Проникает в плоть живого —

К сердцу, к разуму, к лицу.

Андреев проникает в сверхъестественные сферы жизни, когда показывает, откуда и как черпают энергию тираны, диктаторы, “вожди всех времен и народов”, “чудотворные строители” — как они передают свою силу и волю друг другу, что и случилось во время эвакуации тела Ленина на Восток:

И не вникнув мыслью грузной

В совершающийся ужас,

С тупо-сладкой мутной болью

Только чувствует второй,

Как удвоенная воля

В нем ярится, пучась, тужась,

И растет до туч над грустной,

Тихо плачущей страной.

(1942—1952)

В сущности, Даниил Андреев проникает в тайну того события, когда Сталин во время знаменитого парада 7 ноября 1941 года произнес ошеломившие мир слова о связи ленинского дела с деяниями Александра Невского, Дмитрия Донского, Суворова и Кутузова и поставил их всех — вождей и полководцев тысячелетней России — под Красное Знамя, объединив, как по волшебству, враждующие времена. Перед такого рода картиной (если принять ее) становятся ничтожными и плоскими россказни нынешних историков о том, что минувшие 70 лет России — это “черная дыра”, “тупиковый путь”, бессмысленно потраченная эпоха. В этой мистической речи вождь повторил и предвосхитил поэтическое мировоззрение Андреева: поэт в те дни, когда Сталин стоял на заснеженном Мавзолее, писал стихи-молитву, обращаясь к Творцу:

Учи ж меня! Всенародным ненастьем

Горчащему самозабвению учи,

Учи принимать чашу мук, как причастье,

А тусклое зарево бед – как лучи!

Когда же засвищет свинцовая вьюга

И шквалом кипящим ворвется ко мне —

Священную волю сурового друга

Учи понимать меня в судном огне.

(1941)

Я не буду расшифровывать — кого это поэт называет “суровым другом” … Впереди его ждет “чаша мук”. Но он смутно догадывается, что такого рода “чудотворные строители” — неподсудны обычному человеческому суду:

Как покажу средь адской темени

Взлет исполинских коромысел

В руке, не знавшей наших чисел,

Ни нашего добра и зла?

Это сказано обо всех сделанных из одного сверхпрочного сплава российской истории — об Иоанне, Петре, Иосифе, при котором страна уже была под стать диктатору: не “грустная и тихо плачущая”, но яростная, гневная, подымающаяся на дыбы. Какой высшей волей можно было объединить анархическую многоликую, многоплеменную русскую вольницу для борьбы с орднунгом тевтонским, с его колоннами, сокрушившими дряхлую Европу?

С холмов Москвы, с полей Саратова,

Где волны зыблются ржаные,

С таежных недр, где вековые

Рождают кедры хвойный гул,

Для горестного дела ратного

Закон спаял нас воедино

И сквозь сугробы, судры, льдины

Живою цепью протянул.

Даниил Андреев рисует поистине апокалипсическую картину всенародного сверхнапряжения, мобилизованного и исторгнутого из народного чрева не просто “законом” , но – и он понимал это – волей вождя, вдыхавшей энергию в ледовую “Дорогу жизни”, единственную ниточку, соединившую Город Петра и Ленина с Россией:

Дыханье фронта здесь воочию

Ловили мы в чертах природы:

Мы – инженеры, счетоводы,

Юристы, урки, лесники,

Колхозники, врачи, рабочие –

Мы злые псы народной псарни,

Курносые мальчишки, парни,

С двужильным нравом старики.

Только такой “сверхнарод”, как назвал его Даниил Андреев, мог победить жестокую орду “сверхчеловеков”. Поэт, в те времена служивший в похоронной команде, видел вымирающий, но не сдающийся Ленинград, несколько раз проходил туда и обратно через Ладогу – по ледовой “Дороге жизни”, — и он, конечно же, понимал, что мы устояли не просто благодаря закону или морозу:

Ночные ветры! Выси черные

Над снежным гробом Ленинграда!

Вы – испытанье; в вас – награда;

И зорче ордена храню

Ту ночь, когда шаги упорные

Я слил во тьме Ледовой трассы

С угрюмым шагом русской расы,

До глаз закованной в броню.

Образ императора и образ вождя, которые каждый по-своему заковывали “русскую расу” “в броню”, у поэта сливаются, совмещаются, расплываются и снова накладываются друг на друга; и тот и другой подымают Россию “на дыбы” – не позволяя народу расслабляться, жить по своей воле, разбойничать, проматывать наследие великих строителей России. Поэт всю свою жизнь слышал: “глагол и шаг народодержца сквозь этот хаос, гул и вой”.

Не просто “самодержца” – это грозное слово для Андреева не до конца выражает суть русской истории, и поэт усиливает его значение, – “народодержца”, чтобы потом найти еще один грозный синоним: “браздодержец”.

О том же Петре поэт пишет как о преемнике не Алексея Михайловича, а Иоанна Грозного, потому что Петр унаследовал его созидательный голод, который:

Всё возрастал, ярился, пух, —

И сам не зная, принял царь его

В свое бушующее сердце,

Скрестив в деяньях самодержца

Наитья двух – и волю двух.

Не так ли и Сталин у поэта, вбирая в себя волю Ленина, Александра Невского, Дмитрия Донского, Суворова, становился осенью 1941 года вдвое сильнее, о чем Андреев говорит теми же словами: “Как удвоенная воля в нем ярится, пучась, тужась”.

В такие исторические минуты все личные счеты исчезают, сгорают, испаряются в раскаленном чреве истории:

Страна горит; пора, о Боже,

Забыть, кто прав, кто виноват.

Знаменательно, что буквально в то же самое время знатная петербурженка, внучка великого русского композитора Римского-Корсакова Ирина Владимировна Головкина, в автобиографическом романе “Побежденные” — о жизни дворянской семьи в первые 20 лет советской власти, жизни, полной страха, унижений, гибели родных и близких, — выражает своими словами те же мысли и чувства о связи “имен и времен”, которыми жил в 1941 году Даниил Андреев:

“Большевизм… процесс этот самобытен и глубоко органичен. Он слишком значителен, чтобы насильно – вмешательством извне притушить его. Я вынуждена прийти к мысли, что и в нем должны быть черты все того же дорогого мне лика, конечно, страшно искаженные… Но святое тело России все-таки здесь, и я не могу допустить даже в мыслях, чтобы его растерзали на части, как Господнюю ризу. В случае войны я… с большевиками! Я не знаю, как у меня рука повернулась написать эти строчки, но я так прочла в своей душе! Сейчас нет другого правительства, которое могло бы охранить наши границы, а на большую страну неизбежно набрасываются хищники. Россия в муках рождает новые государственные формы и новых богатырей, для которых все классовое уже должно быть чуждо, как дворянское, так и пролетарское, одинаково. Я ошибалась в сроках великой битвы, я ошибалась в источнике новой силы. Никакой реставрации, никакой антанты! Россия спасет себя сама, изнутри”.

Вот совершенная, святая формула патриотизма русской женщины, дворянки, безмерно пострадавшей от большевиков, рядом с которой ненависть к сталинской России еврейской революционерки Анны Берзинь кажется омерзительной и ничтожной.

Леонид Бородин в своих недавних воспоминаниях “Без выбора” предположил, что этот монолог “о большевизме” был вписан в текст романа “побежденные” сотрудниками Лубянки. Но, во-первых, таким пламенным и высоким штилем вряд ли они владели. А во-вторых, он путает “руку Лубянки” с дланью русской истории. И в-третьих: как похожи трагические признания русской патриотки на выстраданные всей судьбой чеканные строфы Даниила Андреева о русских сверхцарях, сверхимператорах, сверхгенсеках, а говоря проще, о вождях, появляющихся в роковые минуты русской жизни:

Лучше он, чем смерть народа.

Лучше он;

Но темна его природа,

Лют закон.

.................................

Жестока его природа,

Лют закон,

но не он — так смерть народа.

Лучше — он!*

Даниил Андреев, умерший почти полвека тому назад, сегодня бросает нам, ослабевшим, опустившимся, готовым признать все нынешние обвинения в “имперском мышлении”, в “великодержавности”, в “тоталитаризме”, бросает в наши растерянные, бледные лица яростное проклятье за то, что мы свернули с вечного пути России и предали ее историческое призвание, продиктованное Высшей Волей. Поэт в своей жертвенной страсти бесстрашно пытается разглядеть, чью волю – адскую или небесную — выполняют русские вожди-цари, вожди-императоры, вожди-генсеки, для которых он находит особое слово – “уицраоры”, и молит создателя о том, чтобы это слово означало, в сущности, то, что когда-то называли “Бич Божий”.

Пусть демон великодержавия

Чудовищен, безмерен, грозен;

Пусть миллионы русских оземь

Швырнуть ему не жаль. Но Ты, —

Ты от разгрома и бесславья

Ужель не дашь благословенья

На горестное принесенье

Тех жертв – для русской правоты?

Пусть луч руки благословляющей

Над уицраором России

Давно потух; пусть оросили

Стремнины крови трон ему;

Но неужели ж – укрепляющий

Огонь твоей Верховной воли

В час битв за Русь не вспыхнет боле

Над ним – в пороховом дыму?

Написано не где-нибудь, а во Владимирской тюрьме при жизни Сталина. А в эти же военные годы Даниилу Андрееву и Римской-Корсаковой из далекой оккупированной Франции подает голос злейший враг советской власти Иван Алексеевич Бунин:

“Думал ли я, что сейчас, когда Сталин находится на пути в Тегеран, я буду с замиранием сердца переживать, чтобы с ним ничего не случилось”.

И что бы ни говорил поэт во время допроса в 1956 году об “отце народов” (“нечто убийственное”, как вспоминает его вдова), высшее знание и высшая истина об “уицраорах России”, и в их числе о Сталине, высказана не подследственным Даниилом Андреевым, но автором таинственных книг “Роза мира”, “Русские боги”, “Изнанка мира”.

Бенедикт Сарнов в своих размышлениях об Осипе Мандельштаме с высоты своего исторического образования высокомерно упрекает поэта:

“Мандельштаму показалось, что Петербургский период истории продолжается” . Но это “показалось” и Даниилу Андрееву, и Римской-Корсаковой, и Ярославу Смелякову (“Петр и Алексей”), и Алексею Толстому (“Петр Первый”), и Михаилу Пришвину (“Осударева дорога”)… Одному Сарнову, видите ли, “не показалось”…

“Строят и строят. Строят твердыню трансфизической державы на изнанке Святой Руси. Строят и строят. Не странно ли? Даже императрицы века напудренных париков и угодий с десятками тысяч крепостных крестьян строили ее и строят. И если время от времени новый пришелец появляется в их ряду, его уже не поражает, что карма вовлекла его в труд рука об руку с владыками и блюстителями государственной громады прошлого, которую при жизни он разрушал и на ее месте строил другую. Чистилища сделали его разум ясней, и смысл великодержавной преемственности стал ему понятен” (“Изнанка мира”).

Даниил Андреев с его мистическими озарениями, в отличие от Осипа Мандельштама, от Николая Заболоцкого и Ярослава Смелякова, — был сосредоточен на одном: разгадать тайну “уицраоров”, правивших “сверхнародом”. Кто они, посланники тьмы или света? Разрушители или созидатели? И не из одного ли теста вылеплена их сущность, что косвенно всегда подтверждалось страстным интересом каждого из них к своим предшественникам, а также фатальным сходством их судеб и характеров… Первым в этой мистической родословной был Иоанн Грозный, в котором воплотился “и ангел и демон России”:

Так избрал он жертвой и орудием,

Так внедрился в дух и мысль того,

Кто не нашим — вышним правосудием

Послан был в людское естество, —

Браздодержец русских мириад,

Их защитник, вождь и родомысл,

Направляющий подъем и спад

Великороссийских коромысл.

(февраль, 1955, Владимирская тюрьма)

Современник Даниила Андреева Ярослав Смеляков, трижды получавший тюремные сроки, как будто предвидя появление всяческих волкогоновых и сарновых, предупреждал их от пошлого легкомыслия и высокомерного амикошонства, когда создавал в своем воображении сцену, как якобы однажды он подошел в Кремле к креслу Иоанна Грозного.

И я тогда, как все поэты,

Мгновенно безрассудно смел,

По хулиганству в кресло это

Как бы играючи присел.

Но тут же из него сухая,

Как туча, пыль времен пошла,

И молния веков, блистая,

Меня презрительно прожгла.

…………………………………..

Урока мне хватило слишком,

Не описать, не объяснить.

Куда ты вздумал лезть, мальчишка?

Над кем решился пошутить?

Пошутить над уицраорами, над ангелами и демонами России, продолжавшими в русской истории во все времена одно и то же великое дело?! Нет, Смеляков не шутил, и все три имени — Иоанн, Петр и Иосиф — живут в его поэзии.

Даниил Андреев знал, что он, четвертьвековой узник сталинской тюрьмы, рискует быть не понятым грядущими поколениями, освободившимися от воли “русских уицраоров”. Он как бы предчувствовал, что будущие люди не сумеют подняться до высот его мистических озарений, что они на пошлом газетно-телевизионном уровне оболгут всех вождей и императоров, с их “тоталитаризмом”, “авторитарностью”, с их “парадигмой несвободы”, казармами, гулагами и смершами, и потому постарался оградиться от этой мелкой бесовщины меловой чертой:

О, я знаю: похвалу историка

Не стяжает стих мой никогда...

………………………………….

Пусть другие о столетьях канувших

Повествуют с мерной простотой

Или песней, трогающей за душу,

Намекнут о жизни прожитой.

Я бы тоже пел о них, когда б

Не был с детства — весь от глаз до рук

Странной вести неподкупный раб,

Странной власти неизменный друг.

(апрель 1951)

“Песней, трогающей за душу” — ну, это почти провидчески сказано и о “Протопи ты мне баньку по-белому” Высоцкого, и об Алешковском с его “Товарищ Сталин, Вы большой ученый...”, о псевдонародных песнях-фельетонах Галича и еще о многом, многом, многом… Но свидетельства Даниила Андреева для меня перевешивают все бытовые мелодраматические слюни подобного рода сочинений, написанных в безопасную для творцов пору, когда эра харизматических владык почти закончилась и всех мертвых львов стало дозволено лягать с наслаждением и немалой выгодой. Но всегда, как бы ни повернулась история, человечество будет рождать сыновей, которые с волнением прочитают:

Хочешь — верь, а хочешь — навсегда

Эту книгу жгучую отбрось,

Ибо в мир из пламени и льда,

Наклонясь, уводит ее ось…

Тоталитаризм, то есть всеобщее, предельное напряжение сил “сверхнарода”, рождается только тогда, когда стоит выбор между жизнью и смертью. Пугать народ им во времена вялого, бессильного, безвольного течения истории — дело пустое и корыстное.

*   *   *

Фальсификаторы истории утверждают, что Сталин наяву и во сне только и мечтал, чтобы люди искусства воспевали и прославляли его имя. Но вспомним, что он не разрешил в 1938 году постановку пьесы Булгакова “Батум”, что запретил издание книги “Рассказы о детстве Сталина”, а заодно и не позволил печатать апологетическую книгу о себе Михаила Кольцова-Фридлянда.

В 1949 году вождь остановил съемки фильма, запланированного кинорежиссерами к его 70-летию. В 1950 году то же самое произошло с книгой о вожде писательницы Л. Капанадзе.

Впрочем, это мелочи по сравнению с тем, что было написано, поставлено в кино и театрах, изваяно в мраморе. С людской страстью к сотворению кумиров никто и никогда не смог ничего сделать. Древних пророков, клеймивших еврейскую чернь за эту страсть, ветхозаветные евреи побивали камнями, но все без толку.

Однако если у русских поэтов Сталин — это вождь, отец, живой человек, к которому естественнее всего относиться с сыновьим почтением, как к главе народа-семьи или семьи народов, который наказует и милует, о котором можно слагать легенды и песни, то поэты с еврейской душой делали из него сверхчеловека, хозяина, человекобога, “поступок ростом с шар земной”, ветхозаветного Иегову, истово преклонялись перед ним, как их пращуры перед идолом, и так же истово мстили ему за свои несбывшиеся надежды; сначала возводили, а потом разрушали его гигантские монументы, проходя привычный для себя путь от истерики поклонения до истерики глумления.

“С Божией стихией, — как сказано у Пушкина в “Медном всаднике” о наводнении, — царям не совладеть”. И пророкам тоже. Не потому ли антология, которую я сейчас составил из произведений советских поэтов ХХ века, посвященных Сталину, более чем наполовину (если учитывать стихи о вожде, написанные С. Липкиным, А. Штейнбергом, П. Антокольским под фамилиями Джамбул, Сулейман Стальский, Мирзо Турсун-Заде и т. д.), создана сочинителями с ярко выраженным ветхозаветным фарисейским менталитетом.

Однажды Сталин в разговоре с Шолоховым на вопрос, зачем ему такое почтение, столько портретов и славословий, недовольно проворчал: “Бошка им нужно”. Шолохов не сразу понял, что не “башка”, а “божка”. Божок был слеплен, но не самим Сталиным, а двумя силами: снизу — инстинктом народа, и “сверху” — жрецами: Михаилом Роммом, Емельяном Ярославским, Матвеем Блантером, Михаилом Кольцовым, Павлом Антокольским, Фридрихом Эрмлером, Алексеем Каплером, Иосифом Хейфецем, Григорием Козинцевым, Александром Зархи, Сергеем Юткевичем, Дмитрием Шостаковичем, Исааком Дунаевским. В общей сложности вся эта компания получила за свое жертвенное служение то ли 25, то ли 30 Сталинских премий, именно Сталинских. Только не обвиняйте меня в антисемитизме, если я скажу, что почти все они евреи. Ведь кроме них “служителями культа” с русской стороны были Александр Твардовский, Михаил Исаковский, Василий Лебедев-Кумач… А для тех, кто хочет понять душевную тайну поклонения перед вождем, я приведу запись из дневника Корнея Чуковского о том, что они чувствовали с Борисом Пастернаком в 1936 году, 22 апреля, когда в президиуме Х съезда комсомола появился Иосиф Сталин:

“Что сделалось с залом! А он стоял немного утомленный, задумчивый и величавый. Чувствовалась огромная привычка к власти, сила и в то же время что-то женственное, мягкое. Я оглянулся: у всех были влюблённые, нежные, одухотворённые и смеющиеся лица. Видеть его — просто видеть — для всех нас было счастьем. К нему все время обращалась с каким-то разговором Демченко. И мы все равно ревновали. Завидовали — счастливая! Каждый его жест воспринимался с благоговением. Никогда я даже не считал себя способным на такие чувства. Когда ему аплодировали, он вынул часы (серебряные) и показал аудитории с прелестной улыбкой — все мы так и зашептали: “Часы, часы, он показал часы” — и потом, расходясь, уже возле вешалки вновь вспоминали об этих часах. Пастернак шептал мне все время о нем восторженные слова, а я ему, и оба мы в один голос сказали: “Ах, эта Демченко заслоняет его!..” Домой мы шли с Пастернаком, и оба упивались нашей радостью”.

10 апреля 1934 года Политбюро вынесло “выговор редакциям “Правды” и “Известий” за то, что без ведома и согласия ЦК и т. Сталина объявили десятилетний юбилей книги т. Сталина “Основы ленинизма” и поставили тем самым ЦК и т. Сталина в неловкое положение”. 4 мая политбюро постановило: “Принять предложение т. Сталина об отмене решения Заккрайкома о постройке в Тифлисе Института Сталина. Реорганизовать строящийся в Тифлисе Институт Сталина в филиал Института Маркса—Энгельса—Ленина”. 17 декабря еще одно суровое указание Политбюро: “Утвердить просьбу т. Сталина о том, чтобы 21 декабря, в день пятидесятилетия его рождения, никаких празднеств, или торжеств, или выступлений в печати или на собраниях не было допущено” *.

Все эти запреты вершились по воле самого вождя.

Ну что было делать Иосифу Виссарионовичу, как он мог остановить или запретить такой поток пастернаковско-чуковских изощрённых чувств, по сравнению с которым стихотворные излияния вышеупомянутых русских поэтов выглядят либо по-сыновьи простодушными, либо официально-декларативными. Вклад же поэзии Мандельштама, Заболоцкого и Андреева в поток славословия можно считать нулевым, поскольку их стихи в то время знали лишь близкие люди. Эта советская троица шла к окончательному пониманию эпохи через страдания, неволю, истязания. Но не потому ли образ эпохи и ее демиурга, ими воссозданный, пережил все другие более поверхностные изображения и до сих пор понуждает нас жить страстями и мыслями отшумевшего века, века-волкодава...

Александр Андреев • Возвращение Паустовского (Наш современник N3 2004)

ВОЗВРАЩЕНИЕ ПАУСТОВСКОГО

Избранные произведения.  К. Г. Паустовский. — Калининград: Гудок, 2003. — 720 с. — (Б-ка “Гудка”). Тираж 2500 экз.

Вышло в свет третье издание многотомной Библиотеки газеты “Гудок”. Возродить старую добрую традицию русских газет — выпуск книжного приложения — предложил год назад глава РАО “Российские железные дороги” Г. М. Фадеев. Главный редактор “Гудка” И. Т. Янин энергично взялся за дело. Первым автором “Библиотеки” стал самый знаменитый писатель из “гудковцев” — Михаил Булгаков. Издание, без всякого преувеличения, получилось роскошным. В отличие от дореволюционных, да и советских, “приложений”, которые чаще всего выходили на газетной бумаге и в мягкой обложке, первая книга серии была напечатана на белой офсетной бумаге с золотым обрезом, в твердой зеленой ледериновой обложке с золотым тиснением и вклеенным портретом автора, с любимой библиофилами ленточкой-закладкой. Обложки последующих книг “Библиотеки” выполнены скромнее (при сохранении оригинального дизайна), все остальное — на таком же уровне.

Вторым изданием “Библиотеки “Гудка” стал трехтомник избранных сочинений давнего автора газеты, председателя правления Союза писателей России В. Н. Ганичева, приуроченный к его 70-летию.

И вот — третье издание, однотомник избранных произведений Константина Паустовского. К наследию этого видного писателя теперь обращаются не так уж часто. Утвердилось не очень справедливое мнение, что Паустовский — “слащавый романтик”. Между тем его творческий единомышленник Юрий Казаков справедливо говорил: “Лирическая проза принесла в современную литературу не только элегию и вздох, но и пристальное внимание к движениям души своих героев”. В этом смысле очень важно, что книгу Паустовского, изданную “Гудком”, открывает его первый роман “Романтики” (1916—1923). Сам Константин Георгиевич, судя по высказываниям в автобиографической “Повести о жизни”, не считал “Романтиков” значительным произведением. Советская критика тоже не давала роману высокой оценки. Между тем, когда в 30-х годах прошлого века в нашей стране впервые напечатали произведения Эрнеста Хемингуэя, тогдашние эстеты пришли в восторг (массовая популярность Хемингуэя была еще впереди). Но ведь ранние произведения Хемингуэя (“Фиеста”, “Прощай, оружие!”) были сильны теми же мотивами и характерами, что и  “Романтики” Паустовского!

Мир южных приморских городов, задымленных кабачков, где собираются непризнанные писатели, художники и музыканты, мир мужской дружбы, цельность которого невольно нарушена появлением в нем прекрасных и таинственных женщин... И разом опрокидывающий все это мир войны, в котором герои тщетно пытаются сохранить себя прежних... III часть “Романтиков” (“Военные будни”) совпадает с “Прощай, оружие!” не только по настроению, но и фактически: герой романа, как и лейтенант Генри, служит в санитарном отряде, его тоже ранят, возлюбленная Максимова, как и Кэтрин Баркли, — сестра милосердия, и она тоже погибает... Но самое главное: “Романтики” — это не перевод с англо-американского, это написано прекрасным русским языком.

В “Избранные произведения” Паустовского включены также: “Книга скитаний” (из “Повести о жизни”), “Северная повесть”, знакомая еще по школе “Мещёрская сторона” и знаменитая “Золотая роза”. “Повесть о жизни” и, в частности, ее заключительная часть “Книга скитаний” (1963) — вообще одна из самых читабельных книг в мировой литературе. Она интересна и подросткам, и юношам и девушкам, и людям зрелого возраста, и старикам — каждый находит в эпопее что-то важное именно для своего жизненного опыта, причем достигает писатель такого эффекта, не нанося видимого ущерба идейно-эстетической стороне произведения. Так писал некогда свою прозрачную прозу Лермонтов, один из любимых писателей Паустовского. Влияние Лермонтова чувствуется в первой же фразе “Книги скитаний”: “Я очень долго добирался от Тифлиса до Киева”. Теперь вспомните, как начинается “Бэла”: “Я ехал на перекладных из Тифлиса”. Это не просто стилистическое совпадение, в “Повести о жизни” есть пленительный секрет: герой ее — как бы наследник героя Лермонтова (не Печорина, а другого, которому достается дневник Печорина), наделен таким же грустно-внимательным взглядом на мир, таким же отношением к жизни.

“Выхожу один я на дорогу...” На этой дороге встретил Паустовский и Бунина, и Булгакова, и Олешу, и Грина, и Пришвина, и Маяковского, и Платонова, и Гайдара, и Горького... Они прошли перед нашими глазами, как прошел Печорин перед рассказчиком из “Героя нашего времени”, и остались, благодаря “Книге странствий” и “Золотой розе”, в нашей памяти навсегда.

Александр АНДРЕЕВ

Сергей Семанов • Дамское рукоделие на грязных спицах (Наш современник N3 2004)

Дамское рукоделие на грязных спицах

Елена Трегубова. Байки кремлевского диггера. М., 2003

Для начала поясним: словечко из американского жаргона “диггер” означает, согласно самоновейшему словарю, — “искатель кладов, подземных ценностей, сокровищ или предметов”. Авторша, стало быть, представляет себя копателем нечистых подвалов современного Кремля, а итоги своих “исканий” подает на четырехстах страницах развязной книжицы, наполненной пошлостью и скверноязычием. Однако любопытных фактов (точнее, фактиков) диггер в юбке накопала множество. С этими ее кремлевскими трофеями полезно нам всем ознакомиться.

Все помнят гоголевского Хлестакова, его замечательные речения: “Там у нас такой вист составился: министр иностранных дел, французский посланник, английский, немецкий посланник и я”. Тут кратко выражена суть рассказов околокремлевской дамочки: “У нас там такая компашка составилась: Путин, Березовский, Волошин, Юмашев, Таня Б. и я”. И, конечно, благородный рыцарь Чубайс. Как же без него...

Еще до выхода книжицы на прилавки ей устроили оглушительную рекламу. Особенно старалась управляемая “дружественным” нам ЦРУ радиостанция “Свобода”. Тамошние русскоязычные “свободолюбцы”, где ни одного подлинно русского не бывает и в помине, чуть не весь текст зачитали, не раз давали слово и самой “диггерше”. И вот что характерно: все дружно напирали, какая она раскрасавица. Авторша тоже оценивает себя в этом смысле очень высоко. Приводим доказательство: “Я, вот такая красивая и жизнерадостная, гордо возвышаюсь над кремлевским заморышем” и т. п. Не слабая самооценка! Заметим, что “кремлевский заморыш”— это, по лексике авторши, “Слава Сурков”, один из ближайших приближенных президента Путина.

На обложке интересующего нас издания изображена грубо раскрашенная девица явно проститутского вида, рот с искусственными зубами разинут в якобы улыбке. Нас, однако, предупреждают, что это не портрет сочинительницы, а... ну, они не уточняют. Затем в самом крутом еврейском издании — “Новой газете” появился восторженный отзыв о диггерском повествовании и фото самой “диггерши”. Разочаруем читателей: видим тут худенькое болезненное личико, под глазами — темные круги, взгляд невыразительный, бровки простенькие, ресничек вроде бы нет совсем. Ну, может, в Кремле такие нравятся?

Книжица эта — сугубо политиканская и откровенно заказная. Настоятельно обращаем внимание на дату подписания ее в печать — 28 сентября 2003 года, за два с небольшим месяца до парламентских выборов. Кто заказал и оплатил “раскрутку”, ясно из дальнейшего изложения. Первая глава названа “Как меня вербовал Путин”. Президент Российской Федерации назван амикошонски — ни имени, ни даже инициалов, не говоря уже о должности. Путин, разумеется, пытался “заклеить” развязную дамочку, но та оказалась, как она отзывается о себе, “гордой” и президентские поползновения на свою невинность отвергла. К чему этот банальный и явно сочиненный “жестокий романс”? Разгадка запрятана неглубоко, вот завершение путинского портрета: “По сравнению с Чубайсом Путин, разумеется, лишь подобие публичного политика. И президент наверняка и сам это очень быстро просек”. Понятно? “Голосуйте за Чубайса и его “правых” евреев!” (Они, честно говоря, не столько “правые”, сколько виноватые.)

Характеристика Чубайса дана возвышенная, но неумелая в сочинительстве: “диггерша” невольно пробалтывает нечто совсем лишнее для нашего главного осветителя и отопителя. Читаем: “Как-то раз, возвращаясь в Москву на президентском самолете вместе с Путиным, я приметила в уголке первого салона Чубайса... Я тихонько села рядом с ним и без всякого предупреждения стала говорить... Я рассказала ему о том, как я безумно хочу снова в Иерусалим.

До сего момента абсолютно индифферентный Чубайс на слове “Иерусалим” встрепенулся, как будто услышал пароль, ожил, кажется, впервые в жизни заметил меня и переспросил:

— Ой, у вас есть время? Подождите, пожалуйста, минутку... Сейчас я вам кое-что покажу...

Он начал быстро что-то искать в своем компьютере и наконец с абсолютно счастливыми глазами вытащил какой-то файл.

— Вот! Вы хотите в Иерусалим? Пожалуйста! — и открыл мне свои иерусалимские фотографии”.

Воистину, их пароль древний: “На будущей (неделе) — в Иерусалиме!” И с этим местечковым “паролем” они хотели проскочить в Охотный ряд. И все помнят тогдашние намеки: Чубайса, мол, в президенты...

Вторым положительным героем кремлевской “диггершей” выставлен Волошин Александр Стальевич, долгое время “главноуправитель” при обоих российских президентах. Авторша именует его “умным евреем”. Ну, второе общеизвестно, даже в “Еврейской газете” о том сообщалось, a первое сомнительно, конечно. Единственный раз Волошин выступил публично, когда пытался прогнать прокурора Скуратова по повелению Ельцина, да осрамился. Его согнали с трибуны, чему свидетелями стали все телезрители страны. Любопытны, однако, его взаимоотношения с президентом Путиным. Цитируем примечательную сцену:

“Когда секретарша соединила его по телефону с Путиным, Волошин безо всякого пиетета, а наоборот, — тоном старшего товарища, произнес в трубку:

— Володя, слушай, мы тут все договорились к одиннадцати часам вечера подъехать в штаб “Единства”. Ты тоже подъезжай, ладно? Нужно ребят поздравить. Ага, ну пока...”

Примечательный разговорчик! Напомним, что книжица подписана в печать еще до изгнания Волошина из Кремля, и ясно, что изготовители “баек” не сомневались тогда в его могуществе и, видимо, имели на то веские основания. А Владимиру Владимировичу Путину мы бы пожелали ознакомиться с этой страничкой “диггерских” зарисовок...

Цинично и расхристанно описаны многие иные деятели околокремлевской камарильи. Мелькают Березовский, Гусинский, Татьяна Б. и ее нынешний супруг Валя Юмашев. Не станем даже поминать их. Надоели, а главное — сошли наконец с кремлевской авансцены к великому удовлетворению всего российского народа.

Вот зарисовка о пиршестве на роскошной даче Валентина Юмашева, еще недавно бывшего мелкого репортера из “Комсомольской правды”: “Там у него сидела еще Таня, — рассказывает Немцов. — Мы приехали, потому что ждали, что Валя нам хоть что-то скажет... Атмосфера у них, надо сказать, была гнетущая. Валя с Таней молча сидели и злобно ели шашлыки. Которые готовил и подавал им какой-то мальчик, которого тогда я не знал. Я думал — это повар. Но потом мне сказали, что это — Роман Абрамович...” Да, тот самый, с помощью “Вали” и “Тани” сделавший “хапок” российских богатств на миллиарды баксов, а теперь приобретающий на Западе футбольные клубы и дворцы.

Так вот в роскошных поместьях, сокрытых высоченными стальными заборами и оберегаемых высокозарплатными охранниками, за шашлычками, по-семейному решались важнейшие проблемы страны. Понятно, в интересах собеседников. “Диггерша” вспоминает о знаменитой афере с компанией “Связьинвест”, когда у российского народа украли миллиарды долларов. Послушаем, что рассказал об этом тот же Немцов:

“В июле Чубайс уехал вместе с женой Таней в Париж. Перед этим мы с ним уже твердо договорились: аукцион по “Связьинвесту” будем проводить по закону. И вдруг Толик среди ночи звонит мне из Франции и говорит: “Слушай, Борь, а может, все-таки, нужно по совести, а не по закону? А то меня тут Береза с Гусем достали уже совсем...”

Обратим внимание на местечковый жаргон “полудержавного властелина” Чубайса: “Береза”, “Гусь”— словно клички соседей-лавочников. И эта кодла решала недавно нашу с вами судьбу...

Каковы хозяева, такова и их репортерская обслуга. Наша “диггерша”, например, очень переживала за приснопамятного Бабицкого, который “заколачивал” баксы, живописуя чеченских бандюг в западной печати. Высланный из России, он осел на “Свободе”, которая воспела “Байки кремлевского диггера”. Цитируем взволнованную исповедь авторши: “Самой яркой сигнальной ракетой, которой Владимир Путин, сразу же после захвата кремлевской высоты, выстрелил по неприятельским позициям российских журналистов, стала скандальная история с исчезновением корреспондента радио “Свобода” Андрея Бабицкого”.

Неплохо для начала — глава некогда великой державы подан на равных с мелким репортером от ЦРУ. Но читаем далее: “И каждый из нас честно использовал все имеющиеся у него каналы влияния. Большинство газет каждый день выходили с отсчетом дней, прошедших с момента похищения корреспондента. А я бегала в Кремль к Волошину и умоляла его повлиять на ситуацию”. Слово “честно” звучит тут столь же дико, как “совесть” в речениях Чубайса, но главное в ином: не судьба несчастных российских солдат или русских беженцев из Грозного заботила перекормленных кремлевских журналюг, а их еврейский подельник в деле разрушения России.

Ладно, Бабицкий мелькнул на нашем горизонте и исчез, будем надеяться, навсегда. Но вот “диггерша” описала другого своего сотоварища — Черкизова, который до сих пор не покинул, к сожалению, наше телерадио. Описываются похороны Собчака, тогдашний путинский пресс-секретарь А. Громов говорит:

“ — Ты посмотри: как этот подонок Черкизов посмел сюда явиться! Пьяное рыло! — злобно залепетал мне в ухо президентский пресс-секретарь”.

“Диггерша” самоотверженно бросилась спасать любимого коллегу:

“ — Андрюш, ответь мне только на один вопрос: ты меня любишь? — внезапно спросила я у Черкизова.

— Я?! Да я хоть и пидорас, но за тебя, Трегубова, жизнь отдам, если надо! — заорал он мне в ответ, окончательно шокировав публику...

— Молодец, Андрюша. А теперь, пожалуйста, ради меня, помолчи, пока они не закопают могилу”.

После думских выборов в декабре 2003 года все хвалебные голоса о “диггерше” разом смолкли. Понятно, ее “положительные герои” всенародно осрамились. Деньги на издание были потрачены впустую (говорят, “Баб” затратил на это дело 75 тысяч баксов). Мелькнула девушка и исчезла. Пиар окончен, но книжица лежит на прилавках — не пропадать же добру...

И в заключение наших заметок: никому не советуем книжицу эту приобретать, стоит она очень дорого (понятно, изготовлена “для богатеньких”). И не читайте, ежели случайно попадется в руки, — засорение мозгов, и только. Нам-то по обязанности приходится читать подобное, чтобы потом поведать читателям кое-что любопытное, почерпнутое из тех нечистых источников.

Сергей СЕМАНОВ

Content

Наш Современник Журнал Журнал Наш Современник №3 (2004)

Вячеслав Морозов • Адмирал ФСБ. Документальная повесть (Наш современник N3 2004)

Наталия Нарочницкая • "Аналитические институты" — глаза, уши и мозг Америки (Наш современник N3 2004)

Владимир Чивилихин • Он не мог не летать! (Наш современник N3 2004)

Мария Фомина • Псков Саввы Ямщикова (Наш современник N3 2004)

Сергей Викулов • Проступают граниты... (Наш современник N3 2004)

Станислав Куняев • Крупнозернистая жизнь (Наш современник N3 2004)

Александр Андреев • Возвращение Паустовского (Наш современник N3 2004)

Сергей Семанов • Дамское рукоделие на грязных спицах (Наш современник N3 2004)