Наш Современник Журнал

Журнал Наш Современник №4 (2004)

Владимир Крупин • Выбранные места из дневников 70-х годов (Наш современник N4 2004)

Владимир КРУПИН

Выбранные места

из дневников 70- х годов

1971 год

8/IX. Вчера вечером Бог привел выпить. Была глупая ссора с женой, звонок от Фиганова, и я поехал. Сидели в “Мочалке” (кафе у Сандунов), вспоминали TV. Вспоминали хорошо: странное было время, много сидели в “историчке”, много писали, почти все шло, шли деньги, ходили в баню. Три года я угробил на сценарии. Не зря ли? Нет, видно.

Утро 8-го, я вступил в 40-летие. За 30 мне. Не ныть!

9/IX. Вчера вечером ходил с Надей в “трудные семьи”. Есть такой термин. Я часто сопутствую Наде. Это не столь интересно, сколь необходимо. Я и не страшусь таких зрелищ, но и не хочу особенно их видеть. Там женщина с шестью мальчишками (сыновьями— все от разных отцов), там проститутка 14 лет, вчера отец с двумя детьми. Один в 3-м, другой в 1-м классе. Мать в тюрьме. Отец пьет. Дети голодные, отец хочет отдать детей в интернат. Рядится, чтоб взяли на гособеспечение. 32 года, выглядит на 45. Его не было дома. Посмотрели тетради, поговорили. Старший хочет в интернат, младший нет. Квартира хорошая, на 11-м этаже. Вид из окна на Москву-реку. Пол заляпан пластилином, общежитейский бардак. Еды нет, дети худые.

Внизу, в магазине, Надя показала отца. Пьяный, лысый, бутылки несет с пивом и целлофановый кулек дешевых конфет. Жалуется сочувственно слушающим (тоже пьяным) друзьям на жену, на власть. “Я для детей живу”. Материт жену. Жены его собеседников оттаскивают от него своих мужей. Он остается один, идет домой (?), несет подарок детям.

Подобное не хочется записывать. Главное видится и слепым. Что противостоит, что помогает “трудным семьям”? Очень много: школа, общественность ЖЭКа, милиция, комиссии исполкома, РК ВЛКСМ и пр. На деле все примитивно. В ЖЭКе сидит энтузиаст — пенсионерка. Беседует, направляет вытребованных с предприятий людей в квартиры... для бесед. Приход и уход. Что это дает? Почти ничего. Сказать что-либо молодому пенсионерка не в состоянии. Ее трудно и честно прожитая жизнь — не пример. “Мы в твои годы!” — возглас глупый.

К уму достучишься не через уши, через лишения.

Пример окружения. Скептицизм. Отлично работает на разложение TV, кино, даже газеты, даже книги. Писателей не читают, читают пошлые детективы. Закон возраста — внутренняя зависть, желание быть не хуже. Быть не хуже — дело внешнее. Неужели и меня касается болезнь 40-летних — ну и молодежь пошла! Все равно верю, что народ наш хороший. Спорили с Прохановым. Человек будущего — его очередная тема. Дело героев. Толпа и камни из нее. Будущее вытекает из сегодня и дальше вниз. Проханову нет дела до людей, хоть и думает надрывно о людях. Думает о себе, о своем месте в мире. Место хорошее: я за вас страдаю (и действительно страдает), думает только о себе. Он — герой. Как бы ни был умен собеседник — игра в одни ворота вызывает раздражение: хочется вставить свое. Не слышать других — оглупеть самому, обидеться, отойти, замкнуться.

Этой весной я переболел мыслью: стоит ли так писать? Писать о себе, это интересно. Все писано-переписано. Современность — повторение прошлого, угаданное предшественниками. Внимание к человеку? Что ему до внимания и т. д. Новое — не поиск вперед, выкрутасы в стороны.

Повесть стоит. Слава Богу, не мучаюсь. Постоит. Искал сценарий, перебрать пришлось груду макулатуры. Есть чего писать, есть чего дотягивать, есть в чем порыться. Возраст — дело хорошее, избавляет от влияний. Выработка мировоззрения не урок по философии; нет позиции, есть взгляд на вещи. Разговоры, темы их сродни ходячим анекдотам: добавляют от себя, смысл остается.

Пришла мудрость: постепенность, очередность. Не озлобляться. Делать свое дело. За меня никто не напишет: не знает того, что знаю я. Не мне судить, чего стоит знаемое мной. Современникам желаю всего хорошего, я не хуже их, я лучше. Последнее — от того же Проханова во избавление от комплексов. Оставить один комплекс — есть мысль, важна ли она? Убедился, что важна, значит, нужна, прочее дело техники.

Все эти дни, пока у нас живет собака, водил гулять поутру, нюхал полынь. Искал эпитет к запаху полыни. Не горьковатая же! Нюхал, нюхал, донюхался до того, что определение искать перестал, а понюхать хочется. Тут, в этой истории с нюханием, как в капле воды (как написали бы негодяи, пишущие за деньги) отразилась (как написали бы они же), выразилась вся глупость поиска сравнений в натуре. Сила прозы не в сравнениях (это у Олеши), в чем? Нет ответа. Кстати, можно говорить что угодно: нельзя принимать на веру. Радует прочитанная мысль, когда ею уже переболел и готов принять. Так, меня обрадовали изменения: лучшее — враг хорошего, конец венчает дело и прочее, вот тоже, к примеру, и это: сила прозы не в сравнениях. Я уже был готов и сам это сказать, сказали другие, дело житейское.

10/IX. День с Курановым. Он читал, я слушал. Ходили по Москве. Напились. Говорили. “Не озлобляться!” — кричал он злобно. Пропал ли день? Вопрос.

11/IX. Стыдно перед дневником. Я и завел-то его, чтоб сказать: ни дня без строчки. Но не только сюда, вообще не пишу. В эти дни чуточку повозился с дотяжкой стихов для “Молодой гвардии”. Как обрыдло! Стихи неплохи некоторые, а интереса к ним нет.

Думал: власти не нужны талантливые книги, и вот почему. Нужны книги соцзаказа, отклик на дела, подвигание на новые дела и т. п. А талант не может быть конъюнктурным. Если совпадает желание с призывом — отлично, но и тогда не без зазубрин.

Вечер 12-го. Приехала дочь. Гуляли с ней. Мы дружим. Много хорошего пробудила она во мне. Когда я с ней, мне легко думается.

Кстати, пора бросить пижонство страдать тем, что все время смотришь на вещи со стороны, изнутри, как угодно. Как садятся на воду листья (черешком вверх, ветер гонит их черешками в одну сторону, как стайку уточек). Как кусок масла на сковороде отплывает от края, как плот, как льдина... эти бесконечные как — хуже или лучше — естественны. Естественны и явления, и события, но мелочь. И тут же описываются? Это тягостно, но это навсегда, и тут ничего особенного, никакой исключительности. Всегда больше хочется вогнать в вещь, а вгоняешь мало. Это не от скупости, а от самой вещи. В изобразительности у одной краски (эпитета) 10 оттенков. Я стеснялся пользоваться готовыми и сейчас стесняюсь, хотя ничего особенного. Опять-таки дело в мысли. Способ выражения незаметен. Если у меня герой входит, “мигая и прищуриваясь”, пусть он мигает и щурится, хотя мигали и щурились и до него: чувства, их выражения меняются медленнее времени и самого человека.

Опять же, кстати, выдрючивание может привести к непохожести, но литература ли это? Бабель. Лет 5 назад я обозвал его творчество “романтическим конспектом натурализма”. Так и есть. Что сказать тете Хасе за облаву? — Скажи, Беня знает за облаву. Случка малолетки с жеребцом и т. д. Господи, кого только не любил! Мне повезло, я выхожу на дорогу поздно, но рядом порядочные писатели, и порядочность (моя) догнать (по количеству написанного) — а качество судит Бог. Даже не качество, а нужность. Грустно, но приходится соглашаться, что пишешь для своей совести.

Непохожесть должна быть. Но это внутреннее достоинство. Есть — есть, нет — не будет.

13/IX. Умер Хрущев. Умерла с Хрущевым эпоха, вернее — стала историей. Вечер 13-го. Дни долгие. Это особенно заметно по устареванию вчерашних записей, и такая тетрадка — благо, она разгружает мозг. Читал курановскую рукопись. Помню меня поразившие “Увалы Пыщуганья”. Я читал их в Пушкинских горах, в монастырской гостинице, помню, написал Куранову хорошее письмо, называя тогда еще его на “вы”. Теперь читал, и то ли от гриппа, то ли от усталости невольно ловил его на пристрастии к словам “мглистый”, “восковатый”, и созвездиям (не к месту?), и повторам. Больно будет за него, если не прорвется дальше. Он остерегает меня, чтоб я не засиделся, не потерял бы в постоянном чтении чужого — своего.

Вечером читал лекцию в профилактории завода. О лекциях вообще потом. Дай Бог завтра добить трижды проклятое послесловие.

Всё на сегодня. Надо прощать себя за малые сдвиги в работе, все-таки ни одна чугунная задница не заменит тяги к столу, а тяга глушится, отсюда злость, нервы, рывки. Надо прощать себя, и так казнюсь ежечасно.

Завтра-послезавтра выйдет “СМ” с подборкой моих маленьких рассказов. Практически ненормальное общее название “Грустинки”. Ведь было человеческое — “Катина буква”. Радости от публикации никакой.

20/IX. Вычленил для себя пять этапов жизни. Это: познание мира (до 14—15), отрицание его (от 14 до 18—19), познание себя (от 20 до 30), попытки влияния на мир (от 30), примирение с миром (к смерти). Это условно, конечно, это примерка не на людей, на себя. Примирение может прийти раньше, смерть здесь условна. Бывает примирение по частям. Это не слабость. Мир не есть целое. Все движется, плывет, и чтобы не утонуть, надо за что-то держаться.

П-в говорит о злой литературе. “Для кого?” — “Для друзей-единомышленников”. — “Зачем единомышленникам, если они и так единомышленники?”

“Литература должна быть светлой, оставлять надежды, радость”. — “В этом и ошибка литературы”, — говорит Проханов. (Пишет он азиатский роман, едет в Среднюю Азию. Зовут меня, делают командировку, не могу).

Мне казалось, что я переболел мыслями, что литература идет по кругу, что люди — не предмет литературы, что мысли, воплощенные в идеи, — дело ее. Это отшибло бы бытописателей от литературы, оставляя от романа — абзац, от повести — фразу, от рассказа — строку, то есть то, во имя чего заваривалась каша диалогов, пейзажей, поступков. Желание высказать идею через образы? Это убедительнее. То есть не стоит мне, например, писать рассказ о стеклодувах, а написать то, чего ради он задуман, ради выстраданного: обретая — теряем, но обретаем больше, чем теряем. Вот это сказано убедительно и без привязки к чему-то. Но это не аксиома, требуются доказательства. Вот эти доказательства, может быть, и есть литература.

Смотрел “Русский лубок”. Подписи бесстыднее рисунков. Изображение целомудреннее. Так и в литературе — показ скромнее рассказа.

Писал мало и плохо — страничку, начало действия к повести. Начало — пейзажно-идейное — есть. Перечитал — немного по-бабьи: “лепестки с росой, как корабли, везущие слезинки”. Оставлю ради красивой строки: “Вода в вятских колодцах круглый год пахнет цветами”.

9/X. Только что вернулся из Константинова. Ощущение было бы рвотным, если бы не девочки, путающиеся в ситцевых длинных юбках, если бы не экскурсовод — милая, бесстрастная женщина, не сказавшая ни слова, неизвестного мне о Есенине, но любящая его до слез (потом у нее два мужика просили рубль на вино); если бы не певец Вася, читающий свои плохие стихи у дома Есениных (“плен покрыл нас легкокрылой мечтой”), — он был пьян, этот Вася, пел хорошо, но простуженно и все говорил: “Нравится вам, что вот здесь жил Сережа?”; если бы не натуральная грязь, пустые пашни, серые просторы, “обрызганные жидким золотом леса”.

Но остальное неприглядно, бесприютно. Широченная улица, неуместный, хотя и неплохой деревянно-резной ресторан, ублюдочные сувениры, рати экскурсантов и я среди них.

В деревянном доме Есениных толкалось столько людей, что походило, как будто в доме покойник и все лезут посмотреть, плохо вытирая ноги и снимая шляпы только по толчку соседа.

Яблоки там хорошие, дешевые. Мы купили три сетки, и яблоки лежали у нас в ногах в автобусе.

Природа хороша, как хороша русская природа. Не природа делает талант — влияние ее будет позднее, в воспоминаниях, талант должен быть как условие для развития.

14/Х. Утро. Все дни на работе. И вчера, и сегодня, и завтра. Трата дней. Долгие, внешне умные собрания. Толкотня. Безразличие к вошедшему в комнату.

Ездили на овощную базу. Выгружали вагон картошки. Силёнка еще есть. Ухватка тоже. Время от времени это полезно.

Мысль грустная об “умнении”. Идет отсечение идей, переоценка ценностей. Чувство силы: написал бы лучше. Чувство стыда: если я жду от себя большего, то что показывать малость. Так можно вообще не собраться писать.

Выбросил чемодан, найдя место блокнотам на стеллажах. Перечитал дневники 15—19 лет.

Дневник мой — три тетрадки — наивен, он только мне говорит больше, чем другим.

Я тогда был решительнее, веселее, щедрее и т. п. Если в семнадцать писал, что во многом разочаровался, то сейчас нужен обратный процесс очаровывания.

20/Х. Три недели практически прошло — пропадал в редакции. Мало-мало повесть.

Вернулся Проханов. “Агрессивность захвата пространства. Почка, грозящая раскрыться. Писатель — резец на конце бура”. Новое, новое, и только новое. Порядки освоения внутреннего мира и т. д. и т. д.

Был с утра Диас Валеев. Бог улыбнулся ему — берут пьесу в Ермоловском театре. Кругом успехи, один я стою на месте и радуюсь за других. Хоть какая-то радость. Куранову выбил договор, спас, как он говорит, от нищеты.

Завтра рано утром лечу в Сочи к Владимову с версткой “Большой руды”.

Болит зуб. Боль волнами.

Мысль может выразиться на разных основаниях. Неустойка (мысль) может иметь под собой любой базис. Готовый спазм. Петух, гордый вятский петух дымковский упал с полки. Сам. Он был обвит плетью цветка, и плеть его сдернула. Ночью, перед сном, перед вылетом в Сочи сижу и склеиваю по кусочкам петуха. Яркие-яркие осколки.

30/Х. Был в Сочи с 21-го по 25-е. Дни нереальные. Пальмы цветут, в купальниках тела, сам купался. Самолет над горами, горы дымятся белым, будто костер разложили и забросали зеленью.

Ночью огни, как туалетный стол царицы из черного мрамора, забросанный ожерельями. И прочее. Горы, Кавказский хребет днем, повернешься — море. Идешь все выше, и море все выше — и как оно не заливает дома и рестораны между горами и морем?

Вечером неуловимый, но действенный дух разряженного разврата. Свет в платанах, свет снизу, фонтаны и в них красные кленовые лапы.

Главное, конечно, Владимов. Никем я не очаровывался давно и не поддавался влиянию, принимая на веру только пережитое. И вот — Владимов. В первый день прошла скованность, зажатость. Четыре дня вместе. Говорит медленно, думает, рассказывает хорошо о том, чего не напишет (как изгоняют крыс с судов, о машине, о невозможности лит. группировок), думает, что пишет хуже, чем писал.

Лицо сожженное, глаза умные, юмор сдержанный — жена сердится (“относись к моим словам, как к музыке”). Жена, кстати, по жизнедеятельности и практичности недосягаема.

Дело в другом. О литературе: она — диагноз: чем больно общество. Бессмысленно упрекать власть, власть бессильна, так же глупо упрекать народ — надо спрашивать с лучших, с тех, кому много дано. Спрос совести.

Друг его Дудинцев. Дудинцев вез меня третьего дня, я передал привет от Владимова, сказал, что Владимов часто цитирует его (Дудинцева) слова: “Не мешайте развиваться процессу”. Смеется.

Каждый выстрадывает свое определение литературы. Это вообще в искусстве, нельзя же выстрадать определение металлургии или свинофермы. Многие принимают готовое, еще более многие пишут готовым.

Работа организуется по-разному. У Владимова нет нормы, жалуется на лень, на то, что пишет на машинке, а надо бы рукой и пр. У каждого своё.

Люди разъединяются. Вещизм, — говорит Владимов, — вещизм. Не мешайте развиваться процессу. Скоро неинтересно будет ездить за границу: все то же.

Смотрели, как вынимают краном из воды яхты. Шверботы опускают руками, подвезут на низкой телеге и столкнут кормой. Брамсели, стакcели и гроты. Добавочные паруса непременно цветные. Матросы неприступно серьезны. Штормовки. Пояса с крючьями для вывешивания за борт.

На третий день был дождь. Не дождь, а ливень. Меня полоскало, как щенка в корыте. Ночью шторм, вымок, чуть не смыло волной.

Утром 4 балла. Гуляли, обдает брызгами. Парад нарядов. Моросит. Зонтики. Сверху смотреть — как шествие божьих коровок. Мечтает Владимов о даче, о земле.

Впечатление удивительное. Величина в литературе социальная, талант явный, человек простой до того, что легко начать называть Жорой.

Мне почему-то было важно знать, что он думает обо мне, ясно, что не спросил, все время заставлял себя чувствовать грань (не человеческую — писательскую); да не в этом суть, нельзя близко стоять к таланту, перестаешь видеть его, а значит, беречь; в этом бесцеремонность близких к большому человеку, все-то им кажется, что и они “могли бы”.

3/XI. Позавчера настоящая радость — залечили зуб. Смешно? Ничуть. Легко читать о чудесах стоматологии до того, как трижды по 1,5 часа просидишь в кресле зубника с открытой пастью. Всю жизнь болеть — что за судьба! Рядом девчонка, вслед за ней старик. Человек одинок в боли, сказал я Ряховскому и Проханову и записал в маминых рассказах.

Эти дни, вчера и позавчера, продолжал перепечатывать сам и отдавал машинисткам рассказы для сборника. И наслушался много хорошего. Карелин говорил о том, что я не хуже Астафьева. Радоваться? Проханова потрясли (его слово) рассказы матери. Но главное, что меня потрясло (от ругани и похвал спасает то, что главное впереди), но что было впервые в жизни — это вчера Ната Теучеж, наш редактор, прочла в 2,5 странички рассказ “О войне”, заплакала и вышла из комнаты. Она заплакала над выдуманным мной. Но я не мог выдумать, eсли б не ненавидел войну.

29/XI. ТВ. Не нарадуюсь, что ушел оттуда. Заполнял карточку автора. Что делал для ТВ? Писал и удивлялся: много. Может быть, не зря. 20—25 сценариев. Видимо, не зря. Ничего не зря. Не буду разбивать горячий камень. После обеда издательство. Владимов. Разговор. Надо дать ему почитать свое. Не то чтоб боюсь, но кажется мелким по сравнению с ним. В мои годы у него “Большая руда”. Тянет ли “Этап”? (Вятская повесть). Не знаю. Он рад, конечно, что идет дело с договором. Но сдержан. Почувствовал, что я грустен, сказал:

— После тридцати приходит второе дыхание, после сорока (подумал о себе) третье.

— Если есть чем дышать, — сказал я.

Он подумал и снова сказал:

—Надо бежать, и дыхание придет.

Мы разделены многим, дружбы человеческой не выйдет, хотя он и зовет, и разговаривает. С такими, как Владимов, дружит ровня, я пока не ровня.

Звонили авторы. Сотни часов отняты телефонными звонками, тысячи — разговорами. Но, видимо, так всегда. Телефон — несчастье. Не будь его — необходимость общения осуществлялась бы письменно. Короче, суть, да и какой-никакой накат руки.

30/XI. Завтра зарплата жены, послезавтра моя. Постоянное, непреходящее чувство грани меж нищетой и ничтожным уровнем существования. Бог с ним! С чем? Видно, так все века и отмахивался русский человек: будет день, будет пища. А нет, и вчерашним сыт.

День в библиотеке. Не был давно в любимой своей “историчке” (“истерично люблю “историчку”, и любовь моя исторична”, писал в студенчестве). С 1964 года с октября я в ней. Еще один вуз кончил, бывая в библиотеке. Переворошил книги о Блоке, выискивал о Шахматове. Не густо, но не зря ездил.

Прочел часть “Тени в раю” Ремарка. Что-то не слышно писка вокруг романа. Не по зубам после “Трех товарищей”, “Жизни взаймы”. Роман не на известность, а выстрадан. Может быть, его бы и оставил Ремарк, предложи ему история выбор.

3/XII, утро. Третий день зима, неделю дожди, сизый мокрый лед. Вчера было настроение хоть в петлю лезь, такая усталость, разбитость, что дальше и не знаю что. Накатило так много работы, занятости, что ежедневно езжу в издательство. И сегодня.

Убийственные пометки на возвращенной мне моей рукописи. Полное разочарование в К-й, ведущем нашем редакторе. Все ей нравится, и все же полное непонимание мною написанного.

Мысли были: бросить все, сменить профессию. Ну и т. д. Бред, усталость. Сон вчера: делание бумаги, сон сегодня: стихи мои в каком-то журнале с предисловием Проханова. Стихов — страница, предисловие — лист.

Денег в мусоре нет, но бумажного мусора о деньгах (счета, записки, слова “рубли”) бесчисленно.

8/XII. Толстой был меньше загружен — находил время для дневника ежедневно. Юмор грустный. Толстовской житейской обеспеченности завидовал Достоевский. Страдать за людей хорошо, если те же люди дают возможность (страдая) по 12 раз переписывать роман. А если ты сам относишься к таким людям? Бог с ним. Не берется в руки дневник, не надо, значит усталость или нечего записать — издательские дрязги письменно вспоминать не хочется. Это не литература. Думал вчера перед сном, что литература — выключение из реального. То есть реальное, которое кажется нереальным, но бывшее.

Мысль в связи с поездкой в Шахматово. Три дня прошло, а как будто и не было поездки. Но она была. А обыденное, начавшееся вслед за ней, как продолжение предыдущего обыденного, приглушило ее. Интересна же она, а не обыденное.

Но и обыденное может показаться необычным, если вогнать в абзац день, в страницу месяц, но зато страница о годе, а абзац о минуте.

Еще думал: никому, кроме меня, не нужно то, что я хочу рассказать, пока не напишу. Литература — это не отдать забвению исключительное. Рассказал Наде о козе в автобусе, не поверила. Или поверила, но забыла. А я, рассказав о козе, о козе же не записал. И могла бы коза в автобусе пропасть для вечности.

Вчера Тендряков. При всем его максимализме, нетерпимости человек он хороший. Умница. Лицо неписательское (то есть в понимании писательской внешности XIX века, начала ХХ-го), у него до сих пор спрашивают пропуск в ЦДЛ.

“Ваша задача по отношению к начинающим, — говорил он, — топить котят, пока они слепые”. Умница. Сказал жене. Она: “И тебя топить?” Третьего дня Владимов. Дал ему все-таки чуть-чуть. Чего я боюсь? Пусть прочтет отринутую трижды, но хвалимую “Чужую мишень”, повесть в монологах. Это не бухтины Белова, однако и задача другая — женский взгляд на жизнь. Но тоска: к “Большой руде” задираю голову — шапка слетает, так славно, без лишней запятой сделана.

Однако вот просит почитать. Ему, конечно, интересно — вдруг надо утопить, пока не прозрел. Но пропасть между ним и собой я вижу. Может быть, моя “Ямщицкая повесть” — подготовка к прыжку через нее. А все предыдущее — разминка на месте.

14/XII. Ну, что мое заветное число? Все нормально. 16 лет назад встречал каждое 14-е число, торопил время и доторопил его до того, что торопить больше некуда.

Время — самая непостижимая из всех категорий. Оно необратимо, оно дорога, клубок, наматывающий и дикарей, и Калиту и имеющий всё будущее в себе.

Пара снов для разгона.

Страшненький кошмарик: видел, как напротив сидящая женщина, красивая, но уже стесняющаяся морщин, достает из-под стола авоську, в ней ее муж. Он маленький, но в костюме и не лилипут. Он увеличился, поел и опять в авоську. Авоську повесили на гвоздик. “Чему-то удивишься”, — сказала бабушка. Второй сон: убит крупный деятель. Он купался, кинули из-за бугра (не в него, случайно отбросили) кость. Убийцы пойманы, расписываются на этой кости, обгрызенной лопатке. Автографы для следствия. Причины не было.

Полдня 12-го с Прохановым в Царицыне. Усталость. Он нуждается в единомышленниках, смысл жизни в красивом ее конце (“Спикировать в смерть”). Ну и так далее. Показалось вдруг, что и Проханов в тупике. Он от ума, другие от выписанности.

Главное грустное: больше болтовни, чем дела. Но грусть после проб: еще одна судьба, мысль — надо ли это, и так ясно, где + где — где черное, где белое, куда плыть и прочее. Повышать культуру? Это не дело литературы. Или побочное.

Комплекс искусства! Грезятся общества соратников, красивых и заботливых. Хрен ли думать о конце, если только начало. От называния вечных, пугающих проблем не станешь ни вечным, ни даже пугалом. Страшный суд свершается у любого в жизни, у мыслящих — по нескольку раз. Никто в момент аварии не думает о виновных, наказывают их не попавшие в аварию.

Предупредить, предостеречь никого ни от чего нельзя, все предопределено. Стыд, мучение, что ничего нельзя сделать, — есть действие. Но страдание, переживания, сомнения — дело личное, взывать к сопереживанию, состраданию других — нечестно, нехорошо.

Подумал вдруг, что чувствую не нервами, а кровью.

О вчерашнем пленуме в ЦДЛ писать скучно. Убежал оттуда после доклада, чувствуя великую тоску. Как ничтожны, элементарны, вульгарны оценки, как хвалится не литература, а бытописание. Одно хорошо в докладе: писатели поддерживают собой поэтический свод эпохи, да еще то, что многие охраняют пустое место да еще и ждут смены.

Сегодня не пойду ни за что. Да и холодно. Карелин убежал вчера со мной, в “Жигулях” читал мне свои рассказы. Он — мистик, горожанин. Фантазия хороша. Комплексы неполноценности те же, что и у меня. Правда, я постарше, мне-то стыдно.

Хорошо Леонов: писатели (XIX-го — нач. ХХ-го вв.) работали на выдержанном веками дереве. Сейчас сырье: не наша вина.

Значит, думаю, писать крупнее: если и ссохнется, если и поведет, то прочесть все равно будет можно. Правда, в эти дни все-таки было одно хорошее, хотя немного грустное.

Я пришел за женой в школу под вечер, по коридору ходила плачущая худенькая девочка из 1-го “б”. Она искала портфель. “С обеда ищет”, — спорили о ней. И все: уборщицы, родители, учителя знали, что она ищет портфель. 4 часа крохотный человек с огромным горем в душе ходил по пустой школе около взрослых. И я стал искать этот портфель и нашел! Это было хорошо. Все остальное — пустое. Болтовня о всеобщем счастье, когда рядом несчастные.

Вспоминаю рассказ, как в Кирове с моста на лед упал ребенок и отец бросился за ним. Оба погибли. Отец сделал единственно правильное — разве он смог бы жить после смерти ребенка?

Дети бесхитростны. Вернее, хитры, но и хитрость их чиста. Тянет к детям. Мне хорошо с дочкой, хочется еще ребенка? Неужели обреченность взрослости не во влиянии на жизнь и не в сохранении (продлении) чистоты, а в выживании, самоутверждении, которое есть эгоизм, притяжение мира и себя?

“Темно и вяло” пишу. Разве дело мое писать вообще? Что мое дело, кроме первого — счастья ближних?

Доказать примером (образом) нужность или ненужность чего-то? Но любое надстроечное определяется экономикой, неподвластной никому, кроме всех.

Угадать, в чем нерв эпохи? Но я чувствую кровью, во-первых; во-вторых, мог бы родиться раньше, когда и слова-то “нерв” не было или позже, когда его не будет.

15/XII. Вчера перед сном Катя: “Ты почему не стал писателем? Писал бы сказки, как хорошо”. — “Это трудно, Катюша”. — “Ты бы учился, читал много-много сказок”. — “Я постараюсь, Катя. А ты веришь, что я буду писателем?” — “Верю”.

Почему-то очень важно, чтоб дочка верила. Купили телевизор в кредит. Надя смотрела, мы с Катей лежали. Теплые, милые руки дочки. Было уже поздно (для Кати). Катя говорит мне шепотом: “Папа, давай так тихо говорить, как лежат волосы”.

Вот это “так тихо, как лежат волосы” удивительно. Когда-то она (Катя) говорила: “Я тебя, папа, люблю сильнее ветра”. Откуда?

Из наших глубин эта восточная, древнеславянская поэзия?

Ночью обыкновенный муторный сон: петля из проволоки, нависающая над толпой, и этой петлей выдергиваются люди.

Бабушка (ей под 80) видела сон: из холодильника выползли (вышли) две змеи: серая и черная. Бабушка костылем (?!) изрубила их на куски, стала сметать веником на совок. Куски расползались. Легко ли? А бабушка нормальная, при всех человеческих признаках здравого мышления.

Вечер. Ощущение “как будто что потеряно, как будто что ищу”, хотя вроде все идет, как шло. Не пишу, ежедень на службе. Получил сегодня сигнал “Большой руды”, моей первой серьезной редакторской книжки. Проспекты, буклеты не в счет.

Был после обеда у Валерки на заводе. Сижу просто у верстака, гляжу. Баночница одна (у нее волдырь на правой руке от катальника и гладилки) 1,5 часа на дорогу в один конец тратит. Так привязалась к заводу, к стеклу. Стеклодув один 32 года дует, последний год перед пенсией. “Ему выгонять надо заработок, да уж плох, много не сделает”.

Верстак — это помост перед печью.

Какая-то усталость, ничтожные мысли. Диас Валеев унес мои пьесы, не принятые в Казани, в Ермоловский. Уже и “дай-то Бог” не пишу.

Сплю помногу, но плохо. Плохие сны.

Может, еще и оттого, что в “Молодой гвардии” отринули повесть в монологах.

21/XII. Некуда деться, негде работать.

23/XII. А все-таки вчера поработал! Сидел в школе, в отдельном классе. Пока не шла повесть, листал хрестоматию для V класса. “Кавказский пленник”. Неужели никто не заметил, что у отца Дины “черные светлые” глаза? И у Дины тоже “черные светлые, как у отца, глаза”. Что это? Формальные поиски? Что вообще глаза у Толстого? Анна чувствует, как в темноте блестят у нее глаза, здесь же “мокрая смородина” Катюши.

Так вот, повесть немного пошла. Сюжет убыстряется к концу по напряжению. В середине много разговоров. К концу и говорить некогда. Пошло приготовление убийств. Узнавания героя до самого конца. Осталось немного, но как давно, еще в августе, оставалось немного!

Есть какие-то закономерности в тяге к столу, идущие не извне (как желание сесть писать), а изнутри, после внутренней работы.

Дневник дисциплинирует мышление. Мышление в форме записи. Иногда кажется, что уже что-то записано, поглядишь в дневник — нет. Удивишься даже: кажется, что точно записывал, а нет. Это оттого, что думал, как бы записывая. Например, о Блинове и Ситникове. Ситников (кировский писатель) приехал, у него зарезали рукопись, а ведь в 56-м году я смотрел на него из зала, как на Нечто. Рукопись его слаба. Какой-то стыд я испытал, почему? Я ведь все тот же, не моя вина, что я стал судить того, на кого равнялся.

О Блинове. Он (наш главный) написал хорошую (сравнительно с его прежними) повесть. О деревне. И что за судьба! Далеко за пятьдесят, происхождение сельское, писал всю жизнь о заводах, сталеварах и проч. Задумал роман, снова о деревне. Дай-то Бог ему удачи. Не поздно ли взялся за то, что дорого? Брался за то, что нужно, почетно, но быстро проходило по результатам. Нужность всегда временна.

Так вот, о них, земляках своих, я думал, как бы записывая, и думал больше, чем записал, но больше и не надо. Не то, что они не стоят того, нет, мысль исчерпана, хотя и конспективна.

Величина мысли не в величине названного предмета, в самой мысли. Предмет — доказательство, подкрепление может быть любым.

Что же все-таки выходит у меня за повесть? Не понимаю. Жестковата? Плохо или хорошо? Много говорят? Интересно или нет? И так далее. Не сужу, не могу судить ни плюсы, ни минусы. Рассказ виднее, легче отодвинуться. Тут, в повести, всё внутри, в героях.

Каково же будет, когда сяду за poман? Бумажный роман? Собрать в груду достигнутое миром, поглядеть спокойно, без злости, поднявшись над языками; увидеть единость и разность. Пока смутно.

26/ХII. Иногда ничтожной кажется своя способность писать. Читатель из меня хороший — трясет всего, когда сажусь читать хорошее, а писака неважный. Читать быстрее, писать медленнее.

Думал и понял, что конъюнктура страшна не количеством произведений среднего уровня на заданную тему, страшна тем, что обезличивает идею. Заданность всегда почти бывает на нужные, часто святые темы. А тем, кому все равно, о чем писать, лишь бы сказать миру о своем существовании, идея безразлична. Всегда находится (имеется) набор средств для выражения мысли. Набор этот профессионально верен, но бездушен. Идея, казалось бы, доказана двумя третями образов, а на деле опошлена.

Второе. Национальный вопрос. Складывается нация, советская. Это хорошо, как братство людей. Но взять XIX век. У Достоевского в “дневнике” в деле Джунковских боль за будущую Россию, призыв к русским отцам, тут же, в XIX веке, “злая пуля осетина”, тут же “бежали робкие грузины”, тут же “грузинские старухи — это ведьмы”, чеченцы, татары и прочее. Все это без единой мысли унизить любую называемую нацию. Даже “жид Янкель” в “Тарасе Бульбе” не оскорбляет слуха. Почему? В основе — Россия, сила, мудрость русской нации.

А сейчас, когда без России уже не мыслится судьба земного шара, когда Россия столько в себя приняла и столько отдала, невозможно сказать в полный голос “о национальной гордости великороссов”.

Не национализм! Я — русский. И чем дальше, тем больше русский. И я советский, тоже чем дальше, тем больше. Но слияние наций не есть женитьба татарина на узбечке — а в подъеме на высшую ступень, где лучшее — от всех, без худшего. И тогда я буду безразличен к нации своей, когда мудрость и сила ее распространится на всех и возьмет лучшее от других.

27/XII. Сны некрасивые, пошлые, утро снежное, приятная полутень, много медленного крупного снега. Теплый снег. С утра с дочкой в больнице. День пропал. Бог с ним. Посчитал, что все же (все же!) страничка в день выходит (в среднем). Вчера четыре странички. Вышел вдруг какой-то мальчишка. На ночь глядя пошел копать червей. Вот и возьми его за грош! — как говорит мама. И не выбросишь, и убивать жалко. Убивают, я понял, от бессилия. Понимаю неотвратимость смерти у Шекспира (там судьба, рок, мистика), у Шолохова (правда жизни), у Достоевского (безысходность), у Лермонтова (возмездие) — не понимаю у многих.

Убийство, даже внезапное, не подготовленное, действует. Это слабость. Натурализм — беспомощность. Натурализм — безжалостность, равнодушие. Все может быть в литературе: символы, мистика, цыпочки романтизма, фантазерство, но не натурализм.

Вчера в полусне правил строку из рассказа “Две доли”. Думал, забуду. Нет, помню. Но ни одного экземпляра, чтоб внести правку.

Всё в людях. “Рукописи должны работать”, — говорю я друзьям и сам наконец-то себя послушался. Сидя на них задницей, ничего не высидишь — не яйца. Пусть гуляют, пусть ходят в гости, производят впечатления. А какое, хозяева скажут. Да ведь соврут, да и вовсе не хозяева.

Конечный итог — точка. Публикация — следствие. Конец следствия — приговор читателей. Приговоров множество. Хуже, когда не судят. Все это я записал с тоски.

Писательство — дело королей духа. Голых королей. Одежда — форма любая, мысль, содержание обнажено (даже подтекст), и вот, что есть в тебе, то и будет.

Хочется разнагишаться пореже и впечатлительней. Боятся нечего, поздно.

Второе: у Пришвина деление — пишут те, кто не находит счастья в семье, сохранившие в себе младенца мудрецы. Я по этой градации не писатель и не мудрец. Младенец есть во мне, но и счастье в семье нахожу. Кстати, сейчас осталось 4 эпизода в повести, с 11 октября писал. “Повесть домучиваю, осталось 3—4 эпизода”. Вот оно как — загадывать. Думаешь, думаешь, а выйдет по-своему. Люди в повести ожили и не дали скомкать себя. И все равно, это не значит, что садись и пиши. Должно быть ясно, кто куда, кто что. И с этой ясностью можно сесть за стол. Напишется другое, но близкое.

Милая моя Вятская земля, с Новым годом тебя. Опять ты меня обскакала, на час раньше встретишь Новый год. Пусть хлеб растет на твоих полях и лес — на полянах.

Спасибо тебе за рождение, за уверенность в себе. Дай мне силы только на одно — написать: до чего же хороша ты, до чего же хороши люди твои. С Новым годом, мои папа и мама, жена и дочка, с Новым годом, все хорошие люди. Все будет хорошо. Все будет хорошо. Это я знаю точно.

1972 год

2/I. За работу, товарищи! Работать пока не выходит. Чуть не весь день — Валерка. Я, как духовник, выслушиваю, утешаю. Утешаю не словами, а тем, что слушаю, сочувствую.

Новогодний сон. Библиотека. Давняя юношеская влюбленность. Вверх тяжело, вниз со скоростью 100 —150 км/ч на доске. Вчера жене 25 лет. Ей кажется, что это много.

Иногда вдруг до слез, до дрожи в спине тронет событие, мысль, а пройдет минута или месяц, думаешь о том, что поразило, и думаешь спокойно, даже холодно.

Я уже никогда не напишу о цирке. Картонные мечи, клюквенный сок. Смотришь за грань реального. Смех, не понимающий смерти. Клоун убит, его тащат за ноги. Браво! Фокус удался. Бис! Его тащат, мертвого, за ноги — как смешно! Номер кончен, глаза вверх, под купол, на подошвы тапочек канатоходцев. Клоун мертв. На поклоны выходит другой — та же маска. Браво! Ведь его тащили за ноги как бы мертвого. И кровь — это клюквенный сок. (“Смотри, малыш, дядя клоун живой, он кланяется”.)

Снимают грим ватой в вазелине, много грязной ваты. В белилах и красном в бутафорском ведре.

10/I. Постоянное ощущение своей малости. Упорно думаю, что я глупее других. Тому есть доказательство. Гляжу на себя со стороны — жалкое зрелище: волосы редеют, двух зубов нет, брюки, пиджак немодные, ветхие. 30 лет дураку и ничего не сделал. Эх! да и только.

Эти дни дважды садился за повесть. Ничего, кроме повести. Устал от нее. Значит, пора ставить точку над “i”.

Был эти дни на “Андрее Рублеве”. Третьего дня на прогоне “А зори здесь тихие...” То и другое, конечно, смотреть стоило.

Но так как передумал сам с собою подробно, записывать не хочется.

Опять вечно над Россией пожары, вечно камень перед тремя дорогами, и все трагические, вечно: что любит добрый молодец сильнее отца-матери, молодой жены?

— Родину.

Вечные вороны над полями.

Сегодня с утра деревья в инее. Легкие, и хотя воздух прозрачен, ощущение туманности. Деревья в снегу красивее, хотя красиво все и давно сказано: естественное красиво и не надо соваться называть названное.

11/I. Да, вчера поставил точку в повести. 6 месяцев мучила меня она. И еще будет мучить. Но пока точка. Рад был, шел по улице вечером, чуть не плясал.

Все-таки (считал) за два года сделано листов 14—16 прозы и две пьесы по 5 листов. Около листа в месяц, полторы страницы от руки в день. Мизерно, да и то хлеб.

Повесть научила: дольше думать перед тем как писать.

И другое сегодня: давно добивался способности охватывать явление в общем, то есть не для себя, для многих враз или о многих враз. В эту минуту рождаются люди, другие, бывшие когда-то голенькими и крохотными, сейчас двигаются, говорят, пьют пиво. Все враз. И стремительно все крутятся. Время идет, если бы даже все часы остановились. И вот — чувствую за всех и тут же сразу, а зачем?

Были в эти дни совпадения мысли и угаданного действия. Например, подумал о недавно виденной собаке — и эта собака навстречу. Почему-то подумал о фильме, вдруг — на ТВ отрывок из него, в темном зале (пустом) провел жену (не глядел на билеты) именно к тому месту, которое было в билете, и т. д.

Великое дело — дом. Сидел на совещании в накуренной комнате, вещи решались полуреальные — литература для читателя 75-го года, поднял голову — снег за окном, сучья голые, холодные, — вспомнилась квартира как далекое, невозможное. Приехал, как хорошо! Жена, дочка. Думал когда-то (наивно думал), что чем больше трудностей, тем лучше. Но исключи, Боже, одну трудность, дай всем свою квартиру, свой угол в этом мире.

Не о нем ли я мечтал, когда ночами сидел в ванной, писал сценарии?

Хочу много детей. На коленях перед женой стою, прошу второго. Я смертный человек, одно дано мне с уверенностью — родить человека.

Февраль, господа. Третье.

Из событий важное — встреча в Театре Ермоловой. Встреча ободряющая, но не обнадеживающая. Да, с радостью буду делать пьесу. Пьесы делают. Пора определяться. И кто бы сказал умный, в чем от меня больше толку.

Морозный иней на деревьях. Катя говорит: все деревья — подснежники. Они же под снегом.

Вот как надо видеть.

Ночь на 2-е. 4-й день пьеса. Особенно эти три ночи. Кончил первое действие. Почти заново. Долго объяснять.

Сегодня дочка встанет, ей пять лет. Поздравляю тебя, милая! В полтретьего ночи просила пить.

Кончил 1-е действие.

Еще. Книгу прозы ставят в план. Листов мало, мороки много. Благословенна ночь. Устал до того, что пишу бессвязно. Салют наций!

13/II. Спустя 20 дней. За 4 присеста перестукал 1-е действие на машинку. Отдал.

Закончил 2-е действие. Надо садиться за машинку. Выходит, что месяц переделывал. Ощущения радости нет, но тот вариант, когда уже не стыдно показать.

Сел я за нее вплотную, кажется, вечность назад. Переделывал начало 1-го действия.

Поеду вычитывать верстку, слава Богу, своих рассказов в “Наш современник”.

5/III. Иногда отчаяние. По морде и по морде. Какие-то друзья, какие-то взаимные сделки. На тебе, дай мне. Никогда я не христарадничал. И сейчас думаю, если пишу не хуже других, это не значит, что есть право голоса в литературе. Присоединение к большинству неизбежно при переходе в лучший мир, сейчас-то дайте свое сказать. Не украл ведь, зачем из-под полы сбывать.

Сборник мой выперли из плана. Рассказ в “СМ” снова (в 7-й раз) передвинули. Надо забрать у них все, ну и их.

Одно спасает — надежда.

Другое — хочется написать, чтоб смешить до слез, и хочется до слез довести.

“Где б ты ни плавал, друг мой милый, я прилечу к тебе голубкой сизокрылой...”.

Господи, во грехах и словоблудии люди Твои. Толкотня тем свиноватей, чем возвышеннее предмет.

Давно, наверное, они не Твои люди.

Все страдания должны быть писательскими, а получается, что они издательские.

9/III. Во сне учил Мао Цзедуна русскому языку.

И сны, и все остальное — пустое.

Уже 22 марта .

Ничего не пишу, ни-че-го. Не усталость, скорее — горечь.

Мало сделано, выхода нет вовсе.

Пьеса никем не читается. Рассказы не идут. Ничего не думается. Дочь в Кисловодске.

Тоскливо. Много глупой, необходимой работы по обязанности.

Повесть не перепечатывается. Все отринуто. Похлопано по плечу.

23 апреля. Месяц без записей. Тот же месяц без строчки и без дочки, она в Кисловодске. Редакторство съело силы, время, радость.

Пьесу господа ермоловцы потеряли, потом нашли. Отдал по театрам. Уже из Минкультуры ответ: пьеса нужна, трудитесь. Лучше бы было отказано. Но работать надо. Работай, негр, ты и в пьесах будешь на общем проходимом, ремесленном уровне. И кто-нибудь сдуру или по знакомству твою хреновину поставит.

Чувство бездеятельности — чувство. Усталость — отмщение за лень.

27 июня. Я не ошибся — вот периодичность записей. Было месяц, сейчас уже два. Но довольно. Лучшее за это время — неделя дома (в валенках). Сегодня сон — поле картошки взошло, и я видел просекшиеся зеленые всходы. Тут же мой рассказ о том, что я с самолета принял разлившуюся нефть (15 минут лета) за озеро.

Умнею еще и оттого, что стараюсь после дерьма читать хороших, чтоб сохранить уровень температуры писательства. Издательские друзья, захватывающие меня, вернее, мое время: меня они захватить не могут, усиливаются, дела дошли до партбюро, дирекции, разговоров в народе. Нехорошо, смешно: всё под знаком спасения России, а не с завистью друг к другу. Глупые по ситуации положения вражды директора с главной редакцией, но с каким умом, тратой сил, вовлечением союзников в верхах это делается. И охота тратить время!

Охота! И верхние начальники охотно втягиваются в эту борьбу, примыкая к одной из сторон, потому что этим, как они думают, они спасают Россию, российскую словесность.

Нехорошо это, но все нарывы лопаются или разрезаются.

Об этом даже писать рука ленится — не предмет это ни искусства, ни даже тревоги. России до этого нет дела.

28/VI. Утро. Рано. Проснулась Катя. Мы с ней сочиняем рассказ “Три дня после конфет”. Дети дают себя обманывать, причем с радостью. В обычном необычное. Знают, что хлеб из магазина, а если мама говорит, что его принесли два козленка, едят охотнее, веселее. Именно веселее. Веселье ведь состояние физиологическое, приподнятое, организм работает на восприимчивость продуктивно. Веселье — род вдохновения. В плаксивости ребенок сочиняет сказку мстительную, в радости — добрую.

Унификация, подгонка под себя (под взрослого) начинается с пеленок. И этот процесс был мучителен для меня с первого дня Катиной жизни. Невозможность воспитать ребенка в соответствии со своими (еще не всеми угасшими) воспоминаниями детства, невозможна оттого, что другой, третий, миллионный ребенок втискивается в стандарт и отшлифуется детсадом, школой, двором, TV и пр., сотрет необычное, выпирающее, или заполнит спрятанное обычным, принятым, и редкостью бывает ощущение сказки. Может быть, от этого, прося у жены второго ребенка, я не отчаиваюсь, что его все нет и нет.

Почему же сразу, если ребенок — так расходы, усталость, тревога? Это мозг. Но состояние радости и даже тревога за ребенка радостна. Как екает сердце, когда ребенок оступается или слишком раскачивает качели, как же он дорог, дорог сверх всех мер, дорог нематериально, духовно.

Какие бы ни были у людей накопления, мебель, машина, редкий выродок не скажет: гори все синим огнем, лишь бы ребенок жил!

Так много читаю пошлого, ненужного, что постоянно болит межбровье.

Не преступление ли писать во множестве колхозные, рабочие, ничтожные по чувствам, мысли романы?

Так и с любовью. Все первая да первая, а в ней только и есть, что начало, да и неумное. Только-только к тридцати понимаешь, что ничего не видел ни в первой любви, ни в ее предмете.

А ведь вот что интересно: вся эта мудрость пройдена, и найдена, и описана, пользуйся. Но надо пройти самому, чтоб понять. Именно самому. И пройти суждено всем, выразить избранным, понять званым.

29/VI. Утром с Катей на пруду.

— Воду выплескивают из лодок, чтоб пруд был глубже.

Приехал на ночь Михаил с описями и фотографиями Трифоно-Успенского монастыря в Общество охраны памятников. Долго о Трифоне Вятском. Дразнящая меня тема, эпоха. Ради спасения диалектов, вятских любимых мест и людей.

Повесть в “Нашем современнике” правила интеллигентная, умная дама, и все ей казалось, что моя женщина (старуха, как казалось редакторше) скажет по-народному, если будет вставлять “дескать” да “корыто” вместо “таза” и пр. Читал в эти дни в рукописи “Кануны” Белова. Прочел за вечер, даже снилось. Всю кулаковатость прежнюю ему простил. Умница! Всё массовые сцены, и всех через них тянет и никого не забывает. Красота рядом с трагедией.

2/VII. Проводил своих на юг. Сижу дома. Жарко, душно, ж/дорога гремит товарняками. Спал днем, сна не помню, в пробуждении голоса. Вслушивался. Не разобрал. Очнулся.

4/VII. Прошло партбюро от третьего дня до 8 вечера. Неинтересно, стыдно: сводили счеты взрослые люди, годящиеся мне в отцы. Руководители. Но необходимо было: нарыв лопнул, хуже не будет.

4/IX.

Был отпуск. Кажется, что важен для меня. Уход в себя. Взросление. Разное. Не писал ни строки.

Пожары. Поезд по черной земле слева и справа. Дымно. Ночью зарево. На солнце весь день не больно смотреть. Утром воздух пресноватый, нехорошее предчувствие беды. Тревога.

1-я часть отпуска в Крыму. День в Тамани.

Год вел эту тетрадку, а не она меня, так что, милая, прощай без жалости. Да никто уж и не поведет меня. Так что прощайте все. Я долго грузился у литературной стенки. Тем ли, не тем ли, дело времени. Отчалива-а-а-й!

4/XI. Год-то 72-й кончается, а что сделано? Да ни хрена, господа хорошие, 6 листов повесть, так ведь это начато в прошлом году летом. Рассказа нет, даже маленького. Пьесу три раза переделал, так ведь не идет. Как же остро, до чего же нужна книга, но ждать еще год, а может, еще больше.

И раздражаться-то даже, не то что злиться, нельзя. Да я и не злюсь. Желаю всем всего хорошего, чего возможно пожелать: вслед за бураном, за порошею приходит солнышко опять.

И на последнее сегодня.

Как бы я ни любил русских, страдая от невозможности доказать их ум и красоту, я не избежал участи всех взрослых русских интеллигентов — мы не умеем дорожить друг другом. Не умеем помогать друг другу, не понимаем, что успех одного — это успех всех, так вот и я — остался без друзей, остался давно, но по доброте своей, которая несет мне все новое горе, не замечал одиночества.

У меня остался один друг — моя жена, которая и любит, и понимает меня. И мои родители, которые любят меня, тоже мои друзья. И хотя я вижу, что в моем окружении много людей, которым я дорог, но я дорог тем, кто не пишет. Пишущие же невольно злы ко мне, хотя я ничуть не зол и рад за них.

Не красота спасет мир, а доброта, хотя, может быть, уже и спасать нечего.

Красив — значит выделен, а выделенность обособляет.

Сон. Во мне, как в лодке, сидят люди и гребут веслами.

Разве нельзя враз чистить картошку и думать о вечности? Отец сказал однажды (он выпил, когда я приехал в гости, он был рад): “Владимир! Красота есть природа жизни”. И еще: “Владимир, ты мне зачастую дороже родного сына!”.

10/XI. Был у Тендрякова. Вкратце: — Образ противоречив. Трагедия — хорошие вынуждены поступать плохо. Типическое в нетипическом или нетипическое в типическом. Дворянин в лаптях. Черное на белом, и наоборот.

Отелло, убивающий всех направо и налево, патологичен.

То, что хочется проскочить при перечитывании, переписывать.

Искать сложное, докапываться.

Быть над героем или рядом. Не умиляться. Каратаев плох, Наполеон получился. Толстого губила философия.

Литература меньше всего должна философствовать. Автор знает, этого достаточно.

B конце ноября ездил в Иркутск. Байкал, тайга. Распутин.

31/ХII. Цыганка выманила у меня последнюю пятерку. Это хорошо, вступаю в Новый год без копейки.

И зеркало было, и волоски из виска, и обещание, что половина монеты будет красной, другая черной, и то, что я в зеркале увижу врага. Из нового было: “Тебе в красное вино налили мертвой воды, сможешь ли пойти безо всего на кладбище?” (“Далеко, — сказал я, имея в виду, что кладбища, родные мне, не здесь, да разве она даст слово вставить”). Повторил за ней что-то, все забыл.

Должна вернуться моя пятерка, ее надо разорвать на 3 части и выбросить.

Был в Царицыне, на стекольном. Работы нет, но печи горят. Выпил газированной воды, вот и вся моя жидкость. Умнею. Впервые встречаю так Новый год. Спокойно, даже безразлично.

Снега нет, весь день солнце. Лед на озере голый, грязный от пыли. Прекрасный закат. “Красиво, как будто Тамань”, — сказала Катя.

Жены нет, в Болгарии. Моя верность ей благотворна, жду ее, всю настолько родную, что страшно, что мы оба старимся. Встречу полночь на дежурстве в издательстве. Записался сам, чтоб не быть ни в какой компании.

Плох был год для меня, так плох, что противно вспоминать. Избрали секретарем партбюро в издательстве, зачем? Ушла хорошая работа из-под носа. Високосный год, наверное оттого? Касьянов год, говорят старики.

Я много читал в этом году. Пушкина, Лермонтова, Солоухина, Шергина, Астафьева, Белова, но все это покрывалось громадностью листов современного дерьма, десятками бездарных (технически, политически, идеологически, этически верных) рукописей. Покрывалось, но не захлестнуло. Плесень золоту не страшна.

Так уж дошло, что безразлично, чем кончать запись. Не загадываю, не строю планов — пусто. Одни заглавия — рассказов, которые хочется написать. “У нас дураков нет”, “Здорово девки пляшут”, “Некий норд” (повесть), “Бумажный роман”. Только названия.

Годов много — страшно. Зря Тендряков смеется. Хваля повесть мою, говорит о полосатости, ждущей меня.

Поехал на дежурство встречать Новый год. Буду один, буду надеяться, что все будет хорошо.

Будет работаться. Книга. Жена, дочь. “Кто любим прекрасной женщиной, того минуют беды”.

Аминь.

1973 год

1/I. Вернулся, побрился. Надо жить. В прошлом году ехал на дежурство — всё парочки (мужья с женами). Женщины насурьмленные. Сумки полные.

В нынешнем — утром возвращаются. Лица бледные, усталые, сумки тощи, женщины выговаривают мужчинам. Хорошо все-таки я встретил Новый год.

Тендряков хвалил мою повесть и ругал. Астафьев, Белов заметили публикацию “Зёрен”. Вот, видимо, и все события прошлого года. Тендряков пишет предисловие к книге, подарил свою, Астафьев прислал свою, это много для меня, это аванс. Они добры, они рады союзникам. Но я не стреляю, даже не подношу патроны, я в резерве, и кто знает, надежном ли. Они надеются, а я боюсь испытать свои силы. Писатель обязан быть современным, я — в стороне. Социальность — общество, а я насочинял из юности и взросления искусственных героев. Пытаются они чего-то вроде бы умное говорить и действием пример подавать, на деле же выходит христарадничание участия.

Заврался я. И в этой записи заврался. Как-то всё не так. Проще.

Жизнь одна. Потрясающая истина.

За ложь, бессилие, трусость начала меня в этом году бить бессонница. Так и надо. Пяль бестолковые глаза в темноту, пяль, может, чего увидишь.

Ночь. Перехитрил бессонницу, совсем не ложился. Но и дела не делал, возился с ванной: засорилась. Так до конца и не сделал. Струмента нет. Вода хрюпает в горловине, выхаркивает черную слизистую мерзость. Ничуть не противно: вспоминается МТС, загашенные головки блоков, которые доводил до рабочего состояния и до блеска.

Вечернее мое состояние было немножко ненормальным, очень я на себя раскипятился. Но сейчас, ночью, спокойнее могу повторить по-другому почти то же.

Злость на себя оправданна, пишу грамотно по языку, но по смыслу мелко. Ничего обращенного к совести. Взять “Тот самый Комаров” Астафьева и другое его же, это — к совести всех. А у меня, недоумка, даже позиция была: процесс есть процесс, на него не повлияешь, литература — вещь незначительная, в тяжкие минуты не до нее и т. д. Никого не осуждать, у каждого оправданность поступка и т. п. Все это не так уж неверно, но пассивно.

Очерка мне уже не написать, рассказа пока не сделал, так и стою нараскорячку. В башке мысли сикось-накось.

Но что-то полезное рождается внутри. Оттого, видно, и пустота. Не потерять момент, откреститься от влияний. Я частично был спасен тем, что когда говорили переделать рассказ, то не мог написать так, как требовалось. Это хорошо, но все-таки где-то засела (уходящая сейчас) зацепинка требуемого.

И вот вывод: что б ни говорили мне хорошего — а говорили много, пора и уши затыкать, — что б ни говорили, я искренне говорю сам себе: ты ничего не умеешь, ты ничего не написал, а если умеешь — докажи.

Литейщик Иван Козырев сказал: “Очень правильная эта наша советская власть”, получив квартиру с душем. Не много. А если б не получил?

4/I. Утром встал по будильнику, отвел дочь и лег спать. И спал весь день. Ночь сказалась. Уже четвертое, как полетели дни! Сдаю завтра повесть на машинку.

Вечер. Дописал последнюю сцену — разговор. Плохо, очень плохо. Каркас. Видимо, придется скатиться к описанию биографий, а не хотелось бы. Узнавание героев через действия. Характер должен сказать о предыдущей жизни, в которой сформировывался. Хватило бы намеков.

Еще чистил. Горе горькое — какую ни возьмешь страницу, всё есть к чему придраться.

Сравнение с кем бы то ни было (Белов, Астафьев, Носов, Лихоносов, Распутин, Тендряков) не в мою пользу. Зелен виноград! Может, это и хорошо было раньше. Легче жить, когда русская литература держится. И стадия почитания перейдет в соперничество при равенстве. Но у меня все-таки хило. Так гладко. И все перечисленные в скобках в мои годы могли и сделали больше моего.

C 13-го на 14 января. Никого не удивляет сочетание: старый Новый год. То есть по старому стилю. Но смысл мудрый — старый Новый год. И все-таки хочется верить (“блажен, кто верует”), что что-то подвинулось к лучшему.

Все эти дни повесть. Можно сказать — финиш. Не все, конечно. Пойдет повесть по кругам ада, через четыре читки. Умертвил председателя, Аньку-дурочку. Ее — красиво, его — просто. И еще кой-чего прописал.

Надя спит. Она все хорошеет; как ей идет быть любимой!

А тому, кто верует, ох, нелегко на свете!

Ночь на 15-е.

Захват пространства есть власть над всем, что в пространстве. Проблема власти занимала меня в повести, и она перешла в бессмысленность власти. Чем больше захваченного пространства, тем больше времени ушло на захват. Время необратимо (самая непостижимая для меня категория — время), и это время делает бессмысленным власть того, кто шел к власти. Появляется другой — и всё сначала.

Чем бездарнее писатель, тем большую власть получает он над одаренными. Зависть тайная и злоба прикрытая.

10/II. Вчера вернулся из Сталинграда; там ненавидят слово “Волгоград”, говорят: Сталинград. Там весна, я в своем полушубке был странен.

Курган — до слез. Сквозняки в зале Памяти. Пламя чудит, ветер, музыка всё время. Караул сменяется четко. Ребята молодые, красивые.

Волга не замерзла, широко, на теплоходе был на той стороне. Лед разрозненный, желтый. И все время ветер. Днем, ночью — ветер и ветер.

Разговоры по дороге туда, там и оттуда. Боязнь полюбить новое место, чтоб не обидеть старые.

24/II. Ничегошеньки не пишу. Написанное отболело, почти безразлична его судьба. Много читал Пушкина, Бунина, Яшина, из наших — Семенова, Шугаева.

Пушкина поймал на повторе. В “Капитанской дочке”: “картечь хватила в самую середину толпы”. Дословно то же в “Путешествии в Арзрум”. Ну и что? У Бунина — о зеркале в “Арсеньеве,” то же испытано и мною в детстве. Ну и что? У Яшина о кошке и мыши, и у меня в записках есть, и кажется, не хуже и короче. Ну и что? Г. Семенов тратится на вздор — охота, рыбалка, а Шугаев куда сильнее. Ну и что?

Вот именно: ну и что? Тендряков в предисловии скуп, и по тону я понял, что, очаровав его вторым вариантом повести, я разочаровал третьим. На четвертый — ни сил, ни желания. Читается повесть, как отрывок из романа.

11/IV. Очень много внутренних, душевных событий, но хорошо, что тетрадка кончается, дотяну и брошу: никогда не передать того, что пережито. Да и не надо. Да и сил нет.

Книга моя (упорно называю книгой, хотя она в рукописи) все еще мордуется. Совершенно хамски, глухими к слову людьми. Но людьми, которые, так получается, стоят на страже чистоты литературы, а я получаюсь графоманом, использующим служебное положение. И сверхтерпение мое (рукопись идет с 1971 года, с лета) толкуется, видимо, как выжидание момента. О, собаки!

Решение уйти из издательства созрело давно, но сейчас так подступило к горлу, что душно. На работу идти не просто противно и тягостно. Хуже. Право, лучше каторжнику. Ядро на ногах, кирка в руках — хорошо!

Уйду, уйду, уйду! Ни одна зараза не задержит. Русские одиноки, истязают своих сильнее кого угодно.

Была одна радость: звонил Е. Осетров, открыв во мне нового писателя. Но этого нового писателя мордуют, как кому вздумается, и книга моя первая, в тридцать два-то года, так обрыдла мне, что я лучше всех вижу ее ничтожность. Но дайте же, так и перетак, выпустить ее!

Ведь и уход зависит от количества листов и тиража. Деньги. Важно для куска хлеба.

Начал и бросил “Обет молчания” — вещь, призывающую бросить писать.

— Не занимайся хреновиной, — сказал Тендряков.

Начал и отложил рассказ “От рубля и выше”, когда увидел, что вещь серьезнее замысла и поползла на маленькую русскую повесть.

Сел за пьесу. Ух, как она мне осточертела, а свалю же! Никому ничего не докажешь — “и погромче нас были витии, но не сделали пользы пером: дураков не убавим в России, а на умных тоску наведем”. Надо бы видоизменить: не стоит пробуждать совесть, пробудишь ее у тех, в ком она заснула, и пробудившиеся погибнут за тех, в ком совести нет.

Злость — плохо. Не надо. Весна. Усталость.

Ну, загадываю: уйдет в апреле книга в производство? Должна. Было 14 листов, дорезали до девяти. Год назад я сидел над этой же пьесой. Все заново. Раз пятый или шестой. Сейчас спокойнее, взрослее, без нервов.

Не будем суеверны, давайте, господа, обойдемся без стука по дереву.

24/IV. Сколько злобы, зависти, недоверия, поучительности, плохого мнения льется на меня. Так и надо: терпение нынче считается трусостью. Книга пока не идет. Уйду я из издательства — это даже не решение, а обреченность.

Чем бездарнее писатель, тем он пробивней. Бездарный писатель-администратор страшен: он рубит рукописи не за художественные достоинства или недостоинства (не силен!), а за идейно-политические, идеологические, моральные и т. п. тенденции. Они не боятся остроты вопроса — это их лозунг, они против тенденции. Острота же для них и есть тенденция.

Я гибну на своих глазах. Так нельзя, нельзя стать очередным примером погубленных поданных надежд. 32 года. Господи, Твоя воля. Наплевал бы я на книгу, да нельзя — не будет денег, не будет денег — не будет возможности уйти.

Я пока ничтожность. Это застенчивость. Я пока плохой писатель — это скромность. Я могу писать — это уверенность. Докажем. Когда? Значит, нет сил? Сдаешься? Сдаешься? Нет?

Ну, подождем еще немножко.

Бездари сплочены. Талантам так трудно, что помогать другим и сил нет, и желания. Они чувствуют свою силу и одиноки.

4/V. К концу дня одна радость — в “Малыше” ставят в перспективные планы мою книжку. Хоть это. Для детей писать для меня не хобби, а потребность.

Будь моя воля, было бы у меня 12 детей и писал бы для них.

13/VI. Так потихоньку до конца тетрадки и доволокусь. Милые мои, ведь книга-то моя все еще не в производстве. Теперь у директора. Сколько же выброшено из нее, сколько, по-вятски говоря, изнахрачено. Я тоже хорош, позволил, чтоб мне ломали хребтину, и ни один выброшенный рассказ не отстаивал. Хрен с ними — книга переношена, уж давно пора ей родиться, а все мучается роженица, повивальная бабка охамела, не подходит.

Все-таки надо отметить и еще одну крошечную радость — в белорусской “Вясёлке” две мои сказки в № 5. Так что белорусы меня впервые переклали з русской мовы. Головастик — аполоник, забавно!

15/VI. Количеством в искусстве ничего не сделаешь. Количеством можно только прожить. Решает качество. Искусство вообще опровергает диалектику. В нем количество (любое, некачественное) никогда не перейдет в качество.

И вот не утерпел, взял вторую такую же тетрадь. Ту записывал с 7/IX 1971 года по 15/VI 1973 года. Посмотрим, за сколько осилю эту. Посмотрим также, поумнеет ли эта тетрадь в сравнении с той. Та подвернулась под руку вовремя — отошли друзья (скорее, я отошел от друзей), вот и скрашивал одиночество. И сейчас не в толпе, но все же спокойнее. В этой тетради должна появиться запись о выходе моей первой книги. Скоро ли? Боже мой, как она меня вымучила, выскала, выражаясь по-вятски, но не она вымучила даже, а то, как она шла к типографии. Как били ее, как терзали, как оскорбляли на полях. Хрен вам, милые критики! Не учите меня писать, я уже умею. А то, что пишу плохо, это мое дело, мое страдание. Но мое плохое лучше вашего хорошего. Этой наглой фразой я и начинаю эту тетрадь.

19/VI. Сегодня милая сцена во сне. Пришли сдавать экзамены две тысячи человек, теснятся в коридоре. “Принять у всех не успеем, примем только у тысячи, а вторую тысячу утопим”. Или: сзади автомата с газировкой человек с взрезанной артерией на руке, и за копейку в стакан хлещет не газированная вода, а кровушка.

Ну вот, говорю, что не записываю, а туда же. Да это один парень виноват, наш редактор Карелин. Он смотрит где-то на закрытых просмотрах фильмы ужасов, а потом, избавляясь от впечатлений, рассказывает виденные жуткие вещи всем, кто не успел от него убежать.

Дни стоят пестрые, утром обманчиво жарко, к вечеру холодно или наоборот. Оденешься по погоде, а днем потеешь. Ну, раз потянуло на погоду, пора закрывать тетрадку. Милая русская словесность всем сильна, а страдает описательностью. Но и описательностью умудряется быть сильна. Ну какая литература вытерпит два километра, которые герой идет на решающее его участь свидание и видит (а писатель описывает) и птиц, и пашню, и облака, и вспоминает троюродного деверя, который звал драть лыко на пестери для грибов. И все-таки на погоде оборву себя.

Ночь на 22 июня. 32 года назад началась война. Я тогда был в матери. Родился через 2,5 месяца. Каждый год в эту ночь взрослые вспоминают войну. Молодежь — нет. Потом останутся крупные даты, а “Синий платочек” так и будут петь без первого куплета

22 июня,

Ровно в четыре часа

Киев бомбили, нам объявили,

Что началася война.

Помню, как у пивной мужик пел этот куплет и смеялся. Пел, слезы текут, а зубы скалит. Тешил народ. Реагировали по-разному: мужики хмурились, сопляки смеялись.

Войну надо насильно вспоминать до тех пор, пока нечем будет воевать.

Мелкая вспашка — бракодельство. Уж лучше поменьше вспахать. А то получается специалист, видящий чужие огрехи и даже советующий, как их устранить, а сам не покажет качество.

Трусость моя мне очевидна. Посмотрю на себя, хватит ли храбрости уйти из издательства. Ведь надо, ведь к горлу подступило. Жизнь одна.

Ишь какие истины. Не от большого ума.

Написал Ширикову длинно и путано, желая всего хорошего, но сам-то понимаю, что он должен пройти через всё, через что я прошел. Он счастливее намного — у него в 29 лет книга, у меня (да и будет ли?) — в 32.

23/VI. Смотрел, как расхватывают с лотка путеводители по областям СССР. Все шло с ходу, кроме туристской карты по Кировской области. Это обидело только в первую минуту, а потом обрадовало. Простенькая книжка “Дорогами земли Вятской” тоже не шла. Ну и хорошо. Пусть подольше не едут ко мне. А я — москвич по прописке — помню о Вятке ежедневно.

“Нет ничего темнее Вятки и истории ее в русской истории”, — сказал Костомаров. Это из той же книжки. Я уверен, что нигде, кроме Вятской земли, я не мог появиться. Или там — или нигде и никогда.

В рассказе надо то, ради чего сел за рассказ, вгонять в первые фразы, чтобы дальше повыситься или перестать. Исполнение должно перерасти замысел.

27/VI. Чем я занимался в жизни? Что первое помню?

Кажется, игру в землерезку? Но играю я или смотрю на игру? Это важно — землерезка не так проста, чтоб ею заняться в два года. Наверное, все-таки смотрю со стороны. Вообще, мои воспоминания как бы со стороны. А ведь был деятелем, глотку драл со всех трибун, организовывал большие дела, участвовал (и активно!) в сотнях выборных органов. Куда все ушло? Видно, писателю самому, что бы там ни говорили, полезнее отстраняться, так виднее, самопознание не идет от собственной деятельности, оно в анализе, анализ в сравнении, а выводы из опытов. Сам-то не сможешь проделать сотню опытов, а видеть их можно тысячи, тут же представляя себя участником.

Так, значит, землерезка? Круг на земле, его делят на клинья. Более ловкий выживает соперников из круга, броском втыкая нож в чужую землю и отхватывая всё новые куски.

Символично — я помню, как захватывают землю, и в это время во двор идет сосед. Он пришел с войны.

Или, может быть, первое воспоминание — это лебеда. Это сестра моя и я в огороде. Сестре велели набрать лебеды для обеда и, видимо, наказали заодно водиться со мной. Она отшвыркивает лебеду. Ладони у нее зеленые. Но про цвет я домысливаю.

Может быть, крапива. Тоже сестра. Только руки в перчатках. Ножницами стрижет молодую крапиву. Тоже для еды. Крапиву и лебеду варили, заливали молоком.

Может быть, конюховская. Конюхи дразнят меня невестой и хохочут. Оказывается, я выбрал в невесты, но кого? Тут я путаюсь.

Рассказанное мне: я увидел самолет, следил за ним, потом передразнил его полет, звук, поворот через крыло.

Картина целого уходит — туман. А может, ангелы сократили воспоминания, их так много. Чем я занимался? Какие работы делал?

Сначала: караулил машину. Газген. 11 лет. На машине уезжали на Усть-Лобань, бросали машину на меня, сами уплывали на ту сторону.

Лет с 12 до 14 дежурство летом на пожарной вышке лесоохраны. Бинокль, одиночество. Долг. Мимо — дорога на реку. Друзья бегут купаться, мне нельзя, Смотрел, как в микроскоп, на кожу пальцев рук. Наводил астролябию на дымы в далеких лесах за рекой.

В то же время — колол чурку (березовую) для газогенераторов.

Позднее (лет в 13) обивал дранкой помещения райисполкома.

Тогда же — кирпичный завод, пилка, колка дров для печей обжига. Тачки с глиной.

Эти работы, конечно, были в летнее время. Зимой — воскресники. Навоз на поля, чистка овощехранилищ, весной — посадка деревьев, прополка. Осенью в школах каждый год — сентябрь в колхозах. Картошка, картошка, картошка, теребление льна, околот, комбайны (стояли на копнителях) и т. д.

После 9-го класса, 14 лет. Помощник комбайнера. Сначала в Кильмези, затем у дяди в Аргыже. Прицепной комбайн, затем самоходный.

Тогда же, позднее, — грузчик в лесу. После 10-го класса — снова комбайн, далее газета, далее слесарь-фрезеровщик, начальник пионерлагеря, армия, в институте грузчик на ткацкой фабрике, рабочий колбасного завода, литсотрудник многотиражки.

Работ, конечно, было куда больше, чем перечислено: копание земли, погрузка и круглого (катить), и плоского (таскать), пастьба. О ежегодных сенокосах и заготовке дров можно не писать. Также чистка хлева, поливка и прополка. Доставание из глубокого колодца воды. А в армии-то сколько переработано!

В общем, не так мало. В год перебирал много. Потом, как подсекло. Три года — телевидение, сейчас — третий год издательство. Жизнь поскользила по инерции. И не остановишься, а если оглядываешься, то едешь спиной.

Меня не оставляет чувство (это хорошее чувство), что мог бы с успехом (большим) работать физически. И был бы любим артелью.

Но куда делась уверенность, ведь я всегда был закоперщиком?

Это от писательства. Слава Богу, я читаю хороших писателей и о них и вижу, что нахожусь на правильном пути. “Он в сомнениях к себе”.

Я перебирал физические работы. Интеллигентских будет побольше, но не по количеству, а по срокам затраченного времени.

Пустое я делаю — перебираю старое. Но что делать? Новое не идет.

Если мне удастся написать то, что рисуется в рассказе (а он пошел на маленькую повесть), то год не будет прожит зря.

Как близок мне Астафьев, кто бы знал!

Ночь. Маленькая ночная серенада Моцарта. Спать! Не усну ведь. Но и писать не встану. Ох, да и только.

11 июля. Вчера день с Тендряковым. Хороший день. Он так же хранит рисунки своей Маши, как и я Кати.

Читал он мне вслух о дурочке Паране. Рассказ настолько сильный, что глупо его пересказывать. Гуляли далеко. О переключении психики и приспособленности, о Твардовском, о Констебле и Родене, о Сомове, о грибах, о политике, обо всем другом.

Большой, задеваемый мелочами человек. Натура сильная, ум непокорный.

Сегодня день сидел безвылазно. Молчание. Правда, маленький рассказик есть, для смеха. Их накопилось штук 12—16, пора куда-то послать. Книгу мою все держат и держат. Уж хоть бы не издевались. Снова читать. Исчитали уже всю, раздели догола.

Ночь на 5 сентября. Плохо, бездарно, как и большинство моих дней, прошло лето. Причины две, третья маленькая. Первая — не запущена до сих пор книга, второе — одиночество: жена уезжала. Маленькая — от усталости. Но вот сейчас-то встал же, сел же. Хоть пыль со стола стер.

Надо взять курс на самоуважение. Унижать себя перед собой похвально, но когда это переходит в забитость, а забитость в нашем интеллигенте — поза, то плохо.

32 года послезавтра. Я вас приветствую, грядущие 33 года.

12 сентября. День рождения встретил в колхозе. Где жил 5 дней. С юности не помню таких холодных блескучих звезд, такой огромной, легко летящей навстречу облакам луны.

Картошка, картошка, мокро, идет с грязью, согнувшись выбираешь, недалеко аэродром, игрушечные истребители штопором убегают от земли, переворачиваются, летят вниз, крутятся, выравниваясь, несутся кверху колесами над землей. Наконец хлопают и уходят за звук.

На работе все так же. Милое известие — мою книгу (вот причина) посылали на рецензию. И зарезали. Но мне ни слова. Забавно. “Сибирские огни” должны известить о номере печатания, от этого зависят мои действия.

Свиньи все-таки. Еще ни одна книга в нашем издательстве не шла с таким трудом.

Подводит меня моя вера в порядочность людей.

Вчера, уезжая из совхоза, был около части, где служил. Ровно десять лет со дня последнего прихода в часть, я уже учился в институте, но меня тянуло и к друзьям, и к ней , я приехал, привез черных гладиолусов для нее и вина для ребят. Мы выпили с Женькой, он был уже разжалован до рядового и был в карауле.

Вчера не был взволнован, воспоминания только, отметки времени, что изменилось. Сейчас потрясенно думаю: десять лет — мать родная! Тот пацан у КПП, давший огонька, на 10(!) лет моложе, а далеко ли я ушел? За забором видел мелькнувшую в выросших березах казарму. Помню каждую половицу внутри.

18 сентября. И еще уезжал, и еще жил в совхозе. Когда вернулись в город, город так подействовал, что прощальная выпивка “колхозников” окончилась плохо. Без жертв, но не добром. Нет, не ремесло пить, не ремесло.

Постыдное дело не работать. Но и жалеть о прошедшем не нужно. Удел неважный каяться в свершенном, полезней потихоньку выплывать...

Прочел, поставили его редактором, новый роман (повесть) Каверина. Работаю много, но все на издательство.

22 сентября. “Вот и кончилось лето, мой друг”. “Журавли улетели, барин!”

Почему я упорно думаю, что талантливый писатель порядочен в жизни?

Талантливый, но непорядочный, стоп! Вот в жизни — с кем говорят? Со всеми? Кому открываются? Единоверцу. Почему одному выложат всё, другому внешнее? Вздор, что старики словоохотливы, они не пред всяким выговорятся. А молодые, все остальные? Люди любые обладают экстраполяцией — понимают, кто перед ними.

Так вот — порядочные писатели талантливые пишут о современности, о происшедшем с ними, так как происходящее с ними было и с другими. Непорядочные и неталантливые расчетливы, они также пишут о современности, но выходит у них плохо.

А талантливые непорядочные (с чего и начал, таких тоже много) обращаются к истории. Современность не открывается им, они черпают материал в книгах. И их суждения об истории поневоле бесспорное, потому что как проверишь — искажена ли история? Выходит, так.

27/IX. Дни собачьи. Утро, день, вечер — бюро, сигареты, сухомятка, доклад. Скорей бы это собрание. Без преувеличения (экие слова!) можно сказать (в том же духе!), что моя жизнь связана с партией.

То, что партия — рукотворящая сила, я не сомневаюсь.

Перед друзьями не стыдно раскиснуть. Но нельзя раскисать, когда киснут друзья. Это мои стихи. Они показывают, что сентябрь пропал.

29/IX. Есть хорошее во всех состояниях. Только одно условие — к состоянию нужно стремиться. Состояние зависит от построения. А построение — от событий. А события случайны. Значит, случайность закономерна.

Снова ночь. Снова Моцарт.

3 октября. Собрание прошло. До такого гадкого состояния доходишь без стремления. Треть голосовала против меня. Радоваться? Радуюсь. Радоваться нечему.

Был Саня, друг юности и отрочества. Хорошо, что 10 лет не изменили нас.

9 октября. Близится работа, имею в виду отпуск. С Вологдой не вышло — Ялта.

23 ноября. До Ялты был четыре дня у родителей. В Ялте 25 дней. Повесть писал заново в третий раз, потом сел в четвертый. Написано мало, исписано много. Выход: один к десяти.

Что плохо — медленно. Что хорошо — верно.

16/ХII. Любовь — это идея.

31 декабря. Последняя запись в этом году. Их и было-то всего ничего: год был плохой, дрянь был год, сволочной был год — для меня, по крайней мере.

Итогов нет. Не писал. Почти не писал. Повесть, начатую 14 марта, стал переписывать в октябре в Ялте и застрял в начале.

Побывал в этом году в Волгограде, в Ялте, Вологде, Кисловодске, Пятигорске, Кирове, но это ничего не значит. Не писал, почти не писал, плохо! Виноват в этом полностью, хотя могу оправдать себя на 200 процентов. Есть уничтожающее правило — некогда писать, значит — не писатель.

Желаю себе в этом году:

— Уйти из штата.

— Докатить пьесу до рампы.

— Кончить повесть. Дописать. Написать.

Вот хотя бы это. Это минимум. Если побольше, то

— Сдать 2-ю книгу, получить договор. В “Малыше”. Всё это может сорваться, но всё себе прощу, если буду писать. И регулярно. И с результатом.

Всё на этот год.

Как раз сегодня получил договор из “Сибирских огней”.

Обычная приподнятость и ожидание чего-то сменилось спокойной мыслью — ждать нечего, надо работать. Звонил Жуков Анатолий. Много звонят, желают всего самого хорошего, и я так много желаю всем всего хорошего, и все вокруг так трогательно обновляются и ждут хорошего, что кажется, уже и не будет плохого.

Я как будто из будущего: всё настоящее пережил.

1974 год

1/I. Будем жить.

10/I. Хороша середина жизни. И маленьких понимаешь, и старых.

А дни мои плохи и однообразны.

Насколько интереснее жить, когда хоть чуть-чуть начнешь писать. Тогда смотришь вокруг и заинтересованно, и независимо.

11/I. Когда в Ялте Тендряков донимал меня разговорами о типическом в нетипическом, и наоборот, я, имея заднюю мысль разуверить его, что это не есть его открытие, выписал и подсунул ему слова Гоголя: “Чем предмет обыкновеннее, тем выше нужно быть поэту, чтобы извлечь из него необыкновенное и чтобы это необыкновенное было, между прочим, совершенная истина” (о Пушкине). Тендряков прочел, посопел и довольно сказал мне: “Вот видишь, я же говорил тебе”.

То есть получилось, что Гоголь только и жил, чтобы подтвердить правоту Тендрякова.

5/II. Все это время одно на уме — уходить, уходить из издательства. Я стал хуже, гаже. Это вздор, что можно сохраниться, касаясь ничтожества, подлости. Они, гиблые, не виноваты.

Так постоянно думаю, что уже не описать человека бездумного. Из важного: дважды с Астафьевым. В Переделкино и в Москве.

Интересные люди неинтересны. Грустно, что ничья песня не утолит. Вздор, глупость.

Мерзок и ничтожен я в своей мягкотелости. Я должен решиться внешне. Внутреннее не настолько отмерло, что безразлично. А что оно мне?!

9/II. Писать вещи, в которых всё — информация.

12/II. Вечером уезжаю в Вологду. Дай Бог всего. Везу только повесть. Дай Бог.

7 апреля: Бог дал хороший март. 1,5 листа повести. Мало. Зато снега, лес, Астафьева видел, Белова, с Володей 3 недели в Харовске, там пляски, частушки.

— Какая проклятая профессия, — сказал Астафьев, — будешь умирать, еще и тогда подумаешь: вот ведь как надо было смерть-то описывать...

В издательстве то же блядство, что и было. Апрель посижу, май буду просить себе. Лето придется посидеть, а там отчет, и пошли они все — на три буквы.

Сегодня радость — “Сибирские огни”, № 3, моя повесть. Да, радость.

Шрифт, собаки, петитный, и резанули кое-чего, да что! Повесть.

То, чего нет в книге, есть в журнале, и наоборот. Хочется ее отдельной книжечкой, но пока она стала безразлична мне.

Как только сажусь за пьесу, ночью — сон об армии. И тяжелый!

20 апреля. Весь апрель — пьеса. В сны, как в автобус, набивались военные, проверяющие.

Собрание провел, субботник, Боже мой, кому-то это надо, а я-то при чем? Но допустим, что это и есть жизнь. Вчера отвез в ЦТСА экземпляр. Это пьеса, прошу с ней так и считаться.

Во вторник написал небольшой рассказ “Чудеса”. Еще не правил. Вчера напечатан рассказ “Песок в корабельных часах” в “Лит. России”. Рассказу четыре года, так уже не смогу розово, и сам не понимаю, плох или хорош рассказ, но наслушался мильон комплиментов. Рассказ, кстати, они брали крепкий — “Чужая мишень”, — и не кастрированный книжный вариант, а полный, но зарубили, рубили его всюду, так он пока во тьме.

Так что апрель хорош для меня — повесть (“Сиб. огни”), рассказ (“Лит. Росс.”) и должна быть книга. Да, моя. Это награда за полтора предыдущих года со времен публикации “Зёрен” в “Нашем современнике”. Сегодня зима вернулась, снег.

23/IV. Когда я тебя ждал, началась вдруг метель. Откуда это? Давно уже сухо и тепло.

Все будет хорошо.

27 апреля. Вчера, 26 апреля 1974 года, получил “сигнал” книги. Накануне, когда я уже знал, что он будет, что послан с поездом, вечером пил пиво с мужиками и думал, что вот книга уже существует, что едет, что даже крушение не уничтожит ее, что еще последнее — тираж и сдача книготоргу, и она пойдет искать родственные души. И думал: надо записать, что мужики эти не прочтут ее — пока плоха и их не возьмет за жабры, что надо писать легче, веселее, современнее (по теме).

Утром было совещание в РК, я сидел, знал, что поезд пришел, слушал о том, как готовится район к Первомаю: улицы подметены, оружие из школ сдано в военкомат, в продажу поступило 2 тонны икры и 5 тонн судака, тыща метров кримплена, что правофланговые назначены, группы скандирования утверждены, что район должен быть на желтой полосе в 10.37, а на красной в 10.42, что на прохождение перед трибунами 13 минут. Собрание кончилось, я пошел пешком. Почему, не знаю. Солнце хлестало, костры горели — жгли мусор, идти далеко, через Кунцево, Белорусскую жел. дорогу (а по ней утром привезли из Минска мою книгу), по старым дорожкам... Все это неважно никому, даже мне, и я бы не описывал, но сегодня, и вчера, и все дни не пишется: много работы и состояние нерабочее, поэтому хоть дневник.

А важно, что книга пришла с четверга на пятницу, в ночь вещих снов, и во сне я видел книгу. Точно такую, какой она оказалась — черная с алюминием, но не это важно, а то, что видел год своей смерти — 2004 . Надо будет проверить. Видимо, перед сентябрем, так как во сне считали, сколько мне лет: 62, говорили, чуть-чуть не 63.

В общем-то, не так уже плохо. Но и не густо... Нет, клевещу, при нашей жизни легко сковырнуться каждую декаду.

Ну вот, пришла моя книжка, и сбылась справедливость. Но состояние свое не понимаю, вечером звонили, поздравляли, спрашивали: рад? Не знаю. Пораньше бы ей на годик, на два. Но без первой не бывает второй, а назад жить не получается. А ведь сбылось пророчество, что в этой тетради появится запись о выходе книги. В Вологду на 50-летие Астафьева не еду. Передам цветы.

О пьесе пока молчок из Минкультуры. Да и рано пока. В ЦТСА читают.

Погода дерганая, как нервы у жены. Тепло, вдруг заряд снега, ветер, и снова мягчает.

Ну, брат, с книгой тебя!

Вчера сели у Вечного огня. Первая книга. Сидим с Надей в кафе “Ангара” вдвоем. Убежал я от всех. И вот, сидели у огня, и вверху вдруг аист. Одинёшенек. Ветер, летит трудно.

Впервые в Москве видел аиста. А переплет (обложка) хороша у моей книги, что бы там ни говорили. Черная и немного белого — обелиск, — пошутил я сам, — надгробная плита.

Но рано пока. В шутку подхватили. Да что! Между белым и зеленым трудно жить, жду траву и почки, воспряну.

28 апреля. На небо не больно смотреть. Напротив моют стекла. Я с книгой. Книга наполовину плоха. Многостаночник я — плохо! Стихи, детское, сценарии, а что главнее? Проза? “Хрен-то”, — только и сказал бы герой моей повести.

Был с Катей в Царицыно. Зеленый тонкий лед. Держит мусор, вороны гуляют по кромке.

Два парня, не пьяные, наркоманы (бледные лица, серьезны, длинные волосы, худые руки), купаются. Я боялся, что утонут. Надо сказать, я готов был раздеваться. Мимо шли две красавицы, парни быстро за ними. Снялись в минуту. Никто не утонул. Кому нужна литература?

14 мая. Дни, недели неписания.

Сейчас с вечера в Доме книги. Мне нравится из теперешних поэтов Егор Исаев. Часто слушал его, читает, говорит уверенно и вместе с тем душевно. Сегодня о неуверенности писателя.

Не хочется сходиться с ним близко, чтоб не увидеть плохого и через это разлюбить новую поэму “Не вся земля в городах”.

Много сплю и читаю. Вернулись сны, когда парадные здания (ночью Дворец съездов среди поля) в деревне. Тетя Еня почему-то. Три пьесы Вампилова у еврея беру за пять рублей.

Ночами кричат на улице — идет призыв в армию. Гуляют.

19 мая. Залыгин и Владимов прочли рассказ в “Лит. России”. Оба хвалили. Но и ругнули — один за литературность, второй за святочность. Вот судьба — плохой рассказ замечается, а “Ямщицкая повесть” — дело двух лет... да! И ее уж не хочу в руки брать.

Безделье, безделье. Зато с женой все хорошо. Замена? Счастию? Она?

Никакая не замена, а сама по себе половина моей жизни и сейчас перевесила.

21 мая. Врали мне, говоря, что первая книга окрыляет.

Тоска глухая. Мука смертная.

Читаю А. С. Пушкина, прозу.

5 июня. За окном идет снег. Это свинство со стороны погоды. Напоминает мурманские “заряды”. Там тоже тепло-холодно в десять минут.

Дни эти (подряд две недели) был на работе. Толку ноль целых хрен десятых. Книга моя продается, и видел живых покупателей. Берут в руки, кладут обратно. Прочитывают аннотацию, на предисловие нет времени. Смотрят содержание. Торопливо открывают местах в двух-трех. Если бы бойко (зазывно) написать анноташку (жаргон издателей), то книга шла бы бойчее, но это было бы вредно: не надо хвалить хороший товар — он расходится и найдет своих потребителей.

А вообще, надо заголовки делать поинтересней. Это наука вперед.

С десяток книг раздарил. Получил хорошее, душевное письмо из Ростова-на-Дону.

Был на совещании драматургов. Еще буду писать, править 2-е действие. Отпуск накрылся.

Читаю о растениях и о животных — устал от художественной литературы. Был у Владимова — бедность. У Битова тоже. Да и Тендряков не богач.

Меня растаскивают на куски.

Мой Бог — моя жизнь. Это требует расшифровки.

Этого Бога (жизнь) невозможно обмануть, тогда как предполагаемому Богу (духу, вере...) врут непрестанно. Когда в записях пропуск, это означает одно из двух: был друг (родственная душа), кому высказывалось. Ведь что-то непрестанно копится. Или же была тягость душевная и нечего записать, и не с кем говорить.

7 июня. Вчера в Кремлевском дворце Вас. Федоров выступал со словом о Пушкине. Сегодня в ЦДЛ он подсел к нашему столику. (Кстати, в ЦДЛе был раз десять, и все поневоле.)

Поэт он хороший, уже в годах. Тяжел. Говорил:

— Не хочу в Париж, боюсь разочароваться. Я и так знаю Париж, и Монмартр, и Елисейские поля, боюсь разочароваться, а очаровываться уже поздно.

Еще говорил. Радостно.

— Уеду в свою Марьевку. И клал я с прибором на всех великих и невеликих.

— И средних, — подсказал Фролов.

Еще Федоров сказал:

— Когда выболтаюсь — уже не напишу.

— Где ваш “Дон Жуан?” — спросил Марченко.

— Хотите 50 четверостиший?

Главное, что запомнилось мне, это:

— Я всегда писал плохо, — сказал В. Федоров, — когда писал о том, что знал. И писал хорошо, когда писал о том, что...

— Не знал? — подсказал Фролов.

— ...О том, что хотелось узнать.

Сегодня немного написал. “На Курском”. День делал визиты.

Пьесу читают так медленно, что ощущение таково, что тянут специально, чтоб мне стало стыдно напоминать. А я и не напоминаю.

А в книжке (своей) нет-нет, да и чего-нибудь вычеркну.

Сами периоды физической жизни человека диктуют моральное поведение.

Неужели это не ясно?

Надо пройти через всё и прийти к невозможности.

10 июня. Кручу Рио-Риту, танец отрочества. Тоска, о которой я спрашиваю себя: отчего? Не дает ответа.

Встречал вчера Астафьева в Быково. Не нуждается он во мне, хотя и говорят, что любит. Но встретить было надо: чемодан тяжелый. Сказать ему нечего, слушать его интересно.

Вот и объяснилось тяжелое состояние: получил письмо — мама в больнице.

19 июня. Связался с пьесой для телевидения. Все равно не пишется, а тут хоть деньги.

Писатели прежние оставили традицию описания красивого, ужасного, любого, но только не обыденного.

Оно интереснее, но не правдиво. Ни Железные маски, ни Манон Леско, ни драка за бриллиантовые подвески, ни 18 лет на острове, ни убийство старух, ни правое, ни левое не расположены в жизни так, чтобы занять собой всю жизнь. А в литературе занимают.

Пишешь и поневоле тянет мир удивить, а ведь сложнее обобщать из обыкновенного.

Собираю потихоньку рекомендации. Одна уже есть.

2 июля. Съездил в Киров. Очень важно. Неприятие братьев-писателей и любовь народная. Редкое счастье: видел запись в очередь на свою книгу.

И вот восьмое. И жена уехала, и дочь проводил. Сиротство. Мама всё в больнице.

9 июля. Дней пять подряд искал этот заразный дневник. Зачем-то надо было. Не нашел и что-то не записал, и что-то пропало.

В жизни очень легко поверить в предопределенность. Пропало, значит, так и нужно было. Одно только следует записать:

— Сейчас легко перестать жить. Именно сейчас, когда примеры (не призраки) старости уже примеряются на себя. И в самом деле — чем еще удивит или обрадует жизнь? Все было: работа, открытие мира, время, когда был счастлив поцелуем, когда несчастлив им же, армия, вино, женщины, старые книги, снова открытие мира через ребенка.

Но все это вещи иждивенческие. Даже радость чужой радостью, хотя и примеривается широтой души, все же эгоистична. Должна быть благодарность жизни, а она в работе. В работе, и только.

А уже перо идет вспотычку.

Да, еще давно хочу записать о том, какое это удивительное, возвышенное состояние трезвости. Причем трезвости в самом обычном понимании слова.

Когда я бросил курить, организм требовал все же отравы, и ежедневно пил кружек по пять пива. И стало меня разносить, стал я матереть-здороветь. Стало у меня пузцо сытенькое. Но Бог спас, среагировал я и пиво как отрезал. И тогда вот в период долгой сухости почувствовал ликование трезвости. Все написанное не означает, что я раньше усердствовал в возлияниях, но даже раз в декаду, и то много. И еще я боялся, что, не куря, не буду писать. Ничего.

10 июня. Вчера допоздна был у Тендрякова в Красной Пахре. Ругал меня учитель. Много он ждет от меня, и вместо прилива сил чувствую уныние.

Он доконает меня своей “Плотью искусства”. Его злит, что закон, открытый им, лежит у всех на виду и не используется.

Надо в пику ему будущую статью назвать “Плот искусства”.

Еще он многое доверял мне, но чем я отплачу? Что показать? Он ждет повесть. Как будто я ее не жду! Ох, боюсь, откачнется он от меня.

13/VII. Болит голова, лоб; замечал, что заболеваю после того, как мне изольют душу, доверят боль, а чем помочь? Но им легче. Болит голова.

17/VII. Ночные машины в пустом городе. Идем все время на красный. Красная волна. Шофер:

— Купил бутылку, поставил. Пока играл в домино, к жене пришла подруга, они выпили. Это как?

В воде волны, и самолет прыгает своим отражением, как лягушка.

31/VII. Вчера вернулась жена. Уже кормит. Пьесу на TV зарезали.

13 августа. За это время съездили в Вологду с женой. Ей понравилось.

Грибы шли от меня к ней. Хорошо в лесу.

8/IX. Вчера день рождения. 33 года. Собирался и хотел писать сюда о важном: возраст, болезненно переживаемый, четверть сознательного отношения к жизни, возраст Христа и т. д. Что впереди плохое и хорошее, и что плохого больше, так как хорошее не обнадёживает. Но ничего не записал, так как весь день болел. Лежал и болел. Только в аптеку сходил. Это оттого, видно, что я не отмечаю день рождения, давно не отмечаю. Сознательно — чему радоваться? Еще год прошел, а что толку? Надо грустить, что стареешь. Но и Бога гневить нечего — сделано все же что-то.

И сегодня (сейчас день) тоже недомогаю. Но уже читаю. Толстовский сборник 37-го года и немного Ирвинга.

На этих днях дважды с Троепольским. Всё те же и этот умный старик. Собака не видит зеленого цвета. Лист для нее серый.

Болванка рассказа о Лешке Проскурове. Слово “всеобъемлющий” пора забыть: нет никого (ничего?) всеобъемлющего.

От кого-то пришла телеграмма: “Желаю любить достойных людей избегать злых пользоваться добром переносить плохое и верить”. Без подписи.

Тут видна женская рука и упрек.

18 сентября. Как проскочили десять дней! Как? Семь из них — колхоз. Там же, в Никольском. Нет прошлого года друзей; нет прошлого состояния ожидания книги. Но всё те же чистые холодные ночи, солома в скирдах, работа. Но и звезды не те (что-то изменилось в них), и солома нынешняя, и картошка. Странное (обычное) состояние многого враз: средневековая лопата, нэповские керогазы, механические полуроботы, сверхзвуковые перехватчики.

5 октября. Когда делаешь доброе дело, не всегда уважаешь себя, но когда наконец-то, в кои-то веки, сажусь за стол, то уважаю. Это выражается желанием слушать музыку. Сейчас Бетховен. Вчера завернули всё предложенное из “Нашего современника”.

10 октября. Вчера вернулся — ездил в Константиново. Был-то я там давно, часа три, но ощущение, что все знакомо наизусть. Заложили рощу. Я посадил дубок и сейчас ощущаю, как ему там холодно. Хоть бы прижился. На той стороне Оки ходят лошади. На паром загоняют столько, сколько нужно для работы. Старуха, знавшая Есенина: такое ощущение, что рассказ отработан, гладок. Сказать почти нечего.

— Играл с нами. Соломкой бросал.

Пьяный мужик:

— Сережка нас всех спас. Не он бы, мы бы давно крапивой заросли.

Женщины:

— Тыщу спасиб Сереже. За его счет живем.

Прежняя расхристанность, неуютность. И все строки в голове — тоска бесконечных равнин. Художник музея, выпив, бледнея, читает “Черного человека”. Другой поёт: “Облетевший тополь серебрист и светел”.

Если сейчас будет война, русским как нации после нее практически не восстать. Нельзя воевать.

Теперь я понимаю, как слаба литература. Обо всем-всем я читал, но не касалось сердца. А жизнь, когда переживаешь что-то сам, куда тяжелей (и богаче).

Это пришло, когда наткнулся на “бедные молоком груди”. Это ужас матери, но это надо понять, чтобы ужаснуться. Бесцветное молоко, и его мало, ребенок ослаб, кричит нетребовательно, пальчиками несильно ущипывает кожу. Где взять?

Или любое другое названное, описанное переживание убито, хотя для головы оно на месте. Как?

Подумал, что называю на “ты” сорока- и пятидесятилетних. Куда еще молодиться-то?

12/Х. Надо писать, причем срочно, отчетный доклад для партсобрания. Секретарство — это мой крест. Тише воды ниже травы веду я себя в новых организациях, и — все равно! — через две недели я главный общественник. На морде написано? Это секретарство очень важно, от него зависит (хотя бы немного) порядочность, температура этики в издательствах.

Но как же этот хомут секретарства натирает шею. Правда, уже так намозолил, что нечувствительно, но тяга и тяжесть постоянная.

Как-то все странно и быстро перепуталось. Это лето и занятость головы посторонним, осень — колхоз, потом страшное — смерть Шукшина, сразу же в Константиново, и там прежняя расхристанность, и неуютность, и сиротство. И сиротство. Вчера письмо от Астафьева: “Не уйдем никак от Василия Макаровича, от Володи,— не буду больше писать: тяжело. На Руси какой-то мор...”.

Значит, надо говорить и поднимать голову своей нации. Какие мы ко всем хренам старшие братья, если на 1/10 статьи “О национальной гордости великороссов” не осознаем этой гордости. Такая тоска. Величие наше от пространств. Сиротство наше от одинокости. Вред литературы, написанной дурным языком скорописи, но на важную тему, — очевиден. До глубинности понимания тезиса, что язык не может лгать, нелегко добраться, тем более что все вроде правильно, и поэтому приходится, видя общее нечитание, смириться и сказать: пусть хоть это.

Ребенок плачет у зубного врача и после долго в слезах, а вечером лечит своих кукол, жужжит и мечтает стать зубным врачом. Прошла боль?

Сейчас проверил — точно. Ровнехонько — три года назад, день в день, был в Константинове. Старикашка, сказал бы знакомый мистик, — это рука.

Пишу доклад. Надо когда-нибудь спеть гимн общественной работе. Это не оттого, что я полжизни ухлопал на общественную работу, и было бы обидно думать, что ухлопал зря, нет. Общественная работа (при условии, что это не формально) формирует личность.

Тут есть наслоения, когда от нагрузок ждут наград, есть и спекуляция (бесплатными) выборными должностями, но в основе это бескорыстие для людей. Бог мне простит много за общественную работу.

Все время в закрытых пространствах: дом, автобус, электричка, работа, метро, поезд, тесная улица, — нет простора, эта сжатость ведет к торопливости и фантастичности в литературе.

15 октября. Вчера было четырнадцатое — забавное долгождание. Число юности. И недавно только осенило, что это две семерки. Сижу дома. Прочел взахлеб “Живи и помни” Распутина. Он выбил из рук название моей повести “Бери и помни”, теперь осталось другое.

Распутин талантлив завершающе, то есть он назначен быть вершиной русского реализма XIX и XX веков, и дай Бог ему долгих лет. В нем все есть, и главное — осознание подсознательных действий. Нет, что-то не то. Проще: в нем нет подражания никому, и все-таки вспоминаются все, это русская школа изнуряющего вопроса — чем оправдать подаренную свыше жизнь. Одна из радостей нынешнего года еще и та, что Распутин (мне передавали) просил меня быть редактором его книги.

Когда я был в Иркутске, я все время чувствовал, что он в Иркутске. Мы могли бы сойтись, но меня перед ним оговорили, а я с тех пор не был там, но, значит, помнит?

Также сегодня журнал “Новый мир” с повестью Тендрякова “После выпуска”, я слушал ее от него в чтении вслух. Она каркасна, обнажена по мысли, но необходима. Ее читать трудно, но дело она делает. Собирались мы с Распутиным к Тендрякову, да не заладилось, а я лишний раз и не подам о себе весточки.

Все думал о Распутине, о смерти Шукшина и вдруг подумал, что мне говорят: Распутин умер, и я вскочил и побежал, обливаясь слезами, и на самом деле упал на кровать и рыдал. Значит, Валентин будет жить долго. Хорошо.

Вот-вот отпуск.

Так урабатывался, что в дверь лифта совал ключ от квартиры, а в дверь квартиры пятак: путал. Утомленность не должна утешать, что мало пишу, она для меня показатель одного — слаб в коленках.

Соотношение между написанным и тем, что стоило написать (записать) — один к ста, а между написанным и передуманным — один к тысяче.

Думаешь непрестанно. Это привычное мучение, и если бы остановиться, то и хорошо — жизнь и не безмысленна, и не бессмысленна. Причем остановиться можно, тут на всё случай, но мне уже поздно, и поэтому все мои думы в конечном итоге к тому, что жизнь наполняется... ох, неинтересно. Чем? Смыслом? Ей и наполняться нечего.

— Привел Бог дожить до... — говорила моя мама и добавляла, до чего. Все было в радость; так и мне: если не в радость доживания до... то тут уж тебе никто...

24 октября. По Москве страхи — убийца. Как несколько лет назад ходил “Мосгаз”, теперь — шизофреник. Запугано враз 10 миллионов. “Всплыла голова”, — говорят бабки у подъезда. “И превратилась в человека”, — добавляет вечером дочь. “Боюсь даже днем”, — говорит задерганная жена.

26/Х. Эти дни рассказ “Граждане, Толстого читайте!” Никакого ощущения, что хорошо, никакого опустошения. Мало. Нужен цикл о современных нравах. Новый взгляд на Распутина. Разочарование финалом “Живи и помни”. Простовато. Надо было довести до наднациональных обобщений обвинения войне. Но легко советовать.

Ты сам попробуй.

До дрожи, до слез ощущаю себя русским.

Только-только у подступов писания. Действительно — писания. Опять в одиночество.

26/XII. Жил месяц в Малеевке — Бог помог: кончил повесть. Отозвали из отпуска, улетаю в Иркутск, видимо, и Новый год там. И обойдусь без новой записи, без завещаний на Новый год. Одно — здоровье и чтоб работалось. Всё.

Нынешний год был хороший.

1975 год

Седьмого января дочь сочиняла музыку.

9/I. Ощущение, что иду вперед, а сзади все обваливается.

15/I. Состояние пустоты и нервности. Сегодня отдаю повесть читать. Господи, благослови, Господи, не оставь.

Жгут старые дома, и вокруг пожары. Пожарники поджигают, курят. Канализация работает, и в раковину среди огня льется из крана вода. Все ждут, когда упадет труба.

На Байкале лежал на льду, смотрел внутрь, и с визгом простегнула подо мной трещина.

Поеду отвозить повесть. Поставил вятские песни. Матушка, благослови, посмотри, как они мучают твоего бедного сына.

Эти дни погода — мерзость. В Магистральном — 30—33о, а здорово. Сухо. Здесь + 1о, но сыро, ветры.

Вчера выступал на радио, говорил о БАМе, испуганно вздрагивал редактор за стеклом и сказал загадочно девушке в кожаной юбке, отдавая пленку: “На расшифровку”.

Прочел Шукшина “До трех петухов”. В Иркутске был на его премьере. Хохотал так, что действие прерывали.

17/I. Нервная провальная пустота и безразличие. Ждать месяц. Месяц, сказали и в “Новом мире”, и в других журналах. Месяц. И вечное ощущение, что и это будет в прошлом.

Бестолково и безразлично тычусь. Впечатление, что смотрят на меня с сожалением.

Идиотское письмо от идиотки-девушки. Надя чуть не заболела. Вот мир — комплимент считается любовью, из порядочности выжимается польза, любовь к жене — отклонение. Да нет, ничего, ничего умного не производит мозг — пусто. И погода дрянь. Пусто. Жду. Все валится из рук.

Привычная фраза в газетах: даже старожилы не помнят, аномалия, раз в сто лет. А старые дома все жгут и жгут. И вместо крещенских морозов — черная земля, лужи, лохмотья черного снега, туман, выхлопные газы, тяжелый воздух, дома горят, и это добавляет тумана. Вдаль не видно.

20/I. Наугад открыл Библию: “Праведных же души в руце Божией, и не прикоснется их мука”. Значит, я не праведный; но мука ли страдать от неизвестности?

25/I. To ли жду награды, то ли готовлюсь к великому позору. Прежняя нервная пустота. Приходится напрягаться, и устаю. Расслабляюсь с друзьями, сразу замечают, и снова напрягаюсь. Да еще и погода. И прежние пожары, будто подрядились выжечь округу. Вчера поднял глаза — марсиане! А это пожарные в скафандрах и шлемах.

И еще, уже вечером, шел по улице — привидение! А это невеста в длинном газовом платье в луче света от машины.

Вчера в театре (А. Островский) у актрисы шлейф: волочится. Она ходит быстро, он за ней, она резко поворачивается, и шлейф какое-то время лежит неподвижно. Звонил Астафьев. Заезжаю к Владимову. Надо беречь друзей (о Валере). Астафьеву говорю: хорошо вам, классикам из Вологды. Владимов все понимает и не злится.

29/I. Звонили из “Нашего современника” — не берут повесть. Так что даже спокойнее. “Я подпрыгивал от радости”, — говорит Фролов. Мотивы отказа — фантастическая часть и много пьют. Меня легко резать — безропотен. Что теперь “Новый мир”? Отвезу читать Тендрякову. На радио так усекли, что позорно.

Господин Тендряков все читает. “Терпеть, молчать — весь подвиг ныне в этом”. Вроде взяли “На левом боку” и “Армянку” в “Лит. России”. А не возьмут — не больно надо.

Идиотские сны. Один заезд в ЦДЛ, естественно, с выпивкой. С Ю. Кузнецовым по случаю его принятия в партию. Это доброе дело, когда талантливые и порядочные идут в партию.

23/II. Был с Кузнецовым (его оформляли в КПСС): много о знаниях и мудрости, о пересмотре взгляда на Библию. Сегодня же позвонил, наконец, Тендрякову. То ли не выдержал, то ли просто вежливость — с праздником. Прочел, приезжай, будет большой разговор. Теперь во вторник. Надо дожить. Это два дня.

1 марта. Начало весны. День и верно весенний — светло. Тает, ветер.

Был в Симоновском монастыре, лежал на снегу, и колокольня как капитанский мостик, и сам я на палубе, и уходит все, уходит.

Повесть вернули из “Нового мира”, вернули пьесу. Радость одна — перевели в Чехословакии.

У Тендрякова был. День морозный, ночью он провожал, небо чистое. Он — землячок — ни слова не сказал, как переделывать. Но переделка нужна. Так и надо: что это за разврат — ожидать совета. Всегда буду (постараюсь) безжалостен к подающим надежды. Он читал новый рассказ.

Был в Калинине — Твери. Жаль, что мало. Выступал. Читал “тяжелые” рассказы новые. Слушают. Надо.

Не могу пока приучить себя к мысли о переделке. Но ближусь. Был у Владимова. Который раз с Битовым. Мышление обобщающее. Прочел “Великого Инквизитора” Достоевского. Растянуто. Думаю о моменте приведения Руси к христианству.

Сегодня 9 марта. Это важно. Стыдно было даже сесть за дневник. 3—4-го крепко познавал жизнь. Один вечер в ЦДЛ — в компании “аристократов духа”, второй таскался по пивным, среди нищих духом. Один мужик все хватал за руку и проводил моей ладонью по своей голове, чтоб я видел, как искалечен череп. Сидел еще трус, другой пьяница, третий. “Жалкие люди!” — орал я на них. Они соглашались и готовы были идти, куда я их поведу. Я и вел... в следующую пивную. И мелькало что-то, что надо было запомнить, но забылось. Может быть, сидит в памяти. Обидел жену, дочь. Потом мучительно всплывал, не хотелось (в прямом смысле) жить. Но 8 марта и 7-го, когда проводил в издательстве митинг с музыкой и подарками, — ни грамма. Гордиться нечем, всегда бы так.

Потом примирение с Надей. Прощение. Бесконечный рев экскаватора и тракторов за окном. На сей раз копают громадную траншею. Ни дня не жил здесь в тишине. Книгу назвать хотелось всяко: “Кастальские ключи” — отверг сам, “Лодку надежды” — забраковали и т. д. Может быть, “Круг забот”? Круг забот, мои заботы. Повесть даю читать. Почти ничего в ней не делал. Урывками ее только искалечишь.

Два дня сижу один, телефон отключил. А ничего не идет. Погода — мерзость. Туман, грязь (хоть на что-то свалить).

18 марта. Названий перебрал миллион. Осталось “До первой звезды”, а “Кольцо забот” перешло на повесть (“От рубля и выше”.).

14-го (это было как раз два года, как сел за повесть) хотел записать состояние пустоты, но хороший разговор с Кузнецовым Юрой утешил. Давно я знал: легче заглянуть в будущее, чем в прошлое, и тут подтвердилось; давно Библия в некоторых своих местах зовет жить просветленнее. Не стыдно чего-то не знать, настоящее знание — знание себя, окружающих, прошлого.

Приехал Володя. Идет совещание молодых писателей. Я не там, и хорошо. Вот уж никто не назовет меня своим учеником, я сам выбираю учителей. Разговор о масонах в связи с книгой Яковлева “1 августа 1914-го”.

Эти же дни поездка в общежитие Литинститута. Коротаев (младший) — тип забавный, все его знают, но что он сам пишет?

Селезнев — парень умный. Говорили осторожно, так как незнакомы. О плохом в категории “человек — мера вещей”.

Надя съездила в Ленинград. Понравился. Вернулась. В парике. Пристают на улице. “Девушка, идемте в кино”.

Тоскливо, конечно, сижу тут, а надо бы в ЦДЛ на вечер. Но бес упрямства силен — я всегда поступаю себе во вред. Так, сбежал в пятницу из ЦДРИ, где был большой сбор писателей и издателей. Сегодня не иду тоже. Но, может быть, это и хорошо. Потому что хоть и говорят (загордился), но уважаешь себя. И это в пользу.

23/III. Воскресенье. Вчера ездили с Володей в Мелихово. И вообще все эти дни с ним. 21-го были на могиле Шукшина. Перед этим могила Хрущева. Золотая голова оказалась бронзовой, бронза окислилась, запылилась. Цветов у него (обычно по цветам судят) много. Но у Шукшина их — море. И когда мы сунулись со своим букетом, то женщина, убирающая холмик, показала не на изножье, а в сторону. Стояло солнце, текло, и все время на стадионе кто-то орал в мегафон строевые команды. Потом марш, снова крики.

Женщина отскребала ледок с хвойных венков, поднимала, отряхивала хвойные лапы, и казалось, что не доберется до земли: всё венки и венки. На портрете калина, то ли та, что была на похоронах, то ли свежая. Постояли да пошли. Не так уж далеко могилы Чехова, Гоголя. Иностранцы. И крики в мегафон. И грачи орут вверху, и множество людей.

Те же крики таких же грачей, но уже как-то по-хорошему, были в Мелихове.

Но в середине был день визитов. Побывали в бане, поплавали, попарились, потом Селезнев, потом Кожинов. Это три часа информации. Вряд ли Кожинов узнал меня, шесть лет прошло, как я был редактором дискуссионного клуба и он дважды выступал, потом куда-то ездили, пили, он брал гитару, пел. Возил меня к цыганке. Я не напоминал. Говорил о Рубцове, Кузнецове, Боратынском (надо писать “о”, а не “а”), Генри Форде, Пришвине, поляках, о чем угодно, и с такой скоростью, что трудно запомнить, но в отдельности куски ясные, нужные, без пускания пыли.

Впечатление от Новодевичьего кладбища вспомнилось только в Мелихове. Ехали долго и всё стояли и в электричке, и в автобусе.

Но в Мелихове хорошо. И хотя какая-то неуютность, немного от Константинова, да ведь “русскому сердцу везде одиноко”. Вороны дерутся. Собака на крыльце музея дает лапу, просит пряник, а когда выходили, смотрит безразлично и не подходит. Фото: он с Мизиновой, какая неприятная, тяжелая баба, — оказывается, 22 года. Откуда взялось, что он ее любил? Читал ночью письма, нет ни грамма от любви.

В закусочной пьяные. Равнодушный милиционер слушает, как разгорается ссора. Все — родня. Пьяный мальчик. Пьяный инженер, он приезжал из Васькина отрезать лишние, неучтенные вводы. У одного мужика их пять. И на дачку к жильцу провел, и там счетчик поставил. А в автобусе до Чехова — старик Василий Васильевич. Крестится. “Между мной и солнцем никого нет. Все можно обмануть, но не глаза”.

В электричке снова тесно. И так подкатила усталость, что сморило. Ho, скорее, это впечатление. Будто все одно к одному: фотографии Чехова и слово “Чехов” на дверце такси, эти вороны в голых черных липах, эти пьяные в закусочной, плохое вино и буфетчица (уводит милиционера кормить на кухню), и этот старик. Собака эта попрошайка.

И всё обрываешь свои желания, чтоб других не обидеть.

Суеверно боюсь, что потеряю друга: так бесприютно одинокому. Жена пожалеет, поймет, утешит, друг разделит беду. Много запущенных дел.

27/III. Четверг. Во вторник, Бог дал, — написал (вернее, записал) сказку “Нечистая сила”.

Сегодня отдал рукопись Сорокину. Окончательное название “До вечерней звезды”. Подтягивал дела, отвязался от “Строительной газеты”, сдал архив парторганизации в РК, читаю контроль, пишу рецензию, но хочется бросить все хотя б на неделю.

9 апреля. Вчера посидел дома. Был с дочерью в походе за водой. Кормили уток и лебедя. Уже вылезают почки иголок на лиственнице и немного на ели. Вечером в юношеском театре, в Доме пионеров. Дети играют азартно, износа нет, но такой дурной текст (Б. Васильев. “В списках не значился”), так все шито рваными нитками, что получился таганский вариант “Живых и павших”. Та же беготня по сцене, почти те же щиты и бесконечные манипуляции с ними, безжалостные прожектора, назойливые фонарики, ненужные повторы и шум, вой, крики, взрывы, и даже в зале серу жгли, чтоб зрительская служба медом не казалась. Но — дети стараются и играют хорошо. Песни Окуджавы хороши, но “пролетают”. Еще в эти дни смотрел “Шел солдат” Симонова. Документальные, редчайшие кадры, хороший замысел. Но идиотский комментарий, смотрит Симонов на них (солдат), как в микроскоп. Как на подопытных. Суетня со стихами, а умения говорить по душам нет. Получилась анкета, опросный лист: 1) что самое трудное? 2) самое страшное? и т. д.

Мучился эти дни сознанием, что срываю обещание дать рецензию на В. Федотова. Но что толку — мучился, а не писал. Вчера сдвинул с места, сегодня надо завершить. Господи, и речь-то идет о трех страницах.

Смех легче всего вызвать унижением, тогда читатели (зрители), чувствуя свое превосходство, ликуют. Но это плохой смех. Два дурака изображают двух маразматических старух и издеваются над маразмом, а заодно не церемонятся с личностью, и такой ублюдочный смысл — это они, а не мы. Вот мы сняли платок, и давайте вместе посмеемся над идиотами. Но идиоты не по духовности, а по старости.

Тут рядом проповедь, что герои должны быть ниже автора. Я сгоряча принимал это, но надо возвращаться на раннее — к позиции наравне. А вообще есть озарение, когда герой значительнее автора. Мелехов и Аксинья — казаки безграмотные, а как вынесло их, как высоко стоят!

12—17 апреля. В Вологде и Великом Устюге. Незабываемо. Не надо записывать, пусть войдет в рассказы. Как много обездоленных. Ко всем бы пришел, стал бы необходим.

28/IV. Вчера выступал на базе книготорга, говорил откровенно, прекрасно понимали, и чем откровеннее говорил, тем более чувствовал аудиторию.

А так — тоска. Да и понятно: рукопись не читают ни в журнале, ни в издательстве.

Перед Вологдой торопливо виделся с Распутиным. К Тендрякову не ездили, там домашние блокируют глухо, он и не знает о заслоне. Он-то зовет. В тот же день (11 апреля) проводил Олега Куваева. По московским меркам мы были знакомы, но по-человечески, видимо, сойдемся позднее. В том времени, которое наступило для него. Много цветов поехало умирать с ним. Панихида была в Малом зале ЦДЛ, где я несколько раз выступал.

А утром того дня меня попросили помочь вынести гроб с телом из шестого подъезда с девятого этажа. Там умерла старуха, и ее некому было вынести. Шофер и мы — три незнакомых мужика. Долго крутились на узких лестницах. Машина поехала, и только дочь с гробом. Так что впечатлений хватало. Вологда (Великий Устюг) спасли от них, но и там-то, и там тоже — легко ли!

Много работы. Издательской. Все свое пылится.

3 мая. Вечер. Сейчас был в Покровском соборе и единоверческой Никольской церкви на Рогожской заставе. Ведь Пасха эту ночь. Много людей, я долго стоял, поставил свечу, подумав: за Александра о здравии — он герой моей повести, и стоял, пока она сгорала.

Подходили слева люди, прикладывались к плащанице, и монашенка в платке, заколотом у горла, тонкой свечой показывала место, где целовать — ноги Христа. Мужик задел меня, потом еще, я посторонился, он спросил: “Прикладался?”.

Подошли с двух сторон и четырехкратно отдали поклоны два парня. Долго стояла девушка в бархатной короткой юбке. Ей сказали: нельзя в церкви руки назад. Она сцепила их спереди, как раз на уровне обреза бархата.

Мне хотелось, чтобы от моей свечи зажгли следующую, но свечи не торопились жечь, просто клали, и целые их поленницы копились на подсвечниках. Свеча догорала, и долго тянулся дым. Старики (все бородатые) дремали. Старик-священник читал по книге, часто говорил: “И рече: Корнилие...” Ему принесли подсвечник с двумя свечками для освещения книги.

На улице другой священник гладил по голове детей и говорил: я вам яичко приберегу. Тут же украшали цветами куличи, ставили на них свечи и пробовали, хорошо ли горит. Пьяная женщина, видно, не в первый раз, подошла к священнику и зашлась: “Ты сказал, что я вредная”. Он серьезно и спокойно объяснил, что он не мог так сказать, что он, наверное, сказал, что вы нетерпеливая, а это разное: вредная — это зло, а нетерпеливая — это ничего, просто нервы.

Потом навстречу от электрички шло много дружинников.

1 мая ходил с гостями на Красную площадь сразу после парада. Открывался доступ, снималось оцепление. Громадное количество милиции: на конях, целые отряды на автобусах, целые колонны и целые потоки пеших милиционеров. Много девушек в форме, солдаты. У Исторического музея почетный эскорт, много милицейских “Волг” с пронзительным вращением синих фонарей, много генералов.

На всех станциях метро масса крупных искусственных цветов, шары, девушки и парни в форме.

Демонстрацию смотрел по телевизору. Много портретов Брежнева, скандирование благодарностей ЦК. Дети трогательны. Эти дни — стихи Рубцова. В остальном не продвинулось.

Из плохого: 29-го я пришел в журнал “Москва”, а Елкин, зам. гл. редактора, прочитавший мою повесть, утром умер. Плохо. Я не знал его, но он успел сказать мне по телефону хорошие слова.

Завтра опять на эту собачью службу.

4 мая. И завтра тоже.

И аж до 15-го.

Сегодня 15-е. В магазине зрелище. Я сразу не понял — одинаковые женщины яростно причесываются. И много. Штук 5—6. Потом понял: купили парики. Но вначале дико.

Может быть, надо погрубее воспитывать дочь, она чувствует даже взгляд, других лупят — и хоть бы что, а ведь с ними ей вырастать, и то, что другим — плевать, ей — трагедия. Это и моя, и Нади беда: нам хватает песчинки, чтоб механизм настроения заело.

А что же я о рукописи-то ничего не пишу? А пока нечего.

Девятого мая ездили на Преображенское кладбище. Много-много, целые холмы крашеных яиц у Вечного огня. Чисто. Но дважды заметили на четырех плитах одинаковые фамилии. То есть фамилии выбиты дважды. Раздвоение умерших. Просто бардак и безразличие исполнителей.

16 мая. У пивной мужики. Один держит на ладони рубль с чеканкой Ленина и говорит: у меня не мавзолей, не залежишься. Смеются. Это показывает две вещи: раскрепощенность и перебор в пропаганде.

Должны были 23-го принимать в Союз на бюро секции прозы, из-за шолоховского вечера отменили, сам Шолохов болен, было без него. Я не ходил. В “Лит. России” идут три маленьких рассказа. Все-таки хоть фамилия мелькнет, а то год не печатался нигде. Погода обрезалась — холодно. Вчера ездил в Переделкино, холодно, ветер в еловом лесу, песок мокрый. Надю назначили кандидатом в депутаты.

31 мая. Последний день весны. “Черная суббота”, то есть в типографии работали, ездил в Электросталь. На секции прозы приняли, и так хорошо, что даже назначили творческий вечер в клубе рассказчиков. Читал слабую повесть о религии. Надо для “МГ” сделать рецензию на способного парня Поздышева.

1 июня. Первый день лета. Молюсь всем богам, чтоб решилась судьба рукописи. Полностью зависим от нее.

“9 июня, в понедельник, Творческое объединение прозаиков Московской писательской организации на очередном заседании “Клуба рассказчиков” проводит обсуждение новых рассказов Владимира Крупина: “Граждане, Толстого читайте” и “На левом боку”.

Приглашаем Вас на эту встречу.

Начало в 18 часов в Гостиной ЦДЛ (ул. Герцена, 53).

Совет “Клуба рассказчиков”.

8 июня. Думаю все время. И ещё: изнуряющая русская природа разговоров. Нельзя без проблем. Мировых. У Юры Кузнецова читал две новые поэмы в рукописи. Очень русские. И хотя одна для безудержного веселья, задумываешься.

12 июня. Свинство с моей стороны не вести дневник, ведь прошел вечер в “Клубе рассказчиков”. Приехал Тендряков. На ходу, стоя, не хочется записывать. В другой раз.

Тендряков любит меня, еще раз это почувствовал, теперь уж навсегда. Это тяжело, это надо оправдать. Он вел вечер. Я читал, сидя рядом, сразу ощущая, что нравится ему, а что нет. Обсуждали. Выступили 11 человек. Я до этого три дня волновался и тут был как деревяшка, будто сижу на чужих именинах.

Ночь, видно, и не записать как следует, надо бы — веха. Но уже утром уныние: столько аванса и вексель, надо платить. А сегодня 17-е. Вернул Сорокин рукопись. Хорошо, но сложно для прохождения.

В книжном магазине заплатил за “Слово о полку Игореве”. Дал чек дочери. Она стесняется пойти к продавщице. “Как тебе не стыдно. Это первая русская книга”. Она пошла и взяла. Потом спросила: “А какая будет последняя русская книга?..” Слово о каком-нибудь другом полку.

Владимова свел с новым зам. главного редактора Марченко. Вроде сторонник, вроде поможет. Меня злость берет — хороший писатель, в первой десятке, и живет нищенски.

1 июля. У Владимова в “Гранях” напечатали повесть о собаке. Его выселяют за долги по квартплате. Я звонил в РК КПСС. Помогут вряд ли. Савицкая (секретарь по пропаганде) назначила встречу. Жена Владимова идет на обострение. Успокоить почти невозможно.

Ю. Селезневу в прописке отказали. На улицах музыка. Торгуют Высоцким. Успех полный. Это та самая “блатнинка”, бывшая в Лещенке и Вертинском, но по-другому. Блатное — иллюзия независимости. Отсюда успех. А так — уровень зрительский.

Повесть (мою) Владимов прочел. Хвалит. Но говорит о разломе двух частей. Антропов (рецензент) говорит об излишестве, гротеске. Это он зря. Гротеск — в традиции русской литературы.

А так — живу. Голодно. Верю, что цыган мог приучить лошадь не есть. Был в этом обезьяннике, в общежитии Литинститута. Бог спас от учебы в нем. Там только пьют и плачут, и считают всех, кроме себя, дерьмом. У них отключили горячую воду, и они все казались мне неумытыми.

А кстати, и у меня она была отключена, и я злился. А ведь рос без горячей воды. Как быстро привыкаешь к хорошему. Льготу получить трудно, но и отнять ее нелегко.

3 июля у Савицкой. О Владимове: “Если он беден, пусть идет на завод. По одежке протягивай ножки”. Разговор не вышел. В издательстве меня Сорокин и Панкратов измордовали. Они открещиваются. Прокушев говорил с Савицкой, обвинив меня (как и Сорокин) в самовольстве. Марченко молчит.

Хорошо то, что видно друзей и “шестерок”. Друзей в издательстве нет. Трусы, даже смешно. Садятся не рядом, напротив, “Мы хотим, чтобы ты по глупости не попался”. Сердце болит непрерывно. Непрерывно. Мне стыдно перед ним. Владимов был у С. С. Смирнова. Смирнов хочет (но сможет ли?) помочь издать “Три минуты молчания”. Редзаключение на роман я писал в феврале прошлого года. Конечно — за.

5 июля. Гнев мой был таким, что я часами думал, как писал. Это была горечь: меня ругают за защиту человека, писателя. Трусы они. Сейчас суббота. Пасмурно. Полегче. Наконец запишу, но коротко. Те деревья, что были зимой опалены многими пожарами, сухие. И редкие листья выбиваются сбоку, прямо из ствола или у корней. Но тут был пожар летом, жгли склад, и опалило вокруг много зелени. И она пожелтела и стала облетать. Сейчас шел по мокрой желтой листве.

Вчера в Колонном зале был, выступали Суслов и Пономарев. Они подъехали на “зимах”, движения не останавливали, и капитан милиции показал шоферу, куда встать.

На работу пришел отзыв на какую-то книгу из лепрозория. Внутри на бумаге на обеих страницах штамп: “Продезинфицировано”. Вскрикнули, никто не брал в руки. Я взял, повертел, стали от меня отходить. Но — смелость смелостью, а почему-то все же, не сказав никому, сходил вымыть руки.

Приехал брат Михаил, взял на себя хозяйство, а то я уж дошел, а силы нужны. Редакторша моя, Алексеева, подарила валерьяновый корень. Хлещу вместо чая. Жду жену. Мысленно говорю с ней. Уже не так долго. Занимаюсь ее делами, оформлением в институт, видя в этом спасение ее и, как следствие, меня.

Кажется, что книга... нет, перекрестись, раз кажется. Повесть сейчас читает Марченко (зам. гл.). Он же, кстати, звонил в Московскую писательскую организацию, секретарше Скарятиной, узнавал, не Владимова ли у меня рекомендация в Союз писателей.

Много дней спустя. 12 июля 75-го г. Суббота. Все дни как один был на работе. Заезжал к Владимову. Наконец что-то сдвинулось. Была с ним встреча. Перед ней меня конвейерно обрабатывали. Приехал С. С. Смирнов. Он за Владимова, за издание “Трех минут”. Прокушев преподнес все так, что автор оказался кругом виноват. “Мы вам продляли сроки представления, посылали к вам редактора в Сочи, а вы нас подводите” и т. д.

А мне интимно (до этого): “Что случись, тебя кто будет защищать? Владимов? Мы будем защищать”. “А сколько защищали, — вступал главред Сорокин, — ты всего не знаешь, и в случае с Дьяковым я тебя выгораживал перед ЦК” и т. д. Деликатные, но постоянные попреки книгой, той, что вышла, и следующей. Я: “Забудьте, что я давал рукопись, если корить, так чем другим”.

Марченко отстранился от встречи, Целищев сидел “на выстреле”, готовый по команде “фас!” вцепиться во Владимова. Владимов ушел, и после него вдруг все заговорили, какой он хороший. “Не отдадим на Запад!”, “Издадим!”, “Мы не звери, давно бы ему надо придти”. Камень с души.

Потом мы с Владимовым ходили к даче Сталина. Не специально, а по пути в магазин. И когда сидели, перебирали все пережитое за эти дни (партком Московской писательской организации, райком, встреча его в СП, его письмо, выволочки мне, и серьезные, до разрыва, ссоры), то легче почти не было. Но — все-таки!

На следующий день он принес (дважды пришел в Каноссу!) рукопись.

Радость! Письма, открытки от Нади. Тоскую душевно по ней. Она бы была рядом, и на нее же бы кричал и так же бы полез на ветряные мельницы, так же бы ввязался в защиту, но она была бы рядом. Тоскую сильно. И всю перестройку квартиры затеял для того, чтоб ее обрадовать и отвлечься.

И сегодня пишу это на новом месте. Прощай, мой кабинет, он отдан дочери. Книги (мои любимые) и стол переехали в спальную комнату. Прощай, моя гордость, кабинет. Какой удар по друзьям и знакомым. Сколько было похвал моим деревяшкам — стеллажам. Но! Дочери нужна комната. Отдельная. А уж как я мечтал об отдельной комнате, уж как! уж как! Когда писал ночами в ванной, когда ютился по библиотекам, когда приходил в чужие дома.

Но много ли я писал в своем кабинете? Он больше был комнатой приезжих. Да и много ли вообще я писал?

Марченко (ему было поручено), прочтя повесть, говорил такую херовину, что слушать стыдно. Идти в лоб — упрется: хохол, надо покивать. А вообще эта история сделала меня сильнее, и не кивал, а вякал против.

Он отдал повесть Прокушеву. А в журнале читают. Терпение — вот что отмечает талант. Если талант, то терпи.

Скоро приедет Надя. Сердце успокоится. Гадал (пасьянсом) на нее — сходится хорошо. А раз перед сном не вышло, вот уж тоска.

Здоровый мужик — и тоска? Да, здоровый мужик, и тоска. Вот я такой — люблю жену. Уже близко. Мы так похожи, и оттого так трудно. Оба — личности.

14 июля. Вчера снова занимались хозяйством. Задыхались от химии — клей, краска, лак, бензин.

Пошли купаться на Москву-реку. Нефть у берега, мусор, больше всего опять же химии — полихлорвинил, множество бутылочных пробок, игрушки, фляги, дерево. Разгребли муть, поплыли, дальше вроде чисто. Плыл азартно, пока не ударился головой о солдатский сапог.

И все-таки и тут, у Южного порта, где река вытекает из Москвы, тоже купаются. И дети. И собаки. Моют машины. Мужички распивают. Поболтал ногой в пробках, в мазуте, оделся. До сих пор пахну нефтью. Вечером мыл голову.

Сделали с Михаилом столик. Начинается последняя неделя, скоро Надя.

15 июля. В вагоне метро цыганенок, лет четырнадцати, сзади привязал страшно грязного, босого мальчика. Мальчик сосет грязный палец. Кто-то подарил огурец, цыганенок откусил его и сунул, не глядя, брату. Вспомнил одного философа, говорившего: “Цыганская оседлость — признак идеального строя. Пока они скитаются, нет подобного”.

“Пушкин — современник вечности”, — прочел я в очень серой рукописи.

17 июля. Было долгое партбюро и на следующий день до-о-лгий комитет (союзный). На партбюро удалось (тьфу!) отстоять дату отчетного собрания, 4 августа, и оговорить свой уход с поста секретаря. В принципе. Но принципиально.

На комитете справедливо ругали за качество. Феликс Кузнецов делал критический обзор и (спасибо ему) упомянул Тендрякова и Владимова. Вчера хорошо купались. Был ветер, и грязь отнесло. Сплю лучше, валерьянку перестал глушить.

Но был мерзкий сон. И хоть говорят, что покойник не к плохому, но я видел перевозку тела так реально и с такими запахами, что проснулся в ужасе. Это, наверное, оттого, что умер молодой (37 лет) поэт Вячеслав Богданов и его увезли в Челябинск. “Вымрем, как древние греки”, — говорит Сорокин. Уныние, какой-то мор на русских.

А сегодня сон хороший, видел Надю. Считаю ночи до ее приезда. Три. Люблю, и плохо спится. Надино понимание, ее душевность ко мне, нет... не так надо о Наде писать, потом! Скоро. Живая.

18 июля. Милая Надя, милая Надя. Две ночи осталось. Надо в два дня махнуть доклад. Ох, надо!

Надя. Страшная мысль внушается со стороны: “А что ты думаешь: собрали вечеринку, красивый поляк, еще с прошлого года, на коленях, плачет. Пожалела”.

Прибираю квартиру, стряпаю. И как понимаю жену, когда ей хочется, чтоб заметили и оценили уборку и еду. А ожидание?

21-е, ночь, понедельник. Очертанья столицы во мгле. Сочинил же какой-то бездельник, что бывает любовь на земле. Надя приехала. Худа-а-я.

27 июля. Говорил с Селезневым и укрепился в давнишней мысли: смелее использовать достигнутое другими. Старики, изрекающие истину — уже примитивны, их опыт есть опыт одной жизни; мировая культура для всех, и надо вводить ее в своё. Это пропаганда культуры. И нечего хватать себя за руку, видя, что поехало на Гоголя или Рабле. Это свое, это усвоенное, без этого уже нет жизни. Ведь подобие высунет свою непристойную рожу, а то, над чем бились эти хорошие мужики, поможет шагнуть. Причем это не иждивение, это ученичество. Подобие отвратит — творчество никогда.

Кстати, Рабле. Все-таки натурализм, все-таки не русское. Бесцеремонность умного, желающего добра, мастера.

Повесть стоит, но уже чешутся руки, и уже осталось немного, чтоб сесть за нее.

Рябина уже вовсю красная, и продают флоксы и георгины. Листья желтеют, совсем осень.

Купался. Вода сегодня чистая, жарко. Приехали родственники Нади из Кисловодска, там вообще засуха, обложили, говорят, жителей данью — пять килограммов сена с человека, бескормица. Дикие козы идут в селенья, нечего пить.

Позвонила Злата Константиновна, говорила так много хорошего, что, будь оно год назад, подумал бы, что и вправду “Зёрна” не просто хороши, а... Нет, слушал стесненно. Одно было грустно — нет Яшина, а читала она его глазами. “Он бы, — сказала она, — прибежал к вам, он бы поговорил с вами, он бы и сам зажегся” и т. д.

Ну вот.

А с Надей уже и ссора. Такая жизнь — один задериха, другая неспустиха.

Уже и август. Третье. Воскресенье. Надо “досидеть” доклад.

Спал сегодня долго. Может быть, оттого, что затыкал уши. Был в аптеке и увидел, что есть в продаже “беруши”. Купил сразу две коробки. Эти “беруши” славились в “Правде” в прошлом году, я, страдая от шума, очень их ждал, хотел даже писать в редакцию упрек: мол, где же? Тихо. Но утром все же вытащил их.

Какая-то смутная неясность следующего замысла. По опыту знаю, что не властен, и не смею торопить. Идет (шло) наполнение. Должно быть современное. Пока только это. Ироническое, даже пренебрежительное. Но открывающее глаза.

Надя уехала позавчера. Вчера с утра грусть. “Печален я, со мною друга нет...” А после обеда чуть не убили. Кирпичом.

Пошел купаться, позвал Валерку. Идем, смеемся, воблу чистим, пивом запиваем — много ли крещеному человеку надо!

А от реки пробежал вдруг парень. Видно, пьяный. Испуганный. А за ним бежит (и уже отстает) другой. В розовой рубахе, высокий, в каждой руке по кирпичу. Он орет первому: “Я тебе... этого всю жизнь не забуду”.

И вот он, видно, почувствовав мою усмешку, или вообще злость должна была выйти, подскочил ко мне и замахнулся кирпичом. Но не до конца. Я и испугаться не успел. “Я-то тут при чем?” — спросил. Он ударил коленом, старался попасть в промежность, и уже тут бы пошла драка, но Валерка кинулся ко мне, а на этом повисли два его прибежавшие дружка. “Он не нарочно, он злой”, — кричали они мне. Он полез на них. Кирпичи бросил.

Потом пошел дождь, и когда я заплыл в реку, он пошел еще сильнее. Валерка бросал (шутя) камешки, и они булькали вокруг.

Вернулись мокрые. Пили чай, ставили пластинки, и казалось, и не было этого убийцы, первобытного дикаря. Но все же вспоминался. А ведь мог убить. Вот так, среди дня, ни за что ни про что, — кто я ему? Он мне? Почему такая злоба? А дать ему автомат? Ночью разные сны. Звонит женщинa, и я вижу, как она плачет в автомате. Да, в ночь на ту пятницу был сон, и хотел записать.

Будто бы я приехал в Кильмезь и готовится мой вечер. Пишут афишу и стесняются спросить мое имя. А сами забыли и пишут неверно. И эту афишу смывает дождем. Толкование самое прямое: нет пророков в своем отечестве.

Заказал вчера билет до Фалёнок, говорил первого с мамой. Они с отцом едут поправить могилы родителей в Кильмезь и Константиновку, я до их отъезда поживу в Фалёнках дня три-четыре.

Интерес и идея различны, но схожи для неопытных, и трудно различить. Увлекают опытные идеей, а для самих в ней интерес.

5 сентября. Хожу на службу ежедневно, уже две недели. В один конец на дорогу 1,5 часа. Устаю до спазмов в висках. Сердце ночами дает о себе знать. Много в отпусках, дергают людей на Всемирную выставку, надо в колхоз. Всегда сам ездил, теперь посылаю. Нет, не начальник я, надо приказывать, я прошу. Даже ждут, чтоб приказали. Своя рукопись даже и не шелохнется. В “Москве” режут.

Приезжала сестра. С детьми.

Катя с подружкой запускали самолетики и написали: “Коровелла”. Теперь запускаем, пишем: “Корова Элла”. Асфальт белый. Одно утешение — дочь. У Владимова был дважды. Дела его все-таки движутся. О литературе житейской и наджитейской. Человек в несколько этажей.

6 сентября. Надо бы уж и закончить эта тетрадку: закрывается 33-летие.

Злата Константиновна, полюбившая меня, говорит, что к сорока годам Бог щедро бросит в судьбу мудрости, пока ум и “только правду пишите, только не отступитесь. Александр переписал груду ненужного (а было нужное), и сейчас ни к чему, а крохотная запись, даже неполная, ценна”.

Значит, к сорокалетию будем мудреть, пока умнею.

Сознание, что молод, не обижает, ну и хорошо, что молод. Мало сделано, но это выше нас. “Все диктуется на небесах”, — говорит Владимов. Мне есть с кого брать пример в терпении. В работе. В понимании, что 98 процентов литературы — иждивенчество. Что 95 процентов теперешних литераторов не переступят порог этого века и будущие папы понесут их в макулатуру, сдадут на талоны, а талоны обменяют на Андерсена.

Вчера долго с Можаевым. “Читал о тебе Тендрякова. Хорошо. Для молодого хорошо всякое мелькание имени, такое выделенное поднесение тем более”. Я покорно слушал. “Но то, что Володя (Тендряков) говорит о случайном и закономерном — глупость. Вся литература — случайность. У нас, в СССР, самое большое количество самоубийств. Такая статистика скрывается”.

А еще было много другого. С Михайловым Олегом. “Главного виновника до сих пор земля не принимает” (о Ленине).

И еще много писем разослал, письма торопливые, но нужные. Кажется (Господи, не оставь), с Вяткой налаживается. Надо их вытянуть, надо.

Но ведь понимаю, что это на гибель, на разграбление Вятской земли, а надо.

Нет, не кончить сегодня эту тетрадь. А хотелось и третью начать. В этой тетради появится запись о выходе второй книги. Но если записывать так редко, то можно и о выходе собрания сочинений записать. Но это при жизни мне не светит.

— Ваш муж, — сказал Тендряков Наде, — всегда будет печататься с трудом.

По этому случаю Надя, кажется, копит отступной капитал.

А ведь приходишь к одному: в этом мире будешь дорог трем-четырем людям.

Трем-четырем. Больше не надо. Хотя обидно. Ты хорош, пока не просишь. И хотя просишь, когда к горлу прихлынет, и не для себя — ты плох.

Простим...

Надо прощать: жизнь одна. Все замахиваются на “загробие”. Но “не сжалится идущий день над нами”.

— Я чуть с ума не сошел, — говорит Юра Кузнецов, — когда написал “Завещание”.

В тени от облака мне выройте могилу.

Время тяжелое для духа, потому что материальное благополучие очевидно.

В газете: 800 миллионов человек в мире неграмотных. Это утешает.

День рождения. 7 сентября. Дней рождения не отмечаю. Пусть уж сорок и пятьдесят. День рождения. Было воскресенье тогда, дождь, утро. Везли маму на телеге через базар.

8 сентября. Вчера ездили в Переделкино. С утра застряли в лифте. Потом дача, костер. На кладбище торопливый человек:

— Провожу к Пастернаку. А чуть пониже — Чуковский. — Ждет награды.

13/IX. Эти три дня были так тяжелы, так нужны. Оформлялись документы. Сорокин взял на себя смелость подписать. Дело Владимова продвинулось. Вчера был у них.

Нервная разрядка — жена плачет. Его жена. Моей пока так не доставалось. И не приведи Бог. Вспоминали тяжелое лето. А вчера курьеры неслись на машинах от двух секретарей Союза писателей (С. С. Смирнова и Г. М. Маркова). Звонки шли все эти дни.

Три недели подряд оттянул ежедневной, от звонка до звонка, ходьбы на службу. Нынешнее казенное присутствие не прежнее. Занятость поминутная. Беготня и нервы, причем беготня бестолковая. Но нервы-то настоящие. Нервы болят, говорит дочь. Говорит, наслушавшись рассказов об ужасах этого времени. В лифте отрезали косы и продавали парикмахершам. Ну и т. д. Тяжело писать даже сюда. Тяжело в самом прямом смысле: голова еле дождалась субботы и не хочет отдыхать. Вот! Хотел написать “хочет”, а написал “не хочет”.

На работе за время замещения зава сделал много хорошего. Бог должен быть милостив ко мне.

Все хотел записать и каждый раз в метро вспоминаю, как ехал по “своей” (Филевской) линии и напротив сидела женщина в косынке. И вот, когда поезд входил под крышу станции, сзади женщины появлялся череп. Мистика, думал я. Поезд трогался, череп исчезал. Опять станция, опять череп. А когда въехали под землю, после “Кунцевской”, то череп возник и остановился за женщиной. Только покачивался вместе с вагоном. Ужас. Причем до того, как я его заметил, на “Кутузовской” в вагон вошла другая женщина, моложе. Одета в широченные черные брюки, как будто в две юбки. Красная рубаха навыпуск, рукава закатаны, и такие черно-красные жирные ногти, что будто только что бросила топор.

И к концу остались в вагоне мы втроем: женщина с черепом сзади, женщина-палач и я.

Череп покачивался. И только когда она встала и пошла и я встал за нею, то понял — у нее платок сзади был в бело-черном узоре и этот узор отражался в темном стекле. Все воображение!

Ну вот, ну вот, доволокся до последней страницы. Спасибо, родимый дневник, осилил эту тетрадь за два года с лишком, а первую за меньше. А третью? В третьей должна появиться запись о второй книге, но частота записей такова, что немудрено и до конца века дотянуть. И опять тянет напоследок что-то хорошее сказать, да не тот час. Пасмурно в природе. Ковер над окнами хлопают... Вот! Икона, что привез из Вологды, из Шеры, помогает мне. Эта ручка лежит под ней. Рукопись, перед тем как везти в издательство, ночь простояла под ней. Какое тяжелое ремесло, какое неуверенное!

По сравнению с первой тетрадью почерк стал увереннее. И то!

Статью о Вятке всё отодвигают. Уже на октябрь.

Und so weiter.

И вот 19 сентября.

Получил 60 процентов пo договору и увлажнил среду вокруг шампанским. И упился я этим шампанзе, и получился, как говорит Витя Белугин, маразм роттердамский, а также рухнер, стресснер и вообще маразмате собачье. А вчера уставил издательство тортами, и пирожными, и прочими фруктами. Купил Наде часы.

Сегодня окончательно завернули в “Москве”. Замечания трусливые, предрекают невозможность публикации. Вот хрен-то.

С редактором (ршей) Ларисой Алексеевой сидели, прошлись по замечаниям Сорокина и Марченко, кинули кости. Пока (не сглазить!) искалечено немного, пока отсечение углов.

Это время было дважды перебито поездками. Одна к генералам в Архангельское. Власенки тряслись над саксонской фарфоровой пастушкой. Пастушка упала между стеклом шкафа и полкой, и если открыть шкаф, то она бы упала вниз. Сверху на пастушкину шею набрасывали петлю. Нитка соскальзывала, генералы кудахтали. Помогал. (Я приехал работать над рукописью.) Набросил пастушке петлю на ногу и тем спас.

Гуляли (по пропуску генерала) в санатории “Архангельское”. Безлюдно, спокойно. Туда не пускают, стоят солдаты. “У Симона Ушакова (древне-русского живописца) у Богоматери младенец похож на еврея”, — говорил генерал. У церкви (где могила Татьяны Юсуповой) было кладбище, побросали памятники вниз с обрыва. Говорят, бросали рыбаки, чтоб с них рыбачить.

21 сентября. Иисус тратит свои силы на чудеса (от Луки 8, 46).

...Но Иисус сказал: прикоснулся ко Мне некто; ибо Я чувствовал силу, исшедшую из меня.

28 сентября. Вчера субботник в колхозе. Кажется, последний раз я в Никольском. Дергали свеклу. Те же поля, только на месте картошки озимые.

Так же яростно стартуют перехватчики, страшно хлопают, переходя на форсаж. Скирды соломы, темные сверху. Коровы на скошенном клеверище, козы с веревками на шее.

Впервые в Никольском выпил шампанского. На кладбище. “Милой маме от четверых сыновей. Ограду соорудил и поставил сын Женя”.

Пахнет клевером. Далеко за плечом — лес. Днем желто-красный, при закате зеленеющий, а к вечеру серый.

Ночью тихо, большая ель вверху.

Ночная машина. Тоннель проселка. На Минском шоссе метель листопада. Сбоку ветер, да еще взбаламучивают машины. Иногда стена листвы, и машина летит на нее, как снаряд. И вообще неделя такси. Москве многое можно простить за ночные пробеги в дождь. К тебе течет золотая река, от тебя красная. Мне нельзя давать деньги, я стремлюсь размотать их быстрее. С ними ни дела, ни работы. Был у Тендрякова. “Если есть ситуация, будут образы”. Не выходя высидел на даче часов десять. Читал он новый рассказ “Донна Анна”, о войне. Рассказ большой (в смысле значительный), сложный. Их у него накопилось много. “Дурочка Параня”, “Час в коммунизме”, “Хлеб для собаки”. Сейчас пишет “Семицветную сказку”. Устал от социальности. “Чистые воды града Китежа”. Нигде не берут.

Мне: стихия, но нужна дисциплина. Николаеву: ищешь не во тьме, а где светлее.

Вчера парни лет по 17—18 и больше, человек десять, возятся у закрытого железного ларя с арбузами. Что-то делают. Я иду — сделали вид, что ничего такого. Оглянулся — курят, смеются. Ждал автобус. И прошли они, видно, через улицу под фонарем с пластинками арбуза. То есть они сквозь прутья резали арбуз на узкие дольки и вынимали. Ночью по этому случаю сон: готовится сговор в двух домах (в одном жена, в другом дочь), сговор преступления, я знаю и ничего не делаю.

Готово оформление к книге. Господи, не оставь, Господи, Твоя воля, дай вторую книгу. Аз многогрешный молю. Руки холодеют.

Надо записать давно нужное. Тендряков был в Вологде и не пошел к Астафьеву. Вроде пустяк. А на деле — плохо. Эта разъединенность русских писателей была всегда. И, видимо, неустранима. Хотя внешние причины разобщенности есть. Владимова к Тендрякову не пускает жена (у нее счеты с женой Тендрякова — Асмоловой), Можаев по простоте своей посоветовал переделать “Кончину”, а Вл. Фед. это не по губе. Астафьев отказался рецензировать роман Владимова, и Владимову это очень напортило. Астафьев же зарезал во внутренней рецензии повесть “Ночь после выпуска” в “НС”, и это обида. И несть числа. Кажется, надо понять: нужно помогать друг другу. Нет, вылезает идиотская принципиальность русских — требовать по высшему разряду.

Это-то и хорошо, это же и плохо. А я все думал, что многое удастся, что привезу Владимова к Тендрякову, ведь все они искренне считают друг друга писателями, думал, поедем с Распутиным к Залыгину и Владимову, мечтал представить молодых старшим и т. д. — ничего не выйдет. Дружить надо с теми, кто моложе тебя. Это не даёт стареть — во-первых, во-вторых, легко поступать по-своему.

А вот ночью приехал Можаев к Владимову за моей книгой, чтоб выступать на приемной.

29 сентября Приняли.

Состояние нервов не зависит от головы.

Утром проснулся рано. Холодное прозрачное окно. Что ж не спится? А-а, приемная комиссия. Приняли. А выдержал натуру. Не звонил никому, не пошел в ЦДЛ. Сейчас вечер, звонили Можаев, Владимовы, Медведева, Куранов, Шабаев, Дьяков, еще другие, видимо, какой-то этап. Отношусь я сам чисто потребительски. Наде: не волнуйся, пензия обеспечена, а также подешевше в Дом творчества. Себе: ничем я не хуже сотен других, право на самостоятельную работу.

И еще было: холодный день, более холодный, чем в Никольском.

Всё сквозное, и уже лес около издательства сквозной и видно рыжих белок.

3/Х. Прочел Трифонова. Впервые прочел в момент визга вокруг новой вещи. А так читаю с разрывом в год-два, а то и не читаю, и ничего. “Мастера и Маргариту” прочел через 5 лет. Трифонов плох. Будто сидишь в приемной следователя, и старуха, цепляясь за рукав, торопливо говорит, какая она была красивая, как прощала мужу, какая могла быть другая жизнь. Блудливый намек, что виновата система. Но следователь (плотный) скажет: “Кто вам виноват?”.

8 октября. Вчера и сегодня две выставки: Чюрлёниса и “Метрополитен” (США), 100 картин. Вторая, конечно! Я все тяжелей на подъем, скажи мне, что марсиан привезли, но что надо постоять в очереди четыре часа — увольте!

Незабываем “славянин” Рембрандта. Вот уж и не помню деталей, но есть общее ощущение: из тяжести золота сильное мучительное лицо. И глаза: не просто в тебя, но и немного наверх, так что оглядываешься.

“Махи на балконе” хороши, перстни тускнеют, когда отдаляешься. Но два стекла, толпа, отражение. Две девушки в джинсах, при кавалерах сзади, отразились вдруг в стекле. Махи, конечно, красивее, но эти живые.

Портреты Веласкеса тяжелы. Эль Греко тревожный в “поклонении” и сам неожиданный — растрепанный неустроенный старик.

В чем-то (серо-черное, линии объема) поневоле сходен с Ф. Греком.

“Портрет мадам Х.” Сарджента висит выгоднее всех. Где такие талии? Вот у “Купальщицы” (причем, на вкус Курбе, молодой) талия. И от холодной воды не содрогнется. А эта “икс” театральна, но забавна. Поза Ермоловой у Серова, но Серов лучше.

Потом немного походил по слегка забытым залам, а как часто ходил в 67—69 гг. Пластов, писал о нем, до сих пор люблю. И т. д.

Несколько раз провожал Надю на уколы, она их делала сорок. В поликлинике бардак, очереди, злые медсестры. Вдобавок десять дней висела прекрасная реклама здравоохранения: от язвы умер 40-летний главврач, и его портрет был выставлен в коридоре. Нянечки меняли воду в баночках с цветами.

И то, что я сейчас имею право записать жену и дочь в спецполиклинику Литфонда, это нехорошо. Но дочери-то хорошо. Но это оторвет ее от других, выделит. Плохо.

Ездили в воскресенье на Медвежьи озера. Мечта, давно и прочно владеющая — иметь хоть конуру в природе, доходит эта мечта под горло.

В лесу Катя сама развела костер.

Нервы на волоске. Как мгновенно срываются люди друг на друга. Вчера странный день. С утра оказалось, что в книге Шукшина не указан составитель. А уже цензор подписал. Надо ехать в типографию. Кому? Курьер не справится, да и нет его, редактор не может, по телефону типография не верит. Я вдруг сорвался и поехал. Дождь, даже град. Исправил, обратно. Вышел на 43-м км, выпил аперитива. Потом пошел с Москвы-товарной на старообрядческое кладбище, перелез через забор. Никого. Покажется вдали кто-то, подойдешь поближе — нет, никого нет. Только вороны и шумит невидная тяжелая трасса. Храмы закрыты.

Так замерз, что в жене открылась русская забота — купленное для согрева вино.

Что-то хорошее происходит. Славянин Рембрандта не идет из головы. Сегодня ночью (сон на пятницу) заголовок романа: “Гордый внук славян”.

Женщина во сне. Наклоняется.

— Что ты делал без меня?

Еще был у Яшиных. Нервная талантливая Наталья страдает от фамилии отца. Так как сейчас все более ощутима кастовость (клановость), цеховое ремесленничество: архитектор — сын архитектора, писатель — сын писателя и т. д. и т. п., то трудно выделиться и доказать, что ты сам по себе. Так и она. Едет в Феропонтово на год. Молодец.

Да! Два рассказа засланы в набор в “СМ”. Многострадальная “Армянка” и “На Руси трава растет не по-старому”. Сейчас снова дождь. Яблоки на балконе портятся, даже жалко. Пришли бы дети, штук пятьдесят и съели бы. Но где такие голодные дети? Разве в Африке, но там бананы.

Ах, эти бы яблоки в мое детство. Даже во рту почувствовал голод тех лет.

Гордый внук славян. И жить под этим знаком. И взглядом.

Завтра поеду в Медвежьи озера пристрелочно. На рекогносцировку. Матушка-заступница, не оставь!

17 октября. Ездил. Нашел. Сердце ноет. Сволочные преграды: невозможность купить дом. А при проклятом царизме? Чехов из Крыма: “Поехал, увидел дом, купил за 500 руб. сер. Увидел другой и другой купил” и т. д. Не дом нужен — идея свободы.

Кате вчера подписывал книгу, говорит:

— А мои дети будут хвастаться: на Луне побывал. А другой: а я на Марсе.

С размеров столетия наша литература не ахти, а с 500-летия вообще почти ноль.

Думал как-то нервно и горько о литературе, что мы — иждивенцы прозы прошлого и что если для Гоголя — нашего трагического божества — Пушкин был солнцем, то что для нас? Искренне я заявил недавно, что пишу плохо, дерганно, но что пишу лучше 95/100 всех сейчас пишущих. Теза вызвала упрек в самоуничижении, антитеза — в себялюбии. Но так как ни на кого не угодишь, то и плевать.

Неделю как получил письмо от Распутина и все раскачиваюсь с ответом. Киров, кажется, после статьи меня зауважал. Получено приглашение на приезд. Прием по высшему рангу. Радио — час. TV — 45 мин, любые аудитории.

Патриот русского движения, младший Каратаев, все подвигает меня к тому, чтоб я остался в издательстве. “Ты нужен”.

Отдал прочесть повесть Ю. Селезневу.

Уже 1 ноября 75-го г. “Когда Индия причалила к Азии, она вздыбила Гималаи”. Вот как надо писать. Или: “Венера прощается с тайнами” (космический аппарат на Венере). Но не “деревья совлекли с себя тайну”. Все фразы из газет. Читаю поневоле — болен. Что за грусть — снег и солнце, а я с горлом.

Это как наказание — осенняя болезнь. Да еще какая-то закономерность — болеть после поездки на родину. Был с 21 по 26 октября в Кирове, был в Фалёнках две ночи. Поездка парадная, сплошные выступления, отсюда разбазаривание себя, отдача без восполнения.

Стараюсь во всем помочь Вятке. Зачтется на Страшном суде. Но может, и в другую сторону. Пока же всё хранится, когда не на виду. В издательстве ремонт. Тесно. Я инороден. Но, чувствуя гадость и презрение к себе, все же рядом знаю, что многим помогаю, и значительно.

В Кирове был снег. На льду уже сидели рыбаки. Между ними ребята гоняли на коньках в хоккей. Из воды тракторами вытаскивали теплоход. Вернулся в Москву — тепло, но грязно, показалось как синоним. Вечерами отрада — подарили в библиотеке Герцена “Словарь вятских говоров” Васнецова. Листаю, дописываю.

Надя злая. Кажется (дай бы Бог!), беременна. Катя худышка, возится с кошками. Эти кошки в подъездах городов. Они всех и ничьи. Шурка в нашем подъезде принесла шестерых. И зима! Что-то ведь думала своей башкой. Потом еще трех ей подбросила другая кошка. Шурку при первом заморозке мы с Катей перетащили под лестницу. Мальчишки сделали ей ящик. Кто-то натащил одеял. Все несут еду. Около Шурки можно прокормиться. Но ведь зима идет. Хорошо бы, Надя еще родила. Хорошо бы. Ругаю себя, что в 73-м поддался врачам и согласился на аборт. Правда, тогда было высокое давление. Но ведь рожают же с пороками. Это врачи не хотели отдельно возиться.

Селезнев стал москвичом. Добивался он этого на износ долго. Повесть мою прочел. С середины до конца взахлеб, а в начале показалось, что автор давит на читателя. Надо переписать. Но я пока не вижу, как.

12 ноября. Правил место о голубях, и на балкон сел голубь. Лапками обхватил перильце. Давнее периодическое видение: пулемет с птичьими лапами.

А котят кошки Шуры утопили. Это варварство — дать им прозреть, сделать любимцами всего микрорайона, увидеть, как начинают лопать сами, — и утопить.

Кошка орет и глядит всем в глаза.

В праздники читал “Двенадцать цезарей”. Столько ужаса еще не собиралось в одном месте. На уровне властителей мира. Какие там утопленные котята — там людей бьют по неделе цепями, чтоб слышать запах гниющего мозга. Что там наша проституция, даже Светоний, прошедший с грифелем все постели цезарей и описывающий уж такой разврат, и он отводит глаза. Вчера на работе стал рассказывать в машбюро и не смог: даже перечисление варварств без подробностей — и то страшно. И вот думаю: все до единого эти господа шли к власти при радостных кликах народа, и все (может быть, Август да Отон, сумевший умереть достойно, хотя тоже был сволочь) были убиты, посрамлены, прокляты, и если кем вспоминались, то похожими или теми, кто был ими обласкан, или (вот горе!) всеми, когда следующий был еще хуже (Вителлий).

Сталин — ребенок перед Нероном. Но! Другие масштабы. Но — прошли века — стала утончённее, скрытнее кухня власти. И масштабы. У Светония доходят руки до отдельного раба, а когда счет на миллионы?

Так почему так? Каждый раз обманывались ожидания. Это одно. Второе: ему можно, а нам нельзя? А обещал! А мы за него были! А он? Он сверху. Тут тоже полнейшее разочарование в народе. Непрочность власти, опыт предшественников — рви, пока у корыта. А народу хватает подачек — зрелище крови, жратва, деньги. И надо все больше.

(Позднее властители вгоняли народ в нищету, и он был рад, что хотя бы жить дают.) Отсюда злоба на народ. Откуда взять всем по мешку сестерциев? Самое время раздаться вести, что нужен новый император: этот зажрался, погряз в похоти, убил мать, убьет нас, отнимет жен и т. д.

А ему уже все дозволено, и приходит страшное наслаждение управления судьбами. Царские игры — осудить, помиловать и... казнить пред глазами.

Вот и говори, что от низкой культуры. По три-четыре языка знали, стихи слагали, книги об уходе за волосами издавали — дело в природе человека. Природа зверина. Когда давят в автобусе, не злишься в первую минуту, что автобусов мало, а злоба на того, кто локтем тебя давит в глаз. А его давят так, что он беспомощен. Почему ж на него злоба? А мог бы и дома посидеть, мог бы по дороге под машину попасть, и мне бы было свободнее.

Какие уж там потопленные котята! “Поплыли!” — радостно сказал мужчина, бросивший их в Москву-реку. Механика власти проста. Понятие власти почти исключает порядочность. Каждая новая ступень — это бросание под колеса предыдущей. И дело не в системе. Социализм пытается избежать подминания воли, надеясь на добровольное участие. Дело в природе человека. Стала глубоко противной позиция антисоветчиков. Люди, восстающие (лучше сказать, вякающие) против системы, запланированы самой (любой) системой. Заткнуть таким рот — раз плюнуть. Сунуть должность, сумму — и готов.

Вчера положил на стол Сорокину готовую рукопись. Молился. Дурное дело — не могу писать дальше, пока не ушла в типографию книга.

В издательстве ремонт, и приходится много таскать столов и сейфов. При моей безотказности идут отовсюду, а уже боюсь хвататься за тяжелое — сердце. Болел и сейчас как-то плох. Катька даже написала маме, что я болен, вчера мама встревожилась, звонила.

Писание — убивание виденного. Все ждет своей очереди. Не обидно ли будет в конце, когда вся жизнь — все сырье литературы — вдруг представится единым целым, а уж поздно.

Про покупку дома думаю непрерывно. Выбор: или дом, или из штата. Конечно... что “конечно”? До съезда. До писательского.

28 ноября. Не наберусь духу и времени не выберу для записи. То кажется, что все записанное — зря, то вдруг кажется, что все записанное (причем мной) важно. Сегодня сон, вижу их бесконечно, и два сбылись (деньги — мелочь — к слезам), этот к чему? Знакомая писательница поражена нечистой силой, вытянулось хоботом лицо. Набрякла багровая, в бородавках, пасть. Надо перекрестить, нет сил, тянет руку вниз (сейчас пишу, вспоминаю сон, вдруг понял, что ручка как раз в середине православного троеперстия), но все-таки сумел, перекрестил себя, стало легче, и перекрестил уродство, и оно стало исчезать и лицо вернулось. Жена говорит: ты стонал. Проснулся мокрый. Запись о церкви думал отдельно, как материал для рассказа о новом качестве религии, нет же сейчас “Чаепития в Мытищах”, другие священники, и хоть и они разные, но уровень вырастает. Меньше церквей — больше на них ложится тяжесть.

Был на исповеди. Я ведь крещеный, и на мне грех, что дочь не крещеная. Причастился Святых Таинств. В духовной врачебнице. Вообще государство должно было быть лояльней к церкви, церковь возвращает обществу людей, она — не секта.

20 декабря. Прошел съезд. “Где же, где она, “Россия”, по какой этаж своя?” Это о гостинице. Братья-писатели, особенно молодняк, пили правильно. Не ремесло так пить, не ремесло. Меня Бог спас, все же немного. Да зубы лечил, да авторов наехало десятки, да издательство, когда тут? А так — качаются лица в дыму. “Ну, Маш, тебе еще сигарету в зубы, и совсем блядь”. И коньяк на столе, и хлеб засохший. И трезвый внимательный Лихоносов, худое нервное лицо. Большие добрые Потанин и Благов. Пьяный дед Коновалов. “Нация переросла руководителей”. Худой умный Володя Васильев, нахрапистый Коробов, насмешливый Богданов; баня с бассейном. Астафьев и Белов ругают Ширикова, Романов, Оботуров — младшего Коротаева. Трезвехонький Личутин, падающий головой в стену Ледков и ещё сотни, “все побывали перед нами, все промелькнули тут”.

Разъехались. Распутин не был на съезде — слаб. Куранов, Владимов, Тендряков, Селезнев не были, да и я-то сходил на открытие, да назавтра с утра. 35 секретарей избрано, сотня в Правление. А в выступлениях (не в докладе) крутилось полтора десятка фамилий. Младописьменности наседают — “плохо их переводят”. Юра Кузнецов цитировал Рубцова: “Иных времен татары и монголы. Россия, Русь, Храни себя, храни”. Татары обиделись.

Стало морозно. Отпуска нет. Брать его глупо, надо совсем уходить. Денег нет. И не будет.

Квартира как проходной двор. Оба мы с Надей хороши, отказать не можем. Были у Козлова. Надя плакала.

Полчища писателей. Как жить? А и хорошо: тем более врать нельзя. Достал книгу Шукшина и Тендрякову, и Ширикову. В “Октябре” морально готовят меня к отказу.

Вятские на съезде выглядели более чем невзрачно. И пить с ними я не мог и не хотел, и пересилить себя не могу. Привезли они рукописи (все же!) молодых прозаиков.

22 декабря. Самый короткий день, но хватило, чтоб при его свете написать заявление об уходе. Потрясающие слова: “Прошу (не требую, но!) освободить меня...”.

Мотать душу начали, но выстою.

31 декабря. Пошли дожди, появились лужи. Днем коротко, но солнечно. Ночью ветер бьет обшивку балкона. В “Знамени” отказ и отказ в “Октябре”. Это два подарка к Новому году. И третий — удар наговоров. Оболганное лето.

Было собрание, и я выступил, и это было как завещание. “Все у нас ладно, кроме одного — службы человечности, внимания...”.

Ездили в Электросталь, тянули за уши годовой план.

То, что началось в Иркутске и продолжалось целый год, кончается, это обвалы сзади после каждого шага вперед.

В тяжелое время ухожу я, ох, в тяжелое. А правильно. И ничего не загадываю, и ничего не прошу. Загадывать бессмысленно, просить не у кого и не по мне.

Распутину не написал, трудно, не сейчас.

Перетащил обратно стеллажи с книгами. Уж и Монтень не утешает.

Тацитовы “Анналы” у меня сперли. Много чего оставлю я этому году. А и хорошее было. Было хорошее. И то спасибо. А не повторится — моя вина.

“Где уныние, там нет философии”.

Вытерпел десятки разговоров и звонков. Это по поводу ухода.

В 24.00 ветер дергал фонари и шерстил лужи. Надя плакала, я “утешал” ее: “Лучше не будет, будет только хуже”. Думаю о дорогих мне. И все же ведь с любым расстанусь, если что.

Поехали в 76-й.

Забавная вещь — планирование. Ничего нельзя планировать. Можно только одно — как в омут.

Квартплату с нового года повысили. Уже подарок. Хоть вой. Не от квартплаты. Это-то что... Уже около часа ночи.

Все можно забрать. Все. Кроме времени.

Уже начало второго, окна напротив горят, и лужи под фонарями. И самодельные ракеты. И заклинания, пока они горят.

1976 год

10/I. Вчера был душеспасительный прощальный разговор с директором. Еще раньше — с главным редактором. Итак: с 13-го ухожу.

Директор назидал. Ехали с ним в метро, что само по себе забавно — он отпустил машину. Так как он живет на Кунцевской, рядом с дачей Сталина, то я и спросил: что там? “Все сохраняется, будет музей”.

Был у Владимова. Невесело: затормозили и книгу, и спектакль, выясняют, как попала в “Грани” повесть о собаке.

А так почти нечего, хотя много всего. Торопливо редактировал, виделся с людьми близкими, но и это не избавило от снов с полетами и от снов с громадным количеством людей, что означает порывы и одиночество, это по новейшим толкованиям. Пасмурно было, погода вертелась с мороза на тепло, из окна далеко видно, и женщина смотрит вниз, и хочется валять дурака, чтоб ее насмешить. Ощущение полное, что издательство испохабило, испортило меня, и только крохотная зацепка, что вылечусь.

Везло на снег. То мокрый, то ветер. Уходя, нагло врал, что пишу о школе и посему надо поработать в школе. Записан в совет по работе с молодыми. Еду в Киров не просто руководить семинаром, а как член совета. Но нет ли в этой возне с мадам общественностью оправдания своему безделью? “Диссиденты, — говорит Наташа Владимова, — развивают деятельность, левачат на этом капиталы, а творцы сидят на картошке и делают дело”.

Зуб один, сволочь, болит. Мог бы и ... да, видно, не мог. Все пишется на небесах.

С первого дня ухода завожу правило отмечать, что сделано. Так уже было трижды, даже четырежды: когда не работал после телевидения, в Ялте, Харовске и Малеевке.

Во мне так много плохого, что помогай Бог избавиться от половины. Но бросил же, например, курить, а ведь 15 лет смолил. И другое нужно. Эти дни торопливо редактировал, заканчивал, но многое невольно остается. Дьяков (рассыпанный набор), Владимов, Яшин, Власенко и многие, многие в заделе, в том числе земляки. А сделано все же много хорошего, и пять лет в издательстве прошли не зря. Считаю, что есть и моя заслуга в формировании нравственности издательства. Но как легко рушится. Конечно, жалость ко мне, что ухожу, непритворная, но такое время, что забывают быстро, да и ладно. А вот помнят же в институте. Только зря. Может, и не зря, согласился вести литкружок, “Родник”.

Новый стержень!

Завтра Крещение. Буду в Кирове.

А до этого, начиная с 12-го, летело прощание с издательством.

Был у Тендрякова с Д. Сергеевым. Читал он новую повесть. Все более философ. Написал ему утром сомнение. Письма и ко мне. Кому был нужен, осуждает, кто друг — одобряет. Эти дни морозы, хорошо.

Вернулся. 26 января. 150 лет С.-Щедрину. Открывал доску и сидел на сцене.

Был у мамы и отца. Программа обычная — баня, пельмени, немного хозяйства.

29 января. Вчера пришло официальное извещение о приеме в Союз. Вечер Рубцова. А я не был. И жена недомогает, и Богданов плакался по случаю очередного развода и размена нажитой квартиры. А всего главнее, в ЦДЛ противно идти. Настоящая литература там нежеланна. Вечер был в Малом зале, так памятном мне. Сколько уж я там был на семинарах партсекретарей, там же стоят гробы в случае, если покойник не лауреат, но известен.

Был у Передреева, квартиры нет, денег тоже. Разговор торопливый.

Приезжал Дм. Сергеев. Оставил рукопись романа. А уж и навез же я себе чтения. Буду с завтрашнего дня сватать по редакциям.

Так что занимаюсь всё чужим. Телефон разрывался (время прошедшее, так как сделал сегодня штепсель и розетку, чтоб отключать). Записал дела — легион! Одних писем десятка полтора. Надо как-то расхлебывать, иначе завалит, и башки не поднять. Надя загнана до последней степени, это самое плохое. Нагрузка в школе и рвется в институте. Я в школе был несколько раз, но до чего же не могу! Особенно в 10-м, особенно с этой идиотской программой. 9-й лучше: Достоевский, Чехов, Толстой, но 10-й! “Как закалялась сталь” — это можно и в седьмом. И Маяковский с его “Хорошо”. Не могу врать, учить тому, что не люблю, не могу.

В Кирове выступал да в школе говорю. О горе! Помру, еще три дня язык будет болтаться. Это ведь нельзя же так — выбалтываться. За это ведь немота. Не писал вечность, все заржавело, бумаги перебираю.

Все чего-то ищу, дергаюсь, то за это хватаюсь, то за то, то звоню, ерунда пока, а не уход с работы. Пя-сатель.

30/I. Вчера, Бог дал, посидел над пьесой. Сегодня письма Ширикову, Гребневу, Красавину, Шумихину, Малышеву и др. Также оформлялся в СП. Битов подсел, а я с Инной Скарятиной (из секции прозы) не сказал ничего, хотя вчера привез журнал жене Владимова и сказал, что я “Армянку” списал с не читанных мною его книг об Армении. И противно же там. Залыгина встретил, зовет на совет по прозе. Вот и день. Пьесу опоздал отдать машинистке, в “Лит. Россию” не заехал, не успел. А хотел трех зайцев убить, если двух убивать запрещает пословица. Но и то — столько анкет заполнял, разве что отпечатки не требуют. Пил кофе; напротив поэт, его любовница, которой он рассказывает о жене. И мне: “Хочу описать, как мальчик впервые с женщиной”. И ей: “Это было в 14 лет”. Все вздор. Но стихи хорошие.

10 февраля. Ездил в “Октябрь”. Вы талантливы, резко талантливы. Резко? Отдали обратно повесть. Отдал пьесу жене Тендрякова. Говорили в коридоре. Высокая женщина, волосы гладкие, с прямым пробором.

По-прежнему школа.

В пятницу попал в милицию: не там перешел улицу.

11 февраля. Призывая меня писать позитивно, “октябристы” говорили: ведь как ужасна жизнь, которую описывает Толстой, а в XIX веке хочется жить. И еще: “Вы пишете так (“Чудеса”), будто это модель общества”. И то, и то мне не в упрек, а в награду.

Заезжал в “Молодую гвардию”, там завели пропуска, “тугамента” у меня не было, Селезнев вышел, говорили в коридоре. У него все невесело. Квартира — это долго, договор на ЖЗЛ (Достоевский) не дали. Ночью плохой сон. Монета решкой, но хочется поднять, нужны деньги, отдам дочери. Дочь не видел, но все же монета мелькнула орлом.

Вчера ночью Надя в страшном испуге разбудила меня: “В комнате кто-то читает газеты, я слышу, как листают страницы”. Темно.

5 марта. Вчера был в издательстве, поэтому пропали два дня — и вчера, и сегодня. Еле ожил к вечеру. Лежал день, маялся. Обед сварил, снова лежал, так гадко вспоминать. Зачем ездил? Видеть, как мужики при деньгах и власти, писатели, жалеют на праздник женщинам? Как читают длинный приказ и непременно называют: такой-то — десять рублей, такой-то — десять рублей... Конечно, могло быть приятным то, что, встречая, говорили: вот в прошлом году!.. То есть при мне. Но не в радость — задавлена традиция, плохо. Отношение прежнее — холодание от начальства и пишущих, а от остальных — хорошо. О книге не спросил из гордости. Ездил сейчас на рынок по случаю завтрашнего десятилетия свадьбы, чуть не убили; у прилавков “тьмы, и тьмы, и тьмы”, за прилавками — дети гор. “Попробуйте сразиться с ними”. Цены на цветы такие, что лучше сравнить с едой. То есть на один тюльпан можно питаться неделю. Без особой роскоши, но неделю.

Представляю завтра школу. Приходили ученицы, делают доклад. Нет, не учитель я. Сядут, сядут мне на шею, точно сядут. Дух вольномыслия порхает в классе. Хорошее отношение к себе они перерабатывают в иждивенчество, потому как не привыкли.

XXV съезд кончился. Мы с Катей обедали, она побежала включить телевизор. Хлопали так долго, что чай остыл.

9 марта. Прошли праздники. Надя бьется с одной несчастной пенсионеркой Марьей Поликарповной, получающей 10 рублей в месяц. Инвалид труда с войны, с подростков, работала в колхозе. В стаж колхоз не шел.

Надя рассказала о предсказании, у них на работе женщина ехала с мужем и подвезли старика. Говорили о погоде в январе, что тепло и тает. Старик сказал, что в феврале будет до — 30о (так и было). Еще сказал, что в 1985-м будет война и всех убьют. Муж и жена не поверили, старик остановил машину и, уходя, сказал: “Чтоб вы не смеялись, вот вам: у вас через час в машине будет покойник”. Они поехали дальше, подсадили голосовавшего мужчину, а он умер в машине. Повезли в больницу.

Ребятам читал В. Белова, В. Соколова, Н. Заболоцкого, Н. Рубцова и др. хороших. Пока плохо.

10 марта. Сегодня вручают билет. Писательский. Это много, конечно. Как паспорт. Как партбилет. И как всегда при свершениях, замечаются потери. Брился, уже надо пробривать раза три там, где хватало одного (хотя уж и лезвия зверски импортные); уже и лысинка. А ведь и этот день при опрокинутых временах, будет на дне.

Не записываю сны, может, зря, они снятся, и все цветные, все “символицкие”. Зеленое платье с накладными простыми карманами. “Ты надевала его?” — “Нет, много других, я перед ним такая свинья”. И рядом море.

А то подряд снятся “мои” дома. Одноэтажные. У реки, у леса. И сегодня как завершение темы — разрушенный дом. Только стены и чуть крыши. На карнизах остатки лепнины эпохи классицизма. “Но ведь можно же отремонтировать?” — “Кто разрешит?” И всегда во сне вода, снежная, и тяжелый путь по берегу.

Дни, как полагается, пустые. О школе. Дети насобачились не слушать, слушая. То есть полная иллюзия, что ты владеешь умами, сеешь хоть не вечное, но разумное, доброе, — хрен-то! видимость, ни бум-бум. Проверял. И еще буду проверять. А может, заколачивание знаний через заднюю часть, как заряд в пушку, способ самый эффективный?

После обеда. Получил билет члена СП. В номере три девятки. При моем суеверии к цифрам — хорошо. Заехал к Наде на работу. Их с утра на кафедре упрекал Михалков, что методика плоха, они это знают. Вручали в СП билеты, я думал, при своих сединах, стесняться, а оказалось, что самый молодой. “Много ждем от Вас”, — сказал вручающий. А если не будет толку с публикациями, то выйду из СП не задумываясь.

Если бы все проживать с точки зрения вечности, но и эта точка размытая.

Сдирали взносы и в СП, и в Литфонде.

5 апреля. Уже школа. Радость учеников — единственное, что удерживает от проклятия самого себя.

В Вологде и области много выступал, раз 5—6, думая этим поправить финансы, но это утопия. Выступая, истощаюсь, даром и копеечки не получишь. Но это Вологда.

Приезжал за заказом. Надпись на могилу девочке.

Вчера шел сильный снег, сегодня развезло. В Вологде также грязь, но в Шуйском, на Сухоне белые дали. Дороги плохие, проклятие райкомовских “газиков”. Великий Устюг.

Приехал режиссер, у меня пьеса “в той же позиции”. Ух, проклятая, бросил бы, да ребят жалко.

8/IV. Ездил по редакциям.

9/IV. Радость великая — пришло что-то вроде договора из Польши. Что именно, узнаю сегодня.

Меня считают счастливчиком, это хорошо. Юноша просвещенный! Не распускай сопли в присутствиях. Сейчас сыро, тяжесть в голове. Скоро Надя едет в Эстонию, и впереди разлука.

10/IV. Читаю Шаляпина, так как неожиданный заказ — книга для серии ЖЗЛ. Браться ли? Нужда в деньгах, видимо, заставит.

Был в ВААПе, подписал согласие на перевод. 20 злотых 1 экз. 10 тыс. тираж, в течение двух лет издания.

Билет Наде купил, да поездку из-за землетрясения в Средней Азии отложили, покупали вечером на другое число, а без документов не принимают возврат, так как бывают подделки.

После Вологды новое. Не подхожу почти к телефону. Иначе плохо. В школе прежняя жизнь, хочется для немногих, а “масса” тянет время.

Эти дни не работаю, и если кто спросит, то ссылаюсь на школу, что апрель-май глухо.

14/IV. Заболела Катерина, горло слабое. Часто в эту зиму болеет. Событий (мелюзги) много. Встреч тоже. Куранов по-прежнему учит, самомнение громадное. Когда-то смотрел в рот, сейчас вижу, был этап. Вижу в нем осторожность, прощупывание.

Семьей ездили ко вдове Померанцева. Не будь удачных застольных реплик Ряховского, совсем бы тяжело. О Шукшине. Дают ему еще 10—15 лет.

Приезжал автор Подольский. Жаль этих стариков. Слушают только себя, чтоб выговориться. Приезжают за четыре часа в один конец.

Стирали, наконец, белье. Четыре машины. Да в центрифугу, в сушилку, поток. Больше трех часов, но какая радость — все чистое. Стоит огромная луна за балконом. Простыни белые. Надя просыпается ночью и долго плачет: “Меня не будет и так же будет луна?”.

Смотрел “Дети Ванюшина” Найденова. Очень хорошо, как много нагнал людей, и все работают.

В школе плохо. Стыдно за себя, вовсе не умею, стыдно перед хорошими.

Был в психоневрологическом диспансере. В загородках гуляют по группам. Жгут мусор, дымно. Когда говорил с племянником, его держали за руку.

Все литература марта-апреля — две врезки на вятские публикации.

Не помню число.

Уехала Надя. И после вечера, после пьяного нашествия Богданова и Винонена, горько и остро, и обреченно и радостно почувствовал необходимость Нади в моей судьбе. Сейчас лежал на полу и слушал Шаляпина “Верую”, “Ектеньи”, и немного не хватало до слез, и все время думал и представлял Надю. Из всех великих женщин только она осталась невыпетой и неописанной. Суеверно боюсь и прячусь. Надя, переживи. Вербное воскресение. Идут старушки с вербой. “В гости к Богу не бывает опозданий”.

Пропаду без Нади. Пропаду без Нади. Без Надежды.

Сочинили мне стих, из которого помню одно: “Шли вертикальные евреи с горизонтальным Крупиным”.

21/III. Долго стоял у окна, смотрел, как играет Катя. Зову, просит еще и еще 15 минут. Кто-то пускает бумажки из окна. Оказывается, мне некому позвонить, некого позвать, чтоб не завыть с тоски.

Везде почти отказ. А ведь все будет напечатано, когда уж радости от публикации не будет.

Вдобавок Фролов увидел, что и у Астафьева нищий показан, как у меня. Как бы упрекнул, хотя это я написал до публикации астафьевской вещи.

Ходили с Катей в магазины за едой и в промтовары за пуговицами. По дороге говорили. Делали ужин и ели, и смеялись. Как я до сих пор выживал один, когда ни Нади, ни Кати, не пойму.

Хорошо, что я не чувствую себя писателем, то есть не воображаю, а сижу, прижав обывательскую задницу, и проверяю тетрадки. Хорошо, что отклоняю любые приглашения, не смогу оставить Катю, она может гонять собак только тогда, когда дома папа, а иначе ей плохо.

Ну вот, отказали печатать, и никакого желания еще куда-то нести, да и куда?

Кстати, в Фалёнках тиснули картинку “В кредит” — как пинают сапогом в телевизоры.

23/IV. Шукшину дали Ленинскую премию. Но за кино. Читал вчера в школе Шукшина.

Сегодня тоскливо. Ходили с Катей на реку и бросали камешки. Сейчас она гоняет собак, ей весело.

Все жду звонка. Нет. Надя звонила отцу, будет в среду. И то хорошо, а то вдруг бы до мая.

Вся эта братия А и Б, и Носов, и др. — всё это не ствол, а ветвь. На ней всё больше Личутиных и Афоньшиных, и она обломится. Они пролетают в журналы элементарно. Исчо бы: кого не тронет надгробный плач. Не хрен убиваться по деревне, так уже было после 1861 года; выжили. Надо природу человека улучшать, упрекать даже в легком проявлении низости, а не радоваться остаткам благородства.

Катька напилась, наелась: “Ой, обожралась, ой, я — атомная бомба, ой, бросьте меня над Китаем”.

28/IV. Встретил Надю. Она сама себе написала письмо, проигрывая два варианта встречи. Угадала до мелочей хороших. Два дня пыхтели с Катей, убирали, но Надя еще полный день не разгибалась. Чистота и радость в доме великая. Я как будто сдал караул — сразу заболел.

14 мая. И пошли круглосуточные проверки сочинений. Надя валится с ног, но выносливее меня. Еще она от ЦК проверяет преподавание литературы по программе нац. школ, еще депутатские непрерывные дела, еще мучается над статьей о самостоятельных работах учащихся, еще десятки дел, и какая-то жена какого-то поклонника моего звонит и сострадает моей тяжкой жизни, непониманию (женой) моего таланта. Обед варю, Катьку кормлю, сейчас ходил в магазин, да и как иначе? Очереди — этот крест социализма, смирение. В молочном отделе пиво, в колбасном водка. “План тянем”.

Рвал вчера крапиву и варил с ней суп. Девчонки мои поели, может быть, из вежливости.

Утром подарок судьбы — лежал и увидел за лоджией, над городом, журавлей. Заорал, Катя прибежала. Караван, сказала она. Высоко, энергично. А до ближайшего их озера махать еще километров 200. И Надя видела, и Валера, художник, ночевавший у нас по причине ухода от жены, тоже видел. Надя читала “Вылетев из Африки в апреле...” Заболоцкого, Кате дала читать Рубцова “Журавли”.

В Пахре собаки падают на спины перед Тендряковым, крутят хвостами, одна, чистая, лезет мордой сквозь проволоку богатой дачи. И ночью всегда, уходя от него, вижу вверху редкие звезды. Сейчас, в мае, Большая Медведица в зените. Север вертикален. Уже зелень. Перезимовали.

Позавчера было так тоскливо, так подпирало под горло, что днем, когда был один, после школы, не мог ничего — ни читать, ничего. Еле очнулся...

17 мая. Запись оборвал, и три дня прошло над тетрадями, только вчера ездил с Сидоровым к Юрию Алексеевичу. Внезапно пошел дождь, потом сразу солнце и душно. На Ленинских горах в церкви Св. Троицы у трамплина (вот как: у трамплина) поставил свечу за книгу. Это же невозможно — такое издевательство.

А в той записи хотел сказать, как было плохо и как ходил за железную дорогу к пруду и негде даже было присесть. У разрушенного дома, у стены, заклеенной старыми газетами и картами, выпил из бутылки пива. И когда запрокинул голову, увидел, что небо голубое. И полегчало. Пил пиво и читал выступление Суслова на XXI внеочередном съезде. Много о Хрущеве. На карте искал знакомые места. Пермь — Молотов и т. д.

Сегодня устал от трех уроков. Хотел читать. Современный фольклор, не пошло. Но о школе сюда неохота писать, уж даст Бог написать записки словесника, туда все впихну.

И снова перебили — звонок. Бывшие авторы донимают, плохо им стало, можно понять, но и я уж мало могу, — безжалостен “Современник”, быстро вышвыривает. О рукописи ни слуху ни духу.

Любой звонок — это просьба. Только звонки Нади — забота.

Купили черепашек.

7 июня. Лето. Холодно. Купаюсь в Москве-реке. Не столько спорт, сколько упрямство. Начал со 2-го, под сволочным дождем, в мазутной воде. А первый раз окунулся 30-го, в Мелихове, когда ездил с ребятами на экскурсию. Был хороший день. Ребята залезли и всё поддевали меня, я не мог уронить авторитета, слабонервные и женщины отвернулись, пруд вышел из берегов. Как раз напротив креста деревянной церкви.

Везде отказы. В “Литературной России” дали рассказ Перминовой, изнахратили врезку, а в итоге в набор не подписали. Плевать, да обидно. Засранцы Грибов и Лейкин ссылались друг на друга, а в основном на то, что поздно (про себя думал, что мне рано врезки писать). Хрен с ём. Это подарок за подвижничество. Еще из Вятки был Милихин, человек внутренне напряженный, нервный, честолюбиво ущемленный; просил за него в “Октябре”. Милихину надо печататься, иначе будет стараться подделаться под проходимое. Д. Сергееву, как и мне, “Октябрь” завернул.

Идут экзамены, идут все дни, и этим я занят, и только этим. Десятые прошли, а сегодня восьмые.

Злость на себя перехлестывается на жену. Договор из Польши (держу в руках) подстегнул: нечего ужиматься, как девке, Бог посмотрит, посмотрит, да и дернет назад то, что дал. Дано — работай. Любовь жены всегда эгоистична. Самоутверждала себя, не отставая, доказывая, что и она что-то может, невольно подчиняя своей занятости беспорядок дома, прося (обижаясь) понимания. Дошла до того, что статьи о чем угодно считала более трудной работой, чем мое писание. Это предел. Неужели еще надо объяснять, что быть женой писателя труднее и благороднее любой должности? И вековечнее. И увереннее. Нет. Ей надо глядеть на меня как на собственность, спекулируя на порядочности, дуться из-за рюмки, еще и упрекать в болезнях после партийных и депутатских работ, после родителей, которым кажется, что кандидатство чего-то стоит. Рюмки тщеславия, не больше.

Причем любит. Боится до смерти за меня, боится потерять, дорожит, несчастна тем, что моя работа должна быть для меня (и для нее) главным, и только в этом спасение. Дочь играет на три фронта. Ей нелегко, истерики при ней, крики на нее — разрядка нервов, она пытается сохранить семью.

Нужен перелом. Работа. Правильно меня ругают за неуверенность, за ерунду занятий, нет выхода! Схожу с ума от города, уехать далеко не могу, у родителей писать не могу, нет выхода. Книга не идет. Не идет книга.

А деньги! Как ранит любое напоминание о них! Не воровать же! На все-все найдется ответный упрек. Но оправдан я буду перед людьми и совестью работой. И тогда поймет. Работа!

10/VI. И смею думать, увлечение работой не есть эгоизм. Пока же я только болтаю сам с собой да извожу жену. Ей несладко. Взвалив на себя столько нагрузок, гнется, но, видно, и надо было столько, чтоб понять, что ничего путного из общественной деятельности не выйдет.

Кончил для заработка еще одну рецензию да вычитывал верстки Владимова и Марченко.

Моя же рукопись и думать не думает, чтоб идти в набор.

Господи мой Боже, дай хоть крохотную дачку.

11/VI. Вчера был весь день на работе — новость: рецензент не отвечает на телеграммы. Умер? Потерял рукопись? Сорокин говорит: перепечатай за мой счет. А оформление? Сейчас 5 утра, подпояшусь да в Калинин, искать рецензента. Уже два дня не бегал к реке. Во-первых, холод собачий, во-вторых, что-то изнутри напухло под левым соском.

Да и одному тоскливо. Позавчера еле выбрал место купания — забит берег баржами и подъемными кранами. В то место, где заплывал, опустили и полощут огромный ковш портального крана. По берегу выгуливают кобелей, кобелям в радость бегущий человек. Когда-нибудь вернусь без пятки.

На работе по-прежнему. Сидели у Владимова часов пять над версткой и все-таки на последней трети плюнули, не стали добивать. Это очень по-русски: ждать книгу 8 лет и не дочитать верстку. Титульный лист рукописи исписан весь. Моя надпись “в набор” окольцована надписями зав. редакциями, которые ставят фамилию “по распоряжению руководства издательства”, — мол, вынудили; подпись главного редактора гласит: “По указанию руководства СП СССР, письму т. Верченко (титул), распоряжению т. Беляева (титул)”. Они в ЦК Беляеву послали письмо: “Ваше распоряжение выполнили”.

Всю ночь снились пожары (к любви) и наводнения (писать хочется).

17/VI. Съездил. Адрес дали неверный, но нашел. Рецензия путаная, но не зарез. Сидел неделю над рукописью да ездил в издательство.

Все дни дожди и холодно и столько разговоров кругом о погоде. И в Калинине дожди. Но хоть из Волги умылся. Чистая, теплая вода.

Режиссер “Мосфильма” Борис Токарев насел, парень хороший, я обещал и на литре кофе сделал за полночи вариант сценария.

18/VI. Название романа: Увы, Земфира неверна!

И эпиграф: “Моя Земфира охладела”.

Вчера открылся съезд. Сидел внизу, слушал доклад на всех языках; красиво — когда Марков начинал очередной раздел словом “товарищи”, то на испанском это было “компаньерос”. Но еще лучше было, когда он говорил “судьба”. А на французском это было “фортуна”, когда докладчик говорил “гражданственный”, “гражданственность”, то на немецком звучало забавно: “цивильный”.

А так — толкотня.

Естественно, ушел с половины. Поехал с Николаем Самохиным в издательство. У него “сигнал”, у меня запускается — Господи, благослови. Нумеровали вчера, отдали на дубликаты.

23 июня. И еще ездил вчера в издательство. А на съезде получил по морде и записываю специально, хотя никогда не забуду. В перерыве Б-в стоял с P-м, я разбежался, увидел их вдруг и радостно подошел. Они были заняты, говорили, и Б-в готовился что-то записать. Конечно, я поступил нетактично, но стратегически? Я был рад — не видел Р-а год, Б-ва полгода, но Б-в был недоволен, я это понял в секунду.

Вот это и есть по морде. Это тебе, милый, за благотворительность, за работу с цензором по “Живи и помни”, за борьбу за “Кануны”. Это тебе за подвижничество после издательства и за облысение и поседение в нем. Это тебе за идеализм, за мечту о братстве “братьев”-писателей, за любовь к ним, за...

Я отошел, спросив только, да и то глупо: Володя приехал? Белов буркнул: “Разве Вологду зовут?..”.

Вот так вот.

Сегодня не хотел ехать на съезд, но поеду, так как звонили, просили. Не уговаривали, а в том смысле, что надо поговорить.

Поеду. Галстук надел впервые за пятилетку, обливаюсь потом.

24/VI. Утром звонок из “Современника”. Какую делать крышку (переплет): № 4, № 7.

Вчера на съезде. Не суетился, больше глядел. Снова ушел рано.

Вечер. Снова. Ходил. Встречи. Главное — Георгиевский зал. Грановитая палата. Был впервые. Высоко, легко как дышать.

Книг кое-каких купил. И разговоры главные о том, кто какие купил, а не о выступлениях.

28/VI. Какая же сволочь — городской сверчок! Будто крыса грызет кости, такой скрежет. Ночевали у родителей Нади.

Листал справочник СП. Там уже и моя фамилия, стиснутая Адольфовичем и Наумовичем. Прежняя история — будь это раньше, потолок бы прошиб, прыгая; видно, так делает судьба, чтоб всё в своё время, а своё для судьбы, видно, с опозданием.

Самая бессердечная инерция — инерция торможения. Купаюсь эти дни и заплываю подальше. На причале пахнет лесом. И всегда мучаю воображение, чтоб перенести реальность. Пахнет лесом — наша лесопилка в Кильмези; немного травы и куст ивы (опустить глаза, чтоб не видеть бетона), и сразу тропа за аммональным по микваровским лугам и т. д.

Дурацкий сон, доведший, однако, до боли сердечной: в комнате спал и храпел человек, мне приснилось, будто это по радио дышит, умирая и моля, женщина.

29/VI. Звонил Распутин.

Проводил Надю. Потом запишу. Для Польши кой-чего поправил и с Надей послал переводчику. И вот ночь. Никого почти не хочу видеть. Сделал в повесть две вставки. Одна — о фонтане водки, важная. Сейчас могу спать.

Купил вчера билет на 3/VII до Великого Устюга.

Брал командировку, будто христарадничал. Коридоры в СП РСФСР простреливаются, мрачные пыльные ковры, писатели-чиновники. Потом был у Нади в НИИ и т. д.

Что это за чесотка, писать о себе?

30/VI. Поел. День июня. Утром рано звонила Надя. Из Бреста. Сейчас едет по польской земле. У меня примитивное сознание: не понимаю, как переехать границу, не бывал за границей. Пример Пушкина и Лермонтова вдохновляет, тоже не бывали.

Утром ветер и волны, люди в плащах, мои речные братья по купанию не прибежали, да и я чуть не повернул: шторм, и берег забит обломками погибших барж и домов; вода в бревнах, а бревна в гвоздях. Но загнал себя в воду той же заграницей: выкупаешься — поедешь в Финляндию. Выкупался. Тьфу. Вчера Распутин как раз сказал, что его и меня посылают в Финляндию. Хорошо бы. Я так тянусь к нему, Бог, видимо, сводит.

Говорили долго, но судорожно, оба злились на себя и оба тянули, потом сговорились на письмо и оборвали. Эти дни плохо спал. Не оттого, что что-то делал, так получалось. Надя уезжала, часто плакала.

Только одно из работы — вставка о фонтане и о Маше (раньше). Очень важно.

И вот, недосыпая, утром уснул. Кофе бодрит. Приснился семинар “писсуаров” (так Самохин обозвал писателей), ведет семинар женщина, лежащая на постели, постель на месте учительского стола. Звонок — практические занятия. Самого гениального женщина ведет на улицу, и он там пишет формулы на карнизах домов. Один, другой, всё дальше. Встречаю знакомую женщину (другую, первую, не знаю) с коляской. В коляске чистая вода.

1 июля. Слушал Шаляпина. Ветер. Занавески хлопают, а закрыть — душно. “Ты взойди, заря”, “Ныне отпущаеши”, Мефистофель. Не был нигде. К телефону не подходил. Заказал только Вологду. А я знаю многое о себе. Вот это полудетское заявление выстрадано.

До боли невыносимой люблю русских и умру, наверное, ночью, до рассвета, когда приснится плохое для России и не выдержу. А выдержать надо, вижу, как всё больше мне верят.

3/VII. Ночью ни с хрена поехал к Ряховскому, пил горящий спирт. Плохо. Сегодня езда цельный день, в свитере, замерз. В издательство, в СП, в другой СП.

Вечер сейчас, дождь, холодно, одиноко. Черепаха грустная, без меня не ела ничего, хоть я и оставлял клевер и одуванчики. Снова Шаляпин: “Настало время мое”.

Узкий блестящий желтый плащ. Тоскливо. Собираю рюкзак. Семейный я человек, не могу один, сейчас бы прижало к бумаге, нет! Прижмет, когда дочь и жена и им плохо, а я не смогу.

Телефон молчит. И некому звонить. Вспоминаю прошлые годы. Уезжала жена — сразу друзья уходили от жен, чтоб пожить у меня. Дым, водка, разговоры. Нынче скрыл от всех, что Надя уедет. Одиноко, как без Нади плохо! Спаси-сохрани.

В мой горький час, в мой страшный час,

в мой смертный час...

Настало время мое.

Крысиные хвостики редиски.

Ты взойдешь, заря?

Ты придешь, моя заря?

Я уеду, и остановятся часы.

З. К. звонила. Любит.

13/VII. Вернулся. Вымылся. Завожу часы.

Завел. До упора.

14/VII. Был в иностранной комиссии. Употочился на анкетах, в биографии нагло написал: всё в анкете. Пока стерпели. На загранпаспорт. Без галстука. “Не пустят”, — говорит хвотограф. А утром звонил в издательство. Книга еще не в производстве.

В Блуднове взял кусочек хлеба у матери Яшина, положил вчера сухарик из него под икону. И еще одну привез, маленькую, с ладошку — Успение Божией матери.

— За чем очередь? — спросил я, выступая. — За колбасой, а не за книгами. Значит, еще не так всё, как хотелось бы.

В самолете разносил конфеты. В бане парился с классиками Солоухиным, Романовым, Коротаевым. Спор. Надо ли переводить “младших братьев”. Да неохота записывать. Отрывки.

Белов любим необычайно. Человек хороший необыкновенно. Жена издерганная, их можно понять, жена Романова тоже и т. д.

Сплошные суеверия от ожидания. Ощущение грядущего... нет, не буду: боюсь, сбудется.

По TV идиотизм шпионажа. Наверное, специально, чтоб хлопались инфарктники, ребенка распеленывают на холоде и пр. Хлопнется — и хлеб на копейку подешевеет. Еще хлопнется — и мясо, еще — и молоко.

Милая Наденька, солнышко мое незакатное, ведь прокрадешься, ведь прочтешь. А знаешь, может быть, когда в чем-то убеждают, значит, лгут. “Слава труду!” Значит, надо в этом убеждать. Люблю тебя.

Фотографию жены держу в кошельке, подаренном дочерью. Двойной контроль. Когда кончаются деньги, все равно приятно. Деньги не держатся, но Надежда не дает унывать. А то и упрекнет, а то и подмигнет.

15 июля. Середина лета. С утра назаваривал трав да купил растирание. Как будто уполз в берлогу зализывать раны. Но было ведь много хорошего в поездке. Белая ночь с Беловым. Потом дорога с Бобришного и Василий Иванович ведет машину.

Конечно, уж больно на много я мозолей наступил. Мальчишество: говорить об архитектуре эстрады, мол, начальству солнце светит в спину, народу в глаза; глупость без конца славить Вятскую землю и довести до того, что за нее пили и т. д. Не ремесло.

Зачем говорить классикам, что если смотреть друг на друга, то кое-что сделано, а если сравнивать с прежним, то ничего, — зачем?

Сегодня четверг, привычный мой административно-дежурный день. В издательстве новый приказ: расписываться редакторам на каждой странице, предложил еще против каждой строчки.

Вдруг такая тоска сжала, будто кто камень издалека бросил, не долетел. Но в меня. Еще пара писем. Душно.

16/VII. Лучшей из всех рецензий (лучше уже никогда не будет) была вот какая.

В Линяково, когда были перенесены иконы и мы вышли, а потом еще выпили на берегу, я залез купаться, и, чтоб не замерз, Л. Н. встречал меня стопочкой. И вот он в который раз стал говорить о моей книге, теперь уже о “Ямщицкой повести”:

— Лошади о тебе хорошего мнения.

Я оделся в сухое, “принял” и стал говорить, что очень мало удалось сказать, что ходили по ней (повести) в сапогах.

— Ничего, — утешил он, — там есть доля правды.

Так что вот — лошади обо мне хорошего мнения.

Ходил сейчас в книжный магазин. Десятка выскочила (свистнула, гавкнула, накрылась). Но, слава Создателю, никакого пива, только фрукты-овощи. Ни мяса, ни рыбы. Воздержание влетает в копеечку. Персики 2 р. 50 к. за килограмм. И остальное соответственно. Но как представлю, как тяжелые пельмени липнут внутри к желудку...

Думаю, как встречать Надю.

Сварю молодой картошки. Зелень на столе, шампанское. Ромашки. Розы... да хоть бы дожить.

18 июля. Воскресенье. Одиночество моё продолжается.

Скоро неделя воздержания от мяса, рыбы и пр. Супы и пр. Только растительное. Чуть-чуть сыра. Причем получилось случайно — видеть никого неохота, готовить еду для себя одного глупо. Иногда легонько позвенит в голове — и сонливость. Но ясность мышления хорошая, спокойная. Не работаю, но читаю много.

Фитцджеральд в № 7 “ИЛ” плох, так уже в Кургане пишут, Голсуорси тоже, одна новеллка о ботинках по мысли хороша, точно-точно: чем лучше делаешь свое дело, тем хуже живешь. Ал. Маршалл для Кати хорош. Но все перекрыл Уиллис — философ-одиночка. Может быть, не только желание забыть Никольск, но и Уиллис подействовали.

Сейчас, как обыватель средней руки, смотрел открытие Олимпийских игр.

19/VII. Черепаха обиделась, я ее на ночь оставил на балконе. Но гнездо ее утеплил. Утром дождь. Пришли газеты о празднике, меня нет. Это забавляет, меня так из всех списков теряют, что пойду навстречу — всегда буду в стороне. Сегодня день езды, надо бриться.

Вечер. Весь день дождь. Стыдно даже перед градусником, который за окном. Черепаху принес в дом.

На утро заказал Лодзь. Затея полубезумная: в такую рань кто там не спит?

От Кати письмо. Послал ей сегодня А. Маршалла.

День практически пустой, так как съело издательство. Сорокин. Вечные разговоры о языке и нации. Но он искренен в своей боли. А окружение задоблюдолизское.

10/VII. Такого Hotel в Лодзи нет. Варшавская телефонистка смотрела в справочник, лодзинская знала на память, московская сострадала, но толку нет. Там еще так рано, что пусть Наденька поспит. Досада громадная. Вызов без телефона не берут. Берут, но капризничают. Глупо как всё — размечтался, что голос услышу. Отвез вчера фотографии, заполнил какую-то выездную визу. Заполнять их плёвое дело — не был, не привлекался, не участвовал, не имею, женат.

2/VII. Вчера день сжег бездарно. Занялся хозяйством, купил две двери, выставил магарыч. Принесли, примерил — нормально. В высоту. А в ширину не примерил. Оказалось, что в ширину широки, и теперь надо во всю длину ширины отпилить.

Поеду в Загорск. Надо. Вымылся, выбрился.

Надя сегодня отправилась на Балтику.

Вечер. Был в Загорске. День солнечный. И хотя за целый день выпил почти только две кружки святой воды, легкость чувствую энергичную. Много прошел пешком. Брал с собой Гоголя и Евангелие от Луки. Поставил Сергию Радонежскому и Св. Троице большую свечу. Пламя большое, трясется, выше других. Женщины снизу поднимают лица, освещаются свечами. Подходил в главном соборе ко кресту, ощутил губами тонкую насечку на серебре. Купил крестик и маленькие печатки девы Марии и св. Николая Чудотворца. Думал о маме, отце, Наде, Катеньке.

Много, как всегда, иностранцев, пионеров и милиции.

Церковь Св. Троицы внутри в лесах.

Потом обошел лавру кругом да ударился не к станции, а наоборот.

Хоть по земле походил, а то только называется — московская земля, а где она? Не ступывал — всё асфальт и бетон.

Экономика — следствие морали. Это мне ясней ясного. Когда работала жестокая поговорка: “Три колоска — три года, пять минут — пять лет”, то трудно было избежать отката-мщения —воровства и опозданий. Сколько это будет?

Дело в истории, изучать ее дух важнее для будущего, чем заниматься прибыльным хренозированием.

Написал записку Распутину о дате выезда, послал “Вол. Комс.” в Киров.

26/VII. Ночная Москва лучше дневной. Не мог уснуть. Железная дорога проложена не по рельсам, а по извилинам моего мозга. Не мог уснуть. Рано приехал на Курский. На вокзале сонное царство, но гоняют уборщицы и страшно гудят моечные машины. Улицы загажены, еще не метут. Уборщики (уборщицы) — единственные люди, которых можно оправдать за злость к людям. Остальным нельзя, не прощается.

27/VII. Одиночество если и не достигло предела, то близко к нему. С черепахой разговариваю, поливаю цветы — говорю с ними. Все одинокие старухи говорят с кошками.

С утра смешно. Думал, что, чтобы почувствовать себя привилегированным, номенклатурным, вовсе не обязательно кончать ВПШ. Думал так, когда в пивной дяди Сережи стояла огромная очередь, а я стоял отдельно, чистил воблу — ценность почти ископаемую, и мне дядя Сережа принес пару пива.

Этот дядя Сережа собирает кружки. Он ни за хрен оттянул червонец по 58-й, пенсия так ничтожна, что упоминанию не подлежит; и вот он собирает целый день с утра до вечера пустые кружки и этим зарабатывает (за день!) два рубля, которые пропивает на том же пиве. Валя и Марья Семеновна не больно-то щедры на даровое от себя. Также Сергей носит сдавать (с черного хода) пустые бутылки. В день два-три мешка. Деньги отдает хозяйкам, так как, во-первых, он честен до обострения, чужого не берет, во-вторых, бутылки они считают. (Я деньги не клал, что я их буду брать и т. д.)

Сергея за человека считают немногие, он от этого не страдает.

Братья-писатели, увидев у меня Сережу, осудили меня. Он был в моей подаренной рубахе и бегал для нас за пивом. Я в гневе на братьев (писателей) подарил Сергею книгу (свою), написав, что Сергей Васильевич лучше любого из нас. И в припадке духоборства по системе “Льва Николаевича” стал стирать куртку Сергея, стремясь подавить в себе тошноту и заодно стремясь отстирать куртку хотя бы до серого цвета.

Так вот... да! а ископаемую воблу подарил мне вчера приехавший и ночевавший Виктор Белугин. Он давал в выпивке “тормозянского”, поэтому пили каберне, выводящее из организма стронций и пр. вещества нашего века.

Позавчера долгий разговор с Мананой Нинидзе. О старике, ее боль за грузин, торгующих по невероятным ценам в России. И прежняя мысль, что нет плохих людей по национальному признаку. Валяются же пьяные русские на базаре в Тбилиси. И еще об идеологии. Она как принадлежность системы может быть и часто обязана быть непримиримой. Но идеология искусства едина — это любовь к человеку. Утром в почтовом ящике “Иностранная литература”, № 8. Кобо Абэ. “Человек-ящик”. Странная, забавная и раздражающая близость ощущения возможностей. Но надо дочитать в № 9.

И все время, каждую секунду грохочут товарняки. Если я — национальное достояние, то можно дать мне хотя бы собачью конуру типа дачи.

Все почти изгажено и оболгано, и надо выстоять. В жизни ведь нет трудностей. Что такое копать землю, служить, чистить нужники, сидеть в тюрьме, болеть, и т. д., — все это вынужденная необходимость, и надо только перетерпеть. Работой, например, нельзя унизить. В армии старшина заставил меня чистить лезвием унитаз, думая унизить. Не вышло. Унитаз стал белее сливочного мороженого, превратился в образец, а на образец не помочишься. Другой, когда я мыл пол в судомойке, плескал на вымытый пол помои и заставлял мыть снова и т. д. Бывали унижения и моральные — несть числа заворотам рукописей. Это ж не заворот кишок. Тут главное улыбнуться. Итак, в жизни нет трудностей, кроме одной — трудно остаться (сделаться) человеком.

Особенно сейчас. 54 развода на 100 — надо сохранить семью. Видя пьяные, почерневшие лица женщин — надо сохранить святость к женщине; зная (видя) шлюх, проституток — надо держать любовь к женщине, надо знать, что через них спасется нация. Зная пророчества, что к 2000-му нация сопьется, не поддаться этому. Не сподличать, не пойти на сделку с совестью, вот трудность.

28/VII. Вчера в прачечной у окна дочитывал японское, “Человек-ящик”, шел дождь. Сейчас тоже. И после возврата из СП. Днем потемнело, ударил гром и — ливень. Принес черепаху с балкона. А в СП денег не дают, пока на командировке не будет еще и круглых печатей.

Ох, недаром один мой мужик (из себя, из ненапечатанного, цитирую) думает, что День печати посвящен печатям, в том числе и круглым.

К. Абэ, его мысль о том, что мы все время в замкнутом пространстве. Давно и думал, и развивал, болтая и где-то записав: дом, автобус, электричка, кабинеты, самолеты, палатки, поезда, гробы, коляски и пр. А К. Абэ написал не то чтобы враз, а кто-то кого-то услышал — для мысли не важен язык.

С утра у Джоан Батлер. Иностранцы, любящие Россию, тут же болеют за нее больше многих. “У англичан, — говорит Джоан, — нет ностальгии”.

Говорили дуэтом, так как расхождений нет, думаем одинаково. Ее обрадовало, что я назвал Джона Донна. О суконности прозы, чтении в ванной и пр. “Компатриотка”, — сказала она о себе, оправдывая английскую собаку в квартире. Жалуется — нет подруги. Снимает дачу, гоняет на машине. Курит, пьет кофе. И я выпил. Потом у брата Миши (Яшина) чай. А с утра дома с ночевавшим режиссером Малышевым тоже кофе. Да еще чай. Да и сейчас холодный кофе. Зря. Надо бы раньше лечь, перечитал.

Не заснуть. Придется смотреть футбол. Бронза у нас или четвертое? Это полезно — быть вместе с народом, а народ сейчас смотрит TV.

Всех дел — поставил новый телефон. А двери так и не повесил. Казарма.

29/VII. Кому повезет на жену, тот и писатель. Наде, например, тяжелей Анны Григорьевны, Веры Николаевны, Натальи Николаевны вместе взятых. Они выходили за готовых. И столько не тянули. Хотя я не эпилептик и не дуэлянт.

Состояние обманутого мужа — это состояние пассажира в самолете: если гробанется, то причины от него не зависят.

Коверкание языка от злости на себя.

Вечер.

Сразу о случае. Он в том, что у меня был Леша Сидоров, институтский друг, оставлял его ночевать, но он поехал: кошка не кормлена.

— Пацифисты мы, — упрекал я его, когда провожал к электричке. — То кошка, то черепаха.

“Боюсь я за тебя”, — говорил он (до этого разговор о литературе. Это один из крестов — говорить о литературе).

Подошла электричка, простились, говоря о завтрашнем дне. Лешка чуть придержал ногой дверь. И вдруг сзади крик: “Мама! Лучше на этой!” И парень кинулся в дверь к Лешке, сшиб его, дверь задвинулась, прижала парня. Мама его кинулась, стала вталкивать парня, электричка дернулась. Мама и сама пыталась заскочить за сыном, но электричка-то пошла, ей зажало руки, я обхватил ее сзади и вырвал. Она упала на меня, я на локоть и на колено. Причем эта дура закричала, как я смел. Эту дуру могло поволочь по бетону, и это еще хорошо, а то бы под колеса. Глупо было объяснять. Я встал, по ноге текло теплое, локоть онемел.

Встретил Вл. Солоухина. Говорили хорошо.

Вполне хороша в русском языке такая фраза: отошел сесть посмотреть горение свечи. Отошел — зачем? Сесть. Сесть — для чего? Посмотреть. Посмотреть — что? Горение. Горение — чего? Свечи. Простое предложение, безличное, беззанятное. Еще хотел писать, но просят посидеть с ребенком Машей. Пойду.

Ходил перед Надиным приездом на рынок, уже все устали говорить, как дорого. Земляника, стакан — 1(один) рубль. В моем детстве она стоила до реформы 10 копеек. То есть стакан земляники сейчас стоит в сто раз дороже. Понять это не в моих силах. Правда, по сравнению с отцовской той зарплатой (750 р. — 75 р.) я получаю в два раза больше. Одна из причин, пожалуй, в том, что это месть природы — найди поди землянику.

Земляника напомнила еврейское кладбище, росла около него, но была зеленой, я вошел за ограду. На меня косились. Памятники, снабженные крещеными треугольниками, бедны и однообразны. В некоторых местах стоят ограды без могил. Могильщики-евреи говорят по-русски.

Надя моя привезла мне две рубахи. Рубахи на убой встречных. Когда-то (и сейчас иногда) хотелось “подзаработать и приодеться”, но всегда это желание глушилось тем, что заработать не выходило. Но нечего Бога гневить — не голый, не хуже других.

Привезла Надя себе такие босоножки, что даже колодникам было легче разнашивать новые колодки — жмут.

Хотя я к приезду делал уборку, но Надя еще тем же концом по тому же месту — и квартира озарилась. Началась сплошная еда, и пузо вновь выходит из пределов. И удержаться нет сил.

Но все, ребята, отболтался месяц. Дневник да письма — разве это литература? Кстати, письма опять запустил. Наверстаю. Пока не до них, пока до жены. Когда Наде дарят розы, то она не ставит их в хрусталь, а бросает в холодную ванну, и там они живут неделями. Мыться ходим к соседям. Зрелище в ванной японское. От радости любую глупость готов писать. Например, привезла Надя бальзам, его надо по каплям, а мы с Л. К. хлопали стопарями. Помогает.

24 августа. Две недели Финляндия. От вопроса туда: сколько водки? до вопроса оттуда: какие книги?

Ощущение двоякое: и ад, и рай. Вначале: штаны устанем подтягивать, пока догоним этот загнивающий капитализм. Потом: лучше и не догонять.

Все время можно вставлять припевом к воспоминаниям: какие дороги! Черная зеркальная лента. Машина идет 120—140. Живые лоси стоят на обочине. Чуть в сторону — ягоды. Малина, черника, много грибов. В перерыве семинара, за восемь минут, можно было есть черемуху, бруснику. Куропатки ходят, как курицы, тетерева даже не отлетают, зайцев, как кошек.

Точность потрясающая. Дисциплина арийская. В самолете детей водят в кабину летчиков. Вообще культ детей. Нет задних дверей в машинах — там дети и собаки, чтоб не выпали. Крошечная девочка, получив значок, делает книксен.

Нет очередей. Очередей нет. Высшая деликатность продавцов — их не видно. Когда надо — возникают из воздуха. Конечно, когда провожают, то видно, что забывают думать, но и не купи ничего, будут улыбаться. Конкуренция фирм и частников на пользу покупателей. Продавцы помогают выбирать хорошие продукты.

Реклама дорогая, ее мало. Всюду, например, два идиота читают журнал “Seura”. Понимая, что глупость, я все же купился — взял номер. Так себе. Но денег у “Seura” много.

Ходили по Хельсинки и другим местам ночью и днем, без охраны, и уверен, что в кино стреляют чаще, чем на улицах. О преступлениях пишут тут же. Все раскрыты.

Воровства нет. Нет понятия: воровать. Велосипеды, машины любые, все оставляется где угодно. Полиции не видно. “Зачем? Ведь нет причины”. Проблема мягкотелости полиции.

Семинар шел в живописной деревне Веро. Вечерами гуляли по деревне. В деревне три банка, десять магазинов, два музея, кино, танцплощадки, ресторан, много кафе. Церковь, кладбище.

Много кладбищ посетили. Не славянские. По линейке. За могилами ухаживает церковь, туда вносят за это плату. Деревянные инвалиды с дыркой — копилкой. Для престарелых.

Все погибшие в 18-м и в 39—45-м на учете. Выпущены о них книги, там фото каждого и рассказ о нем. Вообще, память к прошлому не наша. Список владельцев дома со дня (XVI—XVII вв.) постройки. Выпуски школы — все в книге, изданной типографским способом. Музеи на общественных началах. Никто, даже из крошечных, не забыт. Памятники, хоть неважные, всем. Урхо Кекконену уже есть место. Около Института финско-советской дружбы памятник повязан тряпкой, будто болят зубы.

Чужую историю хранят так себе. В этом же институте есть славянский отдел библиотеки, богатство вековое. Есть все выпуски любой типографии России с 1809 года. Впервые в руки взяли “Современник” Пушкина, и “Отечественные записки”, и “Инвалида”, и “Русскую старину”, и остальное. Многое еще не обработано, нет формуляров. Никто не спрашивает.

Денег выдали мало, будто в насмешку, хотя финский СП подкинул, все же сопли, это, может быть, к лучшему — больше глядели. Может быть, также хорошо, что переводчики были неважные, хоть и старались. Говорил немецким варварским, Валентин младофранцузским. Больше примечали сами. Порядок радовал, потом угнетал. Увидели у себя незасеянную землю — хоть ромашки вырастут. Также и дисциплина. Удивляло, что точны до тупости. Все время рассчитано. В радиоинтервью говорили об унификации мышления, о том, что головы — ЭВМ, все считают время и деньги.

Нечего от них ждать литературы, все они многостаночники, пишут, кажется, по расчету. Ни одного вопроса о том, что наболело, только о гонорарах. Наши тиражи кажутся им фантастическими. Писательница, жена капиталиста Вава Стурмер, пишет что угодно — детективы, стихи, руководство логопедам. Муж спрашивает о деньгах и пенсиях. Живут они лучше нас, наряднее, сытнее, но бездуховнее. Тут ничего нового нет. Завалены дерьмом боевиков и ужасов. Импотенты все через одного — и есть от чего, на блядей в журналах можно за полчаса наглядеться досыта. Кино тоже блядское, называется “секс-фильм”. Ходили даже в два, оба “с моралью”. Но валяются или сцепляются как угодно, в любых вариантах, все время. Вначале оглушает, возбуждает, потом отупляет, даже противно. Зрители. Жуют. Старичок радостно хихикает.

Они законченные, догонять их нельзя. Потеряй там деньги — спасут, но официально. Нет сострадания, только мы, дураки, можем за всех переживать и радоваться возможности помочь.

Видели русских. Один, Гусев, хозяин ресторана. Жена-шведка, дочери в зале. Сам за стойкой бара. Мышление уже перевернутое. Нарочно зашли проститься — нет, ничего. Другой — наш, Юра, строит АЭС. Рад безумно. Хвалит безумно порядок.

Старушка в магазине. Совсем русская. С внучкой. Внучка в джинсах, в майке. По-русски не говорит никто, внучка не учится. Старушка показала крестик, заплакала, отошла.

Любви не хватает не только духовной. Посмотришь с интересом на девчонку, она вся тянется, рада — мужчина смотрит. Танцы те же, что и у нас. Рестораны такие же, как у нас на Новом Арбате. Пол посыпают порошком стеарина, чтоб скользил.

Оркестры меняются ежемесячно. Например, в Питерсхалле играли испанцы, ждали французов. В рыбацком ресторане играли поляки. В честь Валентина “По диким степям Забайкалья”, в мою — “Степь да степь кругом”. Песни русские знают. “Калинку” мы возненавидели. Считают, что раз русский, то национальный гимн — “Калинка”. Также ждали трепака под балалайку и косовороток. “Рубаха польская, — шутил я на пресс-конференции, — брюки немецкие, ботинки чешские, одна душа да голова русские”.

Тянутся к нам. Но расчетливо. Мы вам финские наряды, вы — сигары, они в Москве дешевле. И т. д. Расчетливость до жесткости (жестокости? или так привыкли?). Несемся 140 км. Тут кладбище, мой отец. “Г-жа Сильвандер, давайте заедем”. — “Нет времени. Может быть, обратно будет две минуты”. Большая дочь, старая мать. Торопливое фото около них. Любопытство газетчиков. Но вежливое. Хотя врут и не краснеют. “Владимир Распутин, Валентин Крупин”, это то, что заметно, остальное на финском и шведском.

Газет и направлений не запомнить. Левые представляют, что у нас рай. Шукшин “Калиной красной” им перешел дорогу. Другие нас чернят. Да еще цапаются друг с другом. Мы для них были редкостью, так как говорили правду. Томас (переводчик) говорил, что переводил многих наших, не слушая, так как трафареты цифр и тезисов. Это вредило, так как дружба крепнет на откровении. Можно умолчать о чужом недостатке, но не о своем; также друг обязан предупредить об опасности.

Да, но какие там дороги! А может быть, и хорошо, что у нас плохи, пусть ездят поменьше. Скорость проскакивания восхищает, но не всё же.

Вопрос: почему поссорились с китайцами? Тут же шутка — в Москве всех кошек убили, так как они говорили: мао.

— Почему покупаете хлеб? Ведь столько засеяли.

— Почему все больше разводов?

— Почему растет при социализме преступность?

Впечатления отрывочные. Не стесняются быть смешными. Непринужденность внутри отрезка времени — сидят на столах, поют весело все вместе. Проф. Хульден и сын. Купание на даче Хульден. Распутин впервые купался в море, всё Байкал. Вода почти красная.

Библиотеки — чудо. Зал для малышей. Куклы, игрушки. Зал пластинок. Младшие библиотекари получают чуть больше 2 тыс. Это 400 рублей. Но меняют не один рубль к пяти маркам и даже один к семи.

Наши инженеры за столом. И настороженность, и неприятность от этого. Торгуют трубами. Сидят важные. Друг друга на “вы”. У нас вообще больше церемоний.

План по улыбкам выполнили вперед на три пятилетки — плохо без языка. Поэтесса-старуха помнит русского солдата первой мировой и его слова: “На пле-чо! Здравья желаю, Ваше императорское величество, ура!”.

Другого солдата, Петра Филиппова, помнит другая, Сольвейг. Он у них жил, работал как военнопленный (1942—1944 гг.). Работал плохо, но пил, пел и играл на балалайке.

Фермер Мартин. Сестра с мужем уехали на три дня в Швецию. 10 тыс. яйценосных кур. Собирает прессованное сено овцам; бегают три ребенка за трактором. Брошенный дом. Отец Бергиты (переводчицы) был на реке Свирь. “Послали”. Кошка Сабина. Бабушка по-шведски — “мур-мур”. “Похмелье” —  “крапула”.

Читали рассказы, переводчик Бертель не знал слов “лапти”, “нищета” и т. п. Счастливые люди.

Ночные рестораны. Матти Линд. Красные женщины с цветами.

Картинная галерея в Вазе. “Последние”, уходящий ряд людей в пустоту. Знают лучше писателей-эмигрантов. Книжные магазины забиты. Дорого. Читателей в транспорте нет, только газеты.

Так же гадают на ромашках. Тянутся к нам.

К лучшему, что тетрадка кончилась. А то надоело.

Главное в поездке — Распутин.

Сейчас четыре дня уж, как здесь. Устал рассказывать. Был в издательстве, в ЦДЛ, у Яшиных, снова в ЦДЛ, в иностранной комиссии.

В любезном

Михаил Чванов • "...Всего мира Надеждо и Утешение" (Наш современник N4 2004)

Михаил Чванов

“...всего мира Надеждо

и Утешение”

Кто-то считает — по дурости, а я с некоторых пор считаю, что специально: с детства нас звали в дальние дали, уводили из родных мест — в том числе по всевозможным комсомольско-молодежным и иным путевкам, чуть ли не с пеленок прививая мысль, что лучшая доля ждет нас где угодно, только не в родном селе или деревне. И строили мы заводы, плотины, нефте- и газопроводы зачастую, как теперь оказалось, для чужого дяди в чужих странах, для других народов, а они в благодарность за это нарекли нас оккупантами, и, кроме всего прочего, оказалась впусте коренная, сельская Россия. Сейчас вставать бы на ноги, а уже некому почти, нас на планете все меньше и меньше, в оставшихся редких деревнях все больше одни старики...

Увела и меня молодость из родного села. На то много было причин, в том числе и змея-романтика. И мало кого из родственников, тем более народившихся после меня, я в родном селе знаю, и стал я для него почти чужим, приезжал редко, больше встретиться не с родственниками, не с односельчанами, а с прекрасной рекой Юрюзанью, послушать тихий звон ее перекатов, да с горой Сосновкой, на которой провел я свое не очень радостное послевоенное детство и которой поверял свои горькие тайны.

Я много где был, спускался в глубочайшие пещеры, поднимался к кратерам высочайших действующих вулканов, искал в Арктике пропавшие экспедиции. Искал, оторванный от корней, может, прежде всего, самого себя; теперь можно сказать честно: не нашел. По глупой молодости не задумывался: где — рано или поздно — придется лечь в мать сыру землю. Казалось, какая разница, где лечь. Мечталось даже порой: чтобы не обременять никого хлопотами, вот взять и пропасть без вести в той же Арктике...

Но, как говорится, человек предполагает, а Бог располагает. Еще сравнительно недавно я не мог даже думать, что в судьбе у меня, тайно крещенного, но почти до седой бороды не носящего креста, встанут два порушенных православных храма, — теперь я понимаю, что не случайно, а по Божьему промыслу, — в которые я, словно кирпичи, вложу часть своей жизни: Дмитриевского — во имя великомученика Дмитрия Солунского, покровителя всех славян — на юго-западе Башкирии, в родовом селе-имении великого русского писателя Сергея Тимофеевича Аксакова с символическим названием Надеждино, счастливым образом соединившего в себе славянскую и тюркскую кровь (а сыновья его, великие славянофилы Константин и Иван, по матери-полутурчанке вообще были прямыми потомками пророка Мухаммеда), и Свято-Никольского — на северо-западе республики, в основанном еще Строгановыми самом древнем русском селе в Башкирии, в Николо-Березовке на Каме — во имя Святителя Николая Мирликийского (его, кстати сказать, почитают и мусульмане), к чудотворной иконе которого в предчувствии вселенских бед России дважды приезжала великая княгиня, позже причисленная церковью к сонму святых, великомученица Елизавета Федоровна. Но по-прежнему я был бесприютен в смысле последнего дня.

Родительское кладбище волею судеб оказалось посреди соседнего села-райцентра, постепенно наехавшего на мою умирающую Михайловку. Отец мой, инвалид Великой Отечественной, вынужден был уехать из Михайловки в поисках лучшей доли — и лег пусть и в родную уральскую землю, но не на родительском кладбище. Я же просто-напросто отгонял мысли о последнем своем пристанище: время покажет.

Но однажды в Югославии, оставшись один на блокпосту после прощания со своими сербскими друзьями перед обратной дорогой на Родину, вслушиваясь в недалекий постук тяжелого пулемета, я вдруг вздрогнул и сжался от такой безысходной бесприютности и одиночества! Мне было страшно не потому, что могу погибнуть, а потому, что могу лечь в чужую землю, хотя Югославия для меня не чужая страна, не говоря уже о том, что к тому времени я воочию убедился, что треть ее кладбищ — русские могилы. Да и в немногих других странах, где мне в последние годы по делам Международного фонда славянской письменности и культуры пришлось побывать, — в Болгарии, Чехии, Греции, Польше, — меня тянуло не в магазины и даже не в музеи, а на кладбища, и везде я натыкался на русские могилы. И в тот тяжелый для меня вечер я понял, что хочу лечь единственно в родную землю, среди берез у башкирско-татарско-русского села Малояз, видимо, по Божьему промыслу в не столь давнее время образовавшегося из трех деревень: в конце тридцатых годов теперь уже прошлого века сгоревший почти дотла Татарский Малояз стали заново отстраивать как районный центр, между башкирской деревней Каратавлы и русской переселенческой Михайловкой, а со временем все срослось воедино.

Но связи с родной деревней не было, так и жил я, время от времени наезжая в нее чуть ли не тайно. И вот неожиданно позвонил мне Иван Григорьевич Юдин, дальний мой родственник, в прошлом райкомовский шофер (и не просто райкомовский, а чуть ли не всю свою жизнь первых секретарей возил, они время от времени менялись по разным причинам, а он оставался):

— Храм мы в Михайловке собрались ставить. А народу-то нет. А который есть, то все нищие. Может, чем смогли бы помочь? — И как бы опережая мой ответ: — Слышали, Дмитриевскому храму в Надеждино колокола подарили, помогаете Свято-Никольскому в Hикoлo-Бeрeзовке под Heфтeкaмcкoм... — Резануло меня это обращение на “вы”, как к чужому, тем более что я был на полтора десятка лет его моложе, но что делать — сам заслужил.

Ухватился я за этот звонок как за соломинку. Понял: не столько земляки нуждаются в моей нищей писательской помощи, сколько, может, простительно протягивают руку мне, отбившемуся от родства, почти вселенскому человеку. А самое-то главное — вселилась в меня какая-то надежда. Если уж в моей почти обезлюдевшей Михайловке собрались храм ставить, значит, не все еще так безнадежно.

Удивительно: всего за девять месяцев встал в деревне — пусть небольшой, пусть деревянный — храм! И что для меня принципиально, особо важно: приезжая несколько раз во время строительства церкви, я видел на строительстве меньше русских мужиков, чем татар и башкир. И не случайно, что кроме Ивана Григорьевича Юдина, удостоенного медали святого благоверного князя Даниила за великие труды по постройке храма, Святейший наградил медалью преподобного Сергия Радонежского первой степени башкира, главу администрации района Баязита Габидулловича Ибрагимова, которого, правда, скоро сняли с должности. Справедливо или нет, не мне судить...

Что же касается колокола, посоветовался я с председателем попечительского совета Аксаковского фонда Виктором Александровичем Пчелинцевым, и решили мы пожертвовать по скудным возможностям нашим на 40-килограммовый колокол — небольшой, конечно, но средства-то в фонде мизерные, складываются из благотворительных пожертвований, а их все меньше и меньше. Позвонил в Каменск-Уральский, что под Екатеринбургом, своему давнему знакомому, одному из лучших колокольных мастеров России Николаю Геннадьевичу Пяткову. Его колоколa, в свое время отлитые в долг (“когда будут деньги, тогда и заплатите”) из меди, пожертвованной заводом “Уфимкабель”, говорят в Дмитриевском храме Аксаковского историко-культурного центра “Надеждино”, его колокола говорят в Свято-Никольском храме в Николо-Березовке. Его колокола много где говорят, начиная с храма Василия Блаженного на Красной площади в Москве и кончая православным храмом в Анкоридже на Аляске.

— Очередь у меня большая, — сказал Николай. — Только если в декабре.

— А мы хотели к Пасхе.

Помолчав немного, Николай вздохнул:

— Ну ладно, к Пасхе, так к Пасхе. Если до 1 апреля перечислите деньги.

Через некоторое время позвонил я Николаю снова: узнать, получил ли деньги, да и сказать, что окончательно решили торжественно открыть храм за неделю до Пасхи, в Вербное воскресенье.

— Ну ладно, раз такое дело, сегодня в ночь зальем. Форма уже готова. Только я тут немного посамовольничал. В знак нашей дружбы и из уважения к трудам твоим во славу России я отлил тебе не 40, а 100-килограммовый Благовест и к заказанной тобой надписи “От Аксаковского фонда” добавил: “...и от раба Божьего Михаила”.

...Мне доверили первому ударить в колокол. Мне казалось, что его звон слышат не только мои предки и односельчане, что лежат рядом под березами на доселе бесприютном сельском кладбище, что его слышат все мои близкие и дальние родственники, которые не вернулись с разных войн, пав за Родину и за други своя, и даже те, вроде моего отца, кто по той или иной причине вынужден был лечь на чужих погостах.

Легко сразу стало. Больше меня не мучила бесприютность и безответность последнего в этой жизни вопроса. Была надежда, что теперь простят земляки блудного сына и позволят лечь в родную землю...

Я был уверен, что построенная в Михайловке церковь будет освящена во имя архистратига Михаила Архангела, в честь которого в свое время и была названа основанная переселенцами деревня, но неожиданно узнал, что архиепископ Уфимский и Стерлитамакский преосвященный Никон освятил церковь во имя Табынской иконы Божией Матери. Меня это удивило, хотя я знал, что такое бывает в церковной практике, когда восстановленные храмы освящают в честь другого святого или другого евангельского события, но тут вроде было так естественно: деревня основана как Михайловка, полтора века престольным праздником, явно или тайно отмечаемым в ней, был Михайлов день, и вдруг... Конечно, великая честь храму, который освящают во имя Табынской иконы Божией Матери, святыни огромного края от Волги до Тобола, покровительницы уральского казачества, ушедшей в трагическую пору русской смуты с частью русского народа в китайское изгнание и многие десятилетия бывшей там духовной опорой большой колонии русских беженцев,— но тут вроде бы так естественно: деревня была основана как Михайловка... При случае я спросил об этом владыку Никона, но он ответил уклончиво: “В таком отдаленном углу епархии встал новый храм, как ему не быть во славу Табынской иконы Божией Матери, древней покровительницы края! Да и жители так просили...”.

Насчет первого я готов был согласиться. А вот насчет просьбы жителей я почему-то крепко засомневался: Иван Григорьевич Юдин, староста и строитель храма, на мой вопрос однозначно ответил: “Так владыка почему-то решил, а нам ничего не оставалось, как согласиться”. Так или иначе, но факт освящения храма в моей родной деревне во имя Табынской иконы Божией Матери глубоко запал мне в душу как промыслительный, прежде всего лично для меня, в ней зародилось смутное предчувствие, что это прямо связано с моей будущей судьбой. Может, это знак мне?..

Известно более 1500 икон Божией Матери, которые почитаются в Русской Православной Церкви как чудотворные. При этом почитание одних чудотворных икон ограничивается отдельными храмами, городами или местностями, а почитание других простирается на территорию нескольких епархий или даже всей русской Церкви. Таковых, наиболее прославившихся и знаменитых икон Божией Матери, насчитывается 197. Все они внесены в Месяцеслов — календарь праздников Русской Православной Церкви — для чествования во время богослужения во всех храмах, как в России, так и за ее пределами.

Из указанных 197 икон — явленных (то есть обретенных, по преданию, неким чудесным образом) только 66. В это число входят иконы, обретенные и прославившиеся не только в Русской, но и в других православных церквах (Кипрской, Константинопольской, на Афоне...). Особенно знаменитых икон на территории современной России насчитывается 120, из которых явленных всего 36 — это за всю тысячелетнюю историю государства.

Среди указанных тридцати шести икон Табынской принадлежит совершенно особое место. Она является покровительницей огромного региона России. Крестный ход с Табынской иконой Божией Матери был по времени и по расстоянию самым продолжительным в России. Он продолжался практически весь год. В родную, ныне осиротевшую церковь в Табынске и на место своего явления икона возвращалась лишь на девятую пятницу по Пасхе Христовой, все остальное время была в пути. Она всегда упоминалась в месяцесловах как православная святыня общероссийского значения.

Известный историк Оренбургской епархии священник Н. Н. Модестов, пораженный великим почитанием Табынской иконы на огромной территории России, в 1914 г. в “Трудах Оренбургской ученой архивной комиссии” посвятил ей специальный труд: “Село Табынское и Вознесенская пустынь. Табынская Икона Божией Матери. Крестный ход из села Табынского...”. Возьмем описание иконы, как безусловно авторитетное, из этой работы:

“Получившая свое название от села Табынска, Табынская икона Божией Матери представляет собой, несомненно, один из наиболее древних списков (копий) Казанской иконы Божией Матери, явившейся в Казани в 1579 г. в царствование Иоанна Васильевича Грозного и прославившейся многими чудотворениями. Такою именно, то есть Казанскою, она именуется в “Списке чудотворных икон”.... Что Табынская икона есть действительно копия Казанской иконы Божией Матери, — в этом можно убедиться из сходства изображения Божией Матери и Предвечного Младенца с таковым же изображением во всех списках Казанской Божией Матери.

Но при этом сходстве упомянутых икон есть между ними и различие. Табынская икона отличается от Казанской значительно большим размером. Размер Табынской иконы — в вышину с одной стороны 1,5 аршина, а с другой — на полувершок менее, в ширину 1 аршин и 1 с четвертью вершок, а в толщину 1 вершок. Подлинная же Казанская икона Божией Матери, похищенная ... злодеями в 1904 году, как известно, была значительно меньших размеров, о чем свидетельствует признаваемая за точную копию ее Казанская икона Божией Матери, находящаяся в Московском Казанском соборе.

Судя по характеру письма (так называемого греческого) и слишком темному общему (желто-коричневому) тону красок Табынской иконы Божией Матери, можно с несомненностью утверждать, что эта икона очень древнего происхождения и, может быть, почти одновременного с ее подлинником. В пользу древнего происхождения Табынской иконы Божией Матери говорит и та выемка на лицевой стороне иконы, или углубление... Такие выемки на лицевой стороне, заменяющие собой как бы раму, обычно встречаются только на древних иконах. Судя же по значительным размерам этой иконы, можно предположить, что соорудители Табынской иконы предназначали ее не для домашнего употребления, а для помещения в каком-нибудь церковном иконостасе...”.

Первое явление иконы, по преданию, относится ко второй половине ХVI или первой половине ХVII века. Вскоре после покорения Казани монастырский диакон недавно образованной в 70 верстах (140 км) от Уфы Вознесенской пустыни, “возвращаясь с поля, услышал глас: “Да потщится правоверующая братия Вознесенского монастыря принять меня во храм Господа моего”.

“Диакон первоначально не внял сему неземному гласу, — повествует Н. Н. Модестов, — опасаясь, может быть, внутреннего самообольщения, но спустя несколько дней, возвращаясь с обычных полевых занятий, он снова слышит тот же призывный голос. При сем диакон остановился и с претрепетным любопытством стал осматривать место, откуда слышен был голос, и, наконец, увидел св. икону на большом камне у подошвы горы над источником, известным и доныне под именем Соляного ключа, пересекающего Ногайскую дорогу.... В каком это году произошло, трудно сказать, но уже в 1597 году пустынь называлась Пречистой Богородицы явления иконы Казанския. Сразу же после явления Святой иконы у Соляного источника стали совершаться многочисленные чудеса, вследствие чего икона была носима для удостоверения сначала в Казань, потом в Уфу, но, как бы не обретшая там себе места, была возвращена в Вознесенскую, или Пречистенскую, пустынь. Во время многочисленных башкирских восстаний монастырь не раз был сожжен. В 1663 году, во время очередного восстания, он был окончательно уничтожен, о нем напоминает лишь большой бугор посредине поляны, покопавшись в котором можно наткнуться на оплавившиеся куски кирпича. Где была после этого Святая икона: под спудом ли разрушенного монастырского храма или в другом месте, неизвестно, но примерно через век, “в подкрепление святой веры и на спасение роду человеческому, Царица Небесная открылась вновь, явившись во Святой Своей Иконе вновь на том же месте и вновь на том же камне”.

По преданию, второе обретение Святой иконы произошло следующим образом: она была обнаружена в середине XIX века тремя пастухами-башкирами, нанявшимися в с. Табынское пасти скот. Они “из ненависти к христианству стали издеваться над святыней и бросились рубить ее, за что достойно и были наказаны Всемощною Царицею неба. Они лишились зрения и так долго блуждали по лесу. Один из них, самый молодой, стал молиться и прозрел, по его молитвам прозрели и другие. Молодой пастух так уверовал в Бога, что крестился, а те двое остались в магометанстве, но стали почитать икону”. Так как Вознесенского монастыря давно уже не существовало, икону отнесли в недавно построенную в с. Табынске церковь, после чего она и получила название Табынской.

Что касается сходства или даже списка Табынской иконы с Казанской, то настоятель Вознесенского храма в Табынске о. Владимир, зачинатель поисков иконы, имеет свое суждение:

“Да, она сильно напоминает явленную Казанскую икону Божией Матери. Однако все чаще и чаще исследователи находили разницу в изображении икон, и возникал вопрос: так ли уж Табынская точная копия Казанской? Неправильность и малоотчетливая отделка доски Табынской — обычная особенность древнейших икон, когда иконописцы старались подражать иконам евангелиста Луки письмом и обработкой доски. Сразу бросается в глаза различие в пропорциях. Табынская более вытянута, так что появляются дополнительные детали апостольника Божией Матери, которых нет на Казанской, а каноническое копирование предполагает полное повторение деталей. Изображение на Табынской иконе смещено влево, хотя композиция всей иконы остается уравновешенной... Таким образом, Казанская икона представляет собой, как бы наоборот, несколько усеченный снизу и справа список Табынской.

Но более всего исследователей смущало то, что Табынская выглядела древнее. Казанская икона, как известно, явилась в Казани в 1579 году, при этом она по виду была почти новой, о чем свидетельствует, в частности, Святой Патриарх Ермоген: “...чудотворный образ чудно сиял светлостью, как будто вновь был написан красками...”. Несомненно, что Казанская икона была рукотворной и написанной незадолго до взятия Казани. Известно, что сразу после Ее явления стало происходить множество исцелений. И потому было написано множество точнейших списков с иконы. Таков был канон: с чудотворных икон писать только точные списки. Один из первых был преподнесен царю Иоанну Грозному, другие свободно распространялись, в том числе на казанском базаре, о чем свидетельствует история явления Казанско-Ярославской иконы: в 1588 году некий Герасим видел во сне Богоматерь, которая обратилась к нему: “Герасим, в городе Казани, в торговом дворе у одного юноши на левой стороне есть Моя икона. Возьми Ея...”. Но не обнаружен ни один список Казанской иконы, похожий на Табынскую.

А что если она явилась миру независимо от Казанской? Ясно, что Табынская икона написана вне Вознесенской пустыни, ибо трудно даже представить наличие в пустыни иконописца, обладающего всем мастерством греческой школы и умением высококлассного “личника” (это самые искусные мастера, писавшие только лики святых), чтобы изобразить такой вдохновенный Лик. Но икон того времени, подобных Табынской, больше не обнаружено. Потому можно предположить, что икона явилась в Вознесенскую пустынь не из России. Многие соглашаются, что копией Казанской ее можно назвать только с натяжкой, Табынская икона обладает большим количеством иконографических деталей, отсутствующих в Казанском образе, а не наоборот...”.

Эта версия многим покажется фантастической, но коли она существует, я привожу ее тоже. К сказанному выше о. Владимиром я только добавил бы: то, что Табынская стала относиться к местнопочитаемым иконам, ничуть не умаляет ее величия. Более того: может, ее истинное время еще не пришло, оно придет, может, после очередного ее Явления, если мы, конечно, окажемся его достойны. Ибо, наверное, не случайно в акафисте ей есть такие многозначащие и таинственные слова: “ ...всего мира Надеждо и Утешение”.

Действительно, быть бы Табынской иконе, тем более находящейся в уральской глуши, одной из многочисленных местночтимых икон Божией Матери, но в 1848 году страшная эпидемия холеры обрушилась на Россию. Именно в это время и прославилась Табынская икона своими исцелениями, сначала в самом Табынске, потом в ближайшем городе Стерлитамаке, потом в губернском Оренбурге, остановив там страшный мор. Тогда “...преосвященный Антоний поручил произвести законное расследование о древности и достопочтимости святой иконы в Табынском крае в Богоявленском заводе, где с клятвой утверждали вышеописанное, по преданию, явление и незапамятное почитание святой иконы Богоматери. Предание имеет, по крайней мере, стосорокалетнюю давность, то есть что дети получили от отцов, что сии — от своих отцов и так далее, у которых родители были уроженцами села Табынска и даже той деревни монастырской, которая существовала даже до населения крепости Табынской”. В результате было составлено одно из первых “сказаний”, на которые впоследствии опирался в своем труде священник Н. Н. Модестов.

Случайно ли возникновение именно на стыке Европы и Азии самого большого в России по времени и по расстоянию крестного хода, сопровождающегося великими, оказанными Пресвятой Девой не только православному люду, чудесами и милостями? В благодарность за избавление от холеры, о котором я упоминал, жители г. Стерлитамака стали ежегодно на девятую пятницу после Пасхи брать крестным ходом Чудотворную икону к себе. Примеру Стерлитамака последовал Оренбург, в течение многих лет страдающий от холеры и в 1848 году почти вымерший от смертельной напасти. Холера остановилась после того, как икона крестным ходом была принесена в город. В благодарность Пресвятой Богородице кафедральный собор Оренбурга был освящен в честь Табынской иконы Божией матери. Для него был сделан точный список Иконы. С 1856 года Чудотворная икона торжественно носится из Табынска кроме Стерлитамака и Оренбурга уже в Самару, Тобольск, Кустанай, Уральск — все дальше и дальше как на запад, так и на восток и на юг...

Саму же Святую икону во время крестного хода возили в особой карете с пятью главками. Ее всегда сопровождало несколько священников. В карету запрягались только специально предназначенные для Чудотворной лошади, на которых никто никогда не садился. Предание свидетельствует: иногда бывало, что карета останавливалась сама собой, да так, что лошади не могли ее сдвинуть. При расследовании выяснялось, что на том месте, где она остановилась, был некогда закопан убиенный младенец или совершены какие другие злодеяния. Икона призывала к покаянию. А в некоторые селения Чудотворная вообще отказывалась заходить. Многочисленные чудеса исцелений сопровождали Табынскую икону на пути ее следования. Потому каждый верующий старался пройти с иконой хоть малую по силам часть ее пути.

Что вообще представляет собой крестный ход, какой духовный смысл в себе несет? При кажущейся легкости этого вопроса, каждый ли из нас может с уверенностью ответить на него? Чтобы не мудрствовать лукаво, обращусь к труду уже цитируемого священника Н. Н. Модестова, к специальной главе “Значение крестного хода вообще и с Табынскою иконою Божией Матери в особенности”: “С самой глубокой древности в церкви православной утвердился обычай по случаю общественно-скорбных или радостных событий совершать крестные ходы, то есть открытые всенародные священно-соборные шествия или моления верующих вне храмов Божиих в предшествии святого креста, Евангелия, хоругвей и св. икон. Избавление от моровых поветрий, одержание победы над врагами Церкви и государства, испрошение милости Божией во время засухи или безведрия — побуждает христиан собираться воедино, чтобы вознести Господу свою единодушную молитву. “Подлинно, если когда, то во время крестных ходов, — говорил древнехристианский писатель Тертуллиан, — мы собираемся вместе для того, чтобы наподобие некоего воинского отряда сделать со всех сторон к Богу приступ молитвы”. “При крестных ходах на путях и перекрестках, — говорил святой Симеон Солунский, — мы творим моления для того, чтобы очистить все пути и распутия, оскверненные нашими грехами, подъемлем из храмов священные иконы, вносим честные кресты, а иногда, где есть, и священнейшие мощи святых для того, чтобы освятить и людей, и все, что потребно им для жизни, то есть дома, пути, воду, воздух и самую землю, попираемую и оскверняемую стопами грешников”.

Таков древний, исконный смысл и значение крестных ходов по изъяснению учителей Церкви. Несомненно, что крестные ходы должны служить одним из сильных средств к воспитанию у нас веры, благочестия и страха Божия. Так оно и бывает, как это особенно наглядно можно видеть именно на крестном ходе с Табынскою иконою Божией Матери”.

Последний крестный ход с Табынской иконой Божией Матери был оборван осенью 1919 года под Оренбургом, практически в зоне боевых действий гражданской войны. Тысячи людей, шедших с Иконой, надеялись, что Она остановит братоубийственную бойню. Неожиданно налетевшая красная конница разогнала богомольцев. Трудно сейчас сказать, были ли это какие-нибудь бойцы-интернационалисты или свои казаки, например из отряда красных командиров братьев Кашириных, ведь казачество тогда, как и весь русский народ, тоже было расколото на два, а то и более, лагеря. Обе ризы, содрав с Иконы, красные забрали, а саму Икону просто бросили на дорогу. А за ними уже шли, узнав о случившемся, сотни атамана Дутова, которые благоговейно приняли Святую икону и потом уже отступали с тяжелыми боями на восток и в среднеазиатские пустыни вместе с ней. В пору наибольших колебаний казачьих частей, перед арьергардными атаками, сдерживающими превосходящие силы красных войск, атаман, генерал-лейтенант Александр Ильич Дутов, для поднятия боевого духа изморенного голодом и тяжелыми переходами личного состава заставлял расчехливать Табынскую икону. Так вместе с ними она и перешла китайскую границу...

История ухода Чудотворной иконы вместе с частью русского народа в китайское изгнание полна противоречий и фольклорных наслоений. По широко бытовавшей, в том числе опубликованной Уфимской епархией вместе с акафистом версии, Икона с белыми частями дошла до г. Благовещенска, что под Владивостоком. Дальше путь шел через Амур. Но дальше Она якобы не пошла. Горе и отчаяние охватили тогда русских людей. Из всего, что у них оставалось от Родины, была Чудотворная икона, не раз их спасавшая в страшном пути. И вот она не хочет уходить за рубежи Родины. Что делать?

Над Чудотворной якобы была построена часовня из речного амурского камыша. Епископ Камчатский и Петропавловский Нестор вместе с архиепископом Оренбургским Мефодием, которые проделали весь путь с иконой от Оренбурга, и многими священниками три дня постились и слезно молились. И вот Святая Табынская икона двинулась через границу в Китай. Первый ее храм за рубежом якобы был в монастыре г. Харбина, столицы русского изгнания, и где она вроде бы пребывала до 1948 года. Потом, когда русских по настоянию советского правительства стали выдавливать из коммунистического Китая, она с беженцами попала в Австралию, откуда архимандрит Филарет перевез ее в Сан-Франциско...

В 1984 году, во время миссии Международного фонда славянской письменности и культуры — плавания на паруснике с поклонным крестом в Грецию, мимо Святой горы Афон, в Фессалоники, на родину равноапостольных Кирилла и Мефодия, я спрашивал духовника нашей миссии архиепископа Сан-Францисского Василия (Родзянко) о возможном нахождении Табынской иконы в Сан-Франциско. Всматриваясь в лазурь Эгейского моря, он отвечал: “Да, разумеется, я знаю о Табынской иконе. Но могу с полной уверенностью сказать, что ни в одном православном храме Сан-Франциско и Калифорнии ее нет, я знал бы об этом. Если только допустить, что в частных руках или вообще не у православных, а у каких-нибудь коллекционеров...”.

Основываясь на архивных документах и воспоминаниях ныне разбросанных по всему миру потомков уральских казаков, ушедших в изгнание с А. И. Дутовым (а что Икона ушла в изгнание с мятежным атаманом, не было никаких сомнений), мы все больше утверждались в убеждении, что она сразу же попала не в Восточный, а в Западный Китай, а именно в провинцию Синьцзян, где уже два с лишним века жили русские, потомки казаков-албазинцев. Надо же было случиться так, что в 2000 году, во время поездки в Молдавскую Приднестровскую Республику, в Тирасполь, единственное место бывшего Советского Союза, где люди с оружием в руках встали на защиту своего попранного национального и просто человеческого достоинства, я познакомился с тогдашним главным редактором журнала “Простор”, издающегося в Алма-Ате, Ростиславом Викторовичем Петровым. Он родился в Китае и с родителями вернулся оттуда в 1954 году, но не по своей воле снова оказался за пределами России, в так называемом ближнем зарубежье. На мой вопрос о Табынской иконе Виктор Петрович с твердой уверенностью сказал: “Да, когда нам разрешили вернуться, мы уезжали из Китая на казахстанскую целину, Табынская икона оставалась в церкви города Кульджи. К сожалению, я не знаю, что с ней было дальше. Это вам надо обратиться к Владимиру Федоровичу Мищенко, тоже бывшему “китайцу”. Он живет в Москве. Они выехали из Китая позже нас...”. Ростислав Викторович дал мне адрес Мищенко. Я передал его через Бориса Николаевича Федорова настоятелю Табынского храма о. Владимиру (Сергееву), и через какое-то время он получил от Владимира Федоровича письмо:

“Отдельная Оренбургская казачья армия А. И. Дутова, в результате тяжелых боев оставив зимой 1919 года Оренбург, а затем Орск, в конце марта, имея в своем составе более 30 тысяч человек, из которых треть составляли беженцы, в тяжелейших условиях среднеазиатской пустыни и гор перешла китайскую границу близ Чучугона. Прижатый к китайской границе, атаман А. И. Дутов заранее отправил своего посланца в Кульджу, административный центр Синьцзяна, к российскому консулу, которого хорошо знал, с просьбой договориться с китайскими властями принять русских изгнанников, иначе они обречены на полное уничтожение. ...К отрядам атамана Дутова, объединившимся с отрядами атамана Анненкова, присоединились многие гражданские люди, до того не державшие в руках оружия. Кстати, вместе с оренбургскими казаками в Китай пришло много татар, башкир, казахов, узбеков... Уже через год после перехода границы русские построили на всех равнинных ручьях вокруг Кульджи мельницы, организовали образцовое сельское хозяйство, развили пчеловодство. И цена меда на рынке была в три раза дешевле сахара. Хозяйки предпочитали варить варенье на меду, дешевле получалось. Среди русских беженцев было много мастеров по дереву, по металлу, а также деловых людей, предпринимателей. Было создано акционерное общество и на паях построены электростанция, электрифицированные маслобойный и мукомольный заводы. В Кульджу и окрестности пришло электрическое освещение — туда, где раньше верхом шика считалось освещение семилинейной керосиновой лампой. Ваш покорный слуга среднюю школу проучился и закончил, готовя уроки при “каганце” или керосиновой лампе. (“Каганец” — керамическая плошка в форме лодочки с растительным маслом, в которую опущен ватный фитиль, иногда зажигаемый с обоих концов.)

...Устроившись на месте, русские переселенцы стали думать о будущем своих детей и построили православный храм, на колокольне которого водрузился вновь отлитый на только что построенном акционерном чугунолитейном заводе бронзовый колокол, который был столь голосист, что его благовест был слышен на самых дальних мельницах верстах в пятнадцати. Вплотную к церкви примыкала вновь построенная русская гимназия, соединявшаяся калиткой с церковным двором, и гимназистов часто водили на церковные богослужения и, особенно, на прослушивание проповедей. В этой-то церкви и была помещена Табынская Чудотворная икона Пресвятой Богородицы.

Русское население прижилось и множилось. Поначалу приезжие (и не только русские) объединились в “Русское общество”, со временем многие изгнанники восстановили гражданство СССР, и русское общество трансформировалось в “Общество граждан СССР”, игравшее значительную роль в экономической и политической жизни Синьцзяна.

Со временем, когда первым секретарем ЦК КПСС стал Н. С. Хрущев, было разрешено возвращение-репатриация российских эмигрантов, многие оформили документы на выезд в СССР, особенно большой поток отправился на освоение целинных земель в Казахстан. Другие же выехали в различные районы СССР для воссоединения с родственниками. Незначительная же часть русских, которые боялись возвращения на теперь коммунистическую Родину, выехала в Гонконг, а оттуда в различные страны мира, в основном в Австралию, Аргентину, Парагвай, Уругвай и Канаду.

К концу 60-х годов русская диаспора в Синьцзяне сократилась более чем наполовину, а к середине 70-х в Кульдже и окрестностях ее остались единицы русских. И поэтому, когда отряды вершителей “культурной” революции в Кульдже стали громить православный храм, защищать его было некому; исчезла вся церковная утварь, а она была богатой, а главное — исчезла Чудотворная икона. Был разрушен не только православный храм, но и православное кладбище, где были уничтожены все кресты и надгробья. И дело нашей совести — совершить все необходимое для поиска и возвращения Табынской Чудотворной иконы в Россию. ...При написании сего исследования я пользовался в основном детскими воспоминаниями, рассказами, слышанными от пожилых людей, их уже нет...”.

Итак, что на сегодняшний день нам достоверно известно о судьбе Табынской иконы Божией Матери? Где ее искать?

Осенью 1919 года Отдельная Оренбургская армия А. И. Дутова, теснимая превосходящими силами красных, продолжала отступление, сначала на Павлодар, затем на Семипалатинск и Сергиополь, к китайской границе. По белоэмигрантской мемуарной литературе хорошо известен тяжелейший Ледовый кубанский исход белых войск, отступавших к Новороссийску, другие исходы... То ли в дутовских казачьих частях не оказалось мемуаристов, то ли по каким другим причинам, но исход оренбургского и семиреченского казачества остался малоизвестным. В записках С. П. Мельгунова я нашел описание отступления Отдельной Оренбургской армии: “Что сказать про тот “Страшный поход” южной Оренбургской армии, по сравнению с которым даже большевистский повествователь считает другие эвакуации “увеселительными прогулками...”. Оренбургская армия держалась на фронте, сколько могла. “Буду бороться, пока есть силы, — писал Дутов Колчаку 31 октября из Кокчетава. — Оренбургская армия, первая Вас признавшая, всегда будет с Вами и за Вас”. Отступая, они двигались через гористые Тургайские степи и через безводные пустынные пески Балхаша к Сергиополю на соединение с Анненковым в Семиречье. С армией двигались голодные, умирающие тифозные толпы беженцев. Те, кто не могли идти, должны были погибнуть. Их убивали собственные друзья и братья. Общее количество отходивших, по словам большевистских источников, колебалось от 100 до 150 тысяч. К концу марта границу Китая близ города Чучугон перешло до 30 тысяч...”.

В спецхране архива Советской Армии и Октябрьской революции оренбургскому историку Вячеславу Воинову удалось найти письмо А. И. Дутова одному из соратников, сербу, генерал-лейтенанту А. С. Бакичу, в котором он рассказывает о переходе через ледовый перевал Карасарык: “Дорога шла по карнизу к леднику. Ни кустика, нечем развести огонь, ни корма, ни воды... Дорога на гору шла по карнизу изо льда и снега. Срывались люди и лошади. Я потерял почти последние вещи. Вьюки разбирали и несли в руках... Редкий воздух и тяжелый подъем расшевелили контузии мои, и я потерял сознание. Два киргиза на веревках спустили мое тело на 1 версту вниз, а там уже посадили на лошадь верхом, и после этого мы спустились еще 50 верст. Вспомнить только пережитое — один кошмар! И, наконец, в 70 верстах от границы мы встретили первый калмыцкий пост. Вышли мы 50% пешком, без вещей, вынесли только Икону, пулеметы и оружие...”.

Сразу же по переходе китайской границы, расквартировавшись в казармах русского консульства в городе Суйдуне, А. И. Дутов установил связи с генералом Врангелем, атаманами Семеновым и Анненковым, с генералом Бакичем и басмачами, чтобы, объединив все антибольшевистские силы, находящиеся в Китае и в Средней Азии, продолжить борьбу. Большевиков это не могло не волновать. Операцию по его уничтожению возглавлял небезызвестный чекист Я. Х. Петерс, а трое ее непосредственных исполнителей “за акт, имеющий общереспубликанское значение”, позже были награждены именными золотыми часами.

Отдельная Оренбургская армия, лишившись своего вождя, вмиг рассыпалась, ее воины в меру своих сил и способностей занялись собственным жизнеустройством, а Табынская икона была определена в храм г. Суйдуна. Все эти годы самая чтимая икона Свято-Никольского храма сохранялась у левого клироса. Икона была одета в позолоченную и серебряную ризы. Так же, как и в России, в девятую пятницу по Пасхе в Кульдже, Суйдуне проводился крестный ход с ней. Сохранилась фотография: крестный ход с Табынской иконой в г. Кульдже в 1956 году — старинные русские одежды, белые платочки... С именем Табынской святыни связано и основание в 1934 году в Канагши близ Дайрена (Дальний) Богородско-Казанской Табынской женской обители. Священником в ней был протоиерей Иоанн Петелин из Харбина. В обители хранилась копия Чудотворной иконы. И, может, в связи с этим фактом родилась легенда о первоначальном харбинском нахождении Чудотворной: люди, видевшие ее или даже молившиеся ей, могли не знать, что это копия Табынской иконы.

В конце 60-х годов в результате “культурной” революции Свято-Никольский храм был разрушен и уничтожено все его убранство. Была разрушена и Казанско-Богородская Табынская женская обитель под Дайреном. Монахини после долгих скитаний по разным странам перебрались в Калифорнию. Скорее всего, они забрали с собой бывшую в обители копию Табынской иконы. Может, с этим фактом связана версия, что икону нужно искать в США, в Сан-Франциско.

Есть и другая версия, и пока ее не нужно отвергать, что Икона находится в тайниках Ватикана. Во-первых, в Кульдже проживала значительная колония китайцев, да и русских католиков. И Икона во время “культурной” революции могла попасть к ним. А во-вторых, претендуя на вселенское господство, Ватикан хранит в своих сокровищницах не одну православную святыню... И Борис Николаевич Федоров время от времени звонит мне: “А может, Казанская икона Божией матери, которую папа римский собирается подарить России, и есть Табынская? Ведь известно, что истинная Казанская была уничтожена злодеями, а Табынскую часто называли Казанской...”.

В самую черную пору нового Смутного времени — 90-е годы ХХ века, в пору всеобщего хаоса и развала, в пору мягкотелой червеобразно-студенистой горбачевщины и оголтело-злобной сахаровщины, в пору мелкотравчатых политиков самых разных мастей, каждый из которых, чем мельче был, тем больше создавал шуму и непременно метил в вожди, дешевой демагогией мороча когда-то великий народ, в большинстве своем давно уж влачащий существование без Царя и Бога в голове и потому так легко покупающийся на любые посулы вроде дешевой колбасы, в хаосе всеобщего распада и духовной смуты вдруг раздался призыв к духовному и практическому действию, чтобы не дать стране окончательно обрушиться в бездну. Голос не политика, не государственного деятеля, не генерала даже, а одного из иерархов церкви, и не самого главного, и с самой простецкой внешностью сельского священника. И неожиданно этот голос услышали все. Одних он поднял на ноги, зажег в них свечу, других не на шутку напугал.

Это был голос митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского Иоанна, который стал — не знаю, по воле Священного Синода или вопреки ему — рупором не только живой, но и воинствующей, к удивлению не только врагов, но и многих чад ее, Русской Православной Церкви. Его проповеди, речи, книги стали опорой для миллионов людей, и не обязательно православных. Его статьи печатали самые разные по направлению издания: от “Русского вестника” и журналов “Москва” и “Наш современник”, что понятно, до крайне левых, как “Завтра”, и коммунистических, как “Правда” и “Советская Россия”. Не политические партии, не политические лидеры, а он, иерарх Церкви, стал истинным духовным лидером остатков русского народа и уничтожаемого великого государства. Не все это осознают, но, может, благодаря ему страна окончательно не рухнула в бездну. Он, в отличие от большинства иерархов церкви, казалось бы, вопреки незыблемому постулату: “Всякая власть от Бога, и потому не дело Церкви напрямую вмешиваться в дела ее”, тем более открыто обличать ее, не уходил от прямых вопросов дня, он раскрывал глаза миллионам людей как в стране, так и за рубежом, в том числе и на политические события, происходящие в России.

Владыка Иоанн подтвердил: да, всякая власть от Бога, но это не значит, что нужно заглядывать каждой власти в рот и подобострастно ездить к ее уже отставному богдыхану, преступления которого страшнее преступлений Гитлера, ибо тот разрушал не свою, а чужие страны, с поздравлениями по случаю дня рождения. Не надо мудро лукавить: да, каждая власть от Бога, но власть может быть, как и сегодня в России, в наказание народу, отступившему от путей истинных, и потому молчание, нераскрытие народу сути этой антинародной, антиправославной власти, вины самого народа — преступлению подобно: и перед Богом, и перед народом, который ты от имени Его окормляешь. И, видя сгущающиеся над ним тучи, в своем “Плаче по Руси Великой” владыка Иоанн писал: “Наверняка найдутся желающие обвинить меня в излишней “политизированности”, скажут, что Церковь, мол, “не от мира сего”, так что и нечего лезть в мирские дела. Скажут, пожалуй, о том, что не стоит будоражить народ разговорами о “заговоре против России”, что сейчас главное — сохранить мир, любой ценой, избежать возрождения “имперских амбиций”, что надо смириться с “ходом истории”, который будто бы привел к развалу страну “по объективным причинам”... И он отвечает: “Воистину, мир надо хранить всеми силами. “В мире место Божие”, — свидетельствует нам священное Писание. Вот только — всякий ли мир от Бога, любой ли хорош для православного человека?”

Вспомним патриарха Тихона, продолжателя первого русского Патриарха Святейшего Иова. Глубоко провидчески оба они — Патриархи Смуты — в 1989 году, накануне нового Смутного времени, были причислены Русской Православной церковью к лику святых. В мае 1990 года, на конференции в рамках первых проведенных в новейшее время в Москве Дней славянской письменности и культуры, проходивших накануне Поместного Собора Русской Православной церкви, на котором был избран новый Патриарх Алексий II, прозвучало выступление известного православного философа священника Георгия Шевкунова: “Причисление к лику святых — это совсем не форма поощрения (даже посмертного). Это даже не форма признания заслуг церковных деятелей... Прославление в лике святых — это всегда, в первую очередь, призвание к служению. В какие бы времена ни бывали прославления святых, всегда в конкретный исторический момент призываются именно те, кто более всего может своим духовным примером и подвигом жизни во Христе подать помощь нашей земной воинствующей Церкви от Церкви Небесной, Торжествующей. Патриотическое служение святителей Иова и Тихона проходило в период смутных времен... Оба они пережили гражданские войны... Оба патриарха пережили взятие Москвы и хозяйничанье в Кремле бесчинных захватчиков. Патриарх Тихон был избран на престол под грохот артиллерийского обстрела Кремля. При патриархе Иове московские святыни были поруганы поляками и Лжедимитрием... И Святитель Иов, и святитель Тихон налагали анафему на власть предержащих, которые глумились над Церковью, над русским народом, над русской землей... Такой феномен, как самозванство, тоже был явлен при обоих патриархах... Судьбы святых патриархов перекрещиваются, как и судьбы их времен, с судьбами нашего времени и современной нам Церкви, которая во вдохновение Духа Божия призвала именно этих святых к служению в наши дни... Когда Церковь земная оскудевает, Господь посылает тех святых, которые в силах помочь своим служением, своими молитвами. Сейчас, судя по всему, именно такое время”.

Да, судя по всему, именно такое время обрушивалось на Россию, может, даже более страшное, чем при Святых Патриархах Иове и Тихоне. Кремль был захвачен новыми большевиками и новым Лжедимитрием, свое право на “престол” доказавшим в том числе и взрывом Ипатьевского дома в Екатеринбурге, места ритуального убиения царской семьи. В знак безусловной и окончательной победы над русским народом в Кремле торжественно и пышно отпраздновали иудейскую Хануку.

Но бесстрашно сказать правду в глаза новым захватчикам и новому Лжедимитрию, как и сказать правду обманутому и поверженному народу, в том числе и о нем самом, стать словом-проводником той горней Высшей Церкви, Хоругвью, бескомпромиссным разъяснителем Истины, подобно святым патриархам Иову и Тихону, суждено было не избранному только что Патриарху Алексию II — не в осуждение Святейшему сказано, так Господь рассудил, так Божия Матерь решила, по высоким горним причинам, о которых мы, смертные, можем только догадываться, — а до тех пор тишайшему и мало кому из мирских известному митрополиту Санкт-Петербургскому и Ладожскому Иоанну.

Я знал, что акафист Табынской иконе Божией Матери в 1948 году был написан неким иеромонахом Иоанном. И только несколько лет назад, в год 400-летия явления Иконы, когда владыка Никон, архиепископ Уфимский и Стерлитамакский, подарил мне юбилейное издание акафиста, я, уже возвратясь домой, потрясенно прочел на обложке: иеромонах Иоанн (Снычев).

Я тут же позвонил владыке: Снычев — была фамилия приснопамятного митрополита Санкт-Петербургского и Ладожского, Святителя Иоанна.

— Да, акафист написан владыкой Иоанном еще в молодости, в бытность его послушником архиепископа Мануила. Владыка Иоанн был моим духовником, и потому, может, я в свое время и был назначен архиереем в Уфимскую епархию, в место явления Иконы.

Я долго не мог прийти в себя от потрясения. Ведь выстраивался поразительный ряд: случайно ли, что именно им, будущим Святителем Иоанном, еще в молодости написан акафист Табынской иконе Божией Матери?! Случайно ли, что именно ему, когда еще никто, в том числе, наверное, и сам он, и подозревать не мог в себе будущего Святителя Руси, бесстрашно обличающего внешних и внутренних врагов России и Православия, последовательно борющегося за дело русского духовного возрождения, смело противостоящего темным силам современных русоненавистников и богоборцев, принадлежат — или через него сказаны Божией Матерью? — эти загадочные и провидческие слова, сказанные в акафисте о Табынской иконе: “всего мира Надеждо и Утешение”? Не свидетельствуют ли они о великой тайне, связанной с этой Чудотворной иконой и Покровом Божией Матери над Россией? Не благовествование ли это того, что Табынская икона Ее, на первых порах местночтимая, но известность которой с каждым годом все более и более ширилась по стране на восток, на запад и на юг, со временем, при будущем своем явлении, может стать покровительницей и спасительницей не только православных, и даже не только России? Впрочем, это касается не только будущего. Вспомните прозревших башкир, при втором ее явлении ставших поклоняться ей, но оставшихся в исламе. Или еще: “Известны случаи, когда иноверцы, видевшие преизобильные чудотворения, проистекающие от Табынского образа Богородицы, приносили Ей свои моления и получали просимое”.

Мало что известно из личной жизни Святителя Иоанна. Сам он всячески уклонялся от всевозможных вопросов на эту тему, считая факты своей биографии, тем более детства и юности, малозначимыми. Но иногда, в дни своего Ангела (дни памяти Апостола Иоанна Богослова) или в какие другие благословенные часы, он делился со своими духовными чадами воспоминаниями о детстве и юности. А детство и юность будущего светоча Православия связаны с Приуральем, местом явления иконы Табынской Божией Матери. Один из рассказов его благодарным слушателям удалось записать. Привожу его отрывочно.

“Родился я, как рассказывала мне мама, мертвым. Несколько часов не было во мне ни дыхания, ни звука, и только усиленные окрики моей родительницы произвели внутри моего организма дыхание и жизнь. Село, где я появился на свет Божий, называлось Ново-Маячка Каховского района Николаевской губернии (ныне Херсонская область)...

Вскоре после моего рождения родители переехали в свое родное село Спасское (в народе его называли Осминка), расположенное в восьми верстах — на юго-восток — от города Сорочинска под Оренбургом... В 30-е годы мы всем семейством переехали в Сорочинск. Мне шел четвертый год. В 1933 году наступил голод. Чтобы не умереть, мы с братьями собирали щавель, зеленые капустные листья и делали из них лепешки. Весной ловили сусликов, жареное мясо которых служило самым дорогим блюдом. Мясо суслика вкусное, только немного пахнет чесноком. Летом ловили рыбку. Рыбалка была милостью Божией. Она давала возможность до некоторой степени заменять хлеб и поддерживать свое здоровье.

Голод усиливался, и родители решили переехать к родным на Украину. Первоначально поселились у сестры моей матери. Началась новая страница моего детства. Мне было шесть лет. Помню, как однажды я принес родителям охапку соломы и очень радовался, что в какой-то мере оказал им помощь... Чтобы утолить голод, я часто уходил из дома с сумой за плечами и с протянутой рукой обходил улицы города, прося кусок хлеба. Одни люди отзывались на горе, другие отворачивали лица и гнали меня, как бродячего пса...”.

“...После седьмого класса я поступил в индустриальный техникум. Я хотел быть электротехником, но вакантные места были заняты, и пришлось определяться на отделение техников-строителей. Это было в Орске. Едва я начал учиться, как возникли трудности. За неуспеваемость по русскому языку я был лишен стипендии, и пришлось существовать на свои средства, которых, конечно, не хватало. Пришлось голодать, я решил оставить учебу...”.

В октябре 1944 года меня призвали в армию. Я успешно прошел комиссию, был зачислен в одну из частей Советской Армии и ожидал повестку на отправку. Ее принесли поздно ночью, и я стал готовиться к отъезду, собирая необходимые вещи. Не забыл зайти к батюшке. Он с радостью напутствовал меня Святыми Таинами. Тут случилось чудо. Когда священник подносил Святое тело и Кровь Христовы, я испытал необычайную радость, от которой едва переводил дыхание. Священника я не видел, но чувствовал, что какое-то таинственное существо (кажется мне, что это была великомученица Варвара) приблизилось и вложило в мои уста Причастие. Чувство необычайной сладости увеличивалось в моем сердце, и в нем воцарился неземной мир. Таинственное существо удалилось, и я снова увидел священника.

Батюшка благословил меня небольшой иконочкой с изображением Веры, Надежды, Любови и матери их Софии...

...Проходили дни за днями. Я по-прежнему маршировал в строю, занимался военной тактикой. Однажды мы пошли в поход. У меня размоталась обмотка, и я без разрешения командира вышел из строя. В наказание за это мне дали наряд — назначили сгрести грязь и добела вымыть полы в землянке сорока метров в длину и двух в ширину. Я честно старался отработать, но как мне было тяжело! От переутомления поднялась температура, и я попал в санчасть. Там я тоже режима не менял, продолжая во время болезни поститься и молиться. Но, к несчастью, моим лечащим врачом оказалась еврейка. Кто-то ей открыл, что я придерживаюсь христианского поста, и она в бешенстве стала поносить меня: “Что это ты вздумал поститься! Не хочешь служить в армии?! Ну, хорошо же, мы с тобой быстро разделаемся! Сошлем тебя и твоих родителей в такие места, которые тебе и не снились!” Наговорив кучу угроз, она удалилась.

Кто может вообразить мою боль и внутреннюю скорбь! Как будто ураган пронесся над моим бедным сердцем, разрушив все добрые строения. Мысль о том, что я могу быть сослан как изменник родины и что родители мои будут подвергнуты той же участи, угнетала и ужасала меня. В этой скорби и в слезах я заснул.

И вижу чудесный сон: будто бы нахожусь в поле и какое-то таинственное невидимое Существо вложило мне в правую руку семя. Я взмахнул рукой и одним мановением засеял все поле. В мгновение ока семя проросло, распустило листочки и плети, расцвело и принесло плоды. Плоды эти были наподобие арбузов и во множестве лежали на земле. Я стал осматривать их зрелость, но они еще были зелеными. Просматривая, я все дальше и дальше уходил вглубь. И когда дошел до середины поля, то увидел, что небольшая его часть, саженей примерно в восемь, вспахана, но не засеяна. На пашне лежал большой деревянный Крест. Я подошел и поднял его. Крест был выше моей головы. Я взглянул на него снизу верх. И в это мгновение какой-то светлый луч прошел через мою голову и достиг моего сердца, отчего на душе стало светло и радостно. Внутренний голос возвестил мне, что это Крест Господень. Тогда я приподнял его, взвалил на плечо и понес...

В это время на небе появились черные тучи, и тьма накрыла землю. Засверкала молния, раздались удары грома. “Уу-у, ууу-ууу!” — гремело и выло вокруг, а я продолжал идти. Через некоторое время тучи стали рассеиваться. Когда приблизился к краю поля, меня с левой стороны то орошал дождь, то освещало солнце — попеременно. Сойдя с поля, я ступил прямо в грязь и пошел по ней в родное село. Там я сложил у своих ног Крест, который уже был похож на длинное бревно с поперечной перекладиной. Меня встретила матушка Феврония и сказала: “Я знаю, кто ты, ты — юродивый”. Я проснулся.

Ясность сновидения была поразительной. Я стал рассуждать. Крест— это страдания. Значит, нужно ждать скорбей. Но сами события, происходившие во сне, были мне непонятны и приводили в недоумение. Я рассказал о сне лежащему близ меня больному, который был человеком верующим. Он успокоил: “Твой сон очень хороший, не волнуйся!”...”

Из окна моего загородного дома через лес, за прекрасной, описанной С. Т. Аксаковым рекой Демой, за железнодорожной станцией Алкино видна Алкинская гора. Много чего связано с ней. Из Алкинских лагерей, пройдя курс молодого бойца, ушли на фронт десятки тысяч людей, в том числе мой отец. Здесь проходили фильтрацию обратные эшелоны с бывшими военнопленными: кому домой, кому в колымские лагеря. До последнего времени в окрестностях Алкино располагались мощные ракетные части, защищающие Уфу и Урал, крупнейший нефтеперерабатывающий и оборонный комплекс России, от нападения с воздуха. Во время “перестройки” ракеты уничтожили; считается, что извне нам теперь никто не угрожает. Если подумать, то, может, на самом деле ракеты нам больше не нужны, потому как главный враг у нас теперь по эту сторону границы: под разными предлогами нефтеперерабатывающие, химические и оборонные заводы пытаются “прихватизировать” или уничтожить изнутри... С тех пор, как я узнал, что с Алкинской горой связана важная страница жизни Святителя Иоанна, я стал смотреть на нее как бы другим взглядом. Уже здесь Богородица выбрала его для особого служения. И я счастлив, что в моем родном городе к нему отнеслись с человеческим, даже христианским пониманием, тоже каким-то внутренним чутьем увидев в нем особого, “божьего” человека: комиссовали и, снабдив продуктами, отправили домой.

По прошествии какого-то времени будущий о. Иоанн стал келейником преосвященного владыки Мануила, епископа Оренбургского и Бузулукского. Внутренним духовным видением владыка рассмотрел в робком юноше, прислуживающем в храме, будущего подвижника, великого пастыря и воина Церкви. С этого времени и началось его великое служение Табынской иконе Божией Матери, первоначально под началом владыки Мануила, несмотря на все запреты устраивавшего крестные ходы к месту явления Ее, чего ему долго не могли простить большевики.

Крестный ход к месту явления Иконы был разрешен властью лишь однажды — в 1947 году. Мне сейчас трудно судить, что послужило тому причиной. Но люди верующие уверены: по горячим молитвам правящего тогда архиепископа Мануила (Лемешевского), великого почитателя Табынской иконы, и его послушника, иеромонаха Иоанна. Узнав об этой радостной вести, на Святые ключи с трех сторон тронулись крестные ходы: из Уфы, Оренбурга и Стерлитамака.

И тут произошло чудо. Вот как описывал это событие сам иеромонах Иоанн: “Перед тем как тронуться в путь, святыню повернули лицом к храму, и — о, чудо! — темный фон Иконы внезапно прояснился, и лики на ней проступили яркими красками. Слезы радости и восторга потекли из очей моих, а сердце пронзил какой-то благодатный луч. Торжество было великое...”.

Очевидцы вспоминают, что праздник получился необыкновенный, хотя часовня над местом явления Иконы, которая сейчас была далеко за пределами Родины, была заколочена, а с верующими была только оренбургская копия Иконы. Поставили престол прямо под открытым небом и горячо молились Царице Небесной, испрашивая ее заступления и возвращения ее Иконы Чудотворной. А в сердце иеромонаха Иоанна еще сильнее засиял тот необыкновенный свет.

На следующий год снова последовал запрет: не только на крестный ход, но даже и на моление на месте явления Иконы. Молились перед ее копией теперь уже только в храме, в Оренбурге...

“В девятую пятницу после Пасхи перед Табынской иконой Божией Матери совершалось моление и чтение акафиста, — вспоминал позже владыка Иоанн о событиях 1948 года. — Епископ Мануил очень чтил этот образ и мечтал иметь специальный акафист, но для него не было составителя. Как-то владыка отбыл обозревать свою епархию, а я по разным причинам остался дома. И вдруг в это самое время у меня появилось непреодолимое желание написать акафист Богородице. Я взял составленную старцем книгу описания истории Табынской иконы Богоматери, прочитал внимательно, помолился и приступил к составлению. Дело шло быстро и хорошо. К вечеру следующего дня акафист был уже отпечатан на машинке. Я аккуратно обернул его чистой белой бумагой и написал нежными тонами: “Дар Неба”. Сам ликовал от радости, что исполнил давнишнее желание старца, но возникал вопрос: примет ли мой скромный дар Царица Небесная? Скоро возвратился Владыка, и на лице его отразилась радость...”.

Накануне 2000-летия христианства, накануне 400-летия первого обретения Табынской иконы Божией Матери начались активные поиски ее. Возглавил их, как я уже говорил, настоятель Табынского храма отец Владимир. Особое участие в поиске Иконы проявил ученый-востоковед, профессор, священник о. Дионисий Поздняев. Из-за океана откликнулись секретарь Сан-Францисской епархии РПЦЗ протоиерей Петр Перекрестов, староста храма в Рио-де-Жанейро А. Б. Кириллов. Архиепископ Уфимский и Стерлитамакский Никон обратился за благословением к его Святейшеству Патриарху Алексию II. По поручению Святейшего отдел внешних церковных сношений под началом митрополита Кирилла организовал опрос русского населения в г. Ургент (бывш. Кульджа). Однако при единодушном убеждении и надежде, что Чудотворная икона не погибла и находится до поры до времени где-то в сокровенном месте, не нашлось пока ни одного человека, который хотя бы приблизительно мог указать ее местонахождение. Только твердая вера, что она жива и до поры до времени сокрыта... Подключилась к поиску и передача Первого телеканала “Жди меня”...

Позвонили из Москвы: “Может, это Табынскую сейчас в Париже именуют “Черной Марией”? Ведь Табынская икона — единственный из известных образов, где лик Богородицы темен...”. “Подобная икона была замечена в Ницце в русской православной церкви во имя Святителя Чудотворца Николая и мученицы царицы Александры”. “Позвоните в Воронеж Родионовой Розе Степановне. Икону нужно искать в частных руках в Швейцарии...”. “Ее видели в Молдавии...”. “Никуда она не уходила, она до сих пор находится в Ульяновской области...”. “В Иркутске Чупров Леонид Александрович знает, где искать Икону...”. “В передаче “Жди меня” слышала о Табынской иконе, сведения о ней есть у Веры Хасановой в Израиле, г. Петах...”. Порой поиск уводил в сторону копий Иконы, в свое время во множестве разошедшихся по России, а в результате великого русского исхода и за ее границами. Копия Табынской предположительно начала прошлого века обнаружилась теперь уже тоже “за рубежом” — в г. Рудном в Казахстане, в семье Кирилюк. По легенде, ее оставили стоявшие на постое отступавшие колчаковцы. Семья Кирилюк готова подарить икону Табынскому храму: “Она там нужнее, пусть она будет радостью для всех, пока в него не вернулась древнеявленная”. Но непросто принять этот подарок при вдруг вставших посреди России погранзаставах и таможнях, которые не являются преградой для всевозможных преступников. Письмо теперь тоже из суверенного государства: “Вас беспокоит из Республики Узбекистан, из города Коканда, Сухорукова Вера Павловна. Родилась в 1929 году во Фрунзе. В 1930 году мои родители бежали со мной от раскулачивания в Китай и поселились в Кульдже. Там находилась в церкви Табынская икона, большая, темная. Когда-то ее пытались рубить, даже остался след топора на щеке. Эту икону очень почитали китайцы. В 1950 году я венчалась в этой церкви, и там была эта Икона. Всех троих моих детей крестили перед ней...”.

И снова приходили письма с утверждениями, что Икону нужно искать в тайниках Ватикана. Архиепископ Уфимский и Стерлитамакский Никон обратился к архиепископу Казанскому и Татарстанскому Анастасию: “Нет ли у Вас какой-нибудь переписки по поиску Казанской иконы? Может, речь идет об одной и той же иконе (ведь Табынская икона часто именуется Казанской), и не Табынская ли это икона, которую папа римский собирался вручить Святейшему?..”.

Поиски Иконы снова соединили пусть в хрупкое, но в единое целое русских людей, разбросанных чуть ли не по всему земному шару. Может, на сегодня это и есть звено русской национальной идеи, способной, независимо от политических убеждений и социального положения, объединить, чего до сегодняшнего дня никому не удавалось, всех русских, и не только русских, людей — в стремлении найти и вернуть на Родину некогда отвернувшуюся от нас, обрушившихся в смуту и братоубийственную гражданскую войну, которая по сути продолжается до сих пор, и ушедшую в изгнание Табынскую икону Божией Матери, которую будущий Святитель Иоанн, митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский провидчески назвал “всего мира Надеждо и Утешение”?

В № 5 журнала “Наш современник” за 1999 год я наткнулся на поразившие меня прежде всего своей не наигранной русскостью стихи автора с совсем не русскими именем, фамилией и лицом на фотографии: Диана Кан.

...Пусть кажется кому-то экзотичной,

Как в зимний день июньская гроза,

Моя великорусская привычка

Прищуривать нерусские глаза.

Вдали от многолюдных перекрестков

Постигла я на стылых сквозняках

Кровавый привкус русского вопроса

На опаленных временем губах...

Перевернув страницу, я вздрогнул:

Табынская Икона Божьей Матери,

дожди хлестали Твой пресветлый лик...

Вилась дорога поминальной скатертью,

вела за ледяной Карасарык.

Рубцом легла передовая линия

Последней бранной воле вопреки,

где, как лампасы яицкие синие,

китайские сияют ледники...

Прощаю вам, дома многоэтажные,

за то, что, вырастая без корней,

вы вознеслись, надменные и важные,

над стороной растоптанной моей.

Средь суеты станичной вдруг почудится:

не помнящий ни дедов, ни отцов,

сидит малец на лавочке и щурится

на цепь чужих заснеженных венцов.

Но если приглядеться вдаль внимательно,

сверкнет во мгле мерцающий ледник —

Табынская икона Божьей Матери!

То светит Твой неугасимый лик.

В редакции “Нашего современника” я попросил адрес Дианы Кан. Через какое-то время получил книжицу, в предисловии к которой прочел: “Мои стихи — довольно причудливый сплав полярного — православия и мусульманства, востока и запада... Так и никак иначе сложилась судьба. Родилась я и выросла в православной семье — в Средней Азии... В мою бытность военный город Термез, где служил мой отец, кадровый офицер, был южным форпостом Советского Союза на границе с Афганистаном. Однако и переехав на родину моей матери, в Оренбург, я снова очутилась на границе. После развала СССР Оренбург из обычного города российской глубинки фактически стал пограничным городом... Граница Азии и Европы прошла не только по моей судьбе, но и по душе моей, ведь мой отец — этнический кореец, а мать — потомственная яицкая казачка. Я счастлива, что воспитана на незыблемых традициях великой русской культуры, что думаю и пишу на великом русском языке...

Теперь касаемо того, как написано стихотворение об Иконе и Дутове... Скорее оно записано. Да и возможно ли написать стихотворение, если оно не выдохнется из тебя само?! Уже живя в Самарской области, тяжко переживая разлуку с Родиной (на этот раз с оренбургской), я вдруг неожиданно для самой себя написала это стихотворение. Правду говорят: уезжать — это немного умирать. В свое время расставшись — как теперь уже ясно, навсегда, ибо на территории моей азиатской Родины ныне уютно расположились американские военные базы (подумать только: в моем родном Термезе — американцы!), я так тосковала в Оренбурге по Термезу, что неожиданно для самой себя стала складывать строчки в рифму. Думаю, если бы я не уехала в свое время из Средней Азии, навряд ли вообще стала бы писать стихи, мне просто надо было чем-то заполнить ту образовавшуюся после потери Родины пустоту... Что касается Иконы. Моя покойная бабушка постоянно говорила о ней, только называла почему-то Бынской... А ЧУДА между тем хочется. Россия давно выстрадала и заслужила ЧУДО ВОСКРЕСЕНИЯ. Кабы вернулась утраченная святыня в Россию, глядишь, и дело бы на лад пошло...”.

И возвращаясь к прежнему: акафист Табынской иконе Божией Матери написан в 1948 году — после лучезарного сияния над копией Чудотворной иконы во время крестного хода — иеромонахом Иоанном (Снычевым), будущим Святителем Иоанном, митрополитом Санкт-Петербургским и Ладожским. После ареста митрополита Мануила акафист благословил митрополит Нестор (Анисимов), собственноручно написав на нем: “Благословляю”.

Но правящий тогда патриарх Алексий I не утвердил акафист для служебного употребления. Автору через архиерея был задан вопрос: “Почему Вы написали: “ ...всего мира Надеждо и Утешение”? Не слишком ли? На что замахнулись: всего мира... Табынская относится к местночтимым иконам...”. На что будущий Святитель, иеромонах Иоанн, ничего не объясняя, ответил: “Так надо!”. И позже, когда ему задавали этот вопрос, он неизменно, упорно отказываясь что-нибудь менять в акафисте, отвечал: “Так надо!”.

“Так надо!”. Что за загадочный смысл крылся и кроется за этими словами? Неужели он уже тогда, будучи молодым иеромонахом, видел великое будущее предназначение Табынской иконы Божией Матери? Помните, в госпитале Богоматерь сказала врачам: “А его вы мне отпустите...”. Не иначе, как это Ее решение: “Так надо!”. Как и не иначе, что слово Святителя Иоанна — это ее Слово. Разве не поразительно, разве это не Голос свыше, иначе чем объяснить этот удивительный факт: разве это не явление в Слове Табынской иконы Божией Матери — этот скорбно-торжественный язык, этот высокий, но в то же время понятный каждому слог, которым, честно скажем, не обладал ни один из современных ему больших русских писателей — и этот горний слог вдруг проснулся в человеке, который в юности вынужден был оставить — из-за неуспеваемости по русскому языку! — не филологический факультет университета, а индустриальный техникум, где, как понимаете, требования к русскому языку были не на самом первом месте.

И, может, сама Матерь Божия через владыку Иоанна, бесстрашного глашатая Русской Православной церкви, обращалась к нам:

“Россия во мгле. В хаосе лжи и смуты она бредет, истощая последние силы, сама не зная куда, — лишенная веры и здравой исторической памяти, преданная вождями, оболганная клеветниками, окруженная хищной толпой претендентов на ее грандиозное многовековое наследие...

Россия ждет нашей помощи. Ждет, что ей укажут путь, на котором она обретет покой и мир, достойную жизнь и великую цель. С каждым шагом по мрачному бездорожью тают жизненные силы Руси. Каждое движение в направлении истинном, благотворном — обновляет ее волю и державную мощь.

Найдется ли проводник?”

Найдется ли проводник? Вот он, главный вопрос сегодняшнего дня сегодняшней России. Тем более что этим вопросом не менее нас, а может и более, озабочены враги наши, потому как от этого зависит, сумеют ли они удержать власть над поверженной Россией.

Духовный проводник, Святитель Иоанн, митрополит Санкт-Петербургский и Ладожский, убран с дороги. Он не был сослан в ссылку, как Святитель Иов, не был расстрелян, как Святитель Тихон, но тоже был убит, — правда, иным, вполне “цивилизованным” способом, к которому невозможно придраться, так как владыка вроде бы умер естественной смертью. Будучи некрепкого здоровья, как архиерей, долженствующий быть по протоколу на официальной церемонии, схватил скоротечную горячку в многочасовом ожидании на студеном ветру питерского мэра-вора господина Собчака, пролезшего во власть, покорив россиян своим сногсшибательно демократическим, в клеточку, пиджаком (как легко обдурить потерявший ориентиры, но по-прежнему доверчивый и наивный русский народ: если не в кепочке, то в пиджаке, не как у всех, значит, свой в доску). Может, и за “цивилизованное” убийство Святителя Иоанна нынешняя власть причислила Собчака к сонму демократических святых, день его памяти превратили в общенациональное торжество, транслируемое по всем телеканалам, как раньше транслировали, наверное, только торжественные заседания по случаю годовщины В. И. Ленина. (Кстати, нетрудно вычислить, кто тогда переправил г. Собчака, спасая от тюремных нар, за границу.)

Что так пугало во владыке Иоанне тогда, да и ныне, власть предержащих? И не только в Кремле, но и некоторых иерархов Церкви. При Святителе Иоанне было бы невозможно сокрытие коренной лжи, царящей ныне в России. Он во всеуслышание говорил о главной неправде, которая настойчиво насаждается в обществе и о раскрытии которой многих не без основания заставляет думать — о постепенно укореняющейся в Церкви после смерти Святителя Иоанна новой ереси жидовствующих.

В ряду статей, посвященных трагедии нынешней России, митрополит Иоанн в 1994 году вдруг пишет статью вроде бы чисто археографическую: “Преподобный Иосиф Волоцкий в судьбах России”, имеющую отношение к истории Церкви и Российского государства аж ХV века, но события той средневековой давности, оказывается, прямо пересекаются с нынешним днем, более того, вопросы, затронутые в ней, ныне так же судьбоносны для России.

Но сначала была статья “Творцы катаклизмов”: “...обвинения в “антисемитизме”, “мракобесии” и “черносотенстве” стали почему-то уделом каждого, кто пытается с христианских позиций разобраться в сложных и болезненных вопросах межнациональных и межконфессиональных отношений. На них не стоило бы обращать никакого внимания, если бы таким образом не блокировалось широкое, свободное и гласное обсуждение проблем, имеющих для русской жизни принципиальное, судьбоносное значение. Лишь поняв это, мы сумеем найти приемлемую, конструктивную форму дискуссии и сделать ее результативной и плодотворной, безусловно отвергнув порочную практику навешивания на оппонентов разного рода ярлыков... Понятно, что столкновение противоречивых, порой взаимоисключающих религиозных вероучений, содержащих “разноименный” духовный заряд, не могло обойтись без потрясений... Но ни одно из подобных столкновений ни по ожесточенности борьбы, ни по масштабам, ни по своим последствиям не может сравниться с религиозной войной, вот уже тысячелетия упорно и непрерывно ведущейся иудаизмом против Церкви Христовой... Необходимо осознать, что суть проблемы заключается в непримиримом противоречии двух религиозных течений, соответственно определяющих идеалы народного бытия, нравственные нормы и понимание смысла жизни. Противостояние это обостряется тем, что в самосознании обоих народов чрезвычайно сильны идеи избранничества, мессианства, особого служения. Здесь мы, пожалуй, приближаемся к пониманию главной причины многих катаклизмов, потрясавших русскую жизнь на протяжении веков. Православное понимание своего избранничества есть понимание обязанности служить ближнему своему. Избранничество же иудея есть избранничество на господство над окружающими людьми...”.

А это уже из статьи “Преподобный Иосиф Волоцкий в судьбах России”: “Христианство есть свидетельство о милосердии Божием, даровавшем всем людям возможность спасения и ценой добровольной жертвы, принесенной Господом Иисусом Христом, вочеловечившимся Богом, ради искупления всех грехов мира. Иудаизм есть утверждение исключительного права иудеев, гарантированного им самим фактом рождения, на господствующее положение не только в человеческом мире, но и во всей Вселенной... Вся тяжесть ненависти народа-богоубийцы закономерно и неизбежно сосредоточилась на народе-богоносце, сделавшем задачу сохранения веры смыслом своего бытия...”.

Святитель Иоанн совсем не случайно коснулся истории многовековой давности. Он давал знать, что ныне над Россией нависла та же, далеко не каждому видимая опасность: “Краткий рассказ не позволяет передать всего драматизма этой истории. Но можно с уверенностью сказать, что в течение тридцати четырех лет с момента рождения ереси и до ее разгрома в 1504 году дальнейшая судьба России и само ее существование находились под вопросом. Дело в том, что ересь жидовствующих не была “обычной” ересью. Она больше напоминала идеологию государственного разрушения, заговора, имеющего целью изменить само мироощущение русского народа и формы его общественного бытия... “Странности” ереси проявлялись с самого начала. Ее приверженцы вовсе не заботились о распространении нового учения в народе, что было бы естественно для людей, искренне верящих в свою правоту. Отнюдь нет — еретики тщательно выбирали кандидатуры для вербовки в среде высшего духовенства и административных структур. Организация еретического общества сохранялась в тайне, хотя Россия никогда не знала религиозных карательных органов типа католической Инквизиции. И что самое странное, приверженцам ереси предписывалось “держать жидовство тайно, явно же христианство”. Именно показное благочестие стало причиной возвышения многих из них.

Таким образом, внешняя деятельность еретиков была направлена на внедрение в аппарат властей — светской и духовной, имея конечной целью контроль над их действиями и решающее влияние на них. Проще сказать, целью еретиков в области политической являлся захват власти. И они едва не преуспели в этом...

Вот и сегодня: если при патриархе Тихоне гражданская война была связана с попыткой полного уничтожения общения человека с Богом, то теперь, убедившись, что эта попытка при огромных успехах все-таки закончилась провалом, был выбран путь подмены: внешне помогать Церкви, разлагая ее изнутри. Разве не симптоматично, что Святителя Иоанна на Санкт-Петербургской кафедре сменил митрополит Владимир (Котляров), известный экуменист и обновленец, который начал свою архиерейскую деятельность в некогда стольном граде вполне большевистским приказом: “Книги митрополита Иоанна следует из обращения изъять!”. Вспомним, как обвиняющие владыку Иоанна в увлечении политикой церковные власти настойчиво призывали свою паству, да что там: приказывали ей — где тут даже поднаторевшим в этом деле коммунистам было угнаться! — голосовать за Ельцина.

Чем еще был неугоден или опасен владыка Иоанн? При нем возродилась общественная активность православных мирян, они стали не просто овцы в стаде, которым все равно, куда их гонит пастух. При его непосредственном содействии было создано несколько православных братств (увы, ныне задавленных), издательств, газет, потому что он видел, что без сколько-нибудь влиятельного православно-патриотического движения невозможны истинное воцерковление народа и его гражданская активность. Он видел, что факты обновленческой ереси, либерально-экуменического перерождения части духовенства и коррупции в среде церковного священноначалия в значительной мере являются следствием отсутствия в современной России влиятельного православно-патриотического движения. И вокруг него стало формироваться движение, напугавшее не только сильных мира сего, но и многих иерархов Церкви. Через два года после преставления Владыки один из его верных и бесстрашных учеников, Константин Душенов, назвал причины нынешнего состояния Церкви: “Во-первых, противодействие церковного священноначалия любым попыткам православных мирян объединяться в дееспособную и прочную общественно-политическую организацию. Прежде всего руководство РПЦ вполне обоснованно опасается излишней политизации такого движения. Опыт показывает, что к руководству в таких организациях, как правило, приходят люди весьма радикально настроенные. Учитывая нынешнее засилье русофобов и инородцев во властных структурах России, это вполне объяснимо и понятно, но совершенно неприемлемо для иерархов, волей обстоятельств поставленных перед необходимостью сохранять с антинациональным кланом в российском руководстве “рабочие” отношения.

Кроме того, целый ряд архиереев, как в Москве, так и в провинции, весьма удобно вписался в нынешнюю ситуацию, резко повысив свой личный уровень благосостояния. Эти люди, будучи вполне довольны своим нынешним положением, вовсе не желают участвовать в какой бы то ни было деятельности, грозящей подорвать основы существующего политического режима...

Далее. Сегодня священноначалие РПЦ имеет практически монопольное право говорить от имени миллионов верующих в России и представлять их интересы перед государственной властью. Если же в стране сформируется достаточно мощная организация православных мирян, такая монополия будет нарушена, что приведет к существенному падению личного влияния высших церковных иерархов в кремлевских кабинетах...

И наконец, нынешнее руководство РПЦ практически полностью состоит из выдвиженцев митрополита Никодима (Ротова), пришедших к власти в 60—70-х годах, в результате своего рода “обновленческой революции”, совершённой владыкой Никодимом при помощи и поддержке “компетентных органов” СССР. Для этих иерархов характерны тяготение к либеральным “ценностям”, приверженность к экуменизму, восприятие попыток защиты полноты святоотеческого православия как “фанатизма” и пренебрежительное отношение к массе “темных и отсталых” прихожан.

“Найдется ли Проводник?..” — вопрошал в своем “Плаче по Руси великой”, предвидя свой скорый уход из мира сего, владыка Иоанн. Он имел в виду не только духовных вождей, каковым был сам, но и государственных, способных вместе с духовными проводниками вывести Россию из трясины, в которую ее специально завели. И приходится полностью согласиться с утверждением Константина Душенова: “Следует смотреть печальной правде в глаза: в стране сегодня просто-напросто нет православных политиков”.

Мне кто-нибудь возразит: а президент В. В. Путин, впервые из политиков не побоявшийся открыто перекреститься перед образами?

Я был участником VI Всемирного Русского Народного Собора. Начался он с того, что президент Российской Федерации, видимо, из великого уважения к великому русскому народу или просто по-свойски, как русский, опоздал чуть ли не на час. Допускаю: неотложные государственные дела, но в таких случаях, если уж ты уважаешь представителей родного народа, к тому же съехавшихся со всего мира, принято хотя бы извиниться. Ну да не в этом дело: президент начал с того, что не моргнув объявил: в России в полной гармонии и согласии ныне окормляют народ четыре традиционные религии: православие, ислам, иудаизм и буддизм, хотя раньше почему-то считалось, что традиционными для России являются православие, ислам и буддизм, и не только потому, что, по официальным данным, евреев в России меньше 1%, а верующих иудеев среди них еще меньше, но и потому, что считалось не требующим доказательства фактом, что с приходом в мир Христа Спасителя избранность иудейства исчерпала себя и что с того времени иудаизм скорее не религия, а расовая теория, а “Майн кампф” Гитлера, которую сейчас, в согласии с законом об экстремизме, в “демократической” стране пытаются запретить, только жалкая калька с иудейской Торы, полный текст которой специально не переводится на другие языки, чтобы гои, то есть мы с вами, не узнали ее истинной сути. Ну, президент может всего не знать, какую бумажку ему подсунули, ту и прочитал, но до него Святейший, а после него митрополит Кирилл слово в слово повторили то же самое, и многие иерархи им аплодировали, зная, что это не просто заведомая, но и коренная ложь. И это всего по прошествии нескольких лет после преставления Святителя Иоанна! И сидящий в президиуме Всемирного Русского Народного Собора главный раввин России Шаевич тоже говорил о гармонии православия и иудаизма, хотя в еврейских школах (ешивах), открытых в России за государственный счет, учат совсем другому, и ему тоже аплодировали, зная, что это заведомая ложь. Кому выгодна эта взаимная заведомая ложь? О “гармонии” традиционных религий умолчал только Верховный муфтий России Талгат Шейх уль-Ислам Таджуддин, который, кажется, единственный на Соборе, кто сказал о Святой Руси не только как о нашем прошлом, но и настоящем и будущем. (Однажды на встречу группы главных редакторов столичных изданий в Мемориальный дом-музей С. Т. Аксакова в Уфе муфтий-хазрет приехал один, за рулем. Для меня это было привычным, а столичные журналисты были потрясены: “Как же вы: без водителя, ладно, но без охраны?!”, на что он ответил: “Меня Аллах охраняет. Если я ему буду неугоден, никакая охрана меня не спасет”.)

И если иерархи Русской Православной церкви играют в жмурки с вполне умеренным и законно избранным раввином Шаевичем, то “православный” президент В. В. Путин почему-то ориентируется на крайне радикальное и агрессивное хасидское крыло, устроившее погром в Российской национальной библиотеке, возглавляемое самозванным и даже не являющимся гражданином России Берл Лазаром. Перед ним, скрипя зубами, вынуждены расстилать ковры главы регионов. “Православный” президент России празднует Хануку в хасидском Еврейском общественном центре и участвует в иудейском ритуале, зажигая в синагоге ханукальную свечу вместе с раввином Лазаром. Там президенту подарили менору. Благодаря за подарок, он сказал, что “свет и добро, которое будет излучать ханукальная менора, будут освещать и Кремль”.

Кто Вы, господин Президент? Осознаете ли Вы долю ответственности, которая лежит на Ваших плечах? Слышали ли Вы о словах великого Столыпина, сказанных в Государственной Думе: “... для лиц, стоящих у власти, нет, господа, греха большего, чем малодушное отклонение от ответственности”. Правда, после этого П. А. Столыпина убили. Или на Вас лежит ответственность совсем другого рода, о которой рядовые россияне не должны даже подозревать? Для меня было прозрением, что Вы не поехали на открытие памятника П. А. Столыпину в день 140-летия со дня его рождения, а именно он должен быть примером истинному православному вождю России в столь трудное и ответственное время. Зато Вы нашли время лично вручить диплом народного артиста России балаганному шуту Жванецкому. У меня лично к Вам уже давно нет никаких вопросов, кроме, может, одного, который мучает, наверное, не только меня: что Вы испытываете, осеняя себя крестом в православном храме, задумываетесь ли над тем, что это налагает на Вас груз великой нравственной ответственности? Вы не догадываетесь, что миллионы людей, и не обязательно православных, потянулись к Вам только потому, что впервые увидели главу государства, который всенародно осеняет себя крестом в храме? Или это всего лишь деталь гениально продуманного имиджа, вроде кепочки и пиджака в клеточку, для простоватых и доверчивых россиян? Но тогда нужно быть или отпетым циником, или иметь огромное мужество, что в данном случае одно и то же, ведь Бог все видит. Или настоящему чекисту, выполняющему ответственное задание, ничего не страшно? Где Вы искренни: крестящийся в православном храме или стоящий в синагоге с ханукальной свечой и утверждающий, что “свет и добро, которое будет излучать менора, будут освещать и Кремль”?

Да, народ уже не обмануть, как десять лет назад, пятиминутными номенклатурными свечками. Но в то же время, если Вы лукавите, то стоящий с номенклатурной свечой Ельцин менее безнравственен, потому как стоять со свечкой и осенять себя крестом, служа иным богам, далеко не одно и то же. Да, конечно, Вы повязаны по рукам и ногам. Да, олигархи, поставившие Вас к рулю, просчитали все до мелочей, чтобы Вы не вывернулись случаем, не затеяли с друзьями-чекистами свою игру. Только зря они беспокоятся, а может, и не беспокоятся, потому как лучше меня знают, что Охранное отделение, как бы оно ни называлось, никогда о Державе не думало, оно всегда, как цепной пес, служило режиму. Недавно я спросил одного симпатичного парня, молодого офицера ФСБ: “Куда же вы, ребята, смотрите?” А он в ответ: “А мы всё знаем, ждем, когда нам скажут “фас”... И сейчас: они патриоты, но только ждут, когда им скажут “фас”. “Фас” им скажут, только не олигархов, растащивших страну, шерстить, а натравят на истинных патриотов России, назвав их, к примеру, антисемитами или экстремистами, для того и закон об экстремизме придуман. Конечно, нельзя было больше терпеть впавшего в маразм Ельцина, нужно было, чтобы избежать неминуемого социального взрыва, срочно что-то менять, хотя бы перекрасить фасад. И нашли в меру молодого, в меру симпатичного и обаятельного чекиста-патриота. Он катается на лыжах, летает на истребителе, в гостях за рубежом не мочится под трапами самолетов, не путает Финляндию со Швецией, он вернул оскорбленным пенсионерам государственный гимн, чуть ли не ежемесячно повышает им пенсии (которые тут же пожирает инфляция). Все это в общем-то понятно, и не было бы к нему особых вопросов, если бы, повторяю, он не осенял себя православным крестом.

...Кто Вы, Владимир Владимирович? СМИ постоянно твердят о Вашем высоком рейтинге. Русский народ — он ведь доверчив, как ребенок. Да, еще многие Вам верят, а точнее: хотят Вам верить. Потому что боятся, что после Вас придет Чубайс. А по мне, так лучше Чубайс. Пусть официально рулит тот, кто на самом деле рулит, чтобы потом знать, с кого спрашивать. Если Вы действительно православный человек, неужели Вы убьете в миллионах русских и нерусских последнюю надежду? Почему Ваши слова, как у Горбачева, все чаще и чаще расходятся с делом? Вы пропагандируете здоровый образ жизни, призываете бороться с преступностью, с наркоманией, но какой смысл борьбы с наркоманией и преступностью, если по-прежнему злободневно сказанное владыкой Иоанном десять лет назад: “Средства массовой информации с маниакальным усердием продолжают разрушать традиционный русский семейный уклад, пропагандируя в среде молодежи культ насилия и богатства, бесстыдства и прожигания жизни! Если это будет продолжаться и дальше — мы погибнем как народ безо всяких завоеваний и войн, захлебнувшись в собственных нечистотах!”. Неужели Вы, православный президент, не в силах покончить с этим? Кстати, почему по этому вопросу упорно молчит Святейший? Ведь это не политика, а нравственное уничтожение народа.

Почему миллионы русских из так называемого ближнего зарубежья тщетно бьются, словно рыба об лед, чтобы приобрести российское гражданство? Почему крестьяне областей и губерний, окружающих Москву, не могут продать свою сельскохозяйственную продукцию в Москве? Почему сотни тысяч чудом оставшихся в живых русских, до того проживающих в Чечне, обречены быть бомжами? Да, Вам не по зубам Чубайс, но неужели не в Вашей власти убрать из министров культуры г-на Швондера-Швыдкого? Вы остались глухи к требованиям многих видных деятелей культуры; если до Вас не доходят их коллективные письма, то неужели Вы не читаете газет, неужели Вы не понимаете, что это национальный позор России? Кого Вы убрали из Кремля после ухода Ельцина? Тетю Маню, гардеробщицу? Придя к власти, Вы торопливо, чтобы успокоить олигархов, объявили, что никакой деприватизации не будет, потому как это может грозить гражданской войной. Вы что это, всерьез? Какая гражданская война, если у сотни жуликов отберут награбленное? Сейчас, правда, Вы уже говорите о необходимости национализации некоторых жизненно важных для страны предприятий, но... с условием выкупа по рыночной стоимости! Сначала наворовали у государства, у народа, а теперь народ наворованное должен обратно выкупать? А кто будет определять эту рыночную стоимость, когда при национализации в принципе не может быть рынка, так как один покупатель? Я мог бы задать Вам сотни подобных вопросов, которые одновременно являются и ответами. Конечно, в нищей, разворованной стране трудно говорить о национальной идее. Ельцин свел ее к 55 сортам колбасы, которые он увидел в Японии. Но тем не менее: производство конкурентоспособных товаров, что Вы назвали национальной идеей России— это не национальная идея даже доведенной до банкротства Ивановской трикотажной фабрики.

Кто правит страной? Если Вы, то почему ваши министры, впрочем, и Святейший, выстраиваются по ранжиру — даже официальный распорядитель на этот случай есть, чтобы не толпились в прихожей, — в подобострастную очередь, чтобы поздравить с днем рождения даже не Ельцина, а Наину Иосифовну? Что касается самого Ельцина, то он, прекрасно понимающий, что он сотворил со страной, единственно затем, чтобы напакостить Горбачеву, опешил от удивления, когда Вы наградили его орденом, кажется, “За заслуги перед Отечеством”. Как после этого людям честным получать этот орден? Мы, в отличие от И. В. Сталина — а он разбирался в литературе, —  как-то всерьез не относились к творчеству Ильфа и Петрова, тем более не относили их произведения к пророческой литературе, а оказалось — чуть ли не “Мертвые души” конца XX века. В по-своему провидческом романе “Золотой теленок” Ильф и Петров вывели образ Остапа Бендера — предтечи Березовских, Гусинских и всех прочих нынешних олигархов, вчерашних наперсточников и лаборантов, в результате Великой Криминальной Революции оказавшихся у руля великого государства. Но в книжке этой есть и образ зиц-председателя. Все больше складывается впечатление, что Вы, Владимир Владимирович, исполняете роль зиц-президента, за спиной которого другие правят страной. Неужели для Вас не оскорбительна эта роль? Вспомните, чем он кончил...

Если Вы действительно православный человек, вслушайтесь в слова Святителя Иоанна (хотя в святых у вас, судя по всему, г-н Собчак), они обращены и к Вам: “Теперь я хочу спросить нынешних властителей России: неужели вам неизвестно, насколько опасно развиваются события, неужели непонятно, что бездействие сегодня равносильно предательству? Слышали ли вы когда-нибудь, что свою Родину, свой народ, свои вековые традиции и святыни предков — надо любить? Или в вашем сознании этот глагол применим только к креслам, которые вы занимаете? Доходит ли до ваших ушей зловещий шепот, раздающийся в народе: “Иуды! Россию продали...”. Не зная обстоятельств и людей, не могу обвинять никого лично. Но не могу и молчать, ибо это тот самый случай, когда, по слову Святых Отцов, “молчанием предается Бог”...

Тем же, кто сознательно содействует творимому злу, скажу так: да, вы опытны, изворотливы и хитры. Вы знаете, что всякий народ — это дитя. Русский же народ, сверх того, — дитя доверчивое, доброе и простосердечное. Вы дурачите его сказками о “народовластии”, мутите разум с помощью средств массовой дезинформации, вымогаете — ложью и лестью — на всяческих “выборах” и “референдумах” его согласие на собственную смерть, предлагая вновь и вновь оказать вам доверие и одобрить вашу подлую, безнравственную политику уничтожения России. Вы — в который уже раз! — надеетесь обмануть всех и вся...

Молю вас — молю коленопреклоненно, усердно и искренне: одумайтесь! Все, в ком не заглох еще голос совести, кто еще способен сочувствовать Руси, скорбям русского народа: одумайтесь! Прекратите самоубийственные политические игрища! Мы превратили наших стариков — отцов и матерей наших, вынесших на себе неимоверную тягость русской истории последних десятилетий, — в голодных нищих побирушек, грошовой пенсии которых не хватает даже на то, чтобы их похоронить по-божески! Мы изуродовали души наших детей отравой потребительства и грязного разврата, растлили целое поколение молодежи, лишив их радости полноценной жизни, низведя до скотского уровня тупого, биологического прозябания! Мы промотали великое державное наследие, купленное безмерной ценой героизма и самоотверженности народа, миллионов и миллионов простых русских людей, павших в боях на бескрайних просторах многострадальной России.

Какой же мерой цинизма и бесстыдства надо обладать, чтобы этот позор, это преступление, эту вселенскую трагедию называть “торжеством демократии”, “движением по дороге прогресса и цивилизации”! Знайте: можно избежать человеческого суда, но Божий суд неотвратим и нелицеприятен. “Голос крови брата твоего вопиет ко Мне от земли!” (Быт. 4:10) — услышал Каин, пытавшийся скрыть от Всезрящего Бога преступление братоубийства. Многим из нас придется услышать подобное в свой судный час...

Я начал свои записки оптимистическим рассказом о постройке храма в родной деревне Михайловке. Все правда в моем рассказе. Но все же это не вся правда. Да, на открытие храма собралось множество народа, не протолкнуться, в том числе башкиры, татары... Но потом владыка Никон долго не назначал настоятеля храма, на мой вопрос вздыхал: кто поедет в нищий храм, да к тому же и жилья-то нет... Все заботы о храме были на Иване Григорьевиче. Наконец, к его радости, священник приехал, но вскоре замечен был сельчанами в сильном пристрастии к Бахусу. Я не могу похвастаться, что мои земляки отличаются верностью сухому закону, скорее наоборот, кое-кто и в канаве не раз валялся; видели они и пьющих секретарей райкомов и всяких там уполномоченных. Но священнику они, в большинстве своем давно уже безбожники, этого простить не могли. Я снова к владыке, а он мне в ответ: “А где я других-то возьму?” Второго, монашествующего, мои не очень-то верующие, но ортодоксальные по поводу других земляки не приняли, потому что по причине отсутствия жилья жил он прямо в храме, да еще с монашкой. А моя родная тетка, Наталья Алексеевна, в молодости забитая вечно пьяным и хулиганствующим мужем, всю жизнь тише воды, ниже травы, на мой вопрос, пойдет ли она в церковь, гордо выпрямившись, сурово бросила мне в глаза:

— Икон, в отличие от некоторых, я из переднего угла никогда не убирала. А Иван Григорьевич твой мастак нос по ветру держать. Немало погрешил на своем веку, теперь от грехов решил откупиться? Всю жизнь при райкоме, начальников-коммунистов возил, вроде кучера. С барского стола всегда кусок с маслом имел. А теперь, видишь ли, главный верующий на деревне. Что ни неделя — в церкви новый поп. Нет, не зови, не пойду я туда. Я и дома Богу помолюсь...

Конечно, я не думал, что вот встанет храм в моей родной Михайловке и все в ней изменится, но все же надеялся, что он станет деревне какой-то духовной опорой. Но пути Господни неисповедимы. Высшая правда строится по другим законам, о которых мы можем только смутно догадываться. Немного не доведя дело до конца (может, чтобы была возможность приложить руки и другим?), неожиданно умер Иван Григорьевич. Последнее время он, как бы предчувствуя свой конец, торопился и надорвался, ставя дом священника. Поехал с женой в лес за жердями, чтобы огородить церковный двор, и там его хватил инсульт. Это или не это послужило причиной, но потом мне говорили, что перед тем как ехать в лес, он очень расстроился после разговора с очередным настоятелем храма. Тот якобы стал корить Ивана Григорьевича, тратящего на церквушку всю свою пенсию, как старосту, в финансовых нарушениях. Не знаю, был ли на самом деле этот неприятный разговор, но осиротела церковь. Не знаю, есть ли у нее сейчас настоятель, но ехал я мимо не столь давно — не чувствуется, что у нее есть хозяин.

Я позвонил Геннадию Николаевичу Юдину, который стал заместителем главы администрации района.

— Почти никто не ходит в церковь, — вздохнул он. — Только по праздникам. Опять новый священник, неплохой, из Уфы. Только не знаю, удержится ли, жить-то ему не на что, зарплаты у него нет, а приход — несколько старушек, которым за восемьдесят. А нынешние священники — не те, что были при советской власти, те могли впроголодь служить.

Свербит мысль: вроде бы строили храм для спасения души, вроде бы строили всем миром, а оказалось — один человек. Кого винить? Пытаюсь понять: в кого, во что верит нынешняя Михайловка, как и, впрочем, вся Россия? В Зюганова она уже давно не верит. Явлинского всерьез никогда не принимала. В Жириновском, в отличие от городского люмпен-пролетариата, будучи крестьянским нутром мудрее его, видит хорошо оплачиваемого шута. Гайдара с Чубайсом ненавидит. Верит ли она в нынешнего президента? Думаю, что даже менее меня. Михайловка угрюмо молчит...

Она замкнулась в себе, оберегая себя, кажется, даже от церкви, опасаясь, что и там уже ложь. Потому как включишь телевизор, а там, что ни прохвост-политик, то непременно со свечкой в церкви, охмуряет электорат, при коммунистах такого наглого и циничного вранья не было.

Замкнулась в себе Михайловка, как замкнулись в себе тысячи последних русских деревень. Как-то мне попалась статья о гражданской войне некоего И. Карского, в которой была такая мысль: “Деревня не металась между красными и белыми, а словно замкнулась в себе, упрямо пытаясь свести к минимуму пагубное вмешательство и тех и других”. Это и о моей Михайловке. Не было в ней добровольцев ни в красные, ни в белые, те и другие забирали моих земляков по мобилизации, отлавливая по баням и оврагам, и те и другие расстреливали за дезертирство, потому как не хотели мои земляки воевать, потому что нужно было вовремя пахать-сеять. Но дело было не только в этом: своим глубинным крестьянским чутьем они знали, что правды-истины не было ни за теми, ни за другими. Идеализируемые ныне вожди белого движения, как радетели за Россию, за редким исключением таковыми не были, потому они и не победили. В большинстве своем они были масонами, разрушителями России, в свое время поставившими Россию на грань катастрофы и приведшими к гибели ее последнего императора. О красных я уже не говорю, и еще неизвестно, кто более виноват в гибели царя-мученика. И снова перед глазами маленький деревянный храм на краю дедовского погоста, где, надеюсь, найдется место и для меня. Почему он освящен во имя Табынской иконы Божией Матери? Чего-то не досказал — или не хотел досказать мне владыка Никон?..

Поиски Табынской иконы Божией Матери продолжаются. К ним присоединяются все новые и новые люди. Нетерпеливее всех, наверное, Борис Николаевич Федоров, он звонит мне чуть ли не каждый день: “Из Новосибирска в Кульджу летают самолеты авиакомпании “Сибирь”, там есть ее представительство, попробуйте связаться с ними”. “Народная партия обещала оплатить дорогу в Кульджу В. Ф. Мищенко и о. Владимиру...”.

Все вроде бы хорошо, все вроде бы идет своим чередом, но меня постоянно преследует мысль: не то чтобы мы делали что-то не то или не так, а может быть, как это точнее сказать... начали поиск не с того конца. Да, мы ищем Чудотворную икону, вроде бы побуждаемые самым искренним чувством, но достойны ли мы того, чтобы Она вернулась к нам? Меня пригнул к земле факт, что даже там, в изгнании, священники, бывшие с Ней, выясняли между собой отношения, писали друг на друга жалобы...

Возможно, мы Ее и найдем. Но пойдет ли Она к нам? А пойдет — не придется ли Ей снова уходить за российские рубежи в результате еще одной внутренней — последней? — Смуты? Только куда теперь уходить-то? Вообще с планеты? А это значит, что придет время Антихриста. Наверное, не только мне не дает покоя мысль: неужели мы не оправдали возложенной на нас Всевышним надежды? Как в свое время не оправдали Его надежды иудеи. И мы теперь, может, два в разное время богоизбранных и одинаково отвергнутых Им народа, выясняем между собой отношения...

Куда возвращаться Ей? И куда возвращаться Казанской иконе Божией Матери? В Казань, где ныне рушат православные храмы?

И все-таки: наверное, не случайно, что 400 с лишним лет назад икона Табынской Божией Матери явилась миру на стыке Европы и Азии, на стыке славянского и тюркского миров, на стыке Православия и Ислама, как не случайно тут позже явились миру Аксаковы. Может, чтобы соединять народы? Как не случайно, что в самые трагические поры спасать Россию пытались, может, не совсем русские по крови люди: Колчак, Врангель. Александр Матросов — по последним изысканиям, скорее башкир, который лег на амбразуру врага — за други своя! — русским солдатом.

Может, Она не случайно ушла именно в Китай. И не просто в Китай, а в один из его самых многонациональных районов: в Синьцзян-Уйгурский автономный район, где среди 13 миллионов населения 30% мусульмане-уйгуры, а также монголы, казахи, таджики, узбеки... Я иногда думаю: а может, Табынская икона Божией Матери ушла в Китай еще и потому, что это, кажется, единственная страна, которая сейчас реально противостоит тайне беззакония...

Где Ее искать? Не исключено, что Она находится, тайно оберегаемая, в одной из русских семей в Кульдже или в окрестностях ее. До сего дня в пределах Китайского Алтая уцелели казачьи станицы, которые верны заветам предков, сохранили традиционный казачий быт и уклад жизни. И мечтая о возвращении Святыни, нужно думать и о них, ведь с их предками Она ушла из России, и для них Она является, может быть, единственной духовной опорой.

По мнению священника о. Дмитрия Поздняева, Икону, скорее всего, нужно искать в запасниках министерства культуры Синьцзян-Уйгурского автономного района, в его административном центре, г. Урумчи. Это огромный двухмиллионный город, который, как и весь Китай, ныне строится с невероятной быстротой. Огромные здания офисов компаний и гостиницы, современные многоярусные шоссе с удобными развязками — все это мало напоминает прежний Синьцзян, каким он был всего несколько лет назад. В последние годы построено множество мечетей, восстановлены и буддийские храмы. Религия теперь снова под защитой государства. И лишь на одной из улочек Урумчи, в уйгурском квартале, можно увидеть небольшой православный храм...

Если действительно Икона находится в запасниках министерства культуры Синьцзяна, а тем более в Пекине, что тоже не исключено, то переговоры о Ее возвращении могут вестись только на высоком государственном уровне, может, на уровне министра иностранных дел или даже президента. Ибо не было еще, кажется, случая, чтобы китайцы легко расстались с так или иначе попавшими к ним культурными ценностями, и в этом они правы. Переговоры о поисках и возвращении в Россию одной из главных святынь Русского народа — Табынской иконы Божией Матери — могли бы стать важной вехой в будущих российско-китайских, и не только государственных, отношениях.

Явится ли Она? Один Бог да Она сама об этом ведают. Но прежде всего это зависит от нас, Мы должны заслужить Ее возвращение...

А возвращение Иконы, тем более Чудотворной, тем более добровольно ушедшей в изгнание с частью русского народа — это не возвращение украденной или увезенной картины, пусть даже великого художника. Это не просто не одно и то же, это совершенно другое. Повторяю: Святая Чудотворная икона, помимо всех иных условий, может вернуться только в том случае, если мы внутренне хоть сколько-нибудь будем этого достойны. Это тесно связано с понятием Покрова Богородицы над Россией, о котором мы последнее время много говорим. У нас даже появилось этакое иждивенческое успокоение: раз над нами Покров Богородицы, то нам нечего особенно беспокоиться, все в России со временем само собой образуется, не даст Святая Богородица врагам России взять верх.

Нет, Покров Богородицы над нами только до тех пор, пока мы не смирились со своей судьбой и по-сыновьи помогаем Ей, Богородице... В противном случае мы не заметим, когда лишимся его, если уже не лишились, потому как — будем надеяться, что пока — не возвращаются в Россию ни Табынская, ни Казанская иконы, охранительницы России. А вернуться Табынская икона Божией Матери должна в результате нашего покаяния, не самолетом и не каким-нибудь автопробегом, а крестным ходом, тем же крестным путем, которым Она уходила.

В том числе через ледовый перевал Карасарык...

Иерей Олег Стеняев • "Сыны Громовы" против самарян (Наш современник N4 2004)

Иерей Олег Стеняев

“Сыны Громовы”

против самарян

Мы публикуем отрывки из новой книги известного священника Олега Стеняева, православного публициста, известного миссионера, которому за десять лет своего миссионерства удалось присоединить к Православию тысячи людей.

Какой бы темы ни касался отец  Олег: о войне, мире, частной жизни, о России и Православии, — он говорит о главном: что подлинное счастье человеческой жизни — это верность закону Божию.

Время разбрасывать камни уже прошло, и сейчас главное — восстанавливаться, восстанавливаться духовно.

В книге “Сыны Громовы” против самарян” поставлен важный вопрос, вопрос о значении миссионерства, о проповедях  сектантам. Общаться с сектантами непросто, 90% сектантов в России — это бывшие православные, русские люди, которые по неведению оставили святую веру наших отцов. И наша задача — вернуть их во что бы то ни стало.

Отец Олег не борется с сектантами, он борется за их бессмертные души, стремится привести их ко Христу, к тому Христу, который однажды сказал: “... Я создал Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее” (Мф. 16, 18).

Братия! если кто из вас уклонится от истины, и обратит кто его, пусть тот знает, что обративший грешника от ложного пути его спасет душу от смерти и покроет множество грехов.

(Иак. 5, 19—20).

Святитель Иоанн Златоуст писал: “Еретические учения, несогласные с принятыми нами, должно проклинать и нечестивые догматы обличать, но людей нужно всячески щадить и молиться об их спасении”*. Эти слова и сегодня звучат достаточно актуально.

Некогда “сыны Громовы” — апостолы Иаков и Иоанн — требовали свести огонь на головы сектантов-самарян: “Господи! хочешь ли, мы скажем, чтобы огонь сошел с неба и истребил их, как и Илия сделал? Но Он, обратившись к ним, запретил им и сказал: не знаете, какого вы духа” (Лк. 9, 54—55). Иногда мы, христиане, действительно забываем, в каком времени живем и каким Духом движимы. Православная толковая библия Лопухина поясняет: “На гневное заявление сынов Заведеевых, которых Сам Господь назвал сынами грома (Марк. 3,17), желавших, подобно Илии пророку, низвести огонь на неразумных самарян, Господь отвечает, что они не понимают, очевидно, что, как ученики Христа, живущие уже в Новом завете, а не в Ветхом, как Илия, они не должны прибегать к тем суровым мерам вразумления, к каким прибегали пророки Ветхого завета. И Илия также имел в себе Духа Божия, но Тот Дух был иной, иначе проявляющий Себя, чем Дух, под действием Которого находятся ученики Христа” (ПТБ, том 3-й, стр.186).

Проповедь Православия идет не от отрицания чего бы то ни было, а, напротив, от утверждения положительного Учения Православной Церкви. Ибо Церковь и “есть Церковь Бога живого, столп и утверждение истины” (1 Тим. 3,15). Это протестанты “протестуют”, а мы утверждаем . И когда вам подсовывают компромат на сектантов, знайте, его написал сектантски мыслящий человек. Может быть, этот умник считает себя православным, но на самом деле он к Православию только приближается. И я переболел такой духовной лихорадкой, писал всякие экспертизы, памфлеты и доносы. А потом понял: надо проповедовать положительное Учение Церкви. А в чем положительный смысл церковной проповеди? Конечно, во Христе. В Послании к Филиппийцам ап. Павел пишет: “Но что для меня было преимуществом, то ради Христа я почел тщетою” (Фил. 3,7). Проповедь Православия — это не изыскания на тему, сколько жен было у Муна, был ли Давид Берг многоженцем, а Рон Хаббард наркоманом.

Дать человеку правильное понимание Священного Писания в свете Священного Предания, объяснить ему, что значит согласование библейских текстов и “согласие отцов”, что значат для нас Святые Таинства, — вот смысл евангельской проповеди в Православии. И при этом важно донести до слушателя, что сама “неопределимость православной церковности… есть лучшее доказательство ее жизненности”*. К сожалению, в наше время православного миссионера нередко провоцируют стать на соблазнительный путь сыскаря-любителя или, хуже того, сексота**, что превращает само миссионерское служение в некий придаток мирского секуляризированного общества, а религиозный опыт такого человека мало чем отличается от сектантского. Об этом хорошо сказал архиепископ Иоанн (Шаховской): “Ошибочно думать, что все православные суть действительно не сектанты и что все сектанты суть действительно не православные. Не всякий православный по имени таков по духу, и не всякий сектант по имени таков по духу, и в настоящее время в особенности можно встретить “православного” — настоящего сектанта по духу своему: фанатичного, нелюбовного, рационально узкого, упирающегося в человеческую точку, не алчущего, не жаждущего правды Божией, но пресыщенного горделивой своей правдой, строго судящего человека с вершины этой своей мнимой правды, внешне догматически правой, но лишенной рождения в Духе. И наоборот, можно встретить сектанта, явно не понимающего смысл православного служения Богу в Духе и Истине, не признающего то или иное выражение церковной истины, но на самом деле таящего в себе много истинно Божьего, истинно любвеобильного во Христе, истинно братского к людям…

Тогда как среди иновероисповедных христиан есть множество живущих в истине Православия — духом своим. Есть сектанты, которые горят духом и любовью к Богу и к ближним гораздо более, чем иные православные, и вот этот дух горения любви к Богу и к человеку есть признак истинного, жизненного Православия. Кто его не имеет среди православных, тот не истинно православный, и кто его имеет среди неправославных, тот истинно православный. По-человечески он заблуждается, по-человечески он не понимает того или другого, не видит тот или иной цвет в природе мира (духовный дальтонизм; не видит, например, смысла икон, общения со святыми, ушедшими из этого мира); но по духу, по внутреннему человеку он — верный и истинный, нелицемерной любовью преданный Живому Богу Воплощенному, Господу Иисусу Христу до смерти”***.

Мне приходилось видеть на фотографии три отрубленные и нанизанные на колья головы баптистов на площади Минутка в г. Грозном. Их казнили ваххабиты за то, что они не отказались верить в Господа Иисуса Христа как Сына Божия, не просто верить, но и среди угроз и гонений проповедовать эту веру другим. В армии меня как некомсомольца вместе с двумя баптистами, тоже некомсомольцами, избивали ногами пьяные солдаты. В избитых в кровь мальчишеских лицах молодых солдат-баптистов было больше православия, чем на лицах тех молодых прихлебал безбожного режима с православными крестиками на шее. Я помню, как подростком прятал и передавал списки сидевших в тюрьме за веру. В основном эти списки составляли православные правозащитники, но вносили в них всех: и субботствующих пятидесятников, и адвентистов-“шелковцев”, и баптистов-“инициативников”. И тогда для нас для всех более значимым было слово ХРИСТИАНИН. То слово, которое теперь дробится и раскалывается на отдельные, взятые в аренду собственного конфессионального эгоизма, слова. Православный в России — это не система догматических понятий и представлений, а судьба, от которой уйти практически невозможно. Хорошо мне знакомый лидер одного из пятидесятнических союзов России однажды сказал мне: “Жить в России хорошо протестантом, а умирать все же надо — православным”.

Господь не оставил “сынов Громовых” без наставления и вразумил их следующими словами: “Сын Человеческий пришел не губить души человеческие, а спасать” (Лк. 9, 56). Святые Отцы поясняют: “Но Господь, показывая им, что Его Закон выше жизни Илииной, запрещает им и отводит их от такого образа мыслей, и, напротив, научает их переносить обиды с кротостью”*. Христиане живут не по закону Ветхому, а по Закону Нового завета, и оступившегося в ереси брата мы ни на костер, ни на дыбу не потянем.

Апостол Павел, когда был в Афинах и осматривал наполненный идолами ареопаг, не закатил там “благочестивой” истерики (столь свойственной современным религиоведам), а подумал о душах несчастных язычников. Сказано: “И, став Павел среди ареопага, сказал: Афиняне! По всему вижу я, что вы как бы особенно набожны. Ибо, проходя и осматривая ваши святыни, я нашел жертвенник, на котором написано: “неведомому Богу”. Сего-то, Которого вы, не зная, чтите, я проповедую вам” (Деян. 17, 22—23). Представляю, какой шум и вой подняли бы современные “православные” религиоведы, скажи нечто подобное православный священник-миссионер, например в кришнаитском ашраме. Но давайте повнимательнее отнесемся к словам апостола в ареопаге. Прежде всего он говорит очень осторожно, опасаясь, как бы ему самому не согрешить. Он не говорит: “вы… особенно набожны”, а присовокупляет слова “ как бы ”. И этим самым расположив язычников к себе, в то же время не согрешает и против собственной своей веры. Далее, когда он говорит: “осматривая ваши святыни”, он делает акцент именно на словах “ ваши святыни ”, имея в виду, что для него самого все эти “святыни” — языческая мерзость. Блаж. Феофилакт поясняет: “Нашел в городе не книгу Божественную, а стоявшее капище и, воспользовавшись надписью на капище, разрушил самое капище. Да что же и оставалось ему делать? Еллины все были неверующими. Если бы он стал беседовать с ними на основании евангельского учения, они стали бы смеяться над ним; если бы на основании пророков — не имели бы доверия к нему. Он неприятеля покорил его же оружием: вот это-то и есть то, что он говорит: “был… для чуждых закона — как чуждый закона” (1 Кор.9, 21)** Св. Феофан Вышенский писал в письме, отвечая на некоторое недоумение, связанное с сектантами: “…За чем он (т. е. сектант) приходил к вам, вы должны были помочь ему… Мне думается, что вы хорошо сделаете, если, встречаясь с теми лицами, будете ласково говорить с ними, как будто ничего не было. Можно сказать: “Я тогда немного вспылил, прошу извинить. Но это не значит, что я одобряю поступок ваш”…”; “О молоканах теперешних надо судить снисходительнее. Зачинщики всему виной, а эти с молоком матери всасывают ересь”***. Любой миссионер всегда идет в работе с еретиками, язычниками и неверующими на целый ряд всевозможных “компромиссов”, которые по сути своей не есть компромиссы, а есть нормальная стратегия ведения проповеднической деятельности в ненормальных условиях. Со стороны такое поведение действительно может представляться чредою отступничества, но в действительности это просто миссионерские будни.

В одной из работ Владимира Соловьева есть замечательная притча. Суть ее такова: сошли на землю двое святых. Один — святитель Николай, другой — мученик Киприан. Ходят они по русской земле и высматривают, как мужикам жизнь дается: тяжело аль нет? Ну, извечный русский вопрос: кому на Руси жить хорошо? Увидели, что у мужика телега застряла в грязи. Святитель Николай говорит: “Давай поможем мужику, а?”. Киприан отвечает: “Не могу, на мне белоснежная хламида, мне ее сам Христос дал”. “Ну, как знаешь”, — сказал Николай и в самую грязь залез. Идут они назад к Райским Вратам, а апостол Петр (“Привратник Христов”) и спрашивает: “А чегой-то ты, Николай, такой замаранный?”. Святитель Николай отвечает: “Да вот, пришлось мужику помочь телегу из грязи вынуть. Ну и тово…”. Тогда сурово посмотрел апостол Петр на мученика Киприана и спросил: “А ты? Почему такой чистенький?”.

Жизнь всегда сложнее, чем кажется, — она не есть красиво раскрашенная лубочная картинка. Этого нельзя забывать. К сожалению, многие православные оказались не готовыми к вызову, который нам предъявили сектанты. Мы разучились решать свои проблемы именно христианскими церковными средствами и ищем мирские ответы на духовные вопросы. Но мир, погрязший в собственных противоречиях и проблемах, едва ли сможет помочь нам.

Необходимо возродить знание о еретиках “трех чинов”. Восстановить порядок их чиноприсоединения. Дать поручение Литургической комиссии упорядочить тексты чиноприсоединений (с учетом новых ересей и заблуждений). А то скоро начнем исповедь на детекторе лжи принимать, а инженер-психолог-пастырь будет через компьютер епитимии назначать. Уже сейчас известны случаи, когда мирянин, “доктор антисектантских наук”, “профессор”, на ковер к себе архиерея вызывал и отчитывал, как алтарного служку. Наши интеллигенты любят всех и вся поучать. Последствия их экспериментов в области политэкономии мы все до сих пор пожинаем. Не хватало, чтобы и в Церкви дух интеллектуальной беспоповщины начал устанавливать свои порядки, каких не было вчера и третьего дня .

Да, русский человек осознает свой путь как проходящий через мир общечеловеческих ценностей, но для русского патриота, в отличие от русского интеллигента, он лежит не через Европу, Израиль и Америку, а через нашу собственную национальную самобытность. О которой православный архиерей, без сомнения, имеет больше представления, чем наукообразный “служка” с дипломом от “нового мышления” и во имя “нового порядка”. И как здесь не вспомнить слова Писания о проповедуемой премудрости Божией, сокровенной, которую предназначил Бог прежде веков к славе нашей, которую никто из властей века сего не познал.

Повторю: нельзя бороться с сектантами нехристианскими методами, как делают это некоторые миссионеры. Такие миссионеры отодвигают в сторону Библию и берут в руки Гражданский или Уголовный кодекс. Они занимаются только сбором компромата на руководителей сект и на рядовых сектантов. Что можно сказать об этом? Их изыскания, с религиозной точки зрения, заведомо бесполезны, их деятельность на руку противникам Православия.

Такие “миссионеры” напрочь отказываются от любых встреч и контактов с сектантами и занимаются только кабинетными баталиями. Они забывают, что еретиков отвращаться можно “после первого и второго вразумления” (Тит. 3, 10). А если и соглашаются на встречу с сектантами, то делают это с единственной целью — пополнить свой компромат на них. Они глухи к евангельскому призыву: “идите по всему миру и проповедуйте Евангелие всей твари” (Мк. 16, 15). А возможно, что они и не могут благовествовать, ведь Писание учит нас: “Ибо от избытка сердца говорят уста” (Мф.12, 34). Но не могучи благовествовать сами, они мешают другим и, похоже, делают сие по злобе, соединенной с завистью. Такая их позиция называется св. Иоанном Златоустом сатанинской, дьявольской и бесчеловечной. Сторонники этой позиции забывают о том, что 90% сектантов в России — это бывшие православные, русские люди, которые по неведению оставили святую веру наших отцов. И наша задача — вернуть их во что бы то ни стало. Нельзя же, как слепые кроты в норах, кроме своих новомодных концепций, гипотез и галлюцинаций, не видеть ничего! Не свойствен русскому характеру такой “сумрачный гений”. Так и просятся на язык слова великого Гёте:

Еще ль в тюрьме останусь я?

Нора проклятая моя!

Здесь солнца луч в цветном окне

Едва-едва мелькает мне;

На полках книги по стенам

До сводов комнаты моей, —

Они лежат и здесь и там,

Добыча пыли, снедь червей*.

Мрачное впечатление производят эти книжные богословы, создавшие каждый свое собственное “православие” с надписью на сердце “посторонним вход запрещен”. Неофиты, вчера еще пришедшие в Церковь, уже стремятся Ее спасать, забывая главное — в Церкви надо спасаться; не Ее учить, а в Ней учиться. Каждый такой “младостарец” мнит себя “Великим Инквизитором”, и не дай Бог попасть в сферу его неприязни.

Ап. Павел писал: “Для меня очень мало значит, как судите обо мне вы или как судят другие люди; я и сам не сужу о себе” (1 Кор. 4, 3). А и действительно, зачем обращать внимание на то, что неизбежно должно произойти в жизни каждого верующего человека, человека, стремящегося к благочестию. Поясню последнюю фразу: “…стремящегося к благочестию”. Благочестивым себя не считаю, да и назови я себя таковым, то оказался бы и лжецом. Сказано: “Если говорим, что не имеем греха, — обманываем самих себя, и истины нет в нас” (1 Ин.1, 8). Но гонениям и преследованиям подвергаются не только благочестивые, но даже и те, которые вознамерились стать таковыми. Сказано: “Да и все, желающие жить благочестиво во Христе Иисусе, будут гонимы. Злые же люди и обманщики будут преуспевать во зле, вводя в заблуждение и заблуждаясь” (2 Тим. 3, 12—13). Оказывается, что злые обманщики будут выступать даже против намерения хотя бы приблизиться к благочестию веры. А те, которые прорвутся и подлинно станут благочестивыми во Христе, могут быть и убиты!

Хитрые бестии, одни из них загоняют нашу молодежь в секты, а другие всё делают для того, чтобы не вывести их оттуда, кричат: “Не трогайте их, они и так уже погибшие, как бы остальных с пути не сбили”.

Молодой человек Кирилл Ш. Попал через свою бабушку в двенадцать лет в секту харизматиков. Родители ребенка не на шутку всполошились. Они стали водить его к разным священникам. Чего только не наслушался Кирилл. Одни говорили ему, что он “продался американцам”, другие обзывали Иудой. Подросток требовал, чтобы ему наконец-то из Библии показали, в чем он не прав. Так продолжалось до тех пор, пока он не был приведен матерью в Центр реабилитации на Ордынке. Здесь с ним беседовали по Писанию. И после трех-четырех бесед он согласился больше не ходить в секту и перейти в Православие.

Несколько лет назад мне удалось организовать поездку семидесяти кришнаитов в Московскую духовную академию. В актовом зале для них провел беседу проф. Осипов А. И. После беседы кришнаиты буквально засыпали профессора вопросами. Вскоре некоторые из них оставили секту и перешли в Православие.

Здесь мне хочется привести отрывок из письма, полученного на мой адрес от рабы Божией Т.: “…Вспоминали мы с Ильей (Илья – сын Татьяны) его чудесное возвращение из тьмы египетской в землю обетованную, а он мне и говорит: “А интересно, где бы ты сама сейчас была, если б не отец Даниил Сысоев, который когда-то пришел в кинотеатр “Байкал” на собрание Московской церкви Христа увещевать еретиков?”. И действительно, я тогда ничего не понимала, как ежик в тумане ходила. Запросто могла бы в их секту загреметь. А тогда смотрю: средь толпы молодых энергичных людей в галстуках, как одинокий тополь в лопухах, стоит молоденький длинноволосый священник (это я думала, что священник, а он тогда еще дьяконом был) наперевес с тяжеленной Библией в плюшевом чехольчике (у сектантов-то книжечки все же, по большей части, меньшего формата). Очень сильное впечатление он на меня произвел. Не словами — он ответил на мой вопрос очень коротко и как-то просто, примерно как Филипп Нафанаилу: “Пойди и посмотри”. Меня поразило то, как он был уверен и спокоен, несмотря на то, что их было море, а он один. Он совершенно не боялся их вопросов, так парировал их выпады, что они разили самих нападающих. Молодые и энергичные волнами откатывались от него, о. Даниил стоял как скала! Вот уж воистину — он говорил с ними как власть имеющий. Это было так наглядно: с кем правда. Думаю, что не одна я после этой встречи пошла в православный храм.

Самое интересное, что примерно через год я его встретила на Крутицком подворье, где он по благословению владыки Арсения читал лекции по Священному Писанию реабилитируемым сектантам, а Вы туда как раз направили моего Илью — под крыло игумена Иоанна”.

Хорошее воздействие на сектантов оказывают ранние работы проф. Дворкина, книги Андрея Кураева, иереев Даниила Сысоева и Игоря Ефимова. Последняя книга Дворкина по церковной истории — удачный апологетический труд, раскрывающий проблемы разных религиозных течений в историческом разрезе. Богат и интересен информационный материал Понкина И. В., собранный и обобщенный в разных книгах, компакт-дисках и дискетах, Но при этом катастрофически мало отечественных авторов, пишущих на тему иностранной сектантской и инославной агрессии.

Каждая встреча с неправославными, которую удается организовать и которая заканчивается беседой о Православии, не остается, как правило, без результатов.

Видно, кому-то подобная активность не по душе.

Так кому же?

Уже двести лет российская интеллигенция является авангардом идей масонства в нашей стране. В. Ф. Иванов писал в эмиграции: “Нас намеренно разделяют, мы находимся в чужих руках, мы находимся под чужим влиянием! Все несчастия России в том, что свыше двух последних столетий она делала чужое дело !”*. Теперь, когда новый виток демократических (читай: масонских) реформ тяжелой петлей сжимается вокруг наших национальных интересов, как никогда актуальными становятся следующие слова Федора Достоевского: “Русский народ не из одного только утилитаризма принял Петровскую реформу… Ведь мы разом устремились тогда к самому жизненному воссоединению, к единению всечеловеческому. Мы не враждебно, а дружественно приняли в душу нашу гений чужих наций, всех вместе, не делая преимущественных племенных различий, умея инстинктом, с первого шага различать, снимать противоречия, извинять и примирять различия, и тем уже высказали готовность и наклонность нашу, нам самим только что объявившуюся и сказавшуюся, ко всеобщему человеческому воссоединению со всеми племенами великого Арийского рода. Да, назначение русского человека есть бесспорно всеевропейское и всемирное”**. Наша великая духовная, национальная и историческая миссия — привести ко Христу не только народы Востока, но и Запада. Сама наша географическая сочлененность между Азией и Европой обозначила диапазон нашего свидетельства об истинах Православия. Отказ от подобной цели и задачи граничил бы с национальным самоотречением. И имя подобному самоотречению было бы одно — отступничество (апостасия).

Св. Иоанн Златоуст, рассуждая о православных и сектантах, утверждает: “И не говори мне таких бессердечных слов: “Что мне заботиться? У меня нет с ним ничего общего”. У нас нет ничего общего только с дьяволом, со всеми же людьми мы имеем очень много общего. Они имеют одну и ту же с нами природу, населяют одну и ту же землю, питаются одной и той же пищей, имеют Одного и Того же Владыку, получили одни и те же законы, призываются к тому же самому добру, как и мы. Не будем поэтому говорить, что у нас нет с ними ничего общего, потому что это голос сатанинский, дьявольское бесчеловечие. Не станем же говорить этого и покажем подобающую братьям заботливость. А я обещаю со всей уверенностью и ручаюсь всем вам, что если все вы захотите разделить между собою заботу о спасении обитающих в городе, то последний скоро исправится весь... Разделим между собою заботу о спасении наших братьев. Достаточно одного человека, воспламененного ревностью, чтобы исправить весь народ. И когда налицо не один, не два и не три, а такое множество могущих принять на себя заботу о нерадивых, то не по чему иному, как по нашей лишь беспечности, а отнюдь не по слабости, многие погибают и падают духом. Не безрассудно ли, на самом деле, что если мы увидим драку на площади, то бежим и мирим дерущихся, — да что я говорю — драку? Если увидим, что упал осел, то все спешим протянуть руку, чтобы поднять его на ноги; а о гибнущих братьях не заботимся? Хулящий святую веру — тот же упавший осел; подойди же, подними его и словом, и делом, и кротостью, и силою; пусть разнообразно будет лекарство. И если мы устроим так свои дела, будем искать спасения и ближним, то вскоре станем желанными и любимыми и для самих тех, кто получает исправление”*. Чего или кого нам позволительно бояться, имея столь великое призвание. Не отступать мы призваны перед сектантской и инославной религиозной экспансией, а поглотить ее здоровым славянским религиозным самосознанием. А сил-то хватит! Атеистическую ересь и ту переварили, а что там секты! В каждой секте в России православный миссионер вдвое сильнее против заезжего иностранного проповедника. Мы на своей земле, а он на чужой, он среди чужих даже на своем собрании, а мы среди своих, хотя и ушедших от нас. Поэтому предательским и трусливым выглядит призыв “не общаться с сектантами, не входить с ними ни в какие контакты”. Похоже, какой-то заезжий провокатор и нашептал эту пораженческую стратегию ведения миссионерской работы на территории нашей страны.

Итак, св. Иоанн Златоуст увещевает нас быть заботливыми братьями для тех, кто заблудился. Конечно, мы не можем общаться с ними в молитвах, таинствах и обрядах, но свидетельствовать им о Православии мы обязаны. Ап. Павел учит: “Если же кто не послушает слова нашего в сем послании, того имейте на замечании и не сообщайтесь с ним, чтобы устыдить его. Но не считайте его за врага, а вразумляйте, как брата” (2 Фес. 3, 14—15).

Определение Архиерейского Собора Русской Православной Церкви “О псевдохристианских сектах, неоязычестве и оккультизме” (декабрь 1994 г.), в частности, уточняет: “В то же время Архиерейский Собор призывает всех верных чад Русской Православной Церкви широко проповедовать Евангелие Господа нашего Иисуса Христа, создавать катехизические школы, разъяснять людям пагубность лжеучений, помогать тем, кто временно оступился, поддавшись пропаганде сектантских проповедников. Однако противостояние ложным взглядам не должно сопровождаться нетерпимым отношением к самим носителям несовместимых с христианством учений... Мы призываем всех членов Церкви молиться о просвещении одержимых ложными учениями и твердо хранить переданное нам, “отвращаясь негодного пустословия и прекословий лжеименного знания” (1 Тим. 6, 20)”.

Участие в патриотических мероприятиях я всегда рассматривал и рассматриваю как часть исполнения моего священнического долга. И даже не собираюсь обсуждать эту тему, которая так будоражит любопытство представителей “желтой” прессы и некоторых собратьев клерикалов, почитающих любовь к Отечеству чуть ли не ересью.

Конечно, общаться с сектантами непросто. Но другого пути привести заблудших братьев в церковную ограду, как только общаясь с ними, просто нет. Меня утешают слова апостола Павла, который говорит: “Я желал бы сам быть отлученным от Христа за братьев моих, родных мне по плоти” (Рим. 9, 3). То есть он сам был готов находиться в аду, только бы быть уверенным, что сродники его спаслись. А современные религиозные эгоисты и эстеты религиозной нетерпимости готовы сотни тысяч россиян отправить в ад. Они рады за себя, довольны собою, так и говорят: “я богат, разбогател и ни в чём не имею нужды”. Но над ними уже звучит Божеский приговор-диагноз: “а не знаешь, что ты несчастен, и жалок, и нищ, и слеп, и наг” (Отк. 3, 17).

О себе скажу одно: я не борюсь с сектантами. Я борюсь за их бессмертные души. И стремлюсь привести их ко Христу, к Тому Христу, Который однажды сказал: “…Я создам Церковь Мою, и врата ада не одолеют ее” (Мф. 16, 18). Сызмальства этой церковью для меня является Русская Православная Церковь. Сидя у покойной бабки моей на закорках, я выучил “Отче наш”, “Богородицу” и “Символ Веры”.

В нравственном смысле сектанты порою стоят намного выше неумеренных ревнителей отеческих преданий. Многие из обвинений, которые те возводят на еретиков, можно использовать против них самих. О подобных им сказано в Евангелии: “Горе вам, книжники и фарисеи, лицемеры, что затворяете Царство Небесное человекам; ибо сами не входите и хотящих войти не допускаете” (Мф. 23, 13).

Перед православной миссией сегодня стоит немало сложных внутренних задач. Необходимо преодолеть разобщение разрозненных миссионерских инициатив, добиться большей самостоятельности для миссионерских программ, братств и “миссионерских приходов” в епархиальном масштабе, реанимировать институт епархиальных и синодальных миссионеров, обеспечив его материальную независимость.

Конечно, ошибки бывают у каждого миссионера. Да просто у каждого христианина, кто хоть что-нибудь делает. Но ошибки — не повод для того, чтобы прекратить начатое дело. Опыт приходит с годами. За первые десять лет миссионерства мне удалось присоединить к Православию всего десять человек. Затем их стало гораздо больше — сотни, тысячи… В последние два года я лично не присоединил ни одного человека. Просто помогаю другим, насколько хватает сил, здоровья, терпения… И выполняю при этом роль громоотвода. Что до себя, одно могу сказать. Последние полтора-два года у меня один библейский девиз, известное присловие: “...врач! исцели Самого Себя” (Лк. 4, 23). Вроде получается…

Вячеслав Морозов • Адмирал ФСБ. Документальный роман (окончание) (Наш современник N4 2004)

Вячеслав Морозов

АДМИРАЛ ФСБ

Документальный роман

Глава 7

ТИХИЙ ОКЕАН

Путь на мостик не бывает гладким,

И нельзя построить по прямой

Курс от первой штурманской прокладки

До последней мили за кормой.

Игорь Пантюхов. Капитаны

Будущий адмирал, а тогда капитан 2-го ранга, Александр Васильевич Колчак писал в декабре 1907 года после неудачной русско-японской войны, размышляя о программе военно-морского строительства: “Мировое значение моря как совокупности удобнейших и выгоднейших путей сообщения получает исключительную важность во время войны. Водное пространство моря с этой точки зрения можно рассматривать как развитую до пределов сеть железных дорог ( не забудем, что перед войной закончилось строительство Транссибирской магистрали – на протяжении нескольких лет это была “тема дня”. – В. М. ), получающих с момента объявления войны желаемое стратегическое значение. …Значение сообщения и транспорта слишком понятно, чтобы стоило о нём говорить далее”.

Поражение в войне – горе горькое, но ещё не беда. Беда – когда в стране Смута!.. Человек с сильной волей, огромного личного мужества, бесконечно преданный флоту и России, Колчак верил, что слава русского флота возродится и ещё не раз эхом прокатится над Мировым океаном. Мало того, он заявил: “Я беру на себя смелость разобрать по возможности беспристрастно основные вопросы: для чего России необходима морская сила и что такое эта сила, или точнее, в чём эта сила выражается”. Тогда ему исполнилось всего 34 года.

Другой талантливый русский военачальник, тоже с трагической судьбой – Верховный главнокомандующий русской армии, из простых казаков, генерал Лавр Георгиевич Корнилов , десять лет спустя, выступая на Государственном совещании в Москве, ещё не преданный масонами и политиками и – Бог знает, насколько глубоко и искренне – веривший в идеалы Февральской буржуазной революции, говорил о насущнейших нуждах армии: “В наследие от старого режима свободная Россия получила армию, в организации которой, конечно, были крупные недочёты. Но тем не менее эта армия была боеспособной, стойкой и готовой к самопожертвованиям. Целым рядом законодательных мер, проведённых после переворота людьми, чуждыми духу и пониманию армии, эта армия была превращена в безумнейшую толпу, дорожащую исключительно собственной жизнью.

…Необходимо поднять престиж офицеров. Офицерский корпус, доблестно сражавшийся за всё время войны, в громадном большинстве сразу ставший на сторону революции и оставшийся верным её делу, и теперь должен быть вознаграждён нравственно за все понесённые им, не по его вине, унижения и за систематические издевательства. (Возгласы: — Правильно!) Должно быть улучшено материальное положение офицеров, их семей, вдов и сирот павших героев, причём справедливо отметить, что это чуть ли не единственная корпорация в России, которая до сих пор не заикнулась о своих нуждах, которая не требовала улучшения своего материального положения. А каково это положение, показывает недавний пример того прапорщика, который был поднят на улице Петрограда, упавшего от истощения сил, вследствие голода, за неимением средств”.

Это была присказка, уважаемый читатель … Надеюсь, понятная.

Генерал-полковник Алексей Алексеевич Моляков:

Я был начальником военной контрразведки России, когда на Дальнем Востоке случилась трагедия: погиб начальник Особого отдела Н. В. Егоркин. Встал вопрос – кем его заменить. Я предложил кандидатуру Угрюмова.

После бесед с руководством относительно его кандидатуры было принято однозначное решение: на Тихоокеанский флот назначить его в качестве руководителя военной контрразведки флота. Там и театр военных действий уже побольше, и количественный состав, и масштабы другие.

Мне довелось выехать туда, на ТОФ, и представить его оперативному составу. Полетели мы вместе с министром В. П. Баранниковым и группой лиц – по просьбе Германа Алексеевича, чтобы определиться: в каком состоянии находится хозяйство, которое он принимает. Наша комиссия проработала две недели и сделала соответствующие выводы.

Генерал-лейтенант Владимир Иванович Петрищев:

Мы инспектировали Управление Особых отделов Тихоокеанского флота, побывали везде, всё увидели своими глазами. На разбор специально прилетел министр Баранников. Такое случилось впервые, чтоб министр прилетел ознакомиться с положением Особого отдела, до этого, как максимум, он инспектировал территориальные Управления Особых отделов.

Впечатление было тягостным. Москва словно запамятовала, что есть такой стратегически важный регион России, как Приморье. Финансирование и снабжение – неполное и эпизодическое, элементарные хозяйственные вопросы по обустройству быта офицеров и мичманов надо было Егоркину решать каждый Божий день – и даже эти крохи вымаливать и выдирать!.. И в этой тяжелейшей обстановке он сумел сохранить оперативное ядро и работать результативно. Кто это нынче оценит!.. Я постарался всё изложить объективно. Простой пример – нет форменной одежды, на службу приходят в чём попало, про форму забыли. Когда я докладывал об этом, кто-то с трибуны бросил фразу: “А они тут в плавках на работу не ходят?”.

Герман Алексеевич правильно поступил, попросив нас приехать с проверкой. Одно дело, когда он сам будет мотаться по объектам и изучать – на это потребуется полгода, если не больше, другое дело – когда приедет квалифицированная бригада, всё проверит и разложит по полочкам, нарисует объективную картину и даст рекомендации – где, что и как исправлять. И третье – Центр будет знать его “стартовый капитал” в этом регионе, чтобы затем иметь возможность сравнить – дело пошло на поправку или стало ещё хуже.

Месяцев через десять мы приехали в меньшем составе, чтобы проверить, какие произошли изменения и в какую сторону. В докладе я прямо написал: “Сегодня мы приехали совершенно в другой отдел”. Меньше чем за год Герман Алексеевич кардинально изменил ситуацию. Укрепил кадры, повысил дисциплину, ответственность и, естественно, результативность работы. Для нас даже важен был не сам результат – результаты всегда будут, если работа отлажена, нам важно было увидеть — переломилась ли общая обстановка, повысилась ли управляемость людьми. Всё это было налицо. Тогда царила пассивность и безысходность, а сейчас мы увидели, что у людей глаза загорелись.

Алексей Алексеевич Моляков:

А время-то, помните, какое было!.. Отношение к органам госбезопасности сделалось негативным задолго до августа 91-го года. Полагали почему-то, что деятельность органов на протяжении советского периода была только репрессивной… И в это нелегкое для нас время у Германа Алексеевича открылся талант: наладить тот уровень работы, при котором бы коллектив стал более работоспособным и давал ощутимые положительные результаты. Задачи видоизменялись, но по существу оставались прежними. И страна, и оборонный комплекс, и Вооруженные силы нуждались в надежной контрразведывательной защите. Нельзя было терять из виду устремлений спецслужб противников и к Военно-Морскому флоту, и в целом к Вооруженным силам, и к государству. Наивно было бы полагать, что мы, спецслужбы разных государств, стали “братьями” только потому, что наши президенты называют друг друга на “ты”.

А задачи перед Германом Алексеевичем были поставлены очень жёсткие, с учетом сложности обстановки на Дальневосточном театре военных действий. Хозяйство, которое он принял, в целом было в рабочем состоянии. Как в любом коллективе, там были передовики, середнячки, были и отстающие, но в целом сохранилось работоспособное ядро. В этом мы убедились в ходе проверки перед вступлением Угрюмова в должность.

Автор: Ещё бы не помнить, какое для российских спецслужб это было время, и, помимо прочего, огромную статью – на три номера! – в “Известиях” неугомонной искательницы “правды” Евгении Альбац , автора книги с красноречивым названием “Мина замедленного действия. Политический портрет КГБ”. Заголовок статьи кричащ, суров и требователен: “Лубянка”: будет ли этому конец?” Как всегда, сердечного жару журналистке не занимать; как сказал в своё время Лев Толстой: “Не могу молчать!” — так и она садится за чистый лист бумаги, когда сердцу уже тесно и тревожно в груди… В её понимании Комитет государственной безопасности, то бишь “Лубянка”, “является тем, чем была до августа девяносто первого и осталась сейчас – политической полицией. Масштабы не те, энтузиазм — не тот, суть та же, что и была все 75 лет существования КГБ. Но самое главное – ради чего автор и пустилась в реминисценции событий последних двух лет – ничего другого после тех косметических реформ, кои были произведены в КГБ, и ждать было нельзя. /…/

Более того: эти два года показали, что для такой структуры, как КГБ, для того чтобы она могла функционировать именно как политическая полиция и отравлять жизнь обществу, не так уж важна и форма государственного устройства. /…/

Система госбезопасности порочна в своей основе. И потому простому реформированию, бумажному обновлению – не поддаётся. И не поддастся. /…/

КГБ был востребован в самой отвратительной своей ипостаси – в сфере подслушивания и подглядывания за политическими противниками. Это очень опасные игры”.

Благородный гнев сопровождает каждую строчку этого печатного труда. “Ну, поганцы эти лубянцы! – думал, наверное, читатель “Известий”, разворачивая очередной номер с продолжением. — Это ж до какой истерики даму довели!..” В это время ходил в народе анекдот: по сообщению ИТАР—ТАСС, в домашней библиотеке президента случился пожар; обе книги сгорели. Одну он даже не успел раскрасить. Может быть, поэтому Борис Николаевич, почувствовав книжный голод, набросился на “Известия” и… наткнулся на гневный вопрос журналистки: “Доколе?!” Во всяком случае, государственный документ, подписанный им, кое-где прямо-таки калькирует мысли и фразы из упомянутой статьи. Верх иезуитства – это, конечно, дата его подписания: наутро после Дня работников госбезопасности. Вместо огуречного рассола, понимашь…

У к а з

Президента Российской Федерации

Об упразднении Министерства безопасности Российской Федерации

и создании Федеральной службы контрразведки Российской Федерации

Система органов ВЧК-ОГПУ-НКВД-НКГБ-МГБ-КГБ-МБ оказалась нереформируемой. Предпринимаемые в последние годы попытки реорганизации носили в основном внешний, косметический характер. К настоящему времени стратегическая концепция обеспечения государственной безопасности России у Министерства безопасности Российской Федерации отсутствует. Контрразведывательная работа ослаблена. Система политического сыска законсервирована и легко может быть воссоздана.

На фоне происходящих в России демократических, конституционных преобразований существующая система обеспечения государственной безопасности Российской Федерации изжила себя, неэффективна, обременительна для государственного бюджета, является сдерживающим фактором проведения политических и экономических реформ.

С целью создания надёжной системы государственной безопасности Российской Федерации постановляю :

1.   Упразднить Министерство безопасности Российской Федерации.

2.   Создать Федеральную службу контрразведки Российской Федерации.

3.   Установить, что Федеральную службу контрразведки Российской Федерации возглавляет директор в ранге министра Российской Федерации и что он подчинён непосредственно Президенту Российской Федерации. Назначить Голушко Н. М. директором Федеральной службы контрразведки Российской Федерации.

4.   Директору Федеральной службы контрразведки Российской Федерации Голушко Н. М. в двухнедельный срок разработать и представить на утверждение Президенту Российской Федерации Положение о Федеральной службе контрразведки Российской Федерации.

5.   Установить, что сотрудники Министерства безопасности Российской Федерации и подведомственных ему органов и организаций считаются временно проходящими службу в Федеральной службе контрразведки Российской Федерации до прохождения ими аттестации, необходимой для зачисления в штаты Федеральной службы контрразведки Российской Федерации.

6.   Настоящий Указ вступает в силу с момента подписания.

Президент Российской Федерации

Б. Ельцин

Москва, Кремль.

21 декабря 1993 года.

Автор: Как сообщили те же “Известия” от 24 декабря, “указ был спешно подготовлен без участия Совета безопасности страны”. Двум напористым корреспондентам этой газеты начальник Центра общественных связей Алексей Кондауров ответил, что есть решение пока не комментировать новость в средствах массовой информации. Спустя несколько лет Станислав Лекарев и Анатолий Судоплатов всё-таки прокомментировали решение первого российского президента в открытой печати (“Независимое военное обозрение”, № 9, 2003).

“В эпоху Ельцина формально многое изменилось, но по существу Вооружённые силы, органы госбезопасности и охраны общественного порядка, так же, как и МИД, по-прежнему в рамках “одной из самых демократических Конституций” оказались выведенными из-под общественного контроля и стали важнейшим инструментом и гарантом обеспечения незыблемости режима личной власти. Реформы 1990-х годов как в армии, так и в органах безопасности и МВД, которые проводились под лозунгом демократических преобразований, преследовали очевидную цель – минимизировать исходившую от них потенциальную угрозу”.

А “неэффективная и обременительная для государственного бюджета” служба тем временем успешно провела операцию “Набат” – по освобождению ростовских школьников, которых четверо бандитов загнали в вертолёт Ми-8МТ и взяли курс на Махачкалу. Подполковник Валентин Падалка и капитан Владимир Степанов добровольно вызвались стать заложниками и лететь на захваченном бандитами вертолёте. Четверо суток экипаж не покидал пилотских кресел. Столько же времени не спали уже “реформированные эмбэшники”, но ещё не прошедшие аттестацию… Руслан Имранович Хасбулатов, в то время – верная президентская опора, на встрече в одном из посольств самолично дал всем работникам госбезопасности “аттестацию”: “А из этих – кто сколько прослужил, столько и будет сидеть…” Герману Угрюмову, согласно этому заявлению государственного мужа, “светило” париться на нарах, как минимум, 18 лет. Хасбулатов уложился почти в афоризм, но прямо по тексту чувствуется, что сказать хотел больше: ужо вам, скуратовы, шакловитые и ромодановские!

Что же касается этих и КГБ как организации, то бывший шеф ЦРУ Аллен Уэлш Даллес , как и Евгения Альбац, не любивший это учреждение, со своей точки зрения профессионала-противника всё-таки обозначает спектр его деятельности шире, чем просто “политическая полиция” — и тут ему доверия больше, чем вздорной журналистке: “Это – многоцелевая, универсальная секретная организация, которая, судя по последним данным, способна выполнить, можно сказать, любое задание кремлёвского руководства. Она – больше, нежели секретная полицейская организация, мощнее, чем разведка и контрразведка, вместе взятые. Она – инструмент подрывной деятельности, манипуляций и насилия, тайного вмешательства в дела других стран. Она – агрессивный механизм советских амбиций в “холодной войне”.

Приятно знать, будучи гражданином России, что тебя зищищают такие парни, заслужившие столь высокую и злобную оценку от профессионала высокого класса, каковым был Аллен Даллес.

Госсекретарь США Дж. Бейкер, уже после развала Советского Союза, заявил уже без обиняков и какой-то там “дипломатии” в отношении к “новой”, “демократической” России: “Мы истратили триллионы долларов за сорок лет, чтобы оформить победную войну в СССР”. Джордж Буш-старший, тогдашний президент США, публично заявил, что приход к власти Бориса Ельцина — это “наша победа — победа ЦРУ”. Тогдашний директор ЦРУ Р. Гейтс, попирая ногами брусчатку Красной площади, с улыбкой заявил корреспонденту агентства Би-би-си: “Тут, на Красной площади, подле Кремля и Мавзолея, совершаю я одиночный парад своей победы…”.

И это – можно забыть? Даже ради политическо-дипломатических выгод? Да ни за что!

Олег Иванович Пил-ов:

Капитан 1-го ранга В. А. Попов рассказывал такую историю. Предшественник Угрюмова пользовался у подчинённых большим авторитетом, и, естественно, личный состав Управления контрразведки вначале настороженно воспринял его назначение: каким окажется новый начальник?.. На первом совещании Угрюмов сказал: “Понимаю, что вы скорбите об утрате. Николая Васильевича уже не вернуть, поэтому давайте считаться с действительностью. Отныне вами руковожу я”. И этим сразу снял напряжение. И началась работа.

Владимир Владимирович Прядко:

Мой дядька, заслуженный военный строитель, с детства внушил мне такую мысль: плох тот начальник, который не занимается строительством. Вот по части стройки Герман Алексеевич стал моим учителем. Впрочем, не только по части стройки, он стал просто моим хорошим учителем.

Я только снял погоны – уволился из ВМФ, и с Сергеем Николаевичем Пилипенко, тоже бывшим морским офицером, мы организовали строительную компанию. Герман Алексеевич нас подключил к своей идее. Что восхищало в нём – это то, что к строительству он относился по-хозяйски. Приезжал на стройку – преображался, потому что он любил созидать.

Пример: чтобы возвести фундамент, нужно круглосуточное бетонирование, чтобы бетон схватился равномерно. И так – трое суток подряд. Он приехал ночью (ноябрь на дворе, холодно, надо успеть до первого снега) и говорит водителю: “Открывай багажник!” Вынимает ящик водки, закуску: “Ну-ка, мужики, согрелись!” Работали пятьдесят человек. У работяг душа отзывчивая: ночь, холод, работа тяжёлая – а тут адмирал приезжает с “сугревом”, говорит с ними, как с равными. До сих пор и рабочие, и прорабы с влажными глазами вспоминают про такие случаи.

Олег Иванович Пил-ов:

Другой случай: у прораба, Сергея Борисовича Рыжковского, на стройке день рождения. Накрыли стол, а тут Герман Алексеевич.

— Что за разгуляй?

— День рождения мастера. Подойдите к столу, они вас уважают, просят.

— Ладно, пяток минут побуду с вами.

Просидел два часа. Песни пели, он стихи читал, фокусы на картах показывал. Устроил конкурс: кто больше песен знает – моряки или строители. Начальник участка Остапенко проиграл ему бутылку “Смирновской” – побежал за ней. Шутки, веселье. Словом, создал такую атмосферу тёплую – люди отдохнули.

Своим обаянием он располагал к себе, поднимал дух, и люди после этого готовы были работать сколько потребуется. Был у нас каменщик, лезгин Алик по кличке Черкес – мастер на все руки. С ним он за руку здоровался, мастеров в любом деле уважал. Однажды приехал, поговорил о деле, потом прорабу и Алику:

— Через два часа я заеду за вами. Будьте готовы по “схеме № 8”, — что означало поездку на его служебную дачу. Сам закупил всё, что надо для застолья, забрал их и увёз, чтобы они отдохнули. Надо ли говорить, что этот знак внимания они запомнили на всю жизнь?..

Владимир Иванович Петрищев:

В то время я был в ранге заместителя начальника Инспекторского управления МБ РФ. Приезжал с проверками на Дальний Восток и могу сказать, что Угрюмов был не только хорошим оперативником-контрразведчиком, но и прекрасным хозяйственником. Это в нём, как уже говорил, я отметил еще в Баку. Он во Владивостоке впервые – других подобных примеров не было! – нашёл путь облегчения острейшего жилищного вопроса. Ведь Особые отделы всегда были на обеспечении в войсках, рассчитывались между собой финорганы КГБ и Министерства обороны. А тут издали три приказа: приказ Министра обороны, Главкома Внутренних войск и директора МБ (или тогда уже ФСК – я сам путаюсь с этими реорганизациями!..): мол, чтобы получить жильё, платите денежки, господа офицеры, голубые князья… А откуда у “господ офицеров” деньги?! Семьи кормить многим не на что! Мне давали в год одну-две, в лучшем случае три квартиры – на всю военную контрразведку России. На всю! А у меня – сотни, сотни бесквартирных!..

А отсутствие жилья в то смутное время вылилось в то, что офицеры сразу перестали воспринимать назначения: лучше я здесь буду старшим опером, чем куда-то поеду начальником!

Ну и как мне его не понять?..

Владимир Владимирович Прядко:

Забегу вперед. Когда первый дом был достроен, Герман Алексеевич уже работал в Москве. Я приехал к нему на Лубянку и специально привез с собой фотографию этого дома в рамочке. И он сказал:

— Володя, это моя гордость. Это будет стоять у меня в кабинете.

56 семей при нём получили квартиры. При этом Управление контрразведки не потратило ни копейки бюджетных денег! Его схема мне показалась вначале несколько авантюрной. Да, в общем, она и была такой. Он любил авантюрные моменты. И для меня это была авантюра, но он смог убедить меня, обаять в первую очередь. Хлопнет по плечу – и что-нибудь из Вергилия: “Мужайся, юноша, так достигают звёзд!” Я согласился, хотя залогом служили лишь его авторитет и слова “По рукам!”.

А у нас в фирме в то время денег – ни копейки: только организовались, начали развиваться. И я начал колебаться. После рукобитья проходит три дня – звонок!

Олег Иванович Пил-ов:

Звонит:

— Договор готов?

— Какой договор?.. А-а, понял! – Не ожидали от него такой оперативности контроля. А у него так было: раз что-то сказал, пообещал хотя бы мимоходом — значит, дал слово офицера.

Всё, я пригласил юристов, составили договор. Рассматривали все юридические тонкости договора примерно неделю. Как помню, 17 ноября 1994 года мы его подписали: “Договор на строительство группы жилых домов по ул. Некрасовской в г. Владивостоке”.

Но не надо думать, что Угрюмов занимался только стройкой: оперативная работа не шла, а кипела. Успех в строительстве у него совпал с успехом в службе. Начальник отдела по борьбе с организованной преступностью и контрабандой Брязгунов Виталий Викторович в ходе оперативной разработки сумел взять с поличным на границе с КНДР наркоторговцев. По тому времени это была самая крупная партия героина, перехваченная с наркокурьерами. 8,7 килограмма чистой отравы!

Для проведения операции требовались большие деньги, чтобы показать корейцам готовность заплатить за “товар”. Деньги громадные. Вышли на Черномырдина. Но он выделил недостаточную сумму. Ладно, выкрутились. Сделали элементарную подставу и взяли преступников с поличным. Государственные деньги, отпущенные на операцию, до копейки вернули.

Капитан 1-го ранга Владимир Мирсаитович Гайн-ов:

Что происходило на ТОФе до приезда Германа Алексеевича? То же, что и в стране. Царила во всём разруха. Я тогда работал в должности оперуполномоченного в информационно-аналитическом подразделении, был капитаном 3-го ранга. Угрюмов сменил Николая Васильевича Егоркина, погибшего в автокатастрофе, очень уважаемого человека, который многое сделал для того, чтобы сохранить контрразведку Тихоокеанского флота.

Угрюмов пришёл к нам в звании капитана 1-го ранга, контр-адмирала получил уже здесь – примерно через месяц. Особый отдел Тихоокеанского флота тогда ещё был отделом, а не управлением, располагался на 9-м и 10-м этажах Управления ФСК по Приморскому краю.

Обращали на себя внимание его габариты и то, что лестничный пролёт он пролетал бегом. Всё время в движении, как ртуть. Даже потом, когда у него сильно болела нога, он всегда рвался вперёд – характер.

В тот период многие сотрудники уходили: неизвестно, кому служим, неизвестно, когда тебя выкинут за борт, как ненужный балласт, — и иди в никуда, без квартиры, без работы. У меня была репутация неплохого инженера (базовое образование — инженер автоматики), рвали, что называется, на части. Наши же бывшие сотрудники, ушедшие в различные структуры, приглашали в свои фирмы. Но я увидел, что пришёл начальник именно боевой, уверенный, хваткий, деловой, – и принял решение остаться. Помню примечательную его фразу после одного из многих в ту пору ЧП: “Я не понимаю, как это так: вооружённый человек на посту пропускает бандитов беспрепятственно! Зачем же тебя тогда вооружили?” Так искренне мог недоумевать только человек с “военной косточкой”.

В то время бурно росла организованная преступность, бандиты приходили в воинские части, чтобы добыть оружие, и в одной из в/ч спокойно прошли мимо охраны, которая не посмела их остановить. Нацеленность Угрюмова на то, что армия, силовые структуры должны защитить государство, обратила на себя внимание. Мы были вооружёнными людьми, но в тот период скованы идеологией “как бы чего не вышло!..” А Герман Алексеевич – это уже из дальнейшего опыта – умел рисковать и брать на себя ответственность. Умел защитить своих сотрудников. Всё, что я буду о нем рассказывать — только иллюстрация к этой фразе.

Угрюмов пришёл на ТОФ, когда и в Приморье, и вообще в России царила антиармейская вакханалия, когда избивали на улицах офицеров, нападали с целью завладения оружием. Шло расслоение и внутри армии, и внутри спецслужб. Кого-то увольняли, кто-то уходил сам. Никого не хочу винить: в той ситуации для ухода у многих были веские причины. С кем-то мы продолжали поддерживать отношения, с другими – нет. Были и такие, кто встал на путь явного предательства, ушел в преступный мир. Но оставались люди, которые продолжали работать ради идеи, несмотря ни на что.

Тогда мы шутили: никто не может упрекнуть нас, что мы Родине служим за деньги: разве ж это деньги?! Правда, нам отвечали: вам податься некуда, потому вы и остались. Аналогичный анекдот ходил и в гражданской среде: “Что ж такое творится: мы им какой уже месяц зарплату не платим, а они всё ходят и ходят на работу!” — “Так, может, за вход деньги брать?..”.

Спецслужбы у государства – это как собака у хозяина, она должна быть предана ему. А если собаку бросить, то самый породистый пёс или по помойкам пойдёт, или превратится в волка – что ещё страшнее. А в нашем случае человек тем и отличается от собаки, что мы присягали Родине, а не очередному правительству, и какая Родина ни есть – мы на верность ей давали клятву. И это не пустые слова, подавляющее большинство офицеров свою честь ни на какие блага не променяли. Оставалась и “конъюнктура” – без пены ухи не сваришь, но суть определяла не она. Первая чеченская кампания это подтвердила: надо ехать – поехали, хотя свобода выбора была.

Герман Алексеевич всегда особо выделял и ценил людей, имевших боевой опыт, старался им помочь. Острая криминальная ситуация продиктовала необходимость создания отдела по борьбе с организованной преступностью. Начали с разведки боем, с обобщения материалов, с проверок, обобщения ситуации. Ведь был период, когда с нами вообще не считались: полагали, видимо, что органы безопасности если не распались, то окончательно деморализованы. Выяснилось, что это не так. Люди, которые рвутся в бой, находятся всегда. И нужно организовать их, уметь дать им команду и отвечать потом за то, что они сделают по твоей команде. Но есть и второе обстоятельство: таких “ухорезов” надо уметь самих попридержать, чтобы они в служебном рвении не “заигрались” и не стали такими же бандитами. Герман Алексеевич справлялся с обеими задачами.

“Красная звезда” от 20 мая 1994 года:

Два матроса ракету нашли

Сотрудникам военной контрразведки понадобилось несколько дней,

чтобы установить причину пожара на складе авиабоеприпасов в Новонежино

Вот что сообщил корреспонденту “Красной звезды” начальник Управления военной контрразведки Тихоокеанского флота контр-адмирал Герман Угрюмов:

— Самые последние сведения, о которых сейчас можно уверенно говорить, привязывая их к причинам возникновения взрыва на складе в Новонежино, таковы: два военнослужащих срочной службы из свободной смены караула незаконно проникли на техническую территорию объекта и в результате неосторожных действий с пороховым ускорителем авиационной ракеты спровоцировали взрыв с последующим пожаром и более мощными взрывами, приведшими к уничтожению склада. Эти лица признали предъявленные им обвинения. Это только что подтвердил мне и военный прокурор Тихоокеанского флота генерал-майор юстиции Валерий Николаевич Сучков. Заключение экспертизы, судебного следственного эксперимента подтверждают, что именно так и произошли возгорание и взрывы.

— Другие данные, которые ходят сейчас в средствах массовой информации, противоречивы, — продолжал контр-адмирал Угрюмов. — Говорят о валяющихся стволах оружия, связывают случившееся с хищением оружия со склада. Это всё не подтверждается. Совместно с прокуратурой флота мы установили личности людей, причастных к хищению. И на сегодняшний день у нас нет оснований как-либо юридически связывать хищение оружия со взрывами. Хотя версию эту мы не отбрасываем, продолжая разыскивать несколько стволов, которые не удалось пока возвратить на склад. Стрелковое оружие, которое хранилось на складе, — заключил начальник Управления военной контрразведки, — в результате взрыва не пострадало, оно не разбросано, а находится в тех хранилищах, что и прежде.

Остается добавить, что сумма ущерба, нанесённая, с позволения сказать, такими “шалостями” виновных, исчисляется миллиардами рублей. Сегодня ещё ведется подсчёт. Ведь только в одном поселке Смоляниново пострадало 1070 домов.

Капитан 2-го ранга Николай ЛИТКОВЕЦ (Владивосток)

Борис Владимирович Пр-вич:

Об этом происшествии я услышал по радио. Позвонил дежурному по Управлению, руководство приказало мне срочно вылететь туда в составе комиссии. Прилетели во Владивосток, прибыли к месту катастрофы, где ещё рвались снаряды. Встретили нас командующий Тихоокеанским флотом адмирал Гурьев и Герман Алексеевич. С нами был первый заместитель командующего ВМФ адмирал Игорь Касатонов. С первых же минут Герман Алексеевич проинформировал нас о происшествии, о примерном нанесённом ущербе. Тут же выдвинул возможные версии случившегося, одна из которых подтвердилась буквально на следующие сутки. И мы моментально вышли на круг лиц, безответственное поведение которых послужило причиной взрыва. “Неосторожное обращение”, упомянутое в заметке, — это не что иное, как брошенный в сухую траву окурок…

Когда он выдвинул такую версию, командование никак его не поддержало: все склонялись к тому, что произошел теракт. Прав, однако, оказался Угрюмов.

Владимир Мирсаитович Гайн-ов:

Как-то мы летели на Камчатку с группой офицеров Управления, возглавлял её Герман Алексеевич — для проверки и оказания помощи на местах. Запомнилось возвращение. Пассажирские самолеты все перегружены, подогнали военно-транспортный. У него большой грузовой отсек, в котором пассажирам размещаться нельзя, и небольшой отсек за кабиной пилотов – кажется, четыре посадочных места. А нас летело 18 человек. Потому что прибавились молодые лейтенанты с жёнами и детьми, которые хотели улететь в отпуск. У Германа Алексеевича даже малейшего колебания не было – брать их или не брать. Он не сел до тех пор, пока не усадил всех женщин и детишек. Только потом присел на стульчик, который ему вынес командир. И в этом не было никакой рисовки. Чтобы представить, как мы летели, опишу: мы с товарищем стояли по очереди на одной ноге, потому что для двух ступней места не хватало. И так четыре часа полёта, недолго…

Старший мичман Л. Ст-в:

Пошли мы с ним во Владивостоке на рынок. А это был тот разнузданный период перестройки, когда появились рэкетиры и прочий активный криминальный элемент. Мы вдруг увидели, как двое молодых парней опрокинули лоток с зеленью у одной бабульки, поскольку она, как мы сообразили, не смогла заплатить им мзду – “за место”. Герман Алексеевич тут же подошел к тому, что покрепче, и сказал:

— Первое: подними зелень, второе: извинись перед бабушкой, а третье — запомни крепко: теперь я каждый день буду приходить сюда и узнавать, насколько хорошо ты её охраняешь. Надеюсь, ты меня правильно понял? – Внятно, спокойно, не повышая голоса, глаза в глаза.

Крепыш, ещё минуту назад ощущавший себя хозяином рынка, молча кивнул и стал собирать бабкину зелень.

Алексей Алексеевич Моляков:

Своим приходом на Дальний Восток он придал мощный импульс своей службе для более активной работы и личным примером увлекал сотрудников: не просто общими установками и призывами – “Ребята, надо, надо!..” Нет. Его активная жизненная позиция проявлялась в организации работы – прежде всего. Собственно, это и было его задачей.

Есть расхожее выражение, и очень правильное: чтобы узнать человека, дайте ему власть. А власть-то Германа и не портила, ибо он жил другими ценностями – работой, Долгом, Присягой! Во-первых, это был человек, который имел высокопрофессиональный контрразведывательный опыт; во-вторых, от природы у него были отличнейшие данные — аккумулировать всё то, что есть в профессиональном смысле ценного, позитивного у других сотрудников. Потому-то он на ТОФе легко решал те вопросы, с которыми не мог столкнуться на Каспии и в Новороссийске. Он всю жизнь учился, не стыдился этого и поэтому становился мудрее, умнее, профессиональнее.

Автор: Не могу не вспомнить по этому поводу одного из любимых моих полководцев – Михаила Дмитриевича Скобелева, который за свою жизнь провёл, по подсчётам историков, 70 больших и малых сражений – все закончившиеся победами. “Белый генерал”, гроза Оттоманской Порты, непримиримый враг шаблона в проведении военных операций, учился военному искусству всю жизнь. За несколько дней до его смерти книжный магазин Вульфа в Санкт-Петербурге получил заказ от Скобелева – прислать в село Спасское Рязанской губернии книги о Германии и немецкой армии на русском и любом из европейских языков, изданные в последнее время.

Вдумчивый биограф славного генерала Валентин Масальский пишет в книге “Скобелев”: “В усвоении уроков войны Скобелев представлял образец презрения ко всякой рутине. Он немедленно реагировал на всё полезное, рождавшееся боевым опытом войск. Для него не имело значения, от кого, офицера или солдата, исходила та или иная полезная мысль. Например, мысль об отражении ночных вылазок текинцев подал солдат. Он был награждён солдатским Георгием… Совещания с офицерами и унтер-офицерами, доводившими принятые решения до солдат, Скобелев проводил не только для уяснения ими смысла действий в предстоящем бою, но и для того, чтобы выслушать их мнения, которые могли содержать новые полезные предложения”.

Александр Александрович Зданович:

“Святость – не человеческий удел”, — сказал кто-то из русских классиков, поэтому образ любого человека не терпит идеализации, поскольку мы – все живые люди из грешной плоти, со своими недостатками, со своими жизненными ошибками. Иногда он внимательно выслушивал всех выступающих с предложениями по разработке какой-либо операции, потом опускал ладонь на стол и говорил:

— Спасибо, ребята. А теперь слушайте, что Чапай скажет…

Ошибался в жизни каждый из нас, ошибался и Герман Алексеевич – как любой не “лежачий”, а активно действующий человек. Один историк шахмат сказал “одын умный вэщь”: “Талантливая ошибка несёт в себе куда больше возможности развития, чем посредственная правильность”. Так ошибался и Герман. Но в чем красота этого человека? В том, что он никогда не стеснялся сказать подчинённому: слушай, а ведь ты был прав, а я нет, извини! И это будучи заместителем директора ФСБ – это должность замминистра, — Героем России, вице-адмиралом – а?.. Вот в чём самое нутро-то человеческое проявляется – каков ты есть на самом деле!..

Я и сам долгое время служил на Тихоокеанском флоте, и у нас было много общих знакомых, общие вопросы, которые мы обсуждали с Германом Алексеевичем. Угрюмов там провёл ряд успешных операций. Насколько мне известно, его командой был разоблачён один из агентов иностранной разведки, который был уже на грани получения спецтехники, которую использовали наши подводные диверсанты. Герман Алексеевич – разработчик операции и руководитель пресечения этой деятельности.

У нас были оригинальные образцы, аналогов которым не существовало в мире. За ними, естественно, охотились. Но, как говорят, получился облом!..

Под его руководством прошел ряд успешных мероприятий по линии борьбы с организованной преступностью. Началась эпоха хищений, в криминальную деятельность втягивали бывших военнослужащих либо тех, кто еще носил погоны. Угрюмов не мог мириться с этим по своей природной закваске: он так был воспитан – сын фронтового разведчика, чудесной матери, он исповедовал одну доктрину: народное – это народное, моя зарплата – это мой заработок.

Кстати, по его предложению и под его руководством было создано подразделение по борьбе с организованной преступностью и коррупцией на Тихоокеанском флоте.

Аркадий Аркадьевич Дранец:

Под его руководством было проведено множество оперативных мероприятий – в том числе и по американской разведке. Я работал во втором секторе – это как бы штаб, — обобщал материалы, поэтому могу утверждать: объем работы, проводимой Германом Алексеевичем и нашим Управлением, был огромен. Приглашаю верить на слово, поскольку подавляющее большинство ситуаций, которые удалось “разрулить”, — не для рассказа.

С 1994 года началась подготовка морской пехоты к отправке на Кавказ. Их подготовка шла по линии Министерства обороны, а у нас формировалась группа оперативного состава, которая тоже готовилась к отбытию в том же направлении. В течение месяца на полигоне морские пехотинцы отрабатывали технику ведения боя, учились стрелять. Целиком полк укомплектовать не получилось, времени на подготовку было явно недостаточно. Два командира ДШБ (десантно-штурмовых батальонов) отказались ехать. Получилось так.

Построили нас всех на аэродроме, среди провожающих – командующий Тихоокеанским флотом, Герман Алексеевич. После постановки задачи, напутствия и прощальных слов — “Какие есть вопросы?” два комбата сказали, что их солдаты не готовы вступить в бой, поскольку для подготовки было отпущено мало времени. Требовали еще месяц на подготовку.

Одного нам удалось уговорить: мол, братишки всё равно в бой пойдут, вместо тебя встанет в строй кто-то другой, которого они не знают как командира, не уважают так, как тебя. Командир полка полковник Фёдоров сказал, что его заверили: с ходу в боевые действия их не пошлют, дадут на месте сориентироваться. Один согласился, а второй офицер – ни в какую! “Я отвечаю за жизни своих подчинённых и не могу позволить, чтобы их, не научившихся как следует воевать, посылали в огонь как пушечное мясо. Дайте срок на их обучение – и мы сделаем в Чечне втрое больше с минимальными потерями. Если я повезу на войну необученных, то как я потом буду смотреть в глаза их матерям!..”.

Это был один из лучших комбатов, на учениях показал отличные результаты. Из Министерства обороны позже пытались его скомпрометировать, но перед другими офицерами его особая позиция ничуть его не унизила: по-своему он был прав.

Я знаю, что Герман Алексеевич направлял в Москву шифровки с просьбой довести информацию до командующего группировкой в Чечне, до начальника штаба, что прилетят неподготовленные воины, и это необходимо учесть при планировании боевой операции. Но, забегая вперед, скажу, что нас бросили в бой сразу. Третьего января 1995 года мы находились уже в Грозном. И десантники, и морпехи показали себя прекрасно.

А пока – заснеженный аэродром во Владивостоке. Моряки на лётном поле натоптали ногами: “На Грозный!” Герман Алексеевич пригласил меня и командира полка в машину. Выпили за удачу, он сказал напутственное слово всем. Потом повернулся ко мне:

— Я знаю, что ты полезешь в пекло, поэтому прошу: береги себя и ребят. Мой тебе наказ: сколько взял парней – столько и верни!

— Задачу выполним, флот не опозорим.

В первый раз я пробыл в Чечне до 6 марта 1995 года. Мы провели много хороших операций. Я тогда досрочно получил звание подполковника, орден Мужества, медаль “За воинскую доблесть” 1-й степени и наградное оружие от министра обороны Павла Грачёва – американский армейский кольт.

Вернувшись, первым делом зашел к Герману Алексеевичу и доложил:

— Ваше задание выполнено. Сколько взял – столько и вернул.

Олег Иванович Пил-ов:

При Германе Алексеевиче Управление практически через год уже встало на ноги, а через два года по результатам оперативно-служебной деятельности Москва назвала Управление ФСК по Тихоокеанскому флоту в первой пятёрке среди 89 Управлений ФСК (по количеству субъектов федерации). Не только среди органов военной контрразведки, а именно среди управлений! А еще через год Управление по ТОФу числилось уже в первой тройке.

С той поры ему неоднократно предлагали повышение в должности, но он отказывался. Ему нравилось чувствовать себя хозяином в своем ведомстве, где он навёл порядок, ко многому приложил руки, организовал множество перспективных оперативных заделов. Хотя как профессионал он уже свою должность перерос. Так что перевод его в Москву был вполне закономерен.

Глава  8

“ДЕЛО” ПАСЬКО

Предательство чаще всего совершается не по обдуманному намерению, а по слабости характера.

Франсуа де Ларошфуко

А кто, будучи на службе государевой, учнёт изменою из полков переезжати в неприятельские полки и там про вести и государевых людей сказывати… такова переезщика казнить смертию, повесити против неприятельских полков…

Соборное Уложение 1649 года Государя Российского

Алексея Михайловича “О службе всяких ратных

людей Московского государства”, статья 20

Военный журналист Павел Евдокимов:

По логике наших славных “правозащитников” и так называемых “демократических СМИ”, если бы Герман Алексеевич не поднял бы дело в отношении Григория Пасько, то он поступил бы правильно. Но поскольку он действовал как профессионал, то поступил плохо.

Редакторы многих печатных органов, теле- и радиопрограмм предоставили площадь и время только тем, кто выступал в защиту Пасько – причем апологетически, основываясь на домыслах, на “личном мнении”, не особо утруждая себя аргументами, либо как бы нейтрально, но именно “как бы”. Пример: “Ольга Журман из Владивостока сообщает. Возобновился судебный процесс по делу военного журналиста Пасько, который обвиняется в передаче японцам секретных материалов. Пасько сообщил журналистам, что до сих пор не понимает, в чём его обвиняют, и сказал, что ФСБ оказывает давление на него и на суд всеми доступными способами. Какими способами – Пасько не уточнил. Адвокат уверен, что Пасько будет оправдан”. Здесь всё “нейтральное” сообщение построено так, что обыватель останется в полной уверенности, что Пасько невиновен, а проклятые фээсбэшники что хотят, то и творят. Единственная критическая фраза, “спрятанная” в середине информации, — что Пасько не уточнил способов давления “органов” на суд. Но она почти незаметна для слушателя.

Автор: Павел Евдокимов процитировал информацию из утренних новостей “Радио России” от 3 декабря 2001 года. В тот же день программа новостей НТВ в 14 часов предоставила слово Григорию Пасько, который сообщил телезрителям, что ни первому, ни второму судебному заседанию он не верит. Далее комментарий: опрошены 50 свидетелей; часть документов, по заключению экспертов, переданных военным журналистом Григорием Пасько японским средствам массовой информации, не являются секретными. (А другая часть?.. – В. М. ) Суд решил завершить дело, и предположительно 25 декабря 2001 года он вынесет приговор. Адвокаты пророчествуют, что в этот день “будет продемонстрирована несостоятельность судебного процесса над журналистом”. (Напоминает русскую пословицу: пророк на печи промок, а в луже высох!..) В комментарии тележурналиста Григорьева также сказано, что, по мнению Пасько, ФСБ оказывает влияние на суд, – и опять-таки без уточнения, в чём это влияние заключается. Комментарий телеведущей программы ко всему вышесказанному также не прозвучал.

Павел Анатольевич Евдокимов:

Герман Алексеевич, надеюсь, прекрасно понимал, что дело это будет скандальным, что времена СССР прошли, ситуация в стране иная, что “пряников” и наград ожидать не приходится и вся пресса обрушится на него – “душителя свободы слова”. Тем не менее он довёл дело до конца, до суда.

Автор: Считаю необходимым привести ещё несколько документов и комментариев коллег Угрюмова по этому вопросу, поскольку прав Павел Евдокимов: “дело Пасько” в российских и зарубежных СМИ было раздуто намеренно и превращено в очередную кампанию, организованную заказчиками-“кукловодами” с очевидной целью – бросить тень на российские спецслужбы, судебную систему, расколоть общество и журналистский корпус, а заодно и проверить на лояльность “своих”: насколько оперативно они выполнят команду “фас!”. Сила печатного слова в России до сих пор велика. О телевидении разговор отдельный, это сильнейшее средство манипуляции сознанием и психикой, ибо около 80% информации человек получает через зрение (а здесь ещё плюс через слух), и критически осмысливать увиденное (плюс услышанное) в “ящике” большинство попросту не в состоянии. Откровенно сказал о задачах прессы основатель журналов “Тайм”, “Лайф”, “Форчун” и других респектабельных изданий Г. Люс, выступая перед сотрудниками журнала “Тайм” в 1972 году: “Мнимая журналистская объективность, то есть утверждение, что автор подаёт факты без какой-либо ценностной оценки, является современной выдумкой, не более чем обманом. Я это отвергаю и осуждаю. Мы говорим: “К дьяволу объективность!”.

Недостатка в примерах, подтверждающих это, нет.

К делу Пасько вернёмся чуть позже, а пока предоставлю слово весьма уважаемому мной человеку, который обладает немалыми профессиональными знаниями по данной теме, давней дружбой с которым горжусь. Это “человек-легенда”, как назвали его американцы, повивальный отец группы специального назначения “Вымпел”, один из руководителей операции “Шторм-333” — штурма дворца Амина в Кабуле – и т. д.

Генерал-майор Юрий Иванович Дроздов, бывший начальник Управления ПГУ КГБ СССР:

Передо мной доклад Объединенного комитета начальников штабов конгрессу США за 1992 год (несекретная версия). В главе 11, в разделе “Разведка”, страница 11.1, говорится о том, что руководители стран СНГ дали обязательство (!!! – В. М. ) демонтировать свои разведывательные структуры и сделать их более общественно доступными… “Какие бы службы после этого ни были созданы, они всё равно будут представлять собой опасные формирования, преследующие разного рода военные и политические цели”.

По существу, здесь определена перспектива отношений американского разведывательного сообщества к российским спецслужбам, задача которых была, есть и будет обеспечивать государственную безопасность, в том числе и в новой важнейшей области – информационной борьбе.

Сегодня (сказано в 1998 году. – В. М. ) в России, по существу, завершается процесс установления иностранного контроля в этой сфере. Информационно-психологическая война, которая ранее велась против СССР, продолжается против России. Важнейшим средством ее являются СМИ, в первую очередь телевидение, узурпированное небольшой группой патронируемых Западом представителей московских политических и финансовых кругов. Имеются основания утверждать, что в стране сложился антинациональный, чрезвычайно влиятельный информационно-финансовый комплекс.

Одним из направлений информационной войны является подкуп тех социальных групп, которые способны оказать влияние на выработку и принятие важнейших государственных решений – чиновников, журналистов, представителей академических институтов, специализирующихся в сфере политологии, внешней политики, экономических и военных вопросов. Действуя через различные фонды и гуманитарные структуры, спецслужбы США выделяют значительные финансовые ресурсы в форме грантов, гонораров за публикации и чтение лекций, зарубежных поездок. Всё это стало едва ли не основным источником материального благополучия для значительной части участников московского политического бомонда, который еще со времен “перестройки” взял на себя роль идеолога прозападной агентуры влияния.

Вице-адмирал Александр Владиславович Жардецкий:

Надеюсь, все ещё помнят плач и стенания о сбитом на Дальнем Востоке южнокорейском “Боинге”, который нарушил наше воздушное пространство и никак не реагировал на предупреждения. Ясности, определённости в тогдашних публикациях, посвящённых этому трагическому случаю, не было. Но постоянно присутствовал вполне прозрачный намёк, что наши силы ПВО превысили пределы допустимой обороны.

К октябрю 1991 года этот инцидент как будто подзабыли – ведь сколько лет прошло! А сколько более значимых, даже эпохальных событий прогремело на весь мир в этот отрезок времени!.. Но вот мы получаем шифровку ГРУ. Преамбула: идет развал Вооружённых сил страны, для Главного Противника (ГП) в стране создана благоприятная обстановка. Далее – текст добытого военной разведкой документа. Смысл его в том, что ГП определяет насущные задачи, а именно: ситуация требует дальнейшей активизации наших (имеется в виду – их) действий. В связи с этим предлагается для дестабилизации обстановки в Советской Армии провести следующие мероприятия – и перечень мероприятий. Назову главные: возвратиться к событиям, связанным с уничтожением южнокорейского самолета, с целью добиться привлечения к уголовной ответственности командования, которое приняло решение и отдало приказ на его уничтожение; развернуть в СССР кампанию по дискредитации высшего эшелона руководства Вооруженными силами страны.

Я как чувствовал, что произойдёт дальше, позвонил в ГРУ и спрашиваю: “Ребята, если кто-то из СМИ ко мне обратится, можно, я их носом ткну?..” — “Можно”.

И точно: вскоре после получения шифровки мне звонит корреспондент “Известий”:

— Александр Владиславович, у нас есть сведения, что военная контрразведка КГБ СССР занималась расследованием причин гибели корейского “Боинга”. У вас есть какие-либо документы по этому делу?

— Ну и что?

— Мы хотели бы получить доступ к информации по этому делу.

— Зачем она вам?

— Ну как же! Надо ведь довести дело до логического завершения.

— А в чём вы видите логическое завершение дела?

— Привлечь к ответственности виновных!

— Сколько вам лет?

— Двадцать восемь.

— И вы хотите добиться, чтобы 60–70-летних маршалов посадили в тюрьму?

— Какое это имеет значение?

— Прежде чем вы засучите рукава и навострите перо, я советую вам поехать в любой аэропорт Москвы, встретиться с опытными пилотами и расспросить их, что такое “Боинг”.

— Что вы имеете в виду?

— Имею в виду следующее. Американские “Боинги” оборудованы специальной системой, суть работы которой заключается в том, что каждый самолет связан информационной системой, электронной системой, с главным командным пунктом управления полётами. В кабине лётчика имеется блок, который производит набор определённых цифр, без которого невозможен запуск двигателя, выводка самолета на рулёжную и взлётную полосы.

Далее. Все самолеты, которые вылетают с Аляски и летят в Японию, сопровождаются наземными пунктами радиослежения за полетом – и “мёртвых зон” у них нет. На “Боингах” установлена отличная навигационная аппаратура, которая нам ещё и не снилась. Она автоматически обращает внимание пилотов на отклонение от курса. Хотя бы эти обстоятельства должны вас убедить в том, что подобной ошибки без умысла быть не могло?

— Каков же мог быть умысел?

— А умысел простой: заставить всю службу ПВО Дальнего Востока “работать” по этому самолету. А восточнее его в это время летит другой самолет, RC-135, начинённый аппаратурой, которая записывает все сигналы наших наземных средств радиослежения. Таким образом, они вынужденно рассекречивают свое базирование. А теперь я спрошу вас: кто поручил вам “раскрутку” этого дела?

— Да нет, никто не поручал. Просто газета наша интересуется всем, что происходит в мире – вы, наверное, ее читаете…

— Но всё-таки: вы же корреспондент, а не главный редактор. Значит, тему выбрали не сами, а вам её предложили. Меня интересует – кто?

— Да почему вас это интересует?!

— По одной причине: потому что сейчас вы выполняете задание РУМО – разведывательного управления министерства обороны США.

— Господи, да откуда вы взяли?!

— Если хотите знать, откуда, – приезжайте ко мне, я вложу вам карты в руки. Но сначала вы мне назовёте фамилии тех, от кого вы получили задание вытащить эту историю на свет.

Он повесил трубку. Через некоторое время опять позвонил:

— Знаете, мы всё-таки хотели эту ситуацию прояснить…

— Я понял, что вы сейчас между молотом и наковальней. Тогда мой вам совет: напишите нейтральную статью, но обязательно при этом упомяните о навигационном оборудовании – то, о чем я вам рассказал. А закончите статью сомнением: не ошибаются ли те, кто настаивает на “сбое” навигационной системы “Боинга”? И патриотично поступите, и поставите на место тех, кто в этом деле мало смыслит, но суётся со своими домыслами.

— Спасибо за совет. — И положил трубку.

Аналогичный случай произошел спустя некоторое время. Звонит мне заместитель Генерального прокурора. Есть, говорит, группа молодых депутатов из Комитета по делам молодежи, они настаивают на том, что надо вернуться к факту гибели АПЛ “Комсомолец” и возбудить приостановленное уголовное дело на виновников трагедии: привлечь к уголовной ответственности адмирала флота Владимира Чернавина как бывшего Главкома ВМФ, лишить его звания Героя Советского Союза, посадить на скамью подсудимых его заместителей – по нисходящей…

Я кладу в портфель полученную из ГРУ ориентировку, приезжаю в Генпрокуратуру, зачитываю. Заместитель Генпрокурора смешался: что же делать?

— Пусть приезжают. Посадите меня так, чтобы я их видел. А я потом включусь в разговор.

Приехали трое молодых депутатов и начали шпарить прямо по ориентировке! Заместитель Генпрокурора покосился на меня:

— Да-а, интересный вопрос!..

Словом, поговорил я с ними, как и с корреспондентом “Известий”. На требование назвать фамилии тех, кто поручил им это дело, они ответили: “С какой стати!”.

Так что шумиха вокруг дела Пасько – колобок из того же теста…

Борис Владимирович Пр-вич:

Само вознаграждение за информацию, которую Пасько регулярно передавал японцам, исключает версию, что он передавал сведения, взятые только из открытых источников. Что, в “русском” отделе японских информационных агентств нет кадров, владеющих русским языком?! Абсурд!

Пасько настаивает на том, что он был борцом за экологию в Приморском регионе. Но военная контрразведка этой темы и не касается. Она говорит лишь о закрытой информации, которую “эколог” предоставлял японской стороне. Трудно говорить о нанесённом им материальном ущербе государству, но важнее ущерб, нанесённый престижу государства, обороноспособности, Военно-Морскому Флоту. Этим вопросом полностью занимался Герман Алексеевич, под его руководством были получены первичные материалы, которые получили дальнейшее развитие.

И взят был Пасько отнюдь не скоропалительно – по одному лишь подозрению. В разработке он находился года полтора-два. Вначале стала поступать информация, что он пользуется не только дозволенными, но и недозволенными способами для получения сведений, касающихся жизни Тихоокеанского флота. Потом стало известно, что японцы у себя по одному из телеканалов показали ряд эпизодов из жизни ТОФа. После детального анализа вышли на Пасько и взяли его в разработку.

Николай Алексеевич Медведев:

Я столько лет рядом, бок о бок проработал с Германом Алексеевичем, что уверен абсолютно твёрдо: если бы не было реальных материалов, а лишь неясные зацепки – он никогда бы не дал хода делу! А дальше я рассуждаю как оперативник. Для того чтобы заявить, связан человек с иностранной разведкой или нет, мне нужны данные, что этот человек встречался с представителями иностранной спецслужбы с соблюдением мер конспирации. Коль это было, то делаем вывод: стало быть, в такой встрече присутствует некий умысел. Если умысел имеется, то речь однозначно идёт о шпионаже. Иначе зачем честному журналисту конспирировать встречу? Ну а уж коль за “открытую информацию”, переданную в условиях конспирации представителю иностранной спецслужбы, человек получил деньги, то тут не о чем разговаривать, кроме как о степени ущерба, причинённого стране передачей этой “открытой информации”.

Юрий Алексеевич М-цев:

Неоднократно приходилось слышать и читать, что процесс Пасько потому идёт в закрытом режиме, что у следствия мало (или вовсе нет) аргументов, “чтобы Пасько засадить”, что спецслужбы, движимые той же целью, фабрикуют и подбрасывают следствию документы. Я уже говорил, что все спецслужбы мира одной из главных заповедей считают завет Гиппократа врачам: noli nocere – не навреди ! Надо ли объяснять, что существует очевидная необходимость жёсткого соблюдения профессиональных тайн. Если их использовать в судебном процессе, то утечка информации явится серьёзной угрозой для жизни многих лиц, которые оказывают нам содействие – в том числе и за рубежом. Руководствуясь этим правилом, мы даже пошли в “деле Пасько” на такие жертвы, как недостаточность доказательств его шпионской деятельности. И многие другие материалы мы не реализуем лишь потому, чтобы не рассекретить человека или целую цепочку помощников и участников проведённой операции. Это “азы”, доступные пониманию, как мне кажется, самых твердолобых критиканов.

Генерал-лейтенант Леонид Владимирович Шебаршин:

Известен такой случай. Сотрудник контрразведки Великобритании Беттани собирался перейти на нашу сторону, но его выдал предатель Гордиевский. Беттани лишь сделал попытку выйти на контакт. Он получил двадцать лет тюрьмы и продолжает отбывать срок, и дня не проработав на КГБ. И будьте уверены: отсидит от звонка до звонка. Никакие амнистии его не коснутся. Порядок жёсткий, но с точки зрения государственного интереса – оправданный.

Автор: Колыбель мировой демократии, как известно, – Древняя Греция. Но и там, несмотря на примитивность законодательства (с сегодняшней точки зрения), существовало разделение на два рода судебных процессов: дике – если речь шла о частных интересах, и процесс графэ параномон , если затрагивались интересы государства. Чтобы второй процесс перевести в первый, и в те далёкие времена требовалось о-очень много денег: ведь по разным процессам и приговор приговору – рознь! Может быть, и сегодня некоторые древнегреческие проблемы терзают наших правозащитников?..

Александр Александрович Зданович:

Против Германа Алексеевича и всей нашей службы ополчилась целая стая. То, что в России еще есть что защищать, для них ничего не значит. Это люди, для которых интересы государства и граждан настолько абстрактны, что иные мотивы для них важнее. Общественные организации и их лидеры, которых финансируют источники, находящиеся вне пределов России, действуют по известному принципу: кто платит, тот и заказывает музыку. Или, как говорят одесситы, кто девушку ужинает, тот её и танцует. Поинтересуйтесь, откуда поступают средства в ПЕН-клуб, в Фонд защиты гласности – и очень многое станет ясным.

Для меня это была не просто защита Угрюмова, это была необходимость объяснения общественности наших действий и реального объяснения действий Пасько, хотя мы находились в стесненном положении, мягко говоря, поскольку не имеем права до решения суда и вступления приговора в силу рассказывать многие вещи, так как они составляют тайну следствия. Вдобавок нас тут же обвинили бы в давлении на суд. То, что своими публикациями и выступлениями они оказывали на суд давление, — это их мало смущало. “Больше наглости!” – как провозгласил один из их кумиров. Мы же себе этого позволить не можем.

Мне импонировало, как держался Герман Алексеевич, поскольку вся пишущая и говорящая свора накинулась прежде всего на него как на руководителя органа. До конца его жизни продолжались попытки опорочить его как профессионала – раз, как человека, преследующего корыстные интересы — два, и как солдафона, далёкого от понимания прав человека, соотношения личности, общества и государства. Но, как писал когда-то Николай Васильевич Гоголь, защищая от критических нападок свою поэму “Мёртвые души”: “Иногда надо иметь противу себя озлобленных”.

Автор: Чтобы составить для себя наиболее полное представление о Григории Пасько, я повстречался с несколькими морскими офицерами, знавшими его лично. Чтобы не “дробить” повествовалние, я свёл его в рассказ одного “виртуального” человека, не прибегая при этом к авторскому домыслу и ничего не исказив.

Человек рождается с определенным набором задатков, и некоторые, даже не получившие развития в свое время, подспудно в нём существуют, существует некоторая предрасположенность – как есть, например, у кого-то предрасположенность к заболеванию туберкулезом, а он дожил до глубокой старости и так и не узнал, что же это за страшное заболевание. Благоприятные условия для этого не сложились ни разу. Есть русская пословица: не клади плохо – не вводи вора в грех. К человеку с устойчивой моралью она не относится, он и в мыслях не допустит, что можно взять чужое. Другой же поколеблется – а, никто не видит, всё равно никто не узнает! – и возьмёт. Всегда важна обстановка, в которую такой человек попадает, она проявляет его как лакмусовую бумажку.

Гриша попал в такой хаос, когда всё начало переводиться на деньги. Кому-то такое время – во как поперёк горла, а для него оно стало его временем. Отношения между нами были довольно дружескими, а в какие-то моменты и тесными. Например, когда большая группа моряков работала по обеспечению визита американцев из Сан-Диего (штат Калифорния) – города-побратима Владивостока. Администрация города не могла не подключить флот. А раз флот подключен, то газета “Боевая вахта”, где Гриша работал, чуть ли не всем составом толчётся здесь же.

Гриша с английским языком был не в ладах, поэтому всегда искал человека, через которого можно было общаться с американцами. Поэтому волей-неволей он никогда не оставался с ними один на один. Надо думать, он всегда находился в поле зрения контрразведки, и все его вопросы к американцам не вызывали никаких сомнений: работал он чисто как журналист. Но слабинка у него проявилась уже тогда: тяга ко всякого рода “побрякушкам”, эмблемам, значкам. Причем если что-то ему на глаз “легло” – вцеплялся, как клещ. Обращался к ребятам: “Слушай, упроси этого янки, пусть подарит, а?” Мы даже подсмеивались над ним: “Гриш, на кой тебе “Плэйбой” сдался! Голых баб американских не видел, что ли? Да наши русские девки всё равно лучше”. — “Да нет, вы не понимаете!.. Ну, уговорите его. Может, на что поменять хочет”. Махнули на него рукой: чёрт с тобой, цыгань на здоровье, лишь бы делом занимался. А за вожделенный сувенир Гриша мог воробья насмерть загонять!..

Заметна была его меркантильность. Например, он не шибко “вкладывался”, когда вместе ходили пивка попить. Если кто-то за всех рассчитался – не лез в карман за кошельком: ведь уже заплачено!.. Хотя гонораров в то время получал побольше других: он писал не только в “Боевую вахту”, но и в городские газеты, журналы его печатали. А такая черта, как скупердяйство, не может быть незамеченной.

В “Боевой вахте” у них стоял бильярд, и я захаживал туда иногда – шары покатать. Как-то во время игры зашёл разговор, что он за доллары дает информацию иностранным газетам. Меня это удивило: “Гриш, ты что, сдурел! За баксы – информацию!” — “А что? Им главное, чтоб она была горячая. Знаешь, какая у них там конкуренция – ого! А когда твоя газета вперёд всех новости печатает, её первую и раскупают. Создается и имидж самой оперативной газеты”. — “ И помногу они платят?” — “По-всякому: за которую информушку – полтинник, за другую тридцать баксов”.

Однажды играли с Колей Литковцом, собкором “Красной звезды” по Приморью – а он был заядлый бильярдист, — появляется Гриша. Коля сквозь зубы: “О, блин, явился! Сейчас “зеленью” трясти начнет”. — “Как понять?” — “Да недавно решили партейку на деньги сыграть, чтоб нервы пощекотать маленько, так Гриша вынул пачку баксов и давай нас раззадоривать: ну кто? ну кто? На “деревянные” не играю, мол, только на валюту. Ни у кого валюты не оказалось. Спрашиваем: откуда у тебя? Отвечает: не ваши проблемы, работать надо уметь!”.

Методы работы разведки везде практически одинаковы. Отличие – в нюансах, которые должны учитывать русский характер, характер англичанина, японца, американца. Вербовщик должен чётко знать, на чем он может сыграть и каких вопросов ни в коем случае не должен касаться, учитывая национальную особенность вербуемого. А играют в первую очередь на человеческих слабостях, это общеизвестно: тому стодолларовую бумажку надо показать, другому красивую бабу подсунуть, третьего продвинуть на высокий пост – и так далее. Жадность всегда бросается в глаза в первую очередь . Надо, чтобы “клиент” заглотал наживку, а потом организовывают процесс постепенного втягивания. Гриша на этом и попался, что втягивали его и постепенно, и умело.

В постепенной разработке человек узнается всё глубже и глубже, открывает другие слабости. Выполнил маленькую просьбу – ему заплатили, посмотрели: как отреагировал? Сразу взял, не сразу, загорелись ли глазки, что сказал при этом – проанализировали. Попросили ещё об одной услуге…

Я слышал такую историю: журналистов из Географического общества попросили прислать телефонный справочник – за деньги, естественно. Потом попросили уточнить кое-что и кое-что добавить. Тоже оплатили. Потом столь же вежливо попросили сделать обобщённый справочник по администрации Владивостока: фамилия, имя, отчество, домашние и служебные телефоны, возраст, домашние адреса, увлечения. То есть установочные данные на первых лиц города. Сумма оплаты возрастает – причем заметно: это ж не изданную в типографии книжку почтой переслать. Далее следует еще более деликатная просьба: нам бы надо встретиться с таким-то товарищем по вопросу инвестиций в городское коммунальное хозяйство, а на какой козе к нему подъехать – не знаем. И вроде дело обоюдно выгодное, и сорваться может из-за какой-то ерунды. Если можно, охарактеризуйте этого чиновника поподробнее, в долгу не останемся. То есть к установочным данным плюсуются характеризующие данные… Чужая разведка, получив такие сведения, уже имеет неплохую информацию и использует её в своей игре. Ну а что такого совершил наивный журналист? Да ничего! И за это “ничего” получил 300 или 500 долларов. А всего-то три раза мизинцем пошевелил! Ну и каким же дураком надо быть, думает он, чтоб отказываться от сотрудничества с такими милыми и щедрыми людьми!..

То же самое происходило с Гришей. С 1994 года он начал выполнять подобные поручения. Я даже уверен, что он не осознавал, куда его втягивают и кто. Просьба плёвая, деньги за её исполнение хорошие, так я их честно заработал! И на книжку отложил, и костюмчик приобрёл, и на пиво хватает – умей работать. Думаю, деньги обострили в нем чувство самодовольства и одновременно профессиональной зависти. Он не раз, словно между прочим, говорил, что давно готов заменить главного редактора. Парни его спрашивали: “Гриша, а на что тебе этот “хомут”? Ты глянь только на Юру Отёкина: голова постоянно занята, времени на жизнь не хватает, без конца вызывают на “ковёр” в политотдел: раз похвалят, пять раз шею намылят. Тебе это надо?” — “Эх, мужики, работать надо уметь. Я и не такое потяну!”.

Подполковник Сергей Н-вич:

О том, как Пасько попал в наше поле зрения. Первичная информация такая: он активно общается с американцами, с японцами. А не секрет, что если контрразведка отмечает человека, контактирующего с иностранцами, то начинает его рассматривать как возможного негласного помощника. Естественно, идет первичная проверка: насколько человек способен выполнять те или иные поручения.

Когда начали проверять Пасько, сразу выяснили, что он с легкостью продаётся. Отошли от него. По своим каналам мы знали, что идет утечка секретной информации, проверили всю военную контрразведку на чистоту погон – все наши офицеры оказались безупречными. Стали анализировать, делать прогнозы. Вышли на журналистский канал. По итогам года собрали всю информацию по журналистам и бывшим сотрудникам политотдела. В политотделе на ТОФе существовал такой подотдел с названием “Спецпропаганда”, в котором работали и журналисты, и те, кто закончил ВИИЯ – Военный институт иностранных языков. Суммировали всех, кто мог представлять для иностранцев интерес как источник информации. Тогда Григорий и попал опять в поле нашего зрения в числе – подчёркиваю! – пяти человек , которых мы выделили из общей категории. Один из них работал с японской телекомпанией Эн-эйч-кей. Мы провели с ним профилактическую беседу, он сразу всё понял и ответил: “Ребята, спасибо, что остановили! Я готов грести в обратную сторону”.

Поначалу думали, что то же будет и с Гришей. После первичной беседы с ним, проведённой в закамуфлированной форме, чтобы не выдать наш интерес к нему, поняли, что нет: парень увяз и, главное, это его вполне устраивает. Контакт его был не эпизодическим, а долговременным. Он вполне целенаправленно и осознанно шёл на развитие “межнациональных” отношений и развивал их на перспективу. Доложили об этом Герману Алексеевичу. Он попросил предоставить максимальный подбор доказательств. К моменту ареста Пасько военная контрразведка имела их в достаточном количестве – проверенных и перепроверенных. Остальное известно.

ЧАСТЬ  4.  АНТИТЕРРОР

Comming events cast their shandows before.

(Грядущие события бросают тень свою вперёд. )

Thomas Campbell. Lochiel’s Warni

Глава  9

ВО ГЛАВЕ ВОЕННОЙ КОНТРРАЗВЕДКИ

На высокую башню можно подняться лишь по винтовой лестнице.

Френсис Бэкон

Алексей Алексеевич Моляков:

На Тихоокеанском флоте, несмотря на огромные масштабы работы, у Угрюмова нерешаемых вопросов не существовало. Вот почему спустя четыре года его кандидатура была предложена на должность заместителя начальника Управления военной контрразведки ФСБ России. Требовался руководитель с его подходом, хваткой и знаниями, который мог бы правильно организовать работу и руководить другими подразделениями.

Меня в это время пригласили на должность заместителя секретаря Совета безопасности. Начальником 3-го Управления был назначен генерал-лейтенант Петрищев Владимир Иванович, заместителем которого и стал Угрюмов. Я не потерял связи с Управлением, радовался, что Герман Алексеевич сразу вписался в команду Управления ВКР.

Владимир Иванович Петрищев:

Будучи начальником Третьего главка, я решал вопрос и кадровый – в первую очередь вопрос с заместителями, среди которых мне нужен был человек, который бы курировал флот. Весь военный флот России. На фоне других руководителей Герман Алексеевич выглядел более весомо, поэтому я и предложил ему пойти ко мне заместителем. Он согласился. Любое предложение он принимал по-солдатски: если служба требует, то надо собираться и ехать. Жена его, Татьяна Ивановна, настоящая офицерская жена, тоже была под стать мужу – ни охов, ни вздохов: знала, за кого замуж вышла.

Пригласил я его потому, что на протяжении многих лет знал его как прекрасного организатора, как трудоголика, умеющего работать и достигать результатов, не нытика – я нытиков не люблю, такие обычно умеют много рассуждать, объяснять, теоретизировать, а на выходе – ноль, — надёжного, крепкого офицера и просто настоящего русского мужика, на которого можно положиться и опереться. Он был и несколько моложе других кандидатов, человек моторный, не “обросший ракушками”, безупречный в нравственном отношении. Последнее можно даже подчеркнуть. Поэтому я даже долго не рассуждал, определяясь, кого мне взять в заместители. Даже если б была ему альтернатива, я бы все равно остановился на нём.

Он сразу включился в работу. По линиям нашей работы я поручил ему самую сложную у нас – четвертую линию. Это антитеррор, борьба с организованной преступностью, с коррупцией и, естественно, Чечня, где проводилась уже вторая военная кампания. Надо сказать, Чечня отнимала у него до 80 процентов времени. Конечно, как руководитель я не самоустранился, регулярно бывал там, владел обстановкой, ситуацией, и все организационные решения были за мной. Герман Алексеевич в качестве заместителя показал себя с очень сильной стороны как исполнитель. Любое ЧП – и он уже вскорости находился на месте.

Борис Владимирович Пр-вич:

Это был один из руководителей, который мог принимать решения, порой не посоветовавшись с вышестоящей инстанцией. Брал на себя полную ответственность, не думая о возможных последствиях. Уже одно это обстоятельство красноречиво говорит о том, что пришел не карьерист, а человек, глубоко преданный делу. Кстати, вскоре это подтвердили события на Новой Земле. Потом был чрезвычайно опасный случай с захватом АПЛ, потом освобождение заложников в Лазаревском…

Автор: В конце августа 1998 года четверо дагестанцев – 19-летние Раидин Бугаев, Шамиль Шамхалов, Гусейн Шарипов и Темерлан Мальсагов, проходившие срочную службу на ядерном полигоне на Новой Земле, были арестованы за неуставные отношения и направлены в поселок Белушья Губа, в котором находилась другая “губа” – гауптвахта. Там уже находился матрос Дмитрий Хозяинов, попавший на “губу” за самоволку. Никаким “межнациональным конфликтом” и не пахло: напротив, пятерка быстро нашла общие интересы и разработала план. В узилище арестованные сговорились напасть на часового, забрать оружие и улететь в Чечню – совершать новые “подвиги”. Два дня у них было на размышление и подготовку. Когда их вывели на работу, они напали на конвоира, проломили ему голову и забрали автомат. Обезоружили подполковника медицинской службы, взяли в заложники его и водителя ЗИЛ-131. Погрузились в машину и приказали водителю ехать на военный аэродром. По дороге на аэродром офицеру удалось выпрыгнуть из машины и поднять тревогу. Матросы, в одночасье ставшие бандитами, решили идти ва-банк: теперь терять им было нечего. Свернули к местной школе, где взяли в заложники 65 человек – учителей и детишек. В обмен потребовали оружие, автобус до аэропорта и самолет для вылета в Чечню.

Контр-адмирал Виктор Шевченко, начальник местного гарнизона, вступивший в переговоры с бандитами, предложил им в заложники себя в обмен на учителей и школьников. Как будто договорились. Но негодяи, взяв адмирала в заложники, детей все же не отпустили. Загнав в автобус около пятидесяти человек, выехали на лётное поле. Здесь не выдержали нервы у Шамхалова, и он сдался властям.

Остальные сдаваться не собирались. Они понимали, что Москва уже оповещена о трагедии на Новой Земле и что срочные меры по их нейтрализации принимаются. Хватило ума догадаться, что по их черные души прилетят бойцы группы “А”, но подбадривали себя, что, мол, и у “Альфы” не по две головы.

На Лубянке действительно среагировали молниеносно. Заместитель начальника УВКР контр-адмирал Угрюмов уже через пару часов находился в самолете, а из Мурманска на Новую Землю немедленно вылетела группа захвата Регионального отделения спецопераций Управления ФСБ.

Тем временем на аэродром, находящийся под контролем террористов, приземлился военно-транспортный самолет Ан-12 – обычный плановый борт, прилетевший по расписанию. Ободренные террористы захватили экипаж, провели внутрь пленников. Пока самолет под дулами автоматов заправляли горючим и готовили к вылету, контр-адмирал Шевченко сумел-таки убедить бандитов отпустить заложников, за исключением экипажа и его самого: мол, на кой вам везти к ваххабитам такую ораву детишек-северян, достаточно будет одного начальника гарнизона с исправным и оснащённым самолетом в придачу. Террористы сочли это резонным аргументом и, оставив для охраны летного экипажа Хозяинова, решили смотаться в поселок за документами и личными вещами – под прикрытием взятого в заложники контр-адмирала. “Альфа” появилась, как всегда, в самый неудачный для террористов момент. Во время их захвата в штабе полигона Шарипов был тяжело ранен (скончался в больнице 1 апреля 1999 г.), остальные обезврежены. Вторая группа спецназа тем временем взяла Хозяинова.

Новый глава ФСБ В. В. Путин (всего месяц в должности) в тот же день получил шифровку об успешном завершении операции, общее руководство которой было возложено на Г. А. Угрюмова.

Не заставило себя ждать и следующее ЧП. Торпедист атомной подводной лодки (АПЛ) матрос Кузьминых в ночь с 10 на 11 сентября поднялся на ходовой мостик, ударом по голове оглушил вахтенного матроса, завладел его автоматом. Затем спустился во второй отсек, в упор расстрелял находившийся там личный состав, перешел в первый (торпедный) отсек и там забаррикадировался. Перед этим пристрелил еще двух матросов, находившихся в первом отсеке. По внутреннему переговорному устройству не выдвинул никаких требований (что сразу ставило в тупик руководство операцией по его обезвреживанию!), лишь проклинал всех и вся, плакал и угрожал взорвать бортовые оружейные комплексы. С такой ужасающе непредсказуемой (а если предсказуемой, то еще ужаснее!) ситуацией и моряки, и контрразведчики, и спецназовцы столкнулись впервые. Ничего подобного до этого на атомном флоте не происходило. Специалисты доложили командующему Северным флотом, что в случае подрыва боезапаса АПЛ произойдет разрушение ядерного реактора, а это приведет к катастрофе, равной Чернобылю, пострадают пришвартованные рядом атомоходы (а может сдетонировать и их боезапас!), причальные сооружения расположенного рядом гарнизона. Что будет с людьми – понятно и так…

После срочного доклада в Москву о сложившейся ситуации была создана группа Главного штаба ВМФ, утвержденная Главнокомандующим адмиралом Владимиром Куроедовым, она вылетела на место происшествия, а вместе с ней вылетела группа оперативно-следственного управления военной контрразведки во главе с Г. А. Угрюмовым.

11 сентября Герман Угрюмов с группой спецназа уже находился рядом с захваченной террористом подлодкой. “Альфовцы”, прилетевшие опять из Мурманска, блокировали все подходы к причалу, командование Северным флотом эвакуировало людей в безопасную зону.

Начальник ЦОС ФСБ генерал-майор А. А. Зданович заверил журналистов, что спецподразделения антитеррора “не зря едят государственный хлеб и в любой момент способны выстрелить без осечки”.

Виктор Алексеевич Смирнов:

Командование Северным флотом во главе с весьма уважаемым на флоте командующим СФ адмиралом Вячеславом Алексеевичем Поповым действовало очень профессионально с точки зрения командирской, но с точки зрения антитеррористической операцию обязан был возглавить также профессионал. Герман был профессионалом высокого класса – об этом, наверное, тебе уже многие говорили. Он сказал, что принимает руководство операцией на себя, чем, наверное, возмутил заслуженных адмиралов. Их можно понять – естественная человеческая реакция на подобное заявление малоизвестного или почти неизвестного “варяга”. Но обстановка накалялась буквально по минутам, и, по классическому выражению, промедление было смерти подобно.

Угрюмов доложил о ситуации министру обороны маршалу И. Сергееву и руководству ФСБ (не знаю, кому он позвонил первому), что всю ответственность за проведение операции он берет на себя. Знаю, что Владимир Путин дал “добро”. Тем временем специальным самолетом из Санкт-Петербурга были доставлены родственники обезумевшего матроса. Ему устроили переговоры с матерью и, кажется, с братом. Но ни мать, ни брат не смогли уговорить его сдаться: он твердил, что жизнь всё равно кончена, что повинную его никто не примет в зачет, на его совести шесть загубленных жизней товарищей, и что задуманное он непременно совершит. На тот свет – так хоть не в одиночку!..

Автор: Как писал позже военный журналист А. Витковский , “принятое Угрюмовым решение было настолько ошарашивающим и нестандартным, что подивились даже профессионалы. Технология той операции еще и сейчас хранится за семью печатями, и никакими клещами нельзя вытащить из чекистов хоть два слова о её проведении. В результате преступник был уничтожен, а страна избавлена от трагедии, которая по своим масштабам немногим бы уступала чернобыльской”.

Можно добавить со слов одного из офицеров, участвовавшего в операции, что команда Угрюмова прозвучала как нельзя вовремя: когда первый отсек АПЛ был разблокирован, а террорист мертв, обнаружилось, что под одной из торпед горит кучка промасленных “концов” – ветоши. Погори она еще немного!.. “Был бы славный кегельбан”, как писал поэт Николай Тихонов.

Освобождение заложников в Лазаревском произошло в сентябре 2000 года. Бандиты захватили автобус с заложниками, поставив его на мосту, откуда был великолепный обзор всех подходов – незаметно не подступишься. Потребовали гигантскую сумму в “зелёных”, вертолет и безопасный воздушный коридор до Чечни. Общее руководство операцией по вызволению заложников и нейтрализации террористов было возложено на Германа Алексеевича Угрюмова.

Полковник А. В. Дуганов, офицер группы “А”:

Нас подняли по боевой тревоге и сообщили, что террористы захватили несколько человек в гостиничном комплексе посёлка Лазаревское – неподалёку от Сочи. Больше – ничего. Пока мы готовились к вылету, телевидение показало небольшой сюжет, из которого мы хотя бы увидели, как выглядит этот комплекс.

Ситуация была непохожа на другие: заложников приковали наручниками к трубам отопления; чего хотели террористы – мы не знали. То есть летели мы в неизвестность. В принципе, у нас всё отработано, требовалось посмотреть само место, изучить объект, подходы к нему, разобраться в обстановке на месте.

С Германом Алексеевичем мы были знакомы ещё по Чечне и знали, что это умный и решительный офицер, который всегда подкупал новизной разработок боевых операций. В самолёте провели “мозговой штурм”: сколько задействовать людей, какие понадобятся спецсредства и так далее. С нами – наш руководитель, генерал-лейтенант А. Е. Т-ов, Герман Алексеевич. Для Угрюмова такая операция – внове, но он спокоен, как Будда: коль решение принимать предстоит на месте, то зачем заранее нервничать и суетиться. Ей-Богу, я такое спокойствие нового руководителя видел впервые. Он задавал лишь общие вопросы.

Ещё до нашего прилёта в Лазаревском был создан оперативный штаб из офицеров местного ФСБ и МВД. Получив от них первичную информацию, я с тремя бойцами группы отбыл под здание гостиницы, чтобы засветло осмотреть объект, подходы к нему – говоря “по-учёному”, на рекогносцировку. Выяснили, что штурмовать нам предстоит третий этаж здания: заложники и террористы находились там. Скрытно проникли на второй этаж, послушали, о чём разговаривают на третьем, оценили состояние заложников, поведение террористов.

Вернулись, доложили всё Герману Алексеевичу. В штабе, который он сформировал по прилёте, минимум людей, обстановка спокойная, без нервозности. Первое, что сделал Угрюмов — убрал ненужные звенья штаба, оставил лишь тех, кто доставляет информацию и кто будет действовать, когда придёт “час Икс”. Второе, что он сделал — обрезал все пути проникновения слухов: каждому поставил конкретную задачу и потребовал столь же конкретного доклада. И по этим докладам уже вырабатывалась схема операции.

Террористов было пять или шесть человек, уж не помню точно. Заложников – трое плюс одна женщина “подсадная”. О ней мы узнали, когда после завершения операции нашли выброшенную видеокассету. Наша задача осложнялась ещё одним обстоятельством. Дело в том, что до прилёта “Альфы” по освобождению заложников пытались работать другие группы, но они были замечены террористами. Последние дали понять, что у них серьёзные намерения, и бросили в окно две гранаты – Ф-1 и РГД. Естественно, что после этого они занервничали. Главарь террористов был непредсказуем: то он спокойно вступает в переговоры, выдвигает свои требования, то вдруг срывается и начинает орать, что перестреляет всех заложников и живым в руки не дастся. Требования он выдвигал разные: сначала требовал большую сумму денег, потом связь, потом оружие, потом опять деньги… Герман Алексеевич моментально получал всю информацию о ходе переговорного процесса. Много слушал, никого не перебивал, делал пометки в блокноте, отдавал чёткие и короткие указания. С течением времени из Москвы на него начали “давить”: где результат? Почему не начинаете операцию? Мы с момента прилёта настроены на штурм, это понятно.

Но что такое “не начинаете”? Операция уже идёт. Действия спецназа при освобождении заложников можно разделить на три варианта. Первый – когда между двумя сторонами достигается некое соглашение, по которому заложников освобождают, а террористы сдаются. Это – высший пилотаж, самое высокое искусство! Второй вариант – снайперский выстрел. Третий, самый тяжёлый и самый опасный, — штурм. “Альфа” штурмует, террористы защищаются. Могут при этом пострадать и бойцы группы, и заложники. Помню, Герман Алексеевич после моего очередного доклада положил мне руку на плечо:

— Ну что, седой, штурмовать собрался? Ты и твои ребята – все профи, я на вас надеюсь. Давайте сделаем так, чтоб всё прошло успешно.

В тот раз всё завершилось по первому варианту. Переговоры с террористами блестяще провели наш начальник генерал Т-ов и подполковник Милицкий – участник будённовского штурма. Они договорились об освобождении заложников и сдаче террористов. Всё прошло чётко, без задоринки. Успешно, как сказал Угрюмов. Эта тройка – Угрюмов, Т-ов, Милицкий – сработала очень слаженно, без какой-либо нервозности, суеты, окриков. По изменяющейся ситуации сразу принимали очень грамотные решения.

С той поры, как я пришёл служить в группу “А”, я во всех подобных случаях ходил на штурм. А тут мне сказали: “Спасибо вам, можете расслабиться”. Я, руководитель штурмовой группы, впервые услышал такие слова!

Переговоры с террористами – это сложнейшая и тонкая наука. Переговорщик, руководитель операции должны уловить тот момент, когда террорист “дал слабину”, тут же использовать этот фактор и дальше суметь “повести” его за собой – к безоговорочной капитуляции. Чутьё оперативника в таких случаях должно быть не только обострённым, но в первую очередь – безошибочным.

Виктор Алексеевич Смирнов:

Владимир Путин, будучи тогда директором ФСБ, не мог не запомнить такие громкие успешные операции с участием Угрюмова. И как мне потом рассказывал Герман, когда Путина назначили председателем Правительства Российской Федерации, он собрал совещание с участием представителей силовых структур. Все идёт, как обычно: объявляют по списку фамилию, имя, отчество, звание, должность и прочее – для того чтобы глава правительства знал, с кем ему предстоит иметь дело. Объявляют: “Угрюмов Герман Алексеевич…”. Путин останавливает: “Известен”. То есть – лично известен. Мы его с тех пор так и называли – “Лично известен”.

Генерал-майор, Герой России Олег Михайлович Дук-ов:

Я попал в центральный аппарат отчасти по просьбе Германа Алексеевича. С тех пор, как я уехал из Закавказья в 1987 г. учиться на очное отделение Академии КГБ, судьба нас развела. В 1998 году я был начальником отдела по округу Внутренних войск МВД России. На меня выходит Владимир Иванович Петрищев и просит возглавить в Центре Четвертый отдел, который занимался вопросами борьбы с терроризмом. Для меня это не было повышением по службе, и я бы, по всей видимости, отказался, если бы не курировал Четвертый отдел Герман Алексеевич. Он позвонил мне вскоре после Петрищева:

—   Олег, давай приезжай и ни о чём не беспокойся. Все проблемы мы тут решим. Просто я хочу работать с тобой вместе. Жду решения. И не тяни с ответом.

Десять лет мы практически не встречались, а он меня помнит. Но как тут без колебаний?.. Четвертый отдел – очень сложное направление: терроризм, экономические преступления, незаконный оборот оружия. Но – согласился, принял отдел. Однако меня удивило его приглашение. Я работал в Нижнем Новгороде, он во Владивостоке, встречались редко и только на совещаниях в Центре – и я не помню каких-то “знаковых” встреч… Значит, он не просто помнил меня, а внимательно отслеживал и биографию, и географию тех, кто ему когда-то приглянулся, на кого он возлагал надежды.

Владимир Иванович Петрищев:

В июне 1999 г. у нас случилось очередное ЧП. СКРУ ФСБ (Северо-Кавказское региональное управление) сообщило, что на территории Ингушетии, по соседству с Чечней, похищены четыре наших сотрудника. Угрюмов тут же выехал туда и занялся их поисками.

Надо сказать, в обязанности Германа входила и борьба с работорговлей, вызволение из плена заложников, чем он активно занялся.

Олег Михайлович Дук-ов:

Начиная с июня три последующих месяца мы работали по поиску наших сотрудников. Работали по Чечне (следы вели туда) с территории Ингушетии. А наша основная база, сейчас об этом можно сказать, располагалась на территории Управления 58-й армии, расположенной во Владикавказе. Тогда же ее местонахождение держалось в глубочайшем секрете. База – это просто помещение, где были сосредоточены оперативные и силовые подразделения. Наша группа состояла из руководящего и оперативного ядра и насчитывала порядка двадцати человек, ей были приданы до сорока человек из силовых подразделений. Руководил всей операцией Герман Алексеевич, я был у него заместителем.

Полковник Владимир Павлович Ан-в:

Наши сотрудники отрабатывали одно мероприятие и возвращались к месту базирования. С точки зрения оперативной территория, где их взяли боевики из банды Мистоева, была крайне неблагополучной – это Джерахское ущелье, ближе к Грузии. Оттуда они выбирались вчетвером: начальник группы, его заместитель, еще один оперативник и солдат. Им устроили классический вариант засады. Парни наши отстреливались, все получили ранения. Солдатику удалось вырваться, а трех офицеров чечены взяли ранеными.

Прошёл доклад о пленении наших сотрудников, сразу же создали оперативную группу, её возглавил Герман Алексеевич. В Москве оставил за себя надежного зама. Их группа была близка к тому, чтобы вытащить наших офицеров. Вначале были получены данные, что один недолго прожил, второй – тоже. Задача стояла – вытащить последнего оставшегося в живых и забрать тела еще двоих. Группе Угрюмова удалось взять живыми двоих из банды, которые дали показания. Мы тогда отмечали неординарные ходы Угрюмова в планировании и проведении операции. Работали и с той стороной, пытались найти рычаги давления на них. Но вызволить ребят всё же не удалось. Операция сложилась почти благоприятно для нас, когда они расстреляли последнего. И места их захоронения мы так и не смогли установить.

Что еще важно: уже тогда мы работали на перспективу – не только на вызволение троих офицеров ФСБ. Герман Алексеевич всегда умел создавать задел на будущее. И уже тогда, в ходе упомянутой операции, он создавал этот задел – на разряжение обстановки в этом районе в дальнейшем. Благодаря этому впоследствии был обеспечен бескровный ввод наших войск в ряд населенных пунктов и относительно благополучное пребывание их там.

Глава 10

ГЕРОЙ РОССИИ

Со стороны Кавказской линии наиболее беспокойства и разбоев производили чеченцы.

А. П. Ермолов. Записки…

Не знаю, что лучше – зло ли, приносящее пользу, или добро, приносящее вред.

Микеланджело Буонаротти.

Письмо папе Клименту VII, 1524 г.

По данным Всесоюзной переписи населения, в 1989 году на территории Чечено-Ингушской АССР проживали свыше 293 700 русских (23,1% населения республики).

Планомерное переселение чеченцев из горной местности на территории, граничащие со Ставропольским краем и Дагестаном, проводилось руководством республики (Д. Завгаев) уже примерно с середины 80-х годов, и последствием его стало нарушение исторически сложившегося “этнического баланса” в Шелковском, Наурском, Грозненском, Сунженском и других равнинных районах Чечено-Ингушетии, где до этого численно преобладало русское население. Фактически уже тогда была заложена основа для будущих этнических “чисток”, которые планомерно проводились в 90-е годы в “Республике Ичкерия”.

Ярко выраженная антирусская политика, приводящая к систематическим нарушениям прав человека, моральному и физическому террору, направленному против русского населения, стала кошмарной реальностью в самопровозглашённой Ичкерии с августа 1991 г., когда при попустительстве, а зачастую и при прямом содействии центральной власти чеченские сепаратисты захватили власть в Грозном.

Многочисленные свидетельства террора против нечеченского населения республики, который проводился по личному указанию президента Д. Дудаева и его окружения, находятся в правоохранительных структурах России, в администрации президента Российской Федерации, в Федеральном собрании Российской Федерации, в других ведомствах, имеющих касательство к положению в Чеченской республике.

По сведениям различных источников, с 1991 г. по 1999 г. на территории Чечни было убито (не считая погибших во время боевых действий) более 21 тыс. русских, захвачено более 100 тыс. квартир и домов, принадлежащих “некоренным” жителям Чечни (включая ингушей), более 46 тыс. человек было обращено в рабство либо использовано на принудительных работах (от сбора дикорастущей черемши до строительства дороги в Грузию через Итум-Кале и Тазбичи), только за период с 1991 г. по декабрь 1994 г. (то есть до ввода федеральных войск) Чечню покинуло более 200 тыс. русских.

В настоящее время в Чеченской республике находятся, по данным МВД России, около 29 тыс. русских жителей, подавляющее большинство из которых (свыше 17 тыс.) составляют люди пенсионного возраста, беспомощные старики. Утверждение в республике шариатского правопорядка, закрепление законодательно исламского образа жизни ставит их фактически “вне закона”, в положение изгоев общества. На территории Чеченской республики находится более 800 граждан России, похищенных в целях выкупа на сопредельных территориях. /…/

После похищения 18.02.99 г. в Грозном советника президента Чеченской республики по делам русскоязычного населения А. Митрофанова руководство республики не занимается проблемами русских даже формально. Русское население является фактически заложниками в политическом шантаже федерального Центра чеченским официальным руководством и так называемыми “полевыми командирами”. Остающиеся в Чечне русские боятся даже вести переписку, так как жалобы могут стать ещё одним поводом для их убийства как “русских шпионов и врагов чеченского народа”.

департамент этнических проблем русского народа

Министерства по делам Федерации и национальностей РФ, июль 1999 г.

“…В нашем доме 71 квартира, осталось пять семей в двух подъездах, в стоящих рядом двух девятиэтажных домах. Ни одной русской семьи там не осталось. Нам не на что выехать, у нас нет возможности купить жильё. Неужели Россия не может купить наши квартиры, чтобы такие, как я, могли купить в России хоть комнату. Умоляю вас, господин Строев, пожалуйста, сделайте доброе дело, пожалуйста, помогите нам!

Я не боюсь, что меня убьют, убивают русских здесь ежедневно. Страшно, когда издеваются, мучают, насилуют. Проработала более 30 лет с учительницей Марией Васильевной. Её убили, нанесли 12 ножевых ран, разбили всю голову, замучили, всё село об этом знает, убили из-за дома.

Неужели нельзя помочь нам? Компенсацию получают те, кто убежал из Чечни, а мы остались, нас убивают ежедневно. Зачем покупать дом, квартиру, когда можно бесплатно отобрать у русских. Если Совет Федерации примет закон о нас, поможет нам, я буду молиться за вас всю свою жизнь.

Умоляю, прошу вас, помогите!”

Письмо председателю Совета Федерации РФ Е. С. Строеву.

“…Вырваться же из этого смертельного ада, можно с уверенностью сказать, невозможно. Нет средств, а если кто рискнул или собирается выехать и если об этом узнали чеченцы, берегись. Приходят и днём, и ночью и избивают до полусмерти, требуя при этом отдать ордер на квартиру или документы на выкуп жилья. В последнее же время ко всем русским приходят с оружием, в натянутых на морды чулках или в масках, и избивают, требуя при этом не только документы на жильё, но и грабят. А ещё, не дай тебе Бог, если узнали, что ездили за пенсией и привезли её не за один месяц, то считай себя если не мертвецом, то через месяц-другой станешь им.

“Завтра”, № 27, 2000 г. Нас грозят убить

Автор: Приходят грабить в “намордниках” русских пенсионеров ведь не некие “члены НВФ”, а тот самый чеченский “мирняк” – соседи или получившие “наводку” от тех же соседей. После очередной страшной трагедии, случившейся в Москве, когда у бандитов оказался в заложниках огромный зрительный зал, заполненный людьми, пришедшими посмотреть разрекламированный мюзикл “Норд-Ост”, наши записные публицисты словно взбесились: со всех страниц газет, из каждого телевизионного канала несколько дней без перерыва неслось заклинание: “У преступности нет национальности!” Господи, а куда она вдруг подевалась – эта национальность? Да ещё в самый щекотливый момент!.. Есть национальность и у Мовсара Бараева, и у его дяди-“мясника” Арби, и у других преступников, как есть она и у тех, кто утверждал в те дни совершенно обратное. Не японские камикадзе и не китайские же шахиды там обвязывались взрывчаткой и грозили подорвать здание со всеми людьми. Кому нужно это нелепейшее самоубаюкивание и враньё?..

Генерал Святослав Набздоров, назначенный комендантом одного из районов Чечни на границе с Ингушетией, так описывает чеченский менталитет.

“Чеченцы – странный народ. Ни на кого не похожий. Я больше десяти лет отслужил в Таджикистане. Казалось бы – Восток. Восточное коварство, азиаты… Но только таджики, по сравнению с чеченцами, просто дети.

Чеченец живёт в сложнейшей иерархической структуре родоплеменных, тейповых связей. И традиции эти, безусловно, всегда были сильнее всех других законов. При этом сам тейп причудливым способом вписан в запутанную систему чеченского “малого” мира, чеченского этноса.

Первая проблема работы с чеченцами состоит в том, что очень сложно, а зачастую и просто невозможно, установить какие-то “базовые” ценности или понятия, с помощью которых можно найти общий язык. Ведь почти все они имеют у чеченцев свой собственный смысл. Та же честность. Для большинства это понятие универсальное по отношению к любому человеку, с которым ты работаешь или общаешься. Но для чеченцев это совсем не так. Для него честность – это очень специфическое и узкое понятие, относящееся исключительно к рамкам семьи. Но уже совсем не обязательное среди своих соплеменников и почти невозможное для “чужих”.

Мусульманство – тем более не “базовая” ценность. Для чеченцев характерно вообще своё “особое” течение в мусульманстве – кадерия, но законы адата, родоплеменной свод традиций и законов — всё равно всегда были на первом месте. При этом десятилетия советской власти практически размыли религиозность большинства чеченцев, и сегодня мусульманство в Чечне – это такая же традиция, как и в России посещение христианских храмов на большие праздники. Кроме того, в Чечню активно вторгся ваххабизм. В общем, клятвы на Коране и заклинания именем Пророка здесь также весьма и весьма условны.

И так со всеми понятиями. Таков их менталитет.

При этом человек для чеченской ментальности не является какой-либо безусловной ценностью. Чеченец спокойно отнесётся к гибели родственника или даже жены. Это только накладывает на него обязанность отомстить. Но вот к чему чеченец действительно чувствителен – так это к материальным благам. Смерть даже близкого человека не производит на него такого действия, как разрушение его дома, хозяйства, имущества. И это удивляет.

Вообще, между чеченцами и всеми остальными народами словно проходит некая грань. Чеченцы, пожалуй, как никакой другой народ, считают себя особенным, и культивируют эту “особенность”. Как только себя некоторые из них не величают: “царским народом”, “дворянами Кавказа”, “народом-воином” и тому подобное.

Но когда погружаешься в жизнь чеченцев, начинаешь видеть, насколько они сами устали от своей “избранности” и как действительно трудно живётся здесь простому человеку. Тейповое разделение общества привело к тому, что вся республика фактически расколота на бесконечное количество “уделов” и “наделов”, за которые идёт беспрерывная война. Деньги берутся друг с друга буквально за всё. Пригнали мне в район пятьдесят два новых трактора. Я их распределил по администрациям. Так уже через сутки мне мои информаторы докладывают, что главы администраций распределили эти трактора – мало что по своим родственникам, так ещё и за десять тысяч рублей каждый! Вот тебе и “родня”, вот тебе и “царский народ”!

Когда шли активные боевые действия, “менялы” трупов просто делали себе состояния. Выменивали у наших десяток убитых боевиков на захваченного в плен или убитого русского солдата, которого по дешёвке выкупали у боевиков или местных жителей. А потом втридорога родственникам продавали тела их убитых сыновей, братьев, мужей. И ничего – уважаемые люди!

В любой администрации всегда сидит только один клан, одна семья.

Продаётся буквально всё.

Сами чеченцы говорят – мы здесь за эти годы столько наворотили, что теперь, чтобы что-то в порядок привести, лет пятьдесят нужно. И главное, чтобы всё это время власть в республике ни в коем случае чеченцам не принадлежала. От района и выше – чтобы русские во главе стояли. Иначе всё опять прахом пойдёт…” (“Завтра”, № 26, 2000 г.)

Без горькой правды, коя в первую очередь – правда , в этой книге не обойтись. Приведённые свидетельства и факты пусть ещё раз напомнят, в какое время Г. А. Угрюмов вплотную занялся чеченской проблемой. Но вначале –

Дагестан: хроника конфликта

19 июня 1999 г. (“Комсомольская правда”). “Вчера ночью на границе Ставрополья и Дагестана с Чечнёй погибли 7 и ранены 15 сотрудников МВД России. По сведениям из Грозного, ответственность за нападение на российские посты и заставы взял на себя командир непримиримой группировки чеченских боевиков Хаттаб, объявивший “священную войну за освобождение Кавказа”. В эту же ночь серьёзный шестичасовой бой завязался на дагестано-чеченской границе. Боевики атаковали автоматно-миномётным огнём две заставы и КПП в Хасавюртовском районе Дагестана. Бой продолжался с девяти вечера до трёх часов ночи. Вертолёты северокавказской военизированной группировки засекли колонну крытых военных грузовиков, идущую в направлении Дагестана. Колонна была уничтожена.

Россия приняла решение закрыть практически все КПП на границе с Чечнёй. Теперь они будут переоборудованы в опорные пункты с пулемётами, КСП и наблюдательными вышками”.

12 августа 1999 г . Прекращён въезд автотранспорта в Дагестан с территории Чечни.

Объявлено, что командование операцией осуществляет главком ВВ МВД Вячеслав Овчинников.

Федеральные войска проводят рейдовые операции. Ударом с вертолётов уничтожен штаб боевиков в селе Хвайни, два автобуса с экстремистами, миномёт и зенитная установка с расчётом.

В Ботлихском районе Дагестана обстрелян вертолёт федеральных сил. Один человек погиб, 9 ранены. В их числе начальник разведки ВВ МВД по авиации генерал-лейтенант Виктор Якунов, заместитель начальника организационно-инспекторского управления МВД генерал-майор Виктор Ракитин.

И. о. премьер-министра Владимир Путин заявляет, что боевики будут вытеснены из Дагестана за полторы-две недели.

13 августа . Сообщены данные разведки, в соответствии с которыми силы боевиков расположены в 7 из 32 населённых пунктов Ботлихского района.

В Дагестане взят в плен личный переводчик Хаттаба.

Владимир Путин заявляет, что “удары будут наноситься по базам боевиков, где бы они ни находились”.

Это – начало второй чеченской войны… Если верить “российским” СМИ, то обобщённо – “русские напали на мирных чеченцев и продолжили ничем не оправданный геноцид маленького, но гордого народа”.

Елена Бадякина, журналист:

Русские на Тереке

…Войска ушли, а люди были отданы на растерзание и истребление. И без того невыносимые условия стали поистине нечеловеческими. Каждый день милицейские сводки Наурского и Шелковского районов пополнялись сообщениями об убийствах русских семей, изнасиловании русских девушек, угоне скота с русских подворий, избиениях и разбойных нападениях. Как правило, дальше констатации фактов дело не шло, а следствие по этим делам даже не велось. Русские в притеречных районах Чечни подвергались самому настоящему геноциду.

По данным Министерства по национальной и региональной политике РФ в Чечне, за период с 1996 года, после вывода войск, было убито свыше 21 тысячи русских!

Основной удар репрессий пришёлся именно на русские терские районы. Несколько месяцев назад в региональной печати прошла информация о том, что в станице Шелковская был зарезан последний русский житель, 90-летний дед, который просто не смог заплатить обычную продуктовую дань чеченским бандитам. Озверевшие боевики подвергли русского старика нечеловеческим пыткам, после чего зарезали ножницами для стрижки овец. И происходило это злодеяние, никем не замеченное, примерно в то же самое время, когда мир захлёбывался в антисербской истерии по поводу мнимых “этнических чисток” албанцев.

А настоящие этнические чистки происходили в Чечне, которая, начиная с 1992 года, планомерно изгоняла русских с их родных земель. В Грозном, построенном русскими солдатами и казаками в 1818 году, осквернялись русские кладбища. Туда свозился навоз с близлежащих ферм. Похищались русские дети. Потом их обезображенные трупы подбрасывались к домам родителей. Здесь насиловали даже русских бабушек, не говоря о симпатичных молодухах.

Детский дом в Олимпийском районе Грозного, где большинство воспитанников составляли русские дети, был превращён в самый настоящий публичный дом. Русские старики не получали пенсию с 1992 года, хотя она исправно переводилась в Чечню из Российского пенсионного фонда.

Тогдашний министр по социальным вопросам Элла Памфилова была объявлена Дудаевым “лучшим другом чеченского народа”. Сейчас белокурая депутатша об этом предпочитает не вспоминать.

Геноцид русского населения стал реальностью в “суверенной” Ичкерии. Правозащитники этого почему-то не замечали, всю симпатию направив на защиту “страдающего чеченского народа”. Им бы не мешало почитать свидетельские показания, собранные за период с 1991 года (все эти данные давно проверены и преданы гласности), о положении русских и представителей других народов в Чечне. А ведь эти люди составляли более половины населения республики. Именно они добывали нефть, лечили больных, учили детей.

Басаев тоже выходец из села Вышне-Ведено, основанного более века назад русскими дезертирами и пленными, принявшими ислам. В жилах Шамиля течёт и русская кровь, о чём мало кто знает. Да и учился Шамиль не где-нибудь, а в московском вузе, так же, как и многие другие его соплеменники. Только добра чеченцы не захотели помнить, питая себя лютой ненавистью к России. И всю эту ненависть и жестокость они обрушили на своих соседей, земляков, которые приняли их в 1957 году после возвращения из мест высылки с чистым сердцем.

Были примеры и другого рода, когда именно чеченские соседи спасали русских друзей от банд грабителей и насильников, помогали им выехать из Чечни, делились с ними куском хлеба, сидя в подвалах под бомбёжками в 1995 г. И эти случаи русские беженцы охотно вспоминают, как бы оправдывая весь чеченский народ. Но, увы, зла было больше, чем добра, и это нужно знать и помнить.

Нередко и чеченцы, лояльно настроенные к российским властям и помогавшие русским соседям, подвергались насилию. В начале октября были зверски убиты пять глав сельских администраций Наурского района, выразившие готовность сотрудничать с российским командованием и чеченской оппозицией.

Особенно чувствительно для многих русских было убийство директора совхоза “Советская Россия” Шамиля Лабазанова. Он, как мог, помогал станичникам в трудное время.

А вот боевикам сейчас раздолье: грабь, убивай. Их семьи вывезены в безопасное место: задолго до начала боевых действий Аушев получил неплохие деньги под многократно завышенное число возможных беженцев. О новой военной операции каким-то образом чеченцы узнали заранее.

Весь огненный удар, по сути, как и в 1994 г., обрушился на русские дома, обитателям которых некуда, да и не на что уезжать.

Многие беженцы из Наурского и Шелковского районов рассказывают, как часто наша артиллерия лупила по русским же станицам после того, как оттуда ушли чеченские боевики. Русские бегут в Ставропольский край и Моздок. Но и здесь на КПП их встречают грубость и равнодушие. Точно известно, что часто пропускают за взятку чеченцев, но зато часами мурыжат своих же русских стариков.

Миграционной службе РФ русские беженцы не нужны. Недавно в интервью Каламанова – руководителя ФМС РФ прозвучало, что беженцам положено 35 рублей в день. Так и этих крох не выдают! Русские беженцы из Шелковского и Наурского районов почти две недели жили на привокзальной площади Моздока в ожидании хоть какой-то помощи. И лишь участие и человечность простых горожан изменило это положение.

На фоне такого искреннего народного порыва ещё более омерзительно выглядит деятельность чиновников, по роду своей службы обязанных оказывать помощь беженцам. Похоже, что российская ФМС стала поистине русофобской организацией, направляющей составы помощи семьям чеченских боевиков, при этом игнорируя русских беженцев, в основном находящихся в Моздоке и Ставропольском крае. Их вынуждают возвращаться назад в станицы, где ещё идут зачистки и зверствуют чеченские бандиты. 7 октября житель станицы Чернокозово Ибрагимов расстрелял 42 русских жителя этой же станицы. А несколькими днями раньше чеченец зарезал семью Алленовых в станице Алпатово.

“Спецназ России”, № 10 (ноябрь), 1999 г.

Баграт Рафаэлович Князчан:

Сейчас кто-то может мне не поверить: мол, под Героя подгоняю свои воспоминания о нем, но могу поклясться, что чеченские события он предвидел еще до развала Союза. Задолго до бакинских событий мы с ним говорили об этом. Не “программно” – что, дескать, именно так и будут развиваться события в стране, нет. Страна уже начала ходить ходуном, упиваясь разрешённой “гласностью”, вот тогда у нас и возникали такие разговоры – мозаичные, в какой-то мере не очень “предметные”, но сейчас я, спустя срок, обобщаю и понимаю, что Герман мыслил как хорошо подготовленный геополитик и знаток национальных тонкостей.

С его подачи у меня семь “поколений” водителей-срочников были чеченцы. Помню, однажды я спросил его об этом: зачем? Он мне ответил:

—   Баграт, скоро грянет карабахская проблема. Она взорвется, если её заранее не решить. А ты видишь, что её решать никто не торопится, да как будто и не собирается. Но Чечня – это тебе не Карабах!.. – Помолчал, потом добавил: — Пройдет года два-три, и мы будем молиться на то, что мы сейчас делаем. Надо готовить своих людей, надо готовить актив.

Именно так он и выражался: актив.

На Каспийскую флотилию чеченцев он набирал десятками. И большинство из них остались верными России, когда началась чеченская вольница. Расскажу об очень интересном случае, который имел место гораздо позже – месяцев за пять до его кончины. Позвонил мне:

— Шеф, привет! Ты знаешь, где я нахожусь? На “югах”. Что делаю? Да вот, сижу, беседую с одним из наших общих знакомых…

— Ну, раз наш общий знакомый — передай ему привет.

— Не-е-т, шеф, таким, как он, приветы не передают!.. И от меня он привета не дождётся, когда… кой-куда его отправят. Лет на несколько.

Значит, кто-то из наших бывших друзей-чеченцев проштрафился. И попался. И он решил этим звонком ко мне дать ему понять, что тот предал нашу дружбу. Я думаю, это был очень сильный ход, который, возможно, подтолкнул того чеченца к раскаянию. Но кто это был – до сих пор не знаю. Понятно, что один из тех, кто подался в мерзавцы…

Владимир Иванович Петрищев:

Ко второй чеченской кампании мы все готовились весьма основательно, ибо прекрасно понимали, что второй войны не избежать. Как готовились? И планы разрабатывали, и базу создавали, и людей готовили. С точки зрения исполнительной изначально там, на месте, этим занимался Герман Алексеевич. Потому-то его позже и назначили заместителем директора ФСБ и “бросили” на Чечню, где он находился почти безвылазно. За год с небольшим лучше него вряд ли кто овладевал ситуацией основательнее. Там он стал фигурой заметной, узнаваемой, влиятельной: мог организовать дело и его решить.

В Чечне у нас много отделов Управления военной контрразведки, их работу требовалось скоординировать: встречаться на местах, осуществлять конкретные планы, организовывать на месте взаимодействие – это он все знал и умел делать на высоком уровне. Встречался с местными властями, прокуратурой, милицией, с органами иного подчинения, с нашими территориальными органами. Очень предметно мы работали по работорговцам, и Герман Алексеевич этим вопросом занимался.

Если говорить с общей точки зрения, мы старались создать систему оперативных мер. Беда-то в чем была – слабость оперативных позиций по бандформированиям. Мы постарались эту систему укрепить и привести ее к единому знаменателю, чтобы она действовала по единому плану, под единым руководством. А когда броуновское движение превратится в целенаправленное, тогда и будут результаты. Очень серьёзную работу провели по оценке боеготовности сил и средств военного командования на месте (командующим СКВО был тогда Виктор Казанцев).

Чечню Угрюмову доверили еще и потому, что для него было характерно знание людей Кавказского региона, сопредельных территорий и, главное, умение работать в экстремальной обстановке, принимать быстрые и эффективные решения и реализовывать их. Причем – не подстраховываясь! Там пригоден именно такой метод работы: сам решаешь, сам выполняешь решение и сам за него отвечаешь. Для того тебя туда и послали.

Александр Владиславович Жардецкий:

Когда шла подготовка ко второй чеченской кампании, тут и встал вопрос: а где информация? Занадобился Аслан Масхадов, люди из его окружения – где искать? Без агентуры не ответишь на многие вопросы. Вспомнили про Германа Алексеевича, про его знание Востока, умение работать с населением. Перевели его в Москву и “поставили” на Чечню. Ошибки не было в выборе кандидатуры, так как при нем дело сразу пошл о . Агентура ему верила, поскольку отличительная черта Угрюмова – надёжность. Причем надёжность во всём. Это такая база для доверия – ого!..

Виктор Алексеевич Смирнов:

Знание национальных особенностей горских народов и личные качества, о которых уже говорили, позволили ему резко выделиться среди других контрразведчиков в чеченской кампании. Кому-то, может быть, мои слова покажутся странными, но я свидетельствую: он любил чеченский народ . Там, где он бывал в Чечне (а он проехал её вдоль и поперек!), он знал поимённо всех, с кем ему доводилось встречаться. И чеченцы знали его и относились исключительно по-хорошему. Герман Алексеевич тяжело переживал трагедию чеченцев, что лидеры их позволили втянуть народ в кровавые события, и делал для них максимально возможное и полезное.

У простых людей он пользовался любовью и авторитетом, у других он проходил в списках как “враг чеченского народа № 1”. Но это был их враг, а не чеченского народа.

Осенью 1998 года он стал заместителем руководителя военной контрразведки. Замом он пробыл месяцев пять. Тогда же полностью погрузился в чеченскую проблему. А за это короткое время он успел многое сделать и для сотрудников департамента, очень ценил людей: квартиры, премии, награды отличившимся пробивал очень энергично, считал, коль человек заслужил – он должен быть отмечен. Во-первых, это дань справедливости, а во-вторых, поощрение по заслугам любого сотрудника только мобилизует.

Когда самого Германа заметили и назначили первым заместителем Департамента по борьбе с терроризмом – это был шаг через три должностные ступени. Потом он стал руководителем департамента и заместителем директора ФСБ.

Людей своих в Чечне очень берёг. Прежде чем послать на операцию, просчитывал всё, что можно просчитать. Думаю, это нервное напряжение в тот период сильно подорвало его здоровье: он был человеком неравнодушным, с “голым”, обнаженным сердцем. К себе же относился беспощадно. Времени суток для него не существовало – работал на износ.

Александр Хинштейн, журналист:

Особые отделы – они действительно особые. Нечто среднее между госбезопасностью и армией. Особист полностью разделяет все тяготы воинской службы, ничем не отличаясь от обычного служаки. И в то же время задачи у него совершенно иные.

Круг вопросов военной контрразведки огромен: это и противодействие иностранным разведкам, и борьба с преступностью, и предупреждение терактов, и аналитическая работа. Всего не перечислишь. Не погрешу против истины, если скажу: упраздни сегодня систему военной контрразведки, и Вооружённые силы окончательно загнутся. Это тот стержень, который не виден на первый взгляд, но без которого вся пирамида развалится по частям.

Именно об этом в канун юбилея (80-летия со дня основания военной контрразведки – 19 декабря 1918 г. – В. М. ) мы и побеседовали с заместителем начальника Управления военной контрразведки ФСБ России контр-адмиралом Германом Угрюмовым .

— Герман Алексеевич, простите за дилетантизм: неужели иностранные разведки по-прежнему охотятся за нашими военными тайнами?

— Конечно, охотятся. Более того, мы отмечаем постоянную активизацию разведывательной деятельности иностранных спецслужб.

Не стоит думать, будто наша армия – это что-то вроде отряда самообороны в банановой республике. Зарубежные разведки, кстати, понимают это лучше, чем российские политики. Потому и пытаются получить доступ к российским государственным военным секретам, стремятся влиять на происходящие в Вооружённых силах процессы.

За последние несколько лет органы военной контрразведки пресекли шпионскую работу многих иностранцев. Разоблачён ряд российских граждан, завербованных, как раньше было принято говорить, спецслужбами противника и вставших на путь инициативного сбора секретных сведений.

Вот только несколько фактов: к 12 годам колонии строгого режима приговорён иностранный агент, старший научный сотрудник 14-го отдела НИИ ВМФ Финкельман. Такой же срок получил офицер штаба ракетной армии майор Дудник. Он намеревался раскрыть иностранным спецслужбам государственные секреты, касающиеся системы РВСН. Свои услуги изменник оценил в полмиллиона долларов. Ущерб же, который мог быть нанесён обороноспособности России, подсчитать невозможно.

За разглашение государственной тайны и злоупотребление должностными полномочиями военным судом Московского округа осуждён подполковник Центра космической разведки ГРУ Ткаченко. Он передавал служебные материалы сотруднику израильской разведки “Моссад”.

— Как я понимаю, агентурная работа является для иностранных разведок приоритетной?

— Совершенно верно. Скажем, ЦРУ, реализуя “Концепцию обеспечения национальной безопасности США”, получает основную информацию именно агентурным путём. Таким же образом американцы рассчитывают влиять в нужном для них направлении на развитие ситуации в “зонах национальных интересов США”. Через агентуру, обладающую соответствующими возможностями.

— В том числе и в России?

— Разумеется. Другое направление нашей работы – защита государственных секретов. Мы видим, что отдельные индустриально развитые страны стремятся взять под контроль информационное пространство России. Знаем о “подходах” к секретоносителям – как в стране, так и за её пределами, о попытках трудоустроить отставных военных.

Что интересует иностранцев? Информация стратегического плана: строительство Вооружённых сил, состояние военного и мобилизационного потенциала, военные разработки. К сожалению, здесь нашим классическим противникам активно помогают спецслужбы недавних наших союзников.

— Не могу не спросить бывшего начальника военной контрразведки Тихоокеанского флота о нашумевшем деле военного журналиста Григория Пасько, арестованного по обвинению в шпионаже. В прессе на этот счёт говорилось немало.

— Отчасти я понимаю журналистов: корпоративность, цеховая солидарность… Но здесь коленкор иной. До момента задержания УФСБ по Тихоокеанскому флоту вело в отношении Пасько длительную оперативную проверку. В результате было установлено, что подданные одного иностранного государства…

— Японии?

— …одного иностранного государства установили с Пасько контакт. За материальное вознаграждение он собирал и передавал им секретные сведения о Тихоокеанском флоте, оборонной промышленности. Впоследствии эксперты дали заключение, что часть переданных Пасько данных составляла государственную тайну. Не забывайте: Пасько – офицер. Он имел допуск секретности и прекрасно понимал, что к чему.

— Говорят, однако, что Пасько передавал данные об экологии, о сливе радиоактивных отходов в океан.

— В этой части ФСБ не имеет к нему никаких претензий. Но повторяю: речь идёт о совершенно других материалах.

— С агентурой иностранных разведок всё более-менее понятно. А как обстоит дело с негласными сотрудниками военной контрразведки? Разрушение армии вряд ли способствует особой сознательности.

— Не сказал бы, что мы испытываем в этом серьёзные проблемы. Массового оттока агентуры не произошло. Может быть, потому, что основная часть людей идёт на сотрудничество с органами сознательно. И хорошо. Нам не нужны стукачи. Нам нужны помощники, которые понимают, что и зачем они делают.

— Закон об оперативно-розыскной деятельности позволяет заключать с агентом контракт. Вы пользуетесь этой практикой?

— В единичных случаях. Как правило, люди работают не за деньги, а за идею.

— К вопросу о деньгах. Положение в армии – известно. Военной контрразведке легче?

— Мы в равных условиях. По закону финансирование органов ВКР идёт из Минобороны. Если воинская часть сидит без зарплаты – значит, и наши сотрудники бедствуют вместе со всеми.

— Это сближает?..

— Сближает… На “земле” между особистами и военными практически не бывает разногласий. Напротив, все помогают друг другу.

Недавно на Камчатке был проведён анонимный опрос восемнадцати командиров подлодок: “Нужен ли вам в походе опер?” Все восемнадцать ответили категорически: нужен! Особист — наш главный помощник.

И наоборот, во всех экстренных случаях командиры спешат на выручку чекистам. Некоторое время назад в одной из частей произошло ЧП. Офицер-ракетчик высказал угрозу взрыва ракетной базы. Через 20 минут после этого самолёт командующего был готов к полёту, через 40 уже поднялся в воздух. На борту находилась группа офицеров военной контрразведки. Если бы не такая оперативность, кто знает, чем всё могло бы закончиться.

— Вы заговорили о терроризме. Наверное, эта головная боль похлеще, чем шпионы?

— Не только терроризм, но и преступность, коррупция, незаконный оборот оружия. Обращусь к цифрам. В нынешнем году по нашим материалам военная прокуратура возбудила более 430 уголовных дел. Была проведена масса прокурорских проверок.

Но главное для нас – не столько схватить с поличным, сколько предотвратить преступление. Профилактика, предупреждение, особенно в войсках и на объектах РВСН, флота – без этого никуда.

— Как же вам удаётся решать столько задач при таком мизерном финансировании?

— Иногда мне и самому это непонятно. Но, в конце концов, в органы люди идут не за деньгами. Слава Богу, не всё ещё решает Его величество Доллар.

— И последний – “юбилейный” вопрос: как будете справлять праздник?

— Как и положено: весело. Мы неплохо поработали за этот год, добились определённых результатов. Ряд сотрудников представлен к наградам.

Больно, к сожалению, осознавать, что до этой даты не дожили многие товарищи. За последние годы при исполнении служебных обязанностей погибли семь военных контрразведчиков. Один из них, капитан Громов, посмертно был удостоен звания Героя России.

Я уверен, что во всех отделах и Управлениях военной контрразведки третий тост будут пить молча и не чокаясь…

“Московский комсомолец” от 19.12.1998 г. “Особисты, вперёд!”

Александр Витальевич Лад-к:

Когда я был назначен к нему порученцем и увидел, как он работает, то… это не сравнимо ни с чем! Приезжал рано, окна в его кабинете не гасли допоздна, из командировок не вылезал… При этом он еще находил время, чтобы помогать сотрудникам решать бытовые вопросы.

Парни из “Альфы” и “Вымпела”, сопровождавшие его, поражались его мужеству и готовы были идти с ним куда угодно. Уже после начала войны мы с ним Чечню проехали с севера на юг и с запада на восток. За ним охотились. За его голову обещали гигантскую сумму в американской валюте. Мы неоднократно фиксировали радиоперехваты, вроде этого: “Э, слюшай, что у вас там дэлается! Куда ви смотрите, если вчера у вас под носом крутился этот толстый адмирал! Почему, биляд, не замочили?! Разъезжает, наглец, по Чечне, как у себя дома!..” Были указания от разных полевых командиров чеченскому спецназу: взять “толстого адмирала” в заложники, на худой конец – пристрелить или взорвать. Наша служба всякий раз предотвращала покушения на него.

Автор: Приведем немного избранной хроники того времени.

31 августа 1999 г. Указом президента Ельцина в составе ФСБ создан Департамент по защите конституционного строя и борьбе с терроризмом.

В этот же день возобновились военные действия в “кадарской зоне” Дагестана.

В этот же день в Москве на Манежной площади сработало взрывное устройство (эквивалент 200 г тротила): 41 человек ранен, 6 из них — тяжело.

12 ноября 1999 г. началась “зачистка” Гудермеса силами федеральных войск, милиции и местных вооруженных формирований. Над Гудермесом поднят государственный флаг России.

В Кремле под руководством премьера Правительства России В. В. Путина проходит совещание членов Совета безопасности по Северному Кавказу. В Москве проходит Съезд народов Чечни. Аслан Масхадов обращается к участникам съезда и изъявляет готовность “подписать договор о запрещении незаконных вооруженных формирований в Чечне и на Северном Кавказе в целом”. Он заявляет также, что взрывы домов в Москве – “не дело рук официальной Чечни и чеченцев вообще”.

В вечернем телеинтервью на ОРТ Владимир Путин заявляет, что “у нас нет другого выбора: контртеррористическая операция должна быть доведена до конца”, что “если мы не завершим эту операцию, то всё снова вернется к нам”. (“Недорубленный лес скоро вырастает”. А. В. Суворов. Письма. – В. М. )

В Лондоне завершился Международный съезд исламских террористов, на котором от Чечни присутствовали Хаттаб и Басаев. Резюме съезда: объявить джихад России.

18 ноября 1999 г. в Стамбуле состоялся саммит ОБСЕ, на котором Борис Ельцин заявил, что лидеры западных стран не вправе “критиковать Россию за Чечню”. Он привел цифры: в результате террористических актов, проведенных чеченскими экстремистами, в России пострадали 1 580 человек, за последние годы похищены 935 заложников – “не только россиян, но и англичан, американцев, французов; около 200 пленников еще удерживаются бандитами, причем делаются с ними ужасные пытки, плёнки по которым просто нельзя смотреть равнодушно!”.

В истории государства Российского немало печальных страниц, среди которых едва ли не большую часть занимают события, причиной которых стала излишняя мягкотелость правителей, незнание истинного положения вещей и упование на то, что всё само собой рассосётся, либо на то, что пряник гораздо лучше кнута (не раз имела место и противоположная крайность, но сейчас не об этом). “Единый удобный способ обороны есть война наступательная”, — писал в своих “Записках…” Алексей Петрович Ермолов. (Эту мысль почти дословно повторил капитан 2-го ранга Александр Васильевич Колчак в докладе “Какой нужен России флот”, прочитанном 21 декабря 1907 года в Петербургском военно-морском кружке : “Как всякая борьба, единственно целесообразною может быть война только наступательная…”.) Но, как замечает А. А. Керсновский, “император Александр I не одобрял слишком решительных мер, требуя проявления к горцам “дружелюбия и снисходительности”. Петербург проявил полное незнание обстановки, а горцы считали “снисходительный” образ действий за признак слабости русских и всё более смелели”.

Александр Благословенный многое сделал для становления русской армии, но после заключения Священного союза, движимый мечтой о “едином народе христианском”, допустил усиление немецкого засилья в высшем командном составе. И те “…лица, — пишет А. А. Керсновский, — запарывавшие шпицрутенами сотни людей у себя в военных поселениях, смели упрекать Ермолова в “жестокости с туземным населением” (“История русской армии”, т. 2).

Автор: 1999 г., 31 августа — прозвучал взрыв в торговом комплексе “Охотный ряд” в Москве. В ночь с восьмое на девятое сентября взорван дом № 19 на улице Гурьянова (94 убитых), сильно пострадал соседний дом № 17. 14 трупов не смогли идентифицировать.

13 сентября, в годовщину памяти погибших от взрыва в Москве и Буйнакске, был взорван дом № 6, корпус 3 на Каширском шоссе (124 убитых)…

6 января 2000 г. влиятельная английская газета “The Independent” публикует статью некой Елены Вомак под интригующим обывателя заголовком “Российские агенты взорвали дома в Москве”.

Летом этого года известный валютный спекулянт Джордж Сорос посетил МГИМО. К его приезду студентам были розданы буклеты с текстом его приготовленного выступления, в котором сказано, что “государство, которое построит Путин, вряд ли будет основываться на принципах открытого общества; скорее, в его основе будут лежать такие принципы, как деморализация, унижение и угнетение россиян”. Сорос “обобщает”, зато сопровождающий его Ален Безансон “растолковывает” смысл речи патрона и конкретизирует: теракты в столице (взрывы жилых домов) устроены не чеченцами, а сотрудниками ФСБ России.

В августе “Новая газета” поверх логотипа на первой полосе помещает сенсационный заголовок “ФСБ взрывает Россию”, наискось перечёркнутый “штемпелем” – “специальный выпуск”. Авторы спецвыпуска – сбежавший бывший подполковник ФСБ (находится в федеральном розыске) Александр Литвиненко и историк Юрий Фельштинский (с 1978 г. – гражданин США). Суть “сенсации” – все та же: российские спецслужбы уничтожают собственных граждан. Вроде и не ново, но всё равно и страшновато (на них никакой управы, а вдруг и нас завтра?..), и возмутительно (что ж вы творите, сволочи?!).

Со временем ажиотаж вокруг “сенсации” схлынул, потрясённые москвичи перестали грозить кулаком в сторону Лубянской площади, следствие по взрывам завершилось, но до сих пор не все знают истинных преступников. Военный журналист Павел Евдокимов приводит официальные заключения ФСБ.

Операция Абу Умара

Граждане России должны твёрдо знать: преступления, в которых были обвинены сотрудники ФСБ, совершены людьми Хаттаба.

Тайная база террористов находилась в посёлке Мирный (не откажешь в фантазии !.. – В. М. ), недалеко от Кисловодска. Туда они завезли из Чечни взрывчатку, которую производили на двух фабриках – в Урус-Мартановском районе и под Сержень-юртом. Когда российские войска заняли эти населённые пункты, они обнаружили вещественные доказательства.

Инициатор создания диверсионной группы – араб Абу Умар. Непосредственным руководителем террористов был Гочияев Ачемез Шагабанович (уроженец города Карачаевска). В роли эксперта по взрывному делу выступил Сайтаков Денис Фаридович. Он родился в городе Капши, а жил в Татарии, в Набережных Челнах.

Грузовой “Мерседес” со взрывчаткой отправился в Москву в начале августа 1999 г. Прибыв в город, Гочияев арендовал несколько складских помещений. “Адская” смесь была доставлена в столицу в фуре (трейлер “Мерседес”). Её водитель не подозревал, что он везёт на самом деле. Думал — сахар, 38 мешков. Они были распределены по трём точкам и заложены под несущие конструкции домов.

Как удалось выяснить сотрудникам ФСБ, в обоих взорванных домах – и на улице Гурьянова, и на Каширском шоссе – подвалы под склады арендовал лже-Лайпанов. Человек с такой фамилией погиб еще в начале года. Гочияев – его родственник, вклеил в паспорт свою фотографию, а остальное было уже делом техники. (Сами собой приходят на память горячие телевизионные протесты Владимира Познера и его единомышленников, осуждающие проверки паспортов у граждан “кавказской национальности”. “Голос Америки”, неоднократно отмечавший сей факт “нарушения прав человека”, “дискредитацию граждан России по национальному признаку”, ни разу не заикнулся, однако, о тотальных проверках всех арабов – граждан США после уничтожения торгового центра в Нью-Йорке. –   В. М. )

Благодаря предпринятым мерам оперативникам ФСБ удалось предотвратить два взрыва. В ходе проведённой операции было изъято 12—13 тонн смертоносной взрывчатки.

В Волгодонске взрыв дома был устроен группой Юсуфа Крымшамхалова. Террористы поставили у дома грузовик, начинённый взрывчаткой. Как и в первом случае, водитель оставался в неведении. Люди, которые наняли его, попросили остаться в кабине на ночь: “Постереги картошку”. Под утро водитель вышел погреться, а через некоторое время прогремел взрыв. Повезло парню.

Денис Сайтаков погиб в Чечне при отходе отряда Хаттаба. Два других террориста – Гочияев и Крымшамхалов – по оперативным данным, скрываются где-то на территории Грузии.

Абу Умар был ликвидирован российским спецназом в ходе специальной операции, проведенной 11 июля 2001 г. в высокогорном селении на территории Чечни.

“Спецназ России”, № 9, 2001 г.

Владимир Мирсаитович Гайн-ов:

По Указу № 61 от 22 января 2001 г. о передаче Федеральной службе безопасности руководства по контртеррористической операции в Чечне мы начали разворачивать Региональный оперативный штаб в Ханкале. Это было светопреставление, с которым я столкнулся впервые!.. Всё бегом, все торопливые, всем надо срочно, а кому-то ещё срочнее: Президент на нас смотрит!.. В первый раз в жизни мне приходилось разговаривать одновременно с четырьмя-пятью людьми. Крутились, как бельё в центрифуге. А втащил меня в этот “смерч”, как ты, наверное, догадался, Герман Алексеевич. А дело было так.

Я в тот период отдыхал после командировки 2000 г. Полгода пробыл в Чечне, вернулся в августе (тогда еще работал по линии военной контрразведки), поехал домой в отпуск, во Владивосток. Ночью раздается звонок (разница с Москвой по времени – семь часов), звонит руководитель аппарата Германа Алексеевича Володя Ан-в:

— Володь, извини, что разбудил, но тут дело интересное начинается, шеф про тебя вспомнил. Ты как, не прочь на 2–3 месяца вернуться в Чечню?

— А когда выезжать?

— Через недельку будь готов. Мы шифровку дадим, чтоб тебя откомандировали.

Когда заместитель директора ФСБ приглашает – не с руки отказываться. Да и дело вроде знакомое. Жене пока не говорю: неделя еще в запасе, пусть проживет её спокойно. Однако через пару часов опять звонок:

— Володя, извини: не через неделю, а через два дня…

В семье, конечно, “радость”… Но он важных дел откладывать не любил. “Давай-давай, не тяни!” – вот присущая ему фраза.

Когда мы прилетели в Ханкалу, Герман Алексеевич коротко объяснил мои обязанности, попросил мою записную книжку, открыл на чистой странице, и я получил самый блистательный в жизни инструктаж – чисто “угрюмовский”:

— Поясняю специально для бестолковых: это я (рисует квадратик), это ты, вот пункт управления… офицеры… офицеры… офицеры… доклады от этого – тому, стрелки понятны? Собираешь информацию в свои руки, мозги собираешь в кучку, делаешь анализ – и мне на стол. Всё понял? А теперь запомни главное: сопли утирать тебе я не буду!

Так примерно выглядел мой инструктаж на развертывание Регионального оперативного штаба. Всё остальное уже было потом.

Отличие штабного офицера от другого в том, что он защищён. Он не ходит под смертью каждый день. Но он должен быть готовым к длительному монотонному труду, к “рваному” сну, к постоянному умственному напряжению, психическим “передозировкам” и к тому, что если он даже смертельно устал, то никому до этого нет дела. Последнее в расчет вообще не принимается. В такой ситуации он должен уметь монотонно и затяжно работать и выдавать если не лучший результат, то не хуже среднего. Этот навык – обязателен.

Вторая моя командировка стала результатом первой. Потому что в 2000 г. мы проводили в жизнь… скажем, некоторые весьма удачные задумки, о которых я докладывал Герману Алексеевичу и которые он запомнил. Второй раз я поехал и потому, что он пригласил, и потому, что в мирной жизни, чтобы проверить реальность своих задумок, надо лет пять, а то и десять. А тут – два-три месяца, и результат известен – чего твои мозги ст о ят: динамичная обстановка, конкретные бандиты, конкретные операции. Легко проверить, работает твоя схема управления или нет. Подходит твоя “математика” для анализа и обобщения, идентификации, выявления бандита, чтобы просчитать его ходы, либо не подходит. Что-то подошло, что-то, как выяснилось, не сработало… Не зря же писал умный немец Хельмут фон Мольтке, что “не всякий план переживёт встречу с противником”.

Там я получил и очередное воинское звание, и удовлетворение от того, что я востребован, что Герман Алексеевич может доверить мне решение сложных вопросов и у меня моя работа получается. Из сорока-пятидесяти лейтенантов только один становится генералом, из множества командиров взводов только один становится командиром дивизии, хотя служебный рост для всех закономерен. Безусловно, здесь есть и элемент везения: на кого перст судьбы укажет. Но никто и не виноват в том, что у тебя карьера не сложилась…

Мне повезло, что Герман Алексеевич доверил мне серьёзный участок работы, с которым я справился и получил звание капитана 1-го ранга. Кстати, интересно я его получил. Герман Алексеевич – мёдом не корми — обожал кому-то сделать приятное и очень не любил, когда кто-то его опережал с приятной новостью у него сразу менялось настроение (не вышло сюрприза!), и тогда он начинал всех остальных “драть”. Прилетел он в Ханкалу из Москвы в 20-х числах мая (год 2001-й), а на меня Указ вышел 25 мая. Естественно, сплетни по телефону до меня уже дошли. А тут вызывает по телефону Герман Алексеевич. Захожу, докладываю. Сидят офицеры, Угрюмов насупленный, мрачно смотрит в стол. Есть армейская заповедь: когда начальство вызывает – не думай, что за орденом.

Жду. Герман Алексеевич поднимает голову и сердито говорит:

— Тут некоторые в моё отсутствие сильно распустились и позволяют себе нарушать форму одежды! И эти “некоторые” – товарищ Гайн-ов… которому приказываю надеть другие погоны – те, которые я ему вручу. — И протягивает мне новенькие трёхзвёздные погоны…

Он выработал дополнительную систему поощрений. Регулярно за успешные действия награждались офицеры из Министерства обороны, из МВД именно по линии Департамента по борьбе с терроризмом: памятные значки, вымпелы, майки с надписью “Антитеррор” вручали. Очень почетной наградой был нож “Скорпион” с символикой ФСБ и наградным удостоверением к нему. Я знаю случай, когда один горец за такой нож предлагал свою машину “Жигули”!

Олег Михайлович Дук-ов:

Руководя Региональным оперативным штабом контртеррористических операций начиная с января 2001 г., а до этого будучи организатором этой работы, он как заместитель директора ФСБ, я полагаю, сделал довольно много. И получилось это ещё и потому, что он хорошо знал Чечню, имел много личных друзей среди чеченцев, он с большим уважением и любовью относился к этой республике, к её народу.

Герман Алексеевич очень чётко оценивал и расстановку сил, которая имела место на тот период. Поэтому нашим войскам удавалось на том или ином направлении без потерь и без сопротивления со стороны боевиков или населения завоёвывать территории, занимать населённые пункты. Взятый без боя Гудермес – это, я вам скажу, частность, не самое крупное завоевание, а просто один из эпизодов, который, может быть, наиболее показателен в плане, как могут работать сотрудники спецслужб. Предварительная работа с авторитетными людьми, которые затем позволяли войскам войти без сопротивления в населённый пункт, проводилась как раз под руководством Германа Алексеевича.

Когда говорят о встречах армейских командиров со старейшинами, с авторитетами, главами тейпов – они ж не просто вышли навстречу войскам с белым флагом… Их выводили в ходе проведения оперативных мероприятий и спецопераций для непосредственного контакта с командирами частей, полков, дивизий, с командующим на этом направлении. Где-то нам удавалась такая работа проще, поскольку наши позиции были лучше, на других направлениях сталкивались с определенными сложностями, тем не менее и там такую задачу решали. А занимались решением этой задачи с первых шагов наших войск по территории Чечни.

Сначала мы вели переговоры и готовили население, а потом уже входили войска. Замысел этот принадлежал Герману Алексеевичу, эта задача для него была основной: сохранить мирных жителей, сохранить населенные пункты и жизнь военнослужащих федеральных войск. Я не могу рассказать о технологии решения всех этих вопросов, но подчеркну, что эта деятельность – кропотливая, сложная, требующая терпения, выдержки и дипломатического таланта: подчинить своим убеждениям, своему влиянию оппонента с воюющей против тебя стороны!

Я не помню случая, чтобы, когда он лично подключался к операции, бывали какие-то провалы. Это одна из величайших его заслуг! Благодаря ему сохранены сотни, а может, тысячи жизней.

Владимир Мирсаитович Гайн-ов:

Уже после смерти Германа Алексеевича заместитель полпреда президента России в Южном округе Николай Бритвин совершенно правильно сказал, что “главное, что за полгода в республике успел сделать Герман Угрюмов, — это сорвать амбициозные планы террористов по захвату городов, проведению контрнаступлений и широкомасштабных диверсий. Это ведь при нём были здорово почищены полевые командиры среднего звена”.

Верно, так и было. И здесь надо говорить о комплексном подходе к решению задачи, сторонником которого всегда был Герман Алексеевич. Да, нам безусловно важно обезглавить верхушку. Всем ясно, что сразу это не получится: на той стороне с нами воюют профессионалы, которые заканчивали те же военные вузы, что и наши офицеры. Бывало и такое, когда случай свёл двух бывших однокурсников по Высшей школе КГБ. Представь себе, насколько встреча была “радостной” для обоих... Тема прямо для Шекспира. Так что прав француз Жан Ростан, сказавший, что “среди ненавистных качеств врага не последнее место занимают его достоинства”.

Есть второй путь – параллельный: выщёлкивание тех, кто представляет связующее звено между верхушкой и рядовыми членами бандгрупп. Покуда верхушка не спилена – давайте обрубим сучья. И дерево начнёт сохнуть. Это обычная тактика войны. В этом и есть задача вооруженной борьбы. ФСБ решает её своими специфическими силами и методами, армия – своими.

Чем сильно государство – это системой мер, комплексным подходом к решению проблем. Рыбу можно ловить на крючок, можно бить острогой, можно поставить сетку и загонять ее туда. А у сетки бывают разные ячейки… Допустим, мы вычислили ареал такого-то полевого командира, обложили этот район и заставили его двигаться – создали ему такие условия, что на месте он сидеть не будет. А коль он двигается — значит, оставляет следы, обнаруживает себя. “Зафлажковали”, круг сужаем. А далее этот полевой командир уже играет теми картами, которые ему сдали мы, а не “рок истории”, как утверждал Станислав Ежи Лец: рано или поздно он попадётся, это уже судьба.

Одна из классических операций была проведена в Курчалоевском районе против Абу Умара, высококлассного подрывника, активного координатора, одного из сподвижников Хаттаба. С оперативной точки зрения она была подготовлена практически безупречно.

Охота за Германом Алексеевичем шла постоянная. Он в этих ситуациях использовал главный фактор – неожиданность. Всегда можно нанести упреждающий удар, если владеешь информацией. И здесь важно не повторяться. И он появлялся там, где ему было нужно и где его совершенно не ждали.

Однажды он привел в состояние шока одного полевого командира своим появлением. Тот настолько был обескуражен, что не мог сдержать своего изумления, о чём и сообщил Герману Алексеевичу. Случилось это на территории, плотно занятой боевиками. Он прилетел туда с минимальным количеством людей. Чечен закрутил головой:

— Ну, вы неожиданный человек!.. У вас горстка людей, территория вами не контролируется…

На что Герман Алексеевич спокойно ему ответил:

— Почему вы считаете, что я здесь в одиночку и что я не контролирую эту территорию?

Пока не имею права сказать о задаче, с которой он туда явился, но поверь на слово: его дерзкое появление в том селении, занятом боевиками, спасло сотни солдатских жизней.

Он говорил, что каждая операция должна быть с изюминкой: “Парни, как говорят у нас на Урале, дождь идёт не там, где просят, а там, где косят. Присмотритесь внимательно к каждой разработке: есть ли там что нового – такого, чего никогда ещё не было”. Бесцельно, наугад гонять людей, подвергая их риску, — такого он не допускал.

Павел Анатольевич Евдокимов:

По роду деятельности Герман Алексеевич редко появлялся на экранах телевизоров. Полагаю, что он был одним из самых “закрытых” руководителей в ФСБ. В его ведении находился Центр специального назначения Управления “А” и Управления “В” – “Альфы” и “Вымпела”. Сначала это был АТЦ – антитеррористический центр, затем переименовали в ЦСН – Центр специального назначения.

Одно из его выступлений по телевидению связано с гибелью трёх сотрудников ЦСН, это случилось весной 2000 г. Погиб один офицер из группы “А” и двое из “Вымпела”, проводя спецоперацию в Веденском ущелье: на горной тропе им подставили ловушку – замаскированный фугас. Прощались с ними на Лубянке, отпевали в храме Христа Спасителя. Офицера, который наступил на фугас, хоронили в закрытом гробу… Тело одного спецназовца отправили на родину, двоих похоронили на Николо-Архангельском кладбище.

Тогда тележурналисты зафиксировали редкий кадр во время церемонии прощания на кладбище: выступил Герман Алексеевич и сказал фразу, которую я запомнил дословно: “Террористы прислали нам “чёрную метку”, мы принимаем этот вызов!”. Это его подлинные слова. Большинство населения тогда впервые увидело, кто в ФСБ отвечает за борьбу с терроризмом.

Позже, когда на Николо-Архангельском кладбище открывали памятник всем бойцам спецназа, погибшим при исполнении служебных обязанностей, он также присутствовал при этом. Памятник был создан по инициативе Героя Советского Союза Геннадия Николаевича Зайцева . Он нашел скульптора, сумел организовать бизнесменов. Памятник похож на беломраморную часовню с православным крестом, позади которого на каменной глыбе выбиты литеры “А” и “В”.

Первым выступил Герман Алексеевич, потом Г. Н. Зайцев, президент Ассоциации ветеранов “Альфы” Сергей Алексеевич Гончаров , начальник штаба ЦСН А. И. Миренко . На открытие собралось много народа – ветераны, действующие сотрудники. Кажется, это было последнее публичное выступление Германа Алексеевича.

“Независимое военное обозрение” сообщило, что 21 декабря 2000 г. “Президент России Владимир Путин в ходе церемонии награждения в Кремле военнослужащих за проявленные ими героизм и мужество на Северном Кавказе подтвердил решимость российского руководства довести антитеррористическую операцию в Чечне до конца и восстановить там законность и порядок”.

Германа Алексеевича Угрюмова не было на награждении в Кремле, хотя, прямо скажем, “повод был”: ему Президент России должен был лично приколоть на грудь Золотую Звезду Героя России. Но он не мог оставить без контроля подготовленную спецоперацию в Урус-Мартановском районе (близ селения Рошни-Чу, где был уничтожен 21 боевик), которая закончилась уничтожением полевого командира Асланбека Дидиева и всей его банды (25 декабря). Герой героем, а война – по распорядку!..

18 декабря был убит Ширвани Басаев, а чуть раньше служба Угрюмова получила из достоверных источников сведения, что в Чечне “под ружьём” находятся от 1,5 до 2 тысяч боевиков и ещё 1,5 – 3 тысячи скрываются на территории “дружественной” Грузии. Вдобавок произошла кадровая замена: командующего ОГВ на Северном Кавказе генерал-лейтенанта Валерия Баранова сменил генерал-лейтенант Владимир Булгаков. Начальник ГШ Вооружённых сил РФ генерал армии Анатолий Квашнин заявил о переходе к новому этапу контртеррористической операции в Чечне, в котором главная задача – обеспечение нормальной жизнедеятельности и безопасности жителей Чечни.

Словом, не до Москвы, не до наград – даже если это высшая награда Родины. Существует ответственная мужская работа, которая не признаёт выходных и праздничных дней…

Есть смысл привести одно из редких интервью Германа Угрюмова, данное им корреспонденту газеты “Известия” Евгению Крутикову . Называется оно

“Все теракты будут раскрыты”.

Заместитель директора ФСБ, руководитель 2-го департамента (по защите конституционного строя и борьбе с терроризмом) дал интервью “Известиям” сразу же после того, как вернулся из последней командировки в Чечню. В относительно небольшом кабинете российский герб, портрет Владимира Путина на стене, на столе потёртый ноутбук и множество моделей парусных судов – от крошечных до двухметрового в углу кабинета. Сказывается прошлое – вице-адмирал Угрюмов работал начальником управления ФСБ по Тихоокеанскому флоту, а затем заместителем начальника Управления военной контрразведки, где опять же курировал ВМФ. Сейчас в его оперативном подчинении находится Центр специального назначения ФСБ, куда входят знаменитые “Альфа” и “Вымпел”, и он лично отвечает в ФСБ за контртеррористическую операцию на Северном Кавказе.

— Герман Алексеевич, так убили Ширвани Басаева или нет?

(Пауза. Постепенно расплывается в улыбке.)

— Пусть это его брат подтвердит. Так будет правильнее. Я в похоронах не участвовал, и потому мне сложно судить.

— А по взрывам в Москве есть подвижки?

— На данный момент нет ни одного крупного террористического акта, по которому не были бы установлены все основные исполнители. А часть расследуемых уголовных дел уже направлена в суд.

— Установлены, но не задержаны?

— По некоторым и задержаны. По взрывам жилых домов в Москве — Французов и Магаяев задержаны, остальные в розыске, при подготовке взрыва во Владикавказе задержаны Игорь Мирошкин и Николай Епрынцев (русские, ставшие ваххабитами), по взрыву дома на улице Пархоменко в Махачкале Муртазалиев и Алиев уже осуждены на пожизненное заключение, по взрывам на вокзалах в Невинномысске и Пятигорске задержаны Куребеда и Муханин, осуждена террористическая группа, готовившая взрывы в Пятигорске. По сути дела, все теракты уже раскрыты. А задержание всех исполнителей – уже другая часть операции.

— Давайте вернемся к Чечне.

— Боевики попытались перехватить инициативу, и, естественно, мы в ответ тоже активизировали свои действия.

— А как они перехватили инициативу? Ведь линии фронта больше нет, применяется только партизанская тактика.

— Начали вновь проводить серии терактов, потом перебрасывать группы по тридцать человек в равнинную часть Чечни, стараются выйти из горной зоны. Чеченский участок работы ФСБ в основном лежит именно на нашем 2-м департаменте, и я должен сказать, что уровень работы сейчас совсем иной, нежели был в первую кампанию. Подход даже совсем иной. Удаётся работать на упреждение акций боевиков. Это не только теракты, но и учащающиеся попытки боевиков выйти с горной зоны на равнину. С одной стороны горы вроде бы защищают, но всё же в них очень трудно передвигаться и воевать. Противник привык действовать конспиративно, скрытно, а упреждающая информация даёт возможность действовать на опережение. И есть основания считать, что в ближайшее время у боевиков возникнут проблемы с руководством.

— Значит, операция по захвату или уничтожению лидеров боевиков всё-таки проводится?

— Ну, так скажем: чтобы не допустить их активности. Война есть война, не мы её начали. Это они вторглись в Дагестан с оружием в руках. Наше терпение и так было почти безграничным. Пытались и быть лояльными к определенной категории лиц, пытались не замечать, но затем всё это вышло из-под контроля. Наше терпение расценивалось как слабость федеральной стороны, вызывало агрессивность, наглые требования. Сейчас можно по-разному относиться к кандидатурам, которые выбрал федеральный центр (я имею в виду Ахмада Кадырова, Беслана Гантемирова и других), но они чётко определили свою позицию по отношению к ваххабитам. Они открыто размежевались с бандитами и с оружием в руках доказали свою позицию. Я считаю, что сам факт того, что такое размежевание произошло, — главная победа.

Люди, которые ушли в горы с оружием в руках, уже больше ничего не умеют, кроме как убивать. У них уже сформировался за эти годы определенный образ жизни. Они уже забыли, как это – работать. Слово такое забыли. И они вынуждены будоражащими действиями, агрессией (против соседних республик, например) поддерживать свой образ жизни. Да необходимо оправдывать и деньги, поступающие из-за рубежа по тем программам, которые предусматривают общее изменение исламского мира. Мне кажется, что деньги – в принципе первопричина нестабильности в некоторых конфликтных точках. Там, где идёт война, легче торговать оружием, легче прокладывать маршруты трафика наркотиков (в Афганистане, например, наркотики – это государственная система обогащения, практически единственная статья бюджета), а это – сверхприбыли. В Чечне, кстати, за сто долларов человек способен подписать любой документ. Были случаи, когда человек по шесть-семь раз “вступал” в незаконные вооружённые формирования, получал сто долларов и автомат, затем продавал автомат (дополнительная прибыль) и уезжал из этого района. Есть мощные тейпы, которые запретили своим юношам вступать в незаконные вооружённые формирования.

— Правда, что за мирное взятие Гудермеса один офицер получил Героя России?

— Правда.

— Переговоры о сдаче Гудермеса велись с братьями Ямадаевыми?

— Не думаю, что есть необходимость называть конкретные фамилии. Кстати, сейчас очень сильно обсуждается (правда, в основном людьми, никогда там не бывавшими) вопрос о создании отрядов самообороны, чеченской милиции. Обсуждать это можно сколько угодно, но когда сам в этой шкуре побываешь, то видишь, что без помощи местного населения ничего не сделаешь. Есть же разница, когда колонна идёт, просто ощетинившись со всех сторон, или когда на броне сидят чеченские милиционеры. В Чечне ведь очень сильна кровная месть. И боевик, который собирается напасть на колонну, прежде чем выстрелить, триста раз подумает, в кого попадёт его пуля и перед кем на следующий день придётся отвечать. А отношения с местным населением – очень сложный вопрос… Вот как вы думаете, при имеющейся системе военной контрразведки мы или командование можем не знать о том, что творится в каждом конкретном подразделении?

— Вряд ли.

— Так что если бы существовали эти так называемые “летучие отряды” в масках, которым приписывают террор против мирного населения, мы бы об этом знали. В то же время я однозначно подтверждаю: есть сложности, есть взаимное недоверие и есть на войне ситуации, в которых любое движение воспринимается как агрессия. Но жизнь всё равно будет там налаживаться, и мне кажется, что сейчас фаза активных боевых действий должна перейти в фазу восстановления. По моему глубокому убеждению, всё это произойдёт буквально в ближайшие месяцы. Понимаете, когда люди уже начинают говорить о возможных выборах президента, срок полномочий которого истекает, о возможных политических силах, всё это свидетельствует о постепенном восстановлении нормальной политической жизни.

Кстати, контртеррористические операции – это не только Чечня. Можно вспомнить Васильевский спуск – освобождение автобуса с южнокорейскими туристами, захваченными в заложники, или, например, недавнюю операцию в Лазаревском. Я благодарен журналистам за понимание сложной специфики нашей работы. Важно словом, фразой в эфире или на страницах газет не навредить тем, кто рискует жизнью ради освобождения людей.

“Известия”, 17 декабря 2000 г.

Руслан Михайлович Арешидзе:

Когда ему присвоили звание Героя России, он приехал к нам домой – не могу сказать, чтоб шибко сияющий или довольный: выглядел таким, каким бывал всегда. Это была пятница или суббота – не упомню. Характерно для него, что ни банкета не устроил, ни грудь не выпятил и вообще не изменился никак: каким был Германом, таким и остался. Подчинённые его об этом Указе президента были оповещены в рабочем порядке, а сам он к этой теме больше никогда не возвращался. Нельзя сказать, чтобы он был не рад или не горд званием Героя, но оно его ничуть не испортило.

Ну вот, приехал он ко мне домой, сели за стол, поговорили о текущих делах – как всегда, когда он приезжал. Потом:

— Руслан, сказать тебе приятное? – Он любил начинать с этих слов.

— Скажи, если и вправду что-то приятное.

Немного горделиво:

— Руслан, ты знаешь, что Путин на меня подписал Указ?

— Какой ещё Указ?!

— На Героя России.

Я обнял его, поцеловал, коньяк на стол поставил, закуску. Потом спрашиваю:

— А ты сам-то Указ этот читал?

— Нет, в глаза ещё не видел, но знаю точно, что он подписан. Ладно, подробности потом. Давай рассказывай, как живёте…

— Герман, да какой там – “как живёте”?! Давай за тебя!

Подняли тост за него: Герой есть Герой!.. В моём близком окружении это единственный Герой России…

Я всегда плохо представлял масштабность его дел: это не моё — борьба с терроризмом. Когда я произнёс тост в его честь, он шутливо отмахнулся:

— Ну, ты же знал, наверное, что я умный и героический…

— Слушай, Герман, а Указ-то будет опубликован в печати?

— Вот этого не знаю. Может быть, и закрытым будет.

Потом уже, много позже, приехал ко мне, показывает этот “закрытый” Указ президента:

— На, читай. А то думаю — вдруг ты не поверил…

Баграт Рафаэлович Князчан:

20 декабря был издан секретный Указ о присвоении Герману Алексеевичу звания Героя России, а 7 января я пригласил всех “каспийцев” и его, разумеется, к себе домой на хаш. Хаш – это и по-армянски, и по-азербайджански, и по-грузински, и по-турецки – горячий холодец. Герман Алексеевич его очень любил, ещё с Каспия. Говяжьи ножки всю ночь варятся, а потом, когда к утру получается жидкая клейкая масса, — с чесночком, с приправами!.. Это надо пробовать. Настоящие “хашисты” едят хаш руками – корочкой хлеба, лепёшкой. Герман был настоящий “хашист”. Мне хотелось создать такой объединяющий ностальгический момент, когда мы были моложе, когда существовала великая страна, когда народы были поистине братскими…

Глава 11

ВРАГИ ГЕРМАНА УГРЮМОВА

Да, я жалею, что не знал России и что ранее не искал её дружбы.

Имам Шамиль

16 января 1995 года в газете “Нью-Йорк таймс” Виллиам Софайр поместил статью с красноречивым названием “Балтийские страны принадлежат НАТО” . В статье есть примечательная фраза, касающаяся нашего “предмета”: “Чечня необходима США. Война в Чечне делает слабой Россию, и всё, что делает слабой Россию, идёт на пользу США”.

Тут, как говорится, уже не до дипломатии, когда на виду у всех тебе под ноги небрежно бросают перчатку – как будто сплёвывают… Поднимем. Ответим. Не заметить – себя не уважать.

Директор ФСБ России Николай Платонович Патрушев:

Недавно Федеральная служба безопасности предала гласности имеющиеся в ее распоряжении данные о подрывном характере деятельности на территории Российской Федерации и стран СНГ организаций, созданных экстремистским крылом международного исламского объединения “Братья-мусульмане”. Следует отметить, что экстремистские подразделения “Братьев-мусульман” функционируют более чем в 50 странах мира под руководством центров, расположенных на территории ближневосточных и европейских государств. Структуры, созданные их эмиссарами, выявлены в 49 регионах России. Руководители экстремистов координируют свою деятельность с террористическими группировками “Аль-Гамаа аль-Исламия”, “Аль-Джихад аль-Ислами”, известным международным террористом Усамой бен Ладеном, боснийскими боевиками и используют благотворительность в качестве прикрытия для распространения идей воинствующего ислама.

Анализ материалов показывает, что основной целью экстремистов в России и странах СНГ является разжигание сепаратистских настроений в регионах с компактным проживанием мусульманского населения и создание на этом пространстве государственных образований исламского типа в составе так называемого “Великого исламского Халифата”.

Установлено, что значительная часть полученных из-за рубежа финансовых средств идёт на вербовку сторонников, проникновение во властные структуры, детальное изучение и анализ военно-географического, социально-политического и экономического положения в странах СНГ, для разработки планов последующей экспансии, вплоть до военной. Подтверждением этому служит факт вторжения экстремистов с территории Чечни в Дагестан, события в самой Чечне, а также документальные материалы, полученные российскими спецслужбами с конца 1999 г.

В обход официальных духовных управлений зарубежные эмиссары экстремистов наладили механизм отправки российских граждан на обучение в зарубежные исламские центры Саудовской Аравии, Пакистана и других стран. Там в течение 5—7 лет студенты подвергаются активной идеологической обработке и возвращаются в Россию фанатичными воинствующими приверженцами идей исламского фундаментализма.

VIP-журнал “Политика”, № 43, 2000 г.

Из официальных сообщений ЦОС ФСБ РФ

…ФСБ России располагает достоверной информацией о подготовке специалистов минно-взрывного дела для вооружённых международных террористов, воюющих на территории Чеченской Республики.

Одной из структур, негласно осуществляющих такого рода деятельность на территории Российской Федерации, является международная неправительственная организация “HALO-TRUST”, созданная в Великобритании в конце 80-х годов в качестве благотворительной некоммерческой организации со штаб-квартирой в Лондоне. Её основной задачей, согласно уставу, является оказание помощи в проведении работ по разминированию территории стран, пострадавших от вооружённых конфликтов. Организация располагает сетью филиалов в Анголе, Камбодже, Афганистане и странах СНГ.

Финансирование деятельности “HALO-TRUST” осуществляется в том числе Министерством международного развития Великобритании, Госдепартаментом США, правительственными органами Германии, Канады, Европейским союзом и частными лицами.

В поле зрения российских органов госбезопасности данная организация попала в 1998 г. в связи с получением данных о проведении сотрудниками её абхазского филиала (подданными Великобритании Чарли Эммсом, Николасом Ноббсом и гражданином Зимбабве Томасом Диббом) разведывательно-подрывной деятельности против России на территории Чечни.

При поддержке А. Масхадова и руководства чеченской так называемой Службы национальной безопасности, начиная с 1997 г. представители “HALO-TRUST” прибывали на территорию Чечни без соответствующего разрешения российских властей. Данная организация не зарегистрирована на территории России; в обход официальных российских властей был открыт филиал “HALO-TRUST” в Чечне, сотрудники которого прибывали в Россию под прикрытием двух коммерческих организаций, скрывая свои истинные цели. Под видом организации работ по разминированию территории республики ими были организованы курсы по подготовке специалистов минно-взрывного дела, проведена полномасштабная топографическая разведка всей территории Чечни с привязкой населённых пунктов к натовской системе координат.

Представители “HALO-TRUST” занимались сбором разведданных военно-политического характера, в этих целях поддерживали тесные контакты с чеченскими лидерами (З. Яндарбиевым, А. Масхадовым), СНБ и влиятельными полевыми командирами (Р. Гелаев, Б.-А. Исмаилов), создали разветвлённую сеть из числа местных жителей. Контрабандным путём через государственную границу Российской Федерации “HALO-TRUST” были организованы поставки специальной техники, средств связи и имущества военного назначения для боевиков НВФ.

В ноябре 1999 г. на контролируемой НВФ территории, в населённом пункте Старый Ачхой, находилась группа сотрудников “HALO-TRUST” численностью до 15 человек. Руководство их деятельностью осуществлялось сотрудниками филиала “HALO-TRUST” в Абхазии. Имеются данные, что большинство из них причастны к различным военным ведомствам Великобритании, а руководитель – Мэтью Мидлмис — является кадровым военным разведчиком.

В частности, данная группа осуществляла сбор, описание и классификацию фрагментов вооружения и боеприпасов, используемых федеральными войсками. Получаемая информация после соответствующей обработки направлялась в один из офисов в Шотландию.

ФСБ располагает данными о деятельности в России и странах СНГ организаций, созданных международным исламским объединением “Братья-мусульмане”.

Автор : Доктор Абдулла бин Ахмед бин Аль-Зейд из Королевства Саудовской Аравии так наставляет верующих мусульман: “Что же касается закята (пожертвований), то это та часть, которая берётся у богатых и отдаётся бедным и нуждающимся. Это один из замечательных принципов ислама, согласно которому обеспечивается солидарность общества и сочувствие в отношениях между его членами.

В соответствии с этим принципом каждый бедный имеет право на долю богатого без снисхождения и не из милости” (Обучение молитве. Эр-Рияд, 1417 год Хиджры). Слово “нуждающимся”, правда, не несёт никакого точного определения. Чеченские террористы всё время нуждались в деньгах и пополнении арсеналов – можно ли их, в рамках заповедей Ислама, причислить к “нуждающимся”?.. Оказывается, можно!..

Романтизированный образ погибшей в автокатастрофе леди Дианы у нас, в России, благодаря многочисленным сочувственным публикациям, радио- и телепередачам, журналисты сумели поднять на такую культовую высоту, что выше – только причисление к лику святых. Меж тем полковник в отставке Службы внешней разведки России (СВР) Александр Юрьевич Дроздов в одном из интервью упоминает о “якобы неправительственной, некоммерческой и благотворительной организации “HALO-TRUST” со штаб-квартирой в Лондоне, специализировавшейся под лучезарной улыбкой покойной леди Дианы на минно-подрывных операциях против России”, активную деятельность которой (организации) сотрудники ФСБ, работающие в Чечне, прикрыли в августе 2000 г. (“Литературная Россия”, № 40, 2000 г., стр. 4 ). Симпатичный патрон-покровитель был у “Хэйло-Траста”!..

И плачут глупые русские бабы о безвременной кончине принцессы Дианы, глядя в “русский” телевизор, просят Господа Иисуса Христа принять в царствие небесное её белоснежную ангельскую душу, а потом, пролив искреннюю слезу по ней, идут на кладбище к сыночку, убитому или замученному в Чечне, или разорванному в клочья миной, посланной в Чечню той самой б…ю, оплаканной только что русской матерью – знать не знавшей, что она молила Господа за царствие небесное душе убийцы её родного сына.

Да когда ж ты проснёшься, РОССИЯ?!!

Когда ж проснёшься ты, русский человек?..

Вчитайся хотя бы в эти строки из чеченского “Майн кампф”. (Цитата из книги “Наша борьба, или Повстанческая армия Имама”. Киев, 1997 г.)

Магомед Тагаев:

“У нас только два выхода. Или чужая армия с чужими порядками, или своя со своими законами на своей земле. Мы не собираемся ждать, пока русские соберут Курултай народов Дагестана от России. Мы никем не уполномочены заявлять, что в своей борьбе готовы на всё, даже если ценой этому будет вся планета. Но нам также никто не может закрыть рот и запретить думать и говорить то, что мы считаем необходимым.

Мы не намерены дольше терпеть от империи всевозможные сходы закупленных людей, некоторых народов и наций, взявших на себя роль представителя всех дагестанских народов с согласия империи.

России как национального государства никогда не было, поэтому идёт нормальный процесс обретения завоёванными народами самостоятельности, независимости своей земли, родины. Естественно, Россия останется в пределах только исторической Московии, Тверской и Новгородской области.

…Воспользоваться моментом, пока у руля находится слабоумный чиновник (Б. Н. Ельцин. – В. М. ), и срубить этому деревянному слону ноги топором.

Война, которую русское воинство развяжет на Кавказе, легко перекинется или будет перенесена армией Имама на русские провинции – Вологду или Череповец, Архангельск, Мурманск, Мончегорск, Рыбинск, Ярославль, Кострому, Рязань, Курск, Орёл и так далее. И, конечно, Москва, Санкт-Петербург и Екатеринбург. Ведь нам умереть всё равно где – что здесь, что там…

Мы будем сражаться на полях, в горах и на море. Вдоль и поперёк, в Поволжье, на Урале и в Сибири, на Севере и Дальнем Востоке. Мы создадим немногочисленные отряды особого назначения, не более трёх, обученных и подготовленных в специальных лагерях мюридов. Хорошо обученные и мобильные для ведения малых войн, эти отряды будут в состоянии поднять угнетённые татарские народы, народы Южного Урала, Сибири и Дальнего Востока в нашей борьбе против империи.

Мы постараемся увеличить цифру убитых русских, воюя на русской территории с мирным населением; во-вторых, на нашей стороне Всевышний; ну и, в-третьих, нам терять нечего.

Все на войну с империей. Все на войну с русскими!..

У нас достаточно людей, которые умеют думать и знают, как расквасить нос военной разведке и другим карательным органам империи.

И ни о каких интересах русских на Северном Кавказе речи не может идти. Нас просто тошнит до рвоты, когда мы слышим о том, что Кисловодск и кавказские Минеральные Воды являются исконно русскими здравницами и курортами. О чём здесь можно говорить, о каком мирном решении вопроса?! Здесь только один выход – мечом и огнём сжечь всё дотла и дорезать, кто остался жив, чтобы ни один не уполз, кто не успел уйти за очерченные нами границы в установленный срок.

Такова должна быть позиция каждого кавказца, войти в его кровь и плоть, должна быть приоритетной во всех направлениях нашей деятельности и жизни.

Смерть русским захватчикам и оккупантам. Смерть, смерть и ещё раз смерть!!!”

Автор : У же пленённый имам Дагестана и Чечни Шамиль, неплохо знавший нравы своих подданных, проживавший в роскошной резиденции в Калуге с огромной семьёй и прислугой, решил для замаливания грехов совершить второй по счёту хадж в Мекку (где смерть его и застанет), но тут грянуло очередное чеченское восстание на Кавказе. Российские власти обратились к старому воину и влиятельному духовному лицу за консультацией : что делать? Шамиль хладнокровно ответил: “Рэзать надо!”. Других способов урегулирования конфликта не предложил.

Чеченский календарь

Встать, суд идёт! Притихший на мгновение зал заскрипел, поднялся – и уставился на человека с “отъехавшим” взглядом, сидящего в клетке за пуленепробиваемым стеклом. Специально к процессу ему разрешили отпустить небольшую растительность вместо неопрятной бороды, сопровождавшей его ранее по жизни. И чёрные очки в пол-лица навсегда остались в Чечне. Видимо, бойцы “Альфы”, осуществлявшие захват “Титаника”, раздавили их по недосмотру. Бывает.

Так получилось, что в начале столетия Россия оказалась на переднем крае борьбы с этим злом, а её народу пришлось заплатить высокую цену, чтобы ликвидировать базу международного террористического подполья, обосновавшуюся на Северном Кавказе.

И вот – суд. Открытый, гласный. Вместе с Радуевым сидят, ожидая выступления государственного обвинителя и показаний многочисленных свидетелей, лидеры террористов. Живые и мёртвые. Никто не забыт, ничто не забыто.

Защитник публике хорошо известен. Кузнец по фамилии, сын Адама и правозащитник по зарплате (для недогадливых – Сергей Адамович Ковалёв. – В. М. ). Орден при нём – тот, который вручил ему генерал-президент “свободной Ичкерии”.

Представитель польской газеты, специально приехавший из Кракова в Москву , говорит на ухо корреспондентке канала НТВ Елене Масюк:

— Они боролись за свободу и независимость своего народа, против русской колониальной политики на Северном Кавказе. Csi pani mnie rozumie?

Разумеет, разумеет пани. Ей ли не понимать…

Прокурор начинает зачитывать пункты обвинения:

— геноцид русского населения Чечни и жителей казачьих станиц после захвата власти сепаратистами в октябре 1991 года;

— финансовые аферы посредством фальшивых авизо;

— кража нефти из “трубы” и изготовление полукустарного бензина с последующей реализацией его на российском рынке;

— незаконный оборот огнестрельного оружия;

— контрабанда наркотиков;

— торговля живым товаром – рабами, изощрённые пытки и издевательства над пленными;

— угон скота с сопредельных территорий;

— разбой и бандитизм на территории Северного Кавказа и в других регионах России, в том числе угон автотранспорта;

— взрывы жилых домов в Буйнакске, Москве и Волгодонске, террористические акты на рынках и в людных местах по всей территории этого огнеопасного региона;

— вооружённая агрессия против Дагестана.

Таково лицо “чеченского сопротивления”. Запад давил на кремлёвское руководство, брал на испуг, принуждая сесть за стол переговоров с бандитами и убийцами. Однако повторная капитуляция не состоялась. Владимир Путин выстоял, и теперь “цивилизованное общество”, поставившее себя в крайне невыгодное положение, вынуждено вносить коррективы в жёсткую позицию и играть отходной марш. Но господа русофобы по собственному желанию, в здравом уме и твердой памяти оказались в одной компании с террористами и маньяками.

Встать, суд идёт!

Генерал Джохар Дудаев , первый президент Чечни. До этого командир авиационной дивизии, дислоцированной в Эстонии. Был призван на роль племенного мессии группой националистов и в качестве главы Общенационального конгресса чеченского народа (ОКЧН) в начале октября 1991 г. захватил в Грозном власть. Именно он ответственен за геноцид русских и казаков, проживавших на территории Чечено-Ингушской АССР. Война “подарила” ему огромную недвижимость в Литве, Турции, Арабских Эмиратах и в самопровозглашённой Турецкой республике Северного Кипра. Борьба за независимость оказалась прибыльным делом. Уничтожен в 1996 году, и по одной из версий – своими же соратниками в борьбе за власть...

По другой версии, смерть Дудаева на счету российской стороны, использовавшей данные перехвата. Как известно, задачи космической разведки выполняют спутники серии “Космос” и “Целина-2”, находящиеся на геостационарной орбите. Стоило только Дудаеву подключиться к терминалу спутниковой связи – и его местонахождение было сразу же точно определено. По наводке космического разведчика генерал-президента поразила авиационная ракета.

Встать, суд идёт!

Зелимхан Яндарбиев , второй по счёту президент Чечни. В советское время работал заместителем главного редактора журнала “Весёлые картинки”. Для мужчины-чеченца должность, надо сказать, унизительная.

В 1991 году “Картинки” пошли почище детских. Яндарбиев принимал активное участие в захвате власти и проведении этнических чисток.

17 апреля 1993 г. указом Дудаева этот мрачный шизофреник был назначен и.о. вице-президента Чечни, занимался идеологическими вопросами. Один из главных представителей ваххабизма в республике. Агент влияния Саудовской Аравии в регионе. По данным МВД, занимался похищениями людей. В середине января 1995 г. Яндарбиев руководил обороной центра Грозного. Сейчас отдыхает в одной из арабских стран на деньги, выданные ему на “сопротивление русской экспансии” — 35 миллионов долларов.

Встать, суд идёт!

Аслан Масхадов , третий президент Чечни. Бывший полковник Советской Армии.

Аслан Масхадов несёт полную уголовную и моральную ответственность за превращение территории Чечни в “свободную зону” криминального разбоя и базу международного террористического подполья. За организацию вооружённого мятежа Генеральной прокуратурой 18 февраля 2000 г. ему было заочно предъявлено обвинение по ст. 279 Уголовного кодекса России. Он объявлен в федеральный и международный розыск.

Встать, суд идёт!

Шамиль Басаев . Родился 14 января 1965 г. До 1970 г. проживал в селе Дышни-Ведено, затем в станице Ермоловская. Принадлежит к тейпу Ялхорой. С 1983 г. работал разнорабочим. Три раза поступал на юридический факультет МГУ, но не проходил по конкурсу.

С 1986 г. Басаев жил в Москве, где поступил в Институт инженеров землеустройства. Его занятия по компьютерной технике вёл преподаватель Константин Боровой. Занимался спортом, имел 1-й разряд по футболу. В 1988 г. был отчислен из института “за академическую неуспеваемость”. На волне перестройки занялся коммерцией. Задолжав крупную сумму денег, в том числе своим соплеменникам, вернулся в Чечню.

Мало кому известно, что в 1989/91 гг. будущий “террорист № 1” находился в Стамбуле, где учился в Исламском институте. Здесь об академической неуспеваемости и речи не было – другая “наука”…

В июне 1991 г. Басаев добровольно вошёл в состав боевой группы “Ведено”, занимавшейся охраной зданий, где проходили съезды Конфедерации горских народов и Общенационального конгресса чеченского народа. По собственному признанию, самостоятельно изучил теорию военного дела “по российским учебникам”.

Во время путча находился в Москве, защищая Белый дом: “Я знал, что если победит ГКЧП, на независимости Чечни можно ставить крест…”. Интересно, Руслан Хасбулатов подтвердит этот факт или смолчит? Хороши были защитники у российской демократии!

Автор : Здесь Шамиль Басаев полностью солидарен с Дудаевым, который 7 октября 1993 г. направил Борису Ельцину письмо, в коем говорится: “Правительство Чеченской Республики одобряет Ваши действия по подавлению коммунистическо-фашистского мятежа в Москве, имевшего своей целью захватить власть в России и потопить в крови демократию, возродить в стране исторически изжившую себя систему. Реакции, пытающейся взять реванш, нанесён серьёзный удар, однако не исключены возможности новых вылазок. Поэтому желаем Вам и Вашим сторонникам решительности и стойкости в закреплении достигнутого успеха, последовательности в осуществлении курса демократических реформ”.

5 октября 1991 г. Басаев оказался в гуще “чеченской революции”. В составе банды Руслана Шамаева, которая называлась “специальным подразделением”, он принимал участие в захвате здания УКГБ по Чечено-Ингушетии.

В ноябре 1991 г., в знак протеста против введения в республике чрезвычайного положения, Басаев организовал вместе с двумя террористами угон российского самолёта из аэропорта Минеральные Воды в Турцию, чем заслужил полное доверие Дудаева и руководства ОКЧН.

Вернувшись домой, Басаев создал диверсионно-разведывательную группу для “защиты свободы и интересов ЧРИ и её президента”. Был в Карабахе, воевал на стороне Азербайджана (конец 1991-го – начало 1992 г.). В ходе грузино-абхазского конфликта командовал войсками Конфедерации народов Кавказа.

В июле 1994 г. “абхазский батальон” вёл в Грозном бои с группировкой Руслана Лабазанова. Формирование Басаева также сыграло свою роль во время неудачной попытки штурма чеченской столицы отрядами оппозиции. Басаев считался одним из наиболее близких соратников первого чеченского президента. Личный состав “абхазского батальона” осуществлял охрану Дудаева.

К началу войны с Россией под командованием Басаева находилось около двух тысяч человек. После разгрома в Ведено батальон насчитывал 200 – 300 человек. Они-то и составили костяк отряда, который 14 июня 1995 г. начал проведение террористической акции в Будённовске, в результате которой были убиты более ста мирных жителей, в числе которых были и беременные женщины, — такова доблесть “чеченского Робин Гуда” (именно так окрестил бандита “правозащитник” Сергей Ковалёв. – В. М. ).

После этого рейда Басаев стал “национальным героем”. ( НТВ радостно оповестило телезрителей: “В Чечне дети играют в Шамиля Басаева. В эти дни много новорожденных мужского пола получают имя – Шамиль”. – В. М. ). Личность он, конечно, неординарная, но славой своей “террорист № 1” обязан в первую очередь бывшему премьеру Черномырдину, который не дал специальным подразделениям ФСК довести операцию до конца – как предлагали командиры “Альфы” и “Веги”, а также демократической российской прессе.

21 июля 1995 г. Басаеву “за особые заслуги перед Отечеством, проявленные мужество, самопожертвенность по отражению российской агрессии” приказом Дудаева было присвоено звание бригадного генерала (досрочно).

(Дмитрий Корчинский , активный деятель УНА-УНСО, затем лидер украинской националистической партии “Братство”, известный своими тёплыми отношениями с лидерами чеченских боевиков, в августе 1999 года выпустил заявление, в котором вторжение ваххабитов на территорию Дагестана назвал “правозащитной акцией в защиту свободы совести”. Украинские “братки” объявили, что их партия начинает кампанию по присуждению Шамилю Басаеву Нобелевской премии мира. То ли не добрали нужного количества голосов, то ли нобелевский комитет посчитал, что для России хватит и одного одиозного лауреата — М. С. Горбачёва… — В. М. )

В декабре 1995 года он был одним из руководителей штурма Грозного. На президентских выборах 1996 года выставил свою кандидатуру (в паре с Вахой Ибрагимовым) и получил 23,7 % голосов. В феврале 1997 года на учредительном съезде “Партии свободы” стал её почётным председателем.

Попробовал Басаев себя и в качестве чиновника. В апреле 1997 г. он стал заместителем председателя правительства Чечни. Ему было поручено курировать “промышленный блок”. И это в республике, где промышленность разрушена полностью. Руководство это означало на самом деле контроль за “трубой” – добычей и изготовлением полукустарного бензина.

10 июля 1997 года наступил кризис во взаимоотношениях с президентом Масхадовым, и Басаев подаёт в отставку – “по состоянию здоровья”. Однако здоровье скоро пошло на поправку, что отразилось на занимаемых Басаевым “государственных” постах: в начале 1998 г. “умиротворённый” Масхадов поручил своему врагу сформировать новое правительство. Брат, Ширвани Басаев, стал руководителем Госкомитета ЧРИ по топливу и энергетике, то есть семья Басаевых полностью поставила под контроль нефтяной бизнес, убрав с дороги дудаевских выдвиженцев и функционеров старой нефтяной мафии, представленной тейпами Мялхи и Орстхой-цечой.

Летом 1999 г. удача отвернулась от профессионального террориста, возомнившего о своей исключительности. Вторжение в Дагестан стало переломным моментом. 10 августа Басаев официально возглавил “вооружённые силы исламской шуры”. На него возложили обязанности “военного амира объединёнными силами моджахедов Дагестана на период полного изгнания кафиров со священной дагестанской земли”.

Вторжение в Дагестан стало началом конца, приведшего Басаева на минное поле, когда зимой 2000 года он вместе с толпой боевиков пытался вырваться из окружённого федеральными войсками Грозного. Но смерть не пришла за ним в тот день. Это было бы очень просто, даже гуманно. Мучения физические – ему ампутировали ногу – ничто по сравнению с душевной гангреной. На глазах у террориста Россия вновь утверждается на Северном Кавказе. Дело, которому он отдал всю свою сознательную жизнь, проиграно.

Встать, суд идёт!

Там, где Басаев, там и Хаттаб , он же Чёрный Араб и Ахмед однорукий. При расправах Хаттаб предпочитает использовать холодное оружие. Он испытывает наслаждение, отрезая убитым носы и уши, снимая скальпы. 12 августа 1996 года его боевики окружили здание, в котором оборонялась сотня милиционеров-завгаевцев. Им предложили сложить оружие, пообещав сохранить жизнь. Как только чеченцы вышли из своей маленькой крепости и сложили оружие, хаттабовцы отрезали им головы.

В октябре 1999 года сотрудниками ФСБ был задержан переводчик Хаттаба. У него был изъят компьютер с уникальными файлами. Вот только один эпизод. Хаттаб со своими боевиками остановился возле подбитого российского БТРа. Его бойцы вытащили оттуда раненого солдата. Аббас достал нож, хладнокровно вырезал печень у ещё живого человека и, слегка обжарив на разведённом огне, съел. Какой тут “чистый Ислам”?! Человек ли он вообще?..

Хаттаб погиб, вскрыв обработанное ядом письмо. Он так и не стал шахидом – мучеником за веру, а погиб в бандитской разборке, спровоцированной ФСБ. “Братья-мусульмане” уличили Черного Араба в присвоении огромных денежных средств, поступавших на борьбу с “неверными”. Рассмотрев персональное дело моджахеда Эмира Хаттаба, финансисты международного джихада вынесли ему окончательный приговор.

Встать, суд идёт!

Мовлади Удугов , именуемый “чеченским Геббельсом”. Информационный диверсант, организатор виртуального агентства “Кавказ-Центр”. Одно время был вице-премьером правительства Чечни. Во многом благодаря этому законченному наркоману террористы выиграли первую информационную войну. Впрочем, сделать это было несложно: вся либеральная и демократическая пресса, радио и телевидение (особенно канал НТВ) ежедневно тиражировали удуговскую дезинформацию, отравляя ею общественное сознание.

Свою “общественную” карьеру г-н Удугов, являющийся, кстати, лидером партии “Исламский порядок”, начал с того, что в конце 80-х ходил и предлагал доверчивым пенсионерам, живущим в Грозном, оформить льготную подписку на “Библиотечку “Огонька” и на сам популярный тогда журнал. Жулика схватили за руку и отправили за решётку. Подоспевшая “чеченская революция” открыла для “патриота либеральной прессы” прямо-таки фантастические возможности: весь мир можно было пугать ужасами и преступлениями, совершаемыми в Чечне российской армией.

Встать, суд идёт!

Ваха Арсанов. Выходец из горского тейпа Чеберлой. В прошлом – капитан ГАИ. В 1991 г. стал депутатом местного парламента, один из руководителей Комиссии по торговле нефтепродуктами, то есть человек, допущенный к “трубе”. С декабря 1994 г. – полевой командир. К 1996 г. — командующий Северо-Западным направлением. В 1997 г. стал вице-президентом Чечни.

Руслан Гелаев. Уроженец села Комсомольское. В 1992—1993 гг. воевал в Абхазии, командовал “президентским” полком спецназа. Руководил налётом на Грозный в марте 1996 года. В январе 1998 г. был назначен министром обороны ЧРИ. Во время второй чеченской кампании упорно оборонялся в своём родовом гнезде, а потом ушёл, бросив членов своей банды на произвол судьбы и федеральных войск. (По отзыву президента Грузии Э. Шеварднадзе, который принимал у себя Гелаева, объявленного Россией в федеральный розыск, “никакой это не бандит, это образованный и умный человек”. – В. М. )

Хункерпаша Исрапилов. Полевой командир, диверсант из “непримиримых”. Участвовал в абхазском конфликте. Был ранен во время операции в Первомайском. В его “сферу влияния” входил обширный район от Аргуна до Герзель-аула и Хасавюрта. Указом президента Масхадова в 1997 г. был назначен главой “Антитеррористического центра”. Подумать только, и террористы борются с терроризмом!..

Зимой 2000 г. Исрапилов вместе со многими боевиками и командирами оказался дичью в ходе “Охоты на волков” – операции, проведённой генералом Шамановым. Сепаратисты, которых удалось хитростью выманить на минное поле, кинулись в расставленный капкан. Среди тех, кто побежал на запад, были Басаев, Хункерпаша Исрапилов, Лечи Дудаев (племянник первого чеченского президента), Асланбек Большой и Турпалпаша Атгериев. Когда под их ногами начали рваться мины, было уже поздно – сзади напирала тысячная толпа. В результате этой операции “чехи” потеряли более пятисот убитыми только в Алхан-Кале и по пути к ней из Грозного.

Абу Мовсаев. Один из самых известных (в том числе своей жестокостью) в Чечне полевых командиров. При Дудаеве возглавлял Департамент госбезопасности, который называл “чеченским гестапо”. Убит в ходе операции спецназа ГРУ.

Лечи Хултыгов. Директор Национальной службы безопасности. Убит в бандитской разборке, когда сторонники Радуева, проводившие митинг у здания телецентра в Грозном, попытались выйти в прямой эфир и потребовать отставки “запятнавшего себя связями с Москвой” президента. Боевикам удалось ворваться в здание, где они, разоружив немногочисленную охрану, учинили погром.

Масхадов попытался образумить погромщиков и отправил к ним на переговоры Хултыгова. Но договориться с ним не удалось. В завязавшейся перестрелке начальника штаба радуевской банды Ваха Джафаров (“полковник”, организатор террористического акта в Пятигорске весной 1997 г.) застрелил директора НСБ, но сам погиб от пуль его охраны.

Турпал-Али Атгериев. Уроженец села Аллерой. Бывший сотрудник 21-й роты ГАИ г. Грозного. Во время боевых действий был командиром Новогрозненского полка, который вместе с Радуевым участвовал в кизлярских и первомайских событиях.

( Автор: Продолжу по тексту того же издания – “Спецназ России”, но уже более позднего выпуска — № 9, 2002, когда в екатеринбургской колонии № 2 строгого режима Атгериев, получивший 15-летний срок заключения в колонии строгого режима, скончался от рака крови 18 августа 2002 г.).

Впервые широкая общественность узнала о нём в 1996 г., когда боевики Салмана Радуева ворвались в Кизляр, захватили больницу и согнали туда три тысячи человек. В качестве платы за освобождение заложников террористы потребовали вывести российские войска из Чечни. Закончилась операция кровопролитным боем у посёлка Первомайский, в результате которого часть боевиков вырвалась из “плотного” окружения и скрылась на территории мятежной республики.

Весной 1999 года, когда власть Масхадова зашаталась под напором “ястребов”, президент Ичкерии объединил все спецслужбы в единое министерство безопасности, а во главе его поставил всё того же Атгериева. В этом качестве тот и отправился в Москву – “укреплять связи с российскими коллегами”. На самом деле цель его визита была более чем прозрачна: сбор средств в помощь боевикам, выколачивание дани с коммерческих структур. 16 июня “мытарь” был задержан в аэропорту “Внуково” сотрудниками ГУБОПа МВД России.

Сразу же после ареста тогдашний премьер Сергей Степашин заявил журналистам, что Атгериева отпустят. Так и случилось. /…/

Во время второй чеченской кампании Турпал-Али представлял интересы Масхадова, пытаясь вести переговоры с Москвой. Газета “Время новостей” даёт такую версию его задержания:

“По словам человека, хорошо знавшего Атгериева, последний часто приезжал на границу с Дагестаном, где встречался с весьма высокопоставленными людьми. В частности, с замдиректора ФСБ РФ Германом Угрюмовым. В конце октября 2000 г. полевого командира посетили двое его хороших знакомых (бизнесмены-чеченцы, занимающиеся бизнесом в Москве), предложили прибыть на очередную беседу с г-ном Угрюмовым. Люди, встречавшие чеченцев на границе, объяснили, что вице-адмирал не смог прибыть, и предложили подождать его в ведомственном санатории ФСБ в Махачкале. По словам нашего собеседника, там Атгериеву выделили шикарный номер, в котором он и остался переночевать, положив рядом с собой пистолет. Когда полевой командир утром проснулся, оружия уже не было, а рядом сидели два спецназовца, переправившие вице-премьера 28 октября в СИЗО “Лефортово”.

Иса Астемиров. Один из организаторов обороны Грозного во вторую кампанию на Северном Кавказе, вице-премьер в правительстве Масхадова. Он стал первым чеченским “генералом”, убитым в ходе антитеррористической операции.

Астемиров, отряд которого пытался сдержать наступление федеральных сил на Грозный, был смертельно ранен в конце 2000 г.

Братья Арсанукаевы. Руководители Чеченской Национальной гвардии. Её отряды были сформированы летом 1991 г. Первая операция гвардейцев – захват в ночь с 29-го на 30 августа здания телевидения, радио, Совета министров Чечено-Ингушской республики.

Изначально гвардейцы набирались из безработных выходцев горных районов. Деньги на оружие поступали из теневой экономики, во главе отрядов становились представители влиятельных тейпов, связанных с нелегальными торговцами нефтепродуктами.

В феврале 1995 г. один из братьев, Абу, возглавил “особый отдел” при правительстве Ичкерии, в задачи которого входила борьба с федеральными спецслужбами и сторонниками России из числа местных жителей.

Руслан Хайхороев Родился в 1963 г. в высокогорном селе Бамут. Рабочий совхоза. Руководил обороной села, превращённого в укреплённый район, и налётом на аэродром “Беслан”. Участвовал в боях за Грозный.

Люди, знавшие Хайхороева, характеризуют его как патологически жестокого человека. Именно он отрезал голову русскому воину-пограничнику Евгению Родионову , который под страхом смерти отказался снять с себя православный крест и принять чужую веру. Русская Православная Церковь причислила Евгения Родионова к лику святых. Его мучитель был убит своими же бандитами.

“Спецназ России”, № 12, 2000 г. и № 5, 2002 г.

Вадим Удманцев:

В начале октября 2000 г. многие средства массовой информации разнесли весть о том, что подразделением федеральных сил в ходе разведывательно-поисковой операции в Шатойском районе убит двоюродный брат “вице-президента Ичкерии” Вахи Арсанова – известный полевой командир Бауди Бакуев. Тело убитого боевика и его личные вещи были доставлены в Ханкалу, а командующий Объединённой группировкой войск на Северном Кавказе генерал-лейтенант Валерий Баранов представил журналистам пистолет Бакуева, отделанный золотом и бриллиантами, а также “смертный” жетон бандита. Ещё на прошлой войне этот террорист сблизился с Басаевым и Хаттабом. На его совести похищения бывшего представителя президента РФ в Чечне Валентина Власова, генерала Геннадия Шпигуна, других российских и иностранных граждан. В период второй чеченской кампании 34-летний Бакуев командовал “северо-западным фронтом”, затем руководил боевиками в Старопромысловском районе Грозного, а в последующие месяцы его банда орудовала в Шатойском и Итум-Калинском районах Чечни.

“Независимое военное обозрение”, № 46, 2000 г.

Гибель “Шер-хана”

Ширвани Басаев, младший брат известного террориста Шамиля Басаева, погиб от ран, полученных в результате спецоперации в минувшие выходные. Похоронен он был практически сразу в Веденском районе. Незадолго до этого Ширвани уже был ранен в другой стычке, после чего долго лечился, но не очень успешно. (Прискорбно, но и центральные газеты с богатыми традициями в дем. России превратились в подобие “МК-бульвара”: ранен незадолго, а лечился долго . Свихнуться можно!.. – В. М. ) Через некоторое время поступило подтверждение из аппарата помощника президента России Сергея Ястржембского. Но и в этой структуре, целиком и полностью владеющей информацией о происходящих в Чечне событиях, “Известиям” смогли сообщить лишь то, что Ширвани Басаев действительно был уничтожен в результате спецоперации подразделения федеральных сил.

“Известия”, 19 декабря 2000 г.

“Тракториста” в поле не пустили

Действия Салаутдина Темирбулатова по кличке Тракторист согласно обвинению подпадают под 38 (тридцать восемь!) статей Уголовного кодекса РФ. Главное из них – участие в казни российских военнослужащих. Прокурор акцентировал внимание на том, что, судя по должности полковника Темирбулатова и самому сценарию кровавой оргии, Тракторист был не просто её участником, а организатором и вдохновителем.

Именно за это преступление прокурор потребовал высшей меры наказания с конфискацией имущества.

Журналист Милрад Фатуллаев:

Более пяти часов во вторник (25 декабря 2001 г. – В. М. ) в Верховном суде Дагестана зачитывался приговор по делу Салмана Радуева и его сообщников. В полной тишине монотонным голосом судья Багужа Унжолов сначала зачитал описательную часть приговора по главному обвиняемому, Радуев признан виновным по всем статьям обвинения – в нападении на Кизляр, незаконном лишении свободы людей, захвате в плен пензенских омоновцев, похищении оружия, организации бандформирований. Признание его виновным в убийстве с особой жестокостью вызвало у Радуева возмущение, так как на протяжении всего процесса он неустанно твердил, что не только никого не убивал, но и не отдавал подобных приказов и, напротив, старался не допустить жертв среди мирных жителей. “Зато вы командовали убийствами, что ещё хуже”, — прервал начавшуюся было полемику с Радуевым глава группы обвинения, генеральный прокурор РФ Владимир Устинов.

Почти полчаса суд зачитывал эпизоды совершения теракта на железнодорожном вокзале в Пятигорске, в котором Радуев также признан виновным, а именно – организатором преступления. Таким образом, признав командира рейда на Кизляр виновным по всем выдвинутым против него обвинениям, суд вынес ему высшую меру наказания – пожизненное заключение с отбыванием в исправительной колонии особого режима, что и требовал Устинов. /…/

Автор : Случайное совпадение или это Божий промысел, но в тот же день, далеко от Махачкалы, военный суд ТОФа во Владивостоке приговорил к четырём годам лишения свободы с отбытием срока в колонии строгого режима и лишении воинского звания “капитана 2-го ранга” Григория Пасько. Его адвокат Анатолий Пышкин тут же заявил журналистам, что позиция обвинения была “основана на фальсифицированных ФСБ данных”. ФСБ, устами А. А. Здановича , ответила, что считает приговор “абсолютно справедливым”.

Владимир Мирсаитович Гайн-ов:

Комплексный подход к решению оперативных задач, о котором я говорил, неосуществим без профессионально воспитанных кадров. Любому офицеру, который со временем достигает должного профессионального уровня, от начальника требуется лишь “добро”. А задача руководителя – обеспечить своих людей присутствием сил, материально-технических, боевых и прочих средств, назначить человека на операцию и утвердить ее. Дальше оперативник может действовать сам.

Говорить о Германе Алексеевиче как о разработчике конкретных операций (убили такого-то полевого командира) – значит принижать его роль. Ибо его задача – организовать систему уничтожения бандитов вообще. Ради этого он в Чечне и находился. Скажу немного шире: его задача – приведение в движение государственной машины, ее резервов, ее ресурсов на выполнение задач, поставленных Президентом. Известна старая расхожая истина: мельник не видит всей воды, которая течёт через его мельницу.

Мужество генерала отличается от мужества солдата. Оно не в том, что он не кланяется пулям, оно — в принятии решения. Если взять во внимание все составляющие, как это будет выглядеть, то ни одно решение в принципе принять невозможно. В этом разница между командиром и специалистом. Специалист – этот тот человек, который не сможет принять решение никогда, поскольку, пока он ищет ответ на один вопрос, тут же возникают несколько вопросов сопутствующих, – и он должен их решать до бесконечности. Командир же – это тот человек, который обязан принять решение, не имея порой никакой информации. Грамотный командир – это тот, кто умеет организовать систему для получения информации, её обработки и реализации. Моя последняя фраза – это “портрет” адмирала Угрюмова.

Смерть “Терминатора”

Во вторник, 19 июня 2001 г., три вертолёта сбросили десант на разных окраинах Алхан-Калы. Одновременно к селу подошла бронетехника, и к вечеру “вотчина” Бараева была плотно блокирована.

В ходе операции поэтапно перекрывались все подходы к отдельным частям села. Задерживались все мужчины от 15 до 60 лет, которых отвозили на “Уралах” в комендатуру села и тщательно проверяли на предмет причастности к бандитам. Как свидетельствует опыт, во время “зачисток” многие успевают уйти огородами. Поэтому на этот раз уже проверенные улицы “зачищались” повторно.

За все шесть дней зачистки в селе не прекращались перестрелки между отрядами Арби Бараева и федеральными подразделениями. В небе постоянно барражировали боевые вертолёты.

Через три-четыре дня после начала операции “Терминатор” получил множественные ранения и контузию. Оказать медицинскую помощь ему не могли. Тогда нукеры поместили Бараева в укрытие, которое находилось в разрушенном ракетой доме. Раненого спрятали под грудой кирпича. Здесь его и обнаружили российские военные. К этому моменту брошенный пёс был мёртв.

…По самой приблизительной оценке, Бараев замешан в сотнях похищений людей, в том числе чеченцев. Выбраться живыми удавалось далеко не всем. В его бандитском послужном списке похищение полпреда России в Чечне Валентина Власова, за освобождение которого “Терминатор” требовал 11 миллионов долларов (но получил, как утверждают, половину), сына первого заместителя вице-премьера Северной Осетии Каргинова, главы представительства комиссара ООН по делам беженцев в Северной Осетии гражданина Франции Коштеля, российских и иностранных журналистов.

На счету Бараева и похищение английских инженеров Питера Кеннеди, Даррена Хики, Рудольфа Пейчи и новозеландца Стенли Шо. Не в добрый час они приехали в Чечню, чтобы монтировать оборудование для сепаратистов. Их отрубленные головы были подброшены на обочину трассы “Кавказ”. “Терминатору” не удалось получить за них выкуп, и тогда он принял радикальное решение.

Кадры с головами обошли весь мир. Покровители чеченского “освободительного” движения были шокированы. Все эти годы, начиная с прихода к власти Дудаева, когда сепаратисты грабили, насиловали и убивали русских (в первую очередь) в Чечне, “правозащитники” молчали, предпочитая обходить стороной эту тему. Убийство иностранных заложников выбило их из привычной колеи. Надо было как-то реагировать, что-то говорить по этому вопиющему факту.

И тогда родилась занятная версия: Бараев – агент Москвы, чуть ли не сотрудник спецслужб. Он выполняет специальные задания, попутно дискредитируя “чеченское сопротивление”. То “благородного” Гелаева подставит, то ещё что сотворит. Часть российской прессы подхватила эту сенсационную информацию и стала её повсюду тиражировать.

Насколько можно судить, автор этой дезинформации – Масхадов. Он, кстати, как никто другой, был заинтересован в нейтрализации не только своего личного врага, покушавшегося на его жизнь, но и откровенного бандита, дискредитирующего саму идею. Возможностей расправиться с Бараевым – тот перешёл в подчинение к Хаттабу — у “президента Ичкерии” не было. Оставалось одно: через либеральную прессу распускать слухи о связях “Терминатора” с ФСБ.

Александр Александрович Зданович:

Когда журналисты пишут о том, что Бараев, дескать, не скрываясь, проживал в своем родовом селе, намекая на известный анекдот о “неуловимом Джо”, — это не очень красивая подножка по отношению к спецслужбам. Сама ситуация в Чечне никогда не была простой, и выбрать оптимальнейшее решение, я вам скажу, всегда было очень непросто. В обычной-то жизни мы порой не всегда можем выбрать правильное решение, а уж когда вопрос стоит о выборе правильного решения в боевой задаче – тут вариантов много. В подавляющем случае Герман Алексеевич решения принимал адекватные… По крайней мере, в тот период, когда я находился рядом с ним.

То, что произошло в Алхан-Кале, или, как мы говорим, в Ермоловской, уничтожение Бараева, — всё это было задумано и утверждено Германом Алексеевичем. Он задумал операцию, утвердил её план и много сделал для его реализации. Но – умер. Операция завершилась без него.

Глава 12

СЕРДЦЕ АДМИРАЛА

…Пускай же каждый взыскует посмертной лучшей славы – хвалы живущих, какую при жизни заслужить он может.

Бэда Достопочтенный. Морестранник.

(673–735 гг.)

В своё время пошатнулось что-то в датском королевстве, а в демократической России – хуже того… На смерть Героя различные СМИ отозвались по-разному. Газета “Спецназ России”, сняв другой подготовленный материал, поставила в номер очерк Павла Евдокимова “Судьба Героя”. Приведём его в сокращении, не убоясь некоторых повторов.

“Герман Угрюмов стал вторым офицером высшего командного состава, у которого на этой войне не выдержало сердце. Первым был командующий группировкой морской пехоты в Чечне 53-летний генерал-майор Александр Отраковский, умерший в Ведено в марте 2000 года.

Теперь новая смерть… Последние два-три месяца ходили слухи, что Герман Угрюмов может стать первым заместителем директора ФСБ.

Родился Герман Алексеевич через три года после окончания войны в семье фронтовика. После школы работал на судоремонтном заводе. В 1972 году окончил Каспийское высшее военно-морское училище. Службу проходил на Каспии, был командиром корабля.

Уже в ином качестве, “на берегу”, он по-прежнему оставался моряком – и не только по званию, которое свидетельствовало о его флотском “происхождении”; он буквально болел морем. Его кабинет на Лубянке украшали флаги, модели кораблей и фотографии. Капитанская рубка, одним словом.

“Он… всю жизнь любил море и был связан с морем. И даже когда стал сотрудником КГБ, всё равно был связан с морем”, — скажет о нём во время церемонии прощания директор ФСБ Николай Патрушев.

Его имя стало известно широкой общественности во время суда над сотрудником газеты Тихоокеанского флота “Боевая вахта” капитаном 2-го ранга Григорием Пасько. Тот был арестован в ноябре 1997 года по обвинению в государственной измене в форме шпионажа. На защиту “эколога” в погонах были мобилизованы крупные силы западных и наших правозащитников, подключена пресса.

…Он честно выполнил свой профессиональный долг, не побоялся мощного давления со стороны “демократической общественности”. Его решительность была оценена Владимиром Путиным. В 1998 году Герман Алексеевич был назначен заместителем начальника Управления военной контрразведки, куратором флота.

Следующая ступень – заместитель директора ФСБ, руководитель Департамента по защите конституционного строя и борьбе с терроризмом. Операция в Дагестане и Чечне стала его боевым крещением. Угрюмов лично отвечал за работу спецслужб на Северном Кавказе. В его оперативном подчинении находился Центр специального назначения ФСБ, в который на правах управлений входят знаменитые группы “Альфа” и “Вымпел”.

Да, он недолго “отвечал” за Чечню. Но даже за этот срок Герман Алексеевич сумел сделать очень многое для разгрома банд и ликвидации отдельных чеченских полевых командиров. То, что без боя был взят Гудермес, — это его несомненная заслуга. По имеющейся информации, именно Угрюмов убедил тогдашнего муфтия, а ныне главу Чечни Ахмада Кадырова и связанных с ним полевых командиров открыть фронт и пропустить наступающие российские войска. Нужно ли говорить, сколько жизней было сохранено в результате этого соглашения.

Под его началом сотрудники “Альфы” провели блестящую операцию и захватили Салмана Радуева. Захватили красиво – выманили дудаевского зятька в посёлок Новогрозненский и взяли прямо в постели у любовницы.

За Гудермес, за штурм Грозного и за поимку Радуева (и за другие специальные операции на территории Дагестана и Чечни) Герман Угрюмов получил Звезду Героя.

Через месяц он возглавил Региональный оперативный штаб по проведению контртеррористической операции в Чечне. Причём утверждён он был 21 января в ходе памятного совещания президента Путина с силовиками.

Помимо чисто военных дел в ведении Германа Угрюмова оказались вопросы передачи силовых полномочий от МВД и армии контрразведке, вывода отдельных частей и взаимодействия с гражданской администрацией. Фактически именно в его руках были сосредоточены все рычаги управления.

По словам главы правительства Чечни Станислава Ильясова, Герман Угрюмов был “мощным, энергичным, подвижным и даже несколько резковатым человеком”. В четверг рано утром он, как обычно, пришёл в свой маленький, наспех переделанный кабинет на военной базе в Ханкале.

“Я позвонил ему часов в восемь, чтобы посоветоваться о некоторых вопросах финансирования, — рассказывает Станислав Ильясов. – Герман Алексеевич пообещал решить всё к завтрашнему дню. Назначил мне встречу, и вдруг – такая потеря…”.

Было 31 мая. Обычный рабочий день.

“За час до его смерти, — вспоминает заместитель полпреда Президента России в Южном округе Николай Бритвин , — мы обсуждали, как будем принимать делегацию иностранных журналистов. Мы, гражданские руководители, во многих вопросах подчинялись ему. Главное, что за полгода успел сделать Герман Угрюмов — это сорвать амбициозные планы террористов по захвату городов, проведению контрнаступлений и широкомасштабных диверсий. Это ведь при нём были здорово “почищены” полевые командиры среднего звена”.

Около двух часов ему стало плохо. Военные врачи тут же были на месте, но — поздно. Не выдержало сердце. В тот же день тело адмирала отправили в военный госпиталь в Моздок.

5 июня в Культурном центре ФСБ на Лубянке (бывший Клуб имени Дзержинского) прощались с адмиралом Угрюмовым.

Нескончаемая вереница людей. Венки, алые гвоздики в руках…

Отдать дань уважения Герману Угрюмову прибыл Президент.

Церемония прощания продлилась три часа, после чего состоялось отпевание в Елоховском кафедральном соборе.

Среди тех, кто пришёл на кладбище — директор ФСБ Николай Патрушев, командующий Объединенной группировкой войск на Северном Кавказе генерал Валерий Баранов, Беслан Гантемиров, бывший мэр Грозного Супьян Махачев и главы чеченских администраций, специально приехавшие в Москву по этому печальному поводу.

“В Чечне мы потеряли уже многих, — сказал Супьян Махачев, знакомый с адмиралом с первых дней боёв за Грозный. – И это тяжёлые потери. Угрюмов знал республику лучше многих чеченцев и делал для неё всё возможное”.

Неудивительно, что первая горсть земли, которую товарищи бросили в могилу, была чеченской”.

Автор : Слова Николая Бритвина уже после смерти славного адмирала многие средства массовой информации неоднократно пытались “косвенно” опровергнуть, тем самым – бросить тень на работу спецслужб на территории Чечни и на самого Германа Угрюмова – руководителя контртеррористической операции. Однако в июле, всего через полтора месяца после смерти Германа Алексеевича, тем же спецслужбам стало известно, что Аслан Масхадов провёл специальное совещание, “единственной темой которого стали участившиеся случаи гибели полевых командиров высшего звена. Распространённая недавно видеозапись выступления Хаттаба также содержала слова: “…Они едут с Ханкалы и нас мочат”. И, наконец, буквально на днях источниками сепаратистов распространён приказ Масхадова “О мерах безопасности и противодействии спецподразделениям и службам противника”. В нём, в частности, отмечается, что “из-за халатности и личной беспечности, недооценки противника… некоторые командиры, члены правительства попадали в засады, героически погибли в неравной схватке или захвачены в плен”. (“Независимая газета”, 7 сентября 2001 г., Илья Максаков.)

Этот же корреспондент пишет, что “ российские спецслужбы иногда организуют “слив” своей информации через некоторые СМИ, но насколько она является полной, они, естественно, не уточняют. В любом случае точно известно, что за два минувших года ликвидированы такие действительно известные полевые командиры, как Хункерпаша Исрапилов, Асламбек Исмаилов, Леча Дудаев, Абу Мовсаев, Иса Астемиров, Буди Бакуев, Абу Умар, Арби Бараев, Магомед Цагараев.

…Список задержанных главарей боевиков, конечно же, надо начинать с Салмана Радуева, суд над которым начнётся в ближайшие дни в дагестанском Каспийске. Вместе с ним сядут на скамью подсудимых один из ближайших соратников Аслана Масхадова и участник радуевского рейда на Кизляр Турпал-Али Атгериев, а также ещё один “видный масхадовец” Асланбек Алхазаров”.

*   *   *

…На боевом посту скончался Герой России, человек “негромкой” профессии, жизнь которого можно определить двумя словами: защитник Отечества. Но где труп – там и вороньё! Как же без него?.. Гадко на душе, но и пройти мимо нельзя. Да и для истории это не будет безразлично.

Газета “Stringer” (июль, 2001 г.). К моменту подписания номера в печать, кажется, не прошли ещё и сороковины…

Предупредительный выстрел

(Угрюмов и Баранов собирались сдать Грозный боевикам?)

( Автор: Первое и последнее спасибо автору статьи и его заказчику за поставленный знак вопроса в подзаголовке. За всё остальное – при личной встрече…).

“ Летальный исход. 31 мая 2001 года руководитель контртеррористической операции в Чечне, замдиректора ФСБ России вице-адмирал Герман Угрюмов рано утром вошёл в свой кабинет на военной базе в Ханкале.

До часу дня Герман Алексеевич отвечал на телефонные звонки. Поговорил с председателем правительства Чечни Станиславом Ильясовым и заместителем полпреда Президента России в Южном округе Николаем Бритвиным.

В 13.00 в кабинет вице-адмирала вошёл человек в штатском. Герман Алексеевич попросил ни с кем его не соединять. Примерно через полчаса человек покинул кабинет Угрюмова, а спустя 15–20 минут за дверью прогремел выстрел.

Военные врачи, дежурившие у кабинета (?! – В. М. ) , буквально сразу же вошли к Угрюмову и констатировали смерть адмирала от… инсульта. Тело в тот же день отправили в военный госпиталь Моздока, а оттуда на самолёте в Москву.

Хоронили Германа Угрюмова как Героя России со всеми почестями. Называли бывшего главу регионального штаба по проведению контртеррористической операции на Северном Кавказе настоящим чекистом и бескомпромиссным офицером.

Из слов провожающих Угрюмова в последний путь следовало, что Герман Алексеевич срывал планы террористов по захвату городов, проведению контрнаступлений и широкомасштабных диверсий. Ему ставили в заслугу задержание Салмана Радуева и зачистку чеченских полевых командиров среднего звена.

Всё так. Однако справедливости ради стоит всё-таки отметить, что Герман Угрюмов возглавлял антитеррористический департамент ФСБ в ранге замдиректора с 1999 года и все эти годы диверсии не прекращались (достаточно вспомнить взрывы московских жилых домов).

Автор : Вынужден прерваться и процитировать специалиста по диверсиям – офицера спецподразделения “Вымпел” Эркебека Абдулаева — между прочим, ученика “дедушки советского спецназа”, “бога диверсий” полковника Ильи Григорьевича Старинова : “Обозвав всех чеченцев ворами и бандитами, бравый министр обороны (П. С. Грачёв. – В. М. ) сделал безответственное заявление о том, что Москва надёжно защищена от диверсантов и террористов. Господи, это же провокация! Город защитить невозможно! На учениях мы неоднократно демонстрировали это”. (В. В. Морозов. Россия: век уходящий глазами замечательных людей. М., 1999 г .) Так что взрывы жилых домов – и не только в Москве! — вряд ли “достаточно вспомнить справедливости ради”. Сын Германа Алексеевича Владислав свидетельствует: “Когда случились взрывы в Москве, в прессе и на НТВ прошла “информация” о причастности к этому спецслужб. Отец в то время был заместителем начальника Управления военной контрразведки – и уж не мог бы не знать об этом! Когда был взрыв в Печатниках – я помню, ночью нас разбудил телефонный звонок. Отец встал, вызвал машину из гаража. Мама спросила, что случилось. Он мрачно ответил: “Взорвали жилой дом в Печатниках”. Больше ничего не стал объяснять и уехал на работу”.

В январе 2002 г. писатели В. Чикин, А. Проханов, Ст. Куняев, В. Бондаренко, Е. Исаев, М. Алексеев и В. Личутин обратились с письмом в Государственную Думу.

“Уважаемые депутаты, на это обращение в ваш адрес нас побудила та нездоровая, двусмысленная атмосфера, которая сложилась в общественном сознании вокруг спецслужб. Институт государственной безопасности – не рядовой институт государства, сохранению и упрочению которого содействует любая власть. В условиях же нынешней, ослабленной России, незащищённого населения, массовых экономических злоупотреблений, когда злоумышленники стараются воспользоваться переходным периодом нашего развития, а враждебные России зарубежные силы хотят воздействовать на внутреннюю и внешнюю политику страны, — в этих условиях нагрузка на спецслужбы резко возрастает. Аналитика, борьба с террором, отражение информационных атак, сражение с “пятой колонной” коррупционеров — всё это требует высокого доверия общества к “органам”. К этому следует добавить, что массовый приход в органы власти представителей спецслужб, принадлежность к ним самого Президента России делают “чекистов” объектом пристального общественного внимания”.

Писатели возмущены публикациями в “Новой газете” отрывков из книги сбежавшего за рубеж Литвиненко (за организованный телевизионный “накат” на спецслужбы он получил от “Берёзы” 1 миллион долларов, как сообщили источники в ФСБ) , который вкупе с Березовским распространяет миф о причастности ФСБ к взрывам жилых домов в Москве и Волгодонске.

В середине марта “Независимая газета” набирает жирным шрифтом:

Возня, затеянная Б. Березовским вокруг взрывов домов в Москве и Волгодонске в 1999 году, вступила в очередную фазу. Кассета с поделкой французских журналистов, называемая фильмом “Покушение на Россию”, начала свою разрушительную работу. Пока в Россию завезено только 900 экземпляров фильма, но Березовский уже пригрозил завезти ещё миллион. Интересно, можно ли в США депутатам парламента обвинить собственные службы в терактах 11 сентября 2001 года? Такой версии, кстати, придерживается множество людей во всём мире.

У нас – можно. Можно, в то время как в Чечне наши солдаты каждый день рискуют жизнью, а координация действий всех силовых структур возложена на ФСБ. Именно сейчас против ФСБ выдвигаются архитяжкие обвинения и звучат требования о создании специальной комиссии для расследования возможной причастности сотрудников ФСБ к взрывам домов. Ответ общества на это очередное покушение на Россию может быть только один: потребовать у власти проверить возможную причастность Юшенкова, Рыбакова, Новодворской и прочих активистов этой пропагандистской акции к деятельности Басаева, Хаттаба и других террористов.

В симпатиях названных господ к “ни в чём не повинным чеченцам” и нелюбви к России мало кто сомневается, но за симпатии и антипатии у нас срок не дают и депутатского статуса не лишают.

Но – далее. Газета “Stringer” .

“Не прекратились диверсии и похищения людей в Чечне и после того, как Угрюмов взял в свои руки руководство Северокавказским контртеррористическим штабом. А лидеры чеченских боевиков по-прежнему живы и здоровы.

И всё-таки, несмотря ни на что, Угрюмов действительно долгое время был некоронованным королём Чечни. А в январе 2001 года, когда президент возложил руководство контртеррористической операцией на ФСБ, сняв эту почётную обязанность с Минобороны, адмирал вступил в свои полномочия официально.

Выходец из “особистов” (особые, или Первые, отделы существовали в Советской Армии для негласного контроля над военными и обладали широкой агентурой в офицерской среде, в начале 90-х были ликвидированы), Герман Угрюмов был направлен в Чечню не столько для борьбы с терроризмом, сколько для выяснения бизнес-контактов российских генералов с чеченскими боевиками. Направление это совпало с постановлением тогда ещё и. о. президента Путина об усилении роли ФСБ в армии и восстановлении особых отделов. (Какое топорное и некрасивое жульничество – даже оторопь берёт! – В. М. )

Война – это бизнес. И ничего здесь не сделать. Чеченская война – в особенности.

Нефть по трубопроводу постоянно качается. Самогонные перерабатывающие мини-заводики исправно функционируют. Весь юг России сеет, пашет и собирает урожай на дешёвой чеченской солярке. Кто-то должен всё это контролировать?

К январю 2001 года Угрюмов, видимо, поставленную перед ним задачу решил. С момента, когда он возглавил Северокавказский антитеррористический штаб, ни одна копейка мимо Угрюмова не проходила. За ним было последнее слово в финансовых, хозяйственных и политических вопросах. Вся агентурная работа в Чечне замыкалась на Угрюмове. У него в руках были прямые неофициальные контакты с Басаевым, Хаттабом и Масхадовым.

Чтобы такой человек застрелился, в Чечне должно было произойти нечто экстраординарное”.

Остальная часть очерка некоего Сергея С. посвящена “провальной” политике президента В. В. Путина на Северном Кавказе. Собственно, и весь очерк написан под флагом этой заданности. Уверен, что Владимир Путин это как-то переживёт. А вот за клевету на покойного автору рано или поздно придётся держать ответ – не перед людьми, так перед Господом. Пока же есть возможность ответить на два основных грязных намёка, прозвучавших в этом очерке.

Баграт Рафаэлович Князчан:

Ему как заместителю директора ФСБ предоставили служебную дачу – бывшую дачу Абакумова. Я ему говорю: “Герман, ты не тяни! Служебная дача – она и есть служебная. Уйдёшь со службы – тебе надо будет чаще бывать на природе. Пока молодой, пока есть силы – строй свою, бери участок!..” Куда там!.. Квартиру в Москве когда получил, сколько тянул с ремонтом: всё некогда да некогда. Для других всю жизнь строил, а себе… Я уж говорил: Герман, давай подключусь, сколочу бригаду строителей, ребята помогут. “Шеф, у меня семья неприхотливая, военная. Дай с Чечнёй разобраться, на пенсию выйти. Тогда и займусь”.

В Чечне он миллионами ворочал, контролировал всё. До него все средства, брошенные туда, сквозь пальцы утекали, списывались гигантские суммы на восстановление разрушенного. Он навёл порядок. Все, кто был причастен к финансам, отчитывались перед ним. И при этом — хоть бы копейку к рукам прибрал!.. После смерти вскрыли его служебный сейф – “голый Вася”!..

Руслан Михайлович Арешидзе:

Я говорил ему, что, мол, пора тебе подумать, как обеспечить будущее семьи, он отвечал, что он и так человек обеспеченный – адмиральскую зарплату получает. “Руслан, государство меня поверх земли не бросит, похоронит обязательно”. Не знал, конечно, что жене положат пенсию по его смерти аж в две тысячи рублей!.. Говорил ему: “Герман, ну хоть дачу-то купи себе”. “Купить пока не на что, а служебная есть”.

Полковник Сергей Алексеевич Гончаров, президент Ассоциации ветеранов подразделения антитеррора “Альфа”, депутат Московской городской думы:

…Как показывает российский опыт, в 90-х годах террористы обложили данью, так назывемым “исламским налогом”, бизнес многих этнических чеченцев в разных регионах страны. Только слепец или враг может критиковать спецслужбы за проведение агентурной работы среди тех же этнических криминальных сообществ, являющихся питательной средой для террористов.

“Спецназ России” № 2, 2003 г. Послесловие к “Норд-Осту”

Автор : Уже после смерти Германа Алексеевича в “Известиях” (от 12 марта 2002 г.) появилась статья с красноречивым заголовком: “Чечня перестала быть “чёрной дырой”. Перестала она быть таковой не сразу – в марте 2002 года, этому предшествовала мощная целенаправленная работа определённых органов, вполне конкретных лиц – в том числе и Угрюмова. А что эта “дыра” представляла собой до его назначения в Чечню – приведём выдержки из упомянутой статьи.

“За первую чеченскую кампанию из всех денег, выделенных на восстановление республики, по сообщениям СМИ, было разворовано 17 триллионов рублей. Чуть больше года назад глава Счётной палаты говорил, что ситуация в Чечне сложная и напоминает август 96-го года. Год назад Счётная палата подсчитала, что из денег, выделенных на восстановление Чечни в 2000 году, 27 миллионов рублей истрачено “нецелевым образом”. Прокуратура Чечни возбудила 25 уголовных дел, но к ответственности никто привлечён не был”.

Вот тогда-то и появился Герман Угрюмов, который начал “строить” лихоимцев в одну шеренгу…

А то, что триллионы рублей будут разворованы, вряд ли кто и сомневался. Когда 3 июня 1997 года на переговорах в Москве Мовлади Удугова с Иваном Рыбкиным – тогда секретарём Совета безопасности — было решено “рассмотреть возможность финансирования работ по восстановлению Чечни за счёт долгов Москве регионов и стран СНГ, кроме Украины” (решение согласовывалось с первым вице-премьером РФ министром финансов Анатолием Чубайсом), российская пресса практически единодушно заключила, что теперь опять заработает в полную мощь насос по перекачиванию денег в Чечню с территории России – кому-то это очень понадобилось. Например, Андрей Багров , корреспондент газеты “Коммерсант-Daily”, в статье “Самофинансирование по-чеченски” (4 июня 1997 г.) так комментировал это “нетрадиционное решение” (определение И. Рыбкина): “Что касается долгов, которым уготована роль источника денег для Чечни, то на первый взгляд, Грозный получил мыльный пузырь. Действительно, если должники не платят долгов федеральному бюджету, то с какой радости они предпочтут платить чеченцам? Если речь идёт о выпуске чеченского вексельного займа, то вряд ли он будет встречен на финансовом рынке с распростёртыми объятиями. Если в проекте бартер – поставка в Чечню того, что не находит спроса в России, с зачётом долгов перед бюджетом, то против подобных действий, прямо нарушающих основные принципы не только бюджетной политики, но и денежного обращения, российский минфин активно и небезуспешно борется. Тем не менее Удугов настаивает именно на бартерной схеме, которую, по его словам, первым выдвинул федеральный министр по делам сотрудничества Амангельды Тулеев. Москва, похоже, будет утешаться тем, что бартер позволит избежать криминализации банковской системы за счёт неадресного использования денег, текущих в Чечню. Тем не менее в бюджет возвращается чеченская “чёрная дыра” (выделено мной. – В. М. ). Поставщики в Чечню, естественно, будут завышать свои стоимостные объёмы, так что простор для манёвра у желающих платить в федеральный бюджет через Чечню достаточно широк.

Но на самом деле интерес к поставкам в Чечню может иметь и специфическую природу. Чеченцы имеют общепризнанный опыт эффективного посредничества в решении проблем взыскания долгов в денежной или товарной форме (“Красиво излагает, собака! Учитесь, Киса”, — сказал бы Остап Бендер. – В. М. ). И то, что Москва фактически выступает заказчиком подобных действий, которые к тому же явно противоречат принципам её финансовой политики, говорит не в пользу партнёров Удугова по вчерашним переговорам. Цену за сохранность чеченских нефтяных коммуникаций Москва платит немалую”.

Активно поддержал эту идею соглашения Борис Березовский, сказав в своём выступлении, что теперь-то инвестиции на восстановление разрушенной Чечни потекут рекой. Видимо, “искренне заблуждался”, чего с ним в финансовых аферах до той поры не случалось ни разу. Либо “река” выбрала другое русло…

Но сошлюсь еще на одного отнюдь не рядового свидетеля – бывшего пресс-секретаря президента России Б. Н. Ельцина Павла Вощанова , который рассказывает, как и при каком уровне попустительства эта “чёрная дыра” формировалась, можно сказать – рукотворно создавалась.

“Сегодня недоумевают: на какие деньги бандформирования ведут столь длительную и ожесточённую войну против регулярной армии огромного государства? Страшно сказать, но в том числе и на деньги россиян, чьи дети сегодня гибнут на Кавказе. Летом 1997 года (знаю об этом доподлинно) руководитель одной из российских спецслужб доложил президенту: зафиксирован факт передачи Березовским Басаеву большой суммы денег в валюте, целый чемодан. Предназначение не установлено, но можно сказать с уверенностью: это не выкуп заложников. И какова же была реакция главы государства? “Да-а-а… Свои деньги так просто не отдают…”. И точка. Ни поручений, ни распоряжений. Потому что Россия для Ельцина – чужая, а Березовский – свой. Докладчик же вскоре был вышвырнут с государственной службы.

Ещё до начала чеченской войны было установлено: немалая помощь бандформированиям идёт от легальных бизнесменов, разбросанных по всей России, имеющих родственные связи с боевиками или симпатизирующих им. Еженедельно, каждую пятницу, в Чечню отправлялся курьер с собранными со всей России деньгами. Об этом не раз докладывалось “верхам”, но реакции не было никакой – банковские переводы в Чечню, несмотря на обострение отношений между Москвой и Грозным, осуществлялись на удивление чётко. Только в конце 1996 года министр внутренних дел А. Куликов попытался перекрыть этот финансовый кран. Но с этого и начались у него проблемы. Телеканалы наперебой принялись подавать его как “отмороженного мента”, а в кремлёвских кабинетах заговорили о желательности его отставки”.

“Деловой вторник”, № 33 (газета “Трибуна” от 14 сентября 1999 г.)

Полковник Александр Юрьевич Д-ов:

Несмотря на множество реорганизаций КГБ – ФСБ, проведённых в последние годы и равносильных планово осуществлённой диверсии по подрыву дееспособности этих и других спецслужб, там ещё не перевелись аналитики, радеющие за интересы государства и его национальной безопасности. Об этом говорит, например, размещённый в Интернете “Аналитический обзор по вопросам снабжения незаконных бандформирований”, подготовленный ФСБ в 1996 году. Документ содержит практически все конкретные источники пополнения ресурсов боевиков, от внутричеченских и внутрироссийских до международных.

Однако странно, что сформулированный Группой оперативного управления ФСБ России по Северному Кавказу магистральный вывод: “Необходимо разработать комплекс контрразведывательных и административных мер, направленных на прекращение поставок материальных, финансовых и людских ресурсов” – не был реализован в течение четырёх лет. /…/

Как свидетельствовали СМИ, службы МВД и ФСБ годами информировали высшее руководство обо всех основных ОПГ в Москве, детально указывая их происхождение (чеченская, азербайджанская, грузинская, армянская, афганская, вьетнамская, лаотянская, китайская и другие “мафии”), адреса штаб-квартир, объёмы товарооборота, контролируемые ими сферы банковского капитала и бизнеса, фамилии и клички главарей и т. д. И годами ни столичные власти, от ГУВД до Лужкова, ни федеральные не принимают никаких мер по пресечению их криминальной деятельности.

“Эксперты спецслужб о положении в Чечне”,

журнал “Диалог”, № 7, 2000 г.

Александр Угрюмов, сын:

Когда он в последний раз прилетел домой из Чечни, усадил семью за стол и рассказал о девочке, которая за пропитание чистит солдатам обувь в Ханкале. Чеченка, сирота. Когда улетал в Москву, велел за нею присматривать, кормить. И сказал:

— Вернусь из Чечни совсем – заберу её с собой. Пусть ребёнок увидит ту жизнь, какой она должна быть. У нас есть возможность и обеспечить её всем, и воспитать.

Посмотрел выжидательно на меня, на маму – что мы скажем. Мама сразу ответила:

— Хорошо, Герман, вези девочку. Я тебя понимаю.

По-моему, он даже всплакнул тогда…

Олег Михайлович Дук-ов:

В мае 2001 г. группа сотрудников, в основном из руководящего состава, собиралась приехать в Дом-музей Сергея Есенина в Константиново. Герман Алексеевич не просто любил стихи, сам писал их. Есенин – один из любимых его поэтов. Когда он узнал об этом, загорелся тоже там побывать. Время экономил, поэтому позвонил мне:

— Олег, я прилечу на военный аэродром в Дягилево, а ты привези к тому моменту Татьяну Ивановну, мы с тобой встретим твоих гостей и поедем в Константиново. Я очень хочу побывать на родине Есенина!

Этот разговор состоялся у нас 28 мая, на другой день он подтвердил свою готовность прилететь. 30 мая в 12 часов дня я сам позвонил ему, чтобы выяснить, когда его встречать. Он ответил, что пока вылететь не может – занят, но – “тебе сообщат”.

А мне нужно было поехать в Константиново, посмотреть, все ли у нас готово для встречи гостей. Помню, что у Германа Алексеевича во время разговора было прекрасное настроение, он собирался взять с собой своего сотрудника Володю Гайн-ова.

О смерти Германа Алексеевича узнал именно через Володю – он позвонил где-то через час после этого трагического события. Для меня это был, конечно, страшный удар.

Павел Анатольевич Евдокимов:

Незадолго до его смерти мы договорились, что в газете “Спецназ России” дадим материал о нём на всю полосу, с его портретом. Но вышло так, что материал получился посмертный. Для “демократических” журналистов писать о Германе Алексеевиче считалось дурным тоном – “душитель свободного слова”: Гришу Пасько довёл до тюремной скамейки. В какое время мы живём, Господи!.. Для них Пасько, Радуев симпатичнее, чем человек, который их обезвредил. Как объяснить этот вывих сознания, что террорист вызывает больше симпатии, чем борец с терроризмом?..

Насколько мне представляется, Герман Алексеевич успел создать если не школу, то кадровый резерв, из которого сейчас и в дальнейшем будут черпаться кадры для борьбы с терроризмом. Вот поэтому и невосполнима утрата: он ушел, когда в ходе боевых действий, в ходе проведения спецопераций формировалось это ядро специалистов кадрового резерва. Ведь не секрет, что наши спецподразделения являются первыми в мире по имеющемуся уникальному опыту. Весь этот потенциал был в его распоряжении.

Александр Витальевич Лад-к:

Когда я узнал о его смерти, то не поверил – стал набирать его номер телефона в Ханкале… Десять лет я был рядом с ним, и ни разу он не пожаловался на сердце. Ногами маялся, хотя тоже помалкивал об этом, но о том, что сердце болит, не говорил ни разу.

Александр Угрюмов, сын:

В ночь с 30-го на 31 мая пошёл дождь, и у нас в квартире закапало с потолка. Никогда не было такого, а тут… Причем капало очень сильно. Я подставил вёдра, таз. Мама была на служебной даче в Архангельском. Я решил отвезти ей баночку сметаны. На подъезде к даче – звонок на сотовый телефон: звонит полковник Владимир Павлович Ан-ов, руководитель аппарата отца:

— Саша, ты где находишься?

— В Архангельском.

— Оставайся там, никуда не уезжай.

Берёт трубку Саша Лад-к – офицер по особо важным поручениям, он для нас как брат. Спрашиваю его:

— Саша, что-то серьезное случилось?

— Да. – И молчит.

— Известие с Кавказа?

— С Кавказа.

Честно говоря, я тогда не предположил, что случилось самое плохое. Мама же сразу всполошилась:

— Может, с отцом что?!

— Да нет, мама, папа вчера звонил мне на сотовый телефон, голос бодрый, говорил, что всё у него в порядке, — вру, конечно. Звонил он дня четыре назад. В последнее время часто произносил фразу: “Если меня не будет...”. Говорил обычно: “Если что – держитесь Руслана Михайловича”.

Сидим на даче, как было сказано, ждём – чего, не знаем. Появляются Олег Иванович Пил-ов, Саша Лад-к, заместитель директора ФСБ по кадрам Евгений Николаевич Лов-ев, Аркадий Аркадьевич Дранец и две женщины в белых халатах. Подъехал Руслан Михайлович с женой, тётей Диной. Я понял всё и впал в какой-то ступор. Мама глазами спрашивает: что, что?! Саша Лад-к сказал:

— Татьяна Ивановна, Германа Алексеевича больше нет…

С мамой плохо. Хорошо, что врачи приехали – отпоили лекарствами.

Телевизор был включен, работал 1-й канал. Буквально через три-четыре минуты после того, как мы узнали о смерти отца, в программе новостей передали: “Сегодня в Чечне, в Ханкале, в 2 часа 40 минут скончался заместитель директора ФСБ вице-адмирал Герман Угрюмов…”. Не знаю, что бы мы делали, если бы эту новость узнали по телевизору…

Ещё до приезда сотрудников и его друзей мне позвонил из Ханкалы адъютант отца, у которого он скончался на руках. Я радостно: “О, Артур, привет!”. И он положил трубку – вроде связь прервалась. Он по моему голосу догадался, что мы пока ничего не знаем, и не захотел сделаться первым чёрным вестником…

В 17.30 31 мая самолет с телом отца должен был приземлиться на военном аэродроме во “Внуково-3”, но он запаздывал: сначала не было вертолёта, потом погода в Чечне задурила. Позже мне рассказывали, что Андрей О-ко, референт отца, который был рядом с ним в последние минуты, взъярился и заорал, не контролируя себя: “Сейчас Батя встанет да как ввалит вам по полной программе – сразу и вертолёт найдётся, и погода установится!..”.

Самолёт наконец приземлился. В нем лежал огромный чёрный мешок. До сих пор не верится, что в нем находилось тело отца… Крепкие парни из “Альфы” уложили мешок на носилки, я сунулся помочь, но меня отстранили: “Сын отца не хоронит!”. Загрузили в санитарную машину, которую пригнали из ЦСН, и повезли в морг ФСБ, на Рублёвку.

У всех наблюдался какой-то стресс. Когда носилки пытались засунуть в санитарную машину, руки не проходили, словно отец упирался, не хотел в морг. Санитар хотел сдвинуть руки, но кто-то из спецназовцев подскочил к нему: “Не видишь, что ли, что он не хочет!..” Как о живом.

А последний день его был таким. С утра, как обычно, доклад. На завтрак он выпил чашечку кофе и съел сырок “Виола”. В Чечне они продукты не покупали, привозил свой человек из Махачкалы. Кофе заваривал и наливал Андрей О-ко. Потом до обеденного времени – обычная работа. Андрей доложил, что обед готов. Отец сказал: “Давайте с обедом чуточку подождём. Посидеть хочу на воздухе”. Поставили стул на крылечке, он посидел какое-то время, встал, повернулся лицом к входу в вагончик – и вдруг, негромко сказав “Ой!”, начал заваливаться на спину. Рядом стоял капитан 1-го ранга Гайн-ов, он и не дал ему упасть, подхватил.

Вот такой был “предупредительный выстрел”, который якобы прозвучал в вагончике без присутствия свидетелей…

Владимир Мирсаитович Гайн-ов:

В четверг, 31 мая, напряжённой работы не было, грело солнышко, день ласковый. Операций не планировалось, период небольшого затишья, никаких острых чрезвычайных событий в тот день не произошло. Перед обедом ему потребовался какой-то документ для доклада директору ФСБ и правительству о чем-то, что имеет отношение к экономике Чечни. Пока я бегал и разыскивал документ, он сидел на скамеечке рядом со своим вагончиком. Подошёл и шифровальщик, Саша Кир-енко – мичман с Северного флота, принес очередную порцию документов. Я отдал Герману Алексеевичу требуемый документ, наклонился расписаться в журнале шифровальщика – и в ту же секунду заметил, как Герман Алексеевич валится на меня.

Из его вагончика выскочили два референта – Артур Б-н и Андрей О-ко. Мы, как сумели, расстегнули ворот, перенесли его на траву, кто-то притащил матрац… Мелкие детали я могу не помнить – не до того было. Я мог и заорать. И наверняка что-то орал, поскольку Артур с Андреем появились практически моментально. Я бегом рванул к штабу, начальник штаба Владимир Фёдорович Конд-ко мигом вызвал врачей из центра спецназначения. Дима Зв-ев, прекрасный врач, уже через минуту был рядом, прибежала реанимационная бригада. Они какое-то время пытались оживить его, делали всё возможное, но врачи не боги.

Я и без войны видел много смертей, было, что и умирали на руках. Но когда тащили его на траву, помню внутреннее чувство: это – всё… Он не мучился перед смертью, умер практически мгновенно. Такой смерти можно лишь позавидовать: на рабочем месте, на боевом посту, в хорошем настроении. Однажды он цитировал Ивана Сергеевича Аксакова:

Пусть приведёт меня дорога

Хоть до ничтожного итога

Случайной пользы на земле.

Итог его жизни не был ничтожным, а польза – случайной.

Александр Угрюмов, сын:

…Парни положили отца на траву. Стали делать искусственное дыхание, запускать сердце. Прибежал врач “Альфы” – майор под два метра ростом, сделал прямой укол адреналина или там кордиамина – не знаю! — в сердце. Приехала “неотложка”. Через какое-то время сердце “завелось”, но ненадолго. Врач констатировал смерть. Докторов заставили работать ещё. В общей сложности они пытались оживить отца больше полутора часов, потом врач-майор встал, поднял вверх руку и сказал: “Всё. Извините, ребята, медицина уже не поможет”.

Автор: Не будет лишним напомнить, что скончался Герман Алексеевич от обширного инфаркта, а вскрытие показало, что до этого он пережил семь микроинфарктов. “Отчего люди умирают? От жизни”, — подытожил В. М. Гайн-ов.

Пока врачи пытались вернуть адмирала к жизни, всё это время у адмиральского вагончика на коленях стоял боевой офицер, прошедший не одну “горячую точку” и повидавший немало смертей, и, плача, громко молился:

— Господи, если ты только есть, не дай ему умереть! Сохрани его, Господи! Оставь его живым!..

Этот крик отчаяния напомнил мне описание смерти в “Истории Эриванского полка” генерал-майора (“храбрейшего из храбрых”, как его называли) Николая Павловича Слепцова – командира 1-го Сунженского казачьего полка, погибшего в бою на Гехинских завалах 8 декабря 1850 года:

“Сражённого героя вынесли из сечи на бурке. Слепцов был ещё в памяти и спрашивал, взято ли неприятельское орудие. Ему отвечали, что нет ещё известий, но что завалы взяты… “Ну, и за то слава Богу!” – сказал он, крестясь. Ещё минута – и всё было кончено: Слепцов умер тихо и с твёрдою верою. Ни единого стона не вырвалось из его груди… Горе было всеобщим… Среди казаков эта потеря произвела ошеломляющее впечатление. Чтобы понять, как любили Слепцова на Сунже, достаточно было видеть, что там происходило, когда везли его тело. Всё население высыпало навстречу, и все, от мала до велика, рыдали… Слепых подводили к гробу, матери клали на его крышку грудных детей”.

Владимир Мирсаитович Гайн-ов:

Военный человек, если это действительно военный человек, прекрасно сознает неизбежность смерти и спокойно к этому относится. Но он сражается до конца. Как любил иногда сказать Герман Алексеевич, “кто борется, может проиграть, кто не борется – уже проиграл!”. Слова эти явно перекликаются с утверждением военного историка Антона Антоновича Керсновского, который писал, что “сущность русской национальной доктрины — преобладание духа над материей”. Дух его никогда не бывал сломлен. От других я слышал, что однажды Герман Алексеевич сказал такую фразу: “Когда-нибудь однажды здесь, на Кавказе, меня и убьют: слишком многим мы рискуем…”.

…Тело Германа Алексеевича уже увезли – и тут налетели журналисты. Не могу говорить обо всех дурно: во-первых, они выполняли свою работу; во-вторых, многие старались оставаться честными и писали так, насколько они понимали ситуацию. Но тут – как на запах жареного… Мы в жуткой скорби, а они шарят глазами – кого бы спросить, что произошло, да какие подробности… Я отдал команду часовому, чтобы их вывели за пределы расположения штаба.

Александр Угрюмов, сын:

Большой его мечтой было – построить свой дом. Среди его рабочих бумаг я обнаружил план, чертежи – фактически проект. Подсчитан расход материалов, составлена смета. Когда мы заговаривали о даче, он говорил: “Если удастся построить дачу, то никаких огурцов-помидоров там не будет! Только цветы. Посреди двора – беседка для чаепития, а вокруг целое поле ромашек. Представляете, как красиво?”.

Хотели похоронить его на Новодевичьем, но там выделили небольшой участок, а мама попросила оставить место и для нее. Похоронили на Троекуровском кладбище (20 апреля 2002 года Татьяна Ивановна Угрюмова умерла и была похоронена рядом с мужем. – В. М. ). На могиле посадили ромашки – его любимые цветы.

“Духам” он в Чечне стоял поперек горла. После смерти отца, по данным одного радиоперехвата, они собирались как-то надругаться над его могилой: “Живым толстого адмирала не достали – достанем мёртвого!”.

Золотую Звезду Героя отцу вручить так и не успели. Адмиральскую форму он “примерил” в первый и последний раз – в гробу. А Звёздочку (дубликат её) отдал свою на похороны Герой России Олег Михайлович Дук-ов.

Полковник С-й:

Когда умер Герман Алексеевич, на Троекуровское кладбище съехалось такое количество народу!.. Наверное, приехали все, кто мог приехать. У могилы, на аллее места не было – всё свободное пространство было забито людьми, которые пришли проводить его в последний путь. Горький час, но он – показатель: кого мы лишились и что это был за человек. Похороны – это ведь не свадьба и не банкет: туда приезжают по велению души, а не по пригласительным билетам… Я сам не видел, но друзья говорили, что Николай Патрушев, директор ФСБ, так и не смог договорить прощальное слово до конца: глотал-глотал комок в горле, потом махнул рукой и отошёл, вытирая слёзы. Подобное состояние испытывали многие.

Автор : В августе 2001 г. приказом Главкома ВМФ России новый базовый тральщик, бортовой номер 422, порт приписки – Астрахань, получил имя “ ГЕРМАН УГРЮМОВ ”. Техническая характеристика судна:

длина – 48 метров,

ширина – 9 метров,

вооружение – 2 шестиствольных АК-630,

экипаж – 45 человек (5 офицеров, 5 мичманов),

назначение – охрана водного региона.

10 октября 2002 г., в день рождения Героя, в городе-герое Новороссийске состоялось торжественное открытие памятника-барельефа Герою России Герману Угрюмову на новой улице, названной в его честь – улице Германа Угрюмова. На торжественном митинге глава администрации г. Новороссийска Валерий Прохоренко не “зачитывал речь”, а говорил от души:

— Нет большей награды человеку, чем благодарная память народа, память друзей. И чем значительнее личность – а значимость эта определяется только реальными делами человека! – тем память о нём дольше. Эта память противостоит уничтожающей силе времени…

Автор : Одному из курсантов Военного университета выпало счастье встретиться с Германом Алексеевичем Угрюмовым в ту пору, когда последний был уже Героем России, вице-адмиралом, заместителем директора Федеральной службы безопасности РФ. Подробностей разговора курсант от волнения не запомнил, но одна угрюмовская фраза врезалась в память, прозвучала и была воспринята как наказ. Наказ этот универсален, поскольку может быть адресован и обращён к любому живущему:

НЕ ДЕЛАЙТЕ ТОГО,

О ЧЁМ ВПОСЛЕДСТВИИ МОЖЕТЕ ПОЖАЛЕТЬ.

Митрополит Одесский и Измаильский Агафангел • Да поможет Господь Бог России! (Наш современник N4 2004)

АГАФАНГЕЛ,

митрополит Одесский и Измаильский [1] [1]

Да поможет

Господь Бог России!

(Выступление на VIII Всемирном Русском Народном Соборе)

Настало время говорить об истинном положении в стране и в мире. Молчание – это содействие лжи и потворство творящим зло. Молчанием зло стремительно усиливается и умножается. Православных христиан призывают быть толерантными – терпимыми, но терпимыми ко греху и богоборчеству быть нельзя! Это – измена Богу. Нельзя допустить, чтобы Православие использовали как инструмент апостасии. Православный мир должен отказаться от участия в строительстве “нового мирового порядка”. Мы будем созидать Православный мир и будем стараться сделать его сильным и независимым. Мы никого не должны бояться. “С нами Бог! Разумейте, языцы, и покоряйтеся, яко с нами Бог!”.

В настоящий исторический момент абсолютно всё происходящее в мире имеет причины духовные, а последствия – апокалиптические! Без учета этого невозможно правильно понять суть происходящих в мире событий.

Всему православному миру, в том числе и России, брошен вызов глобализма. В этом понятии сконцентрирована вся мировая ложь, и обличение этой величайшей лжи нашего времени является на сегодняшний день главной задачей Православия.

Церковь, в лице своих пастырей, обязанных иметь попечение о духовной жизни людей, непременно должна давать духовную оценку всем происходящим в мире событиям. Только основываясь на православном мировоззрении и миропонимании, можно дать истинную оценку процессу глобализации, посмотреть на него “сверху”, выйдя из плоскости политико-экономических и товарно-денежных отношений между странами. В истории человечества существовало множество различных государственно-политических систем: монархических, республиканских, тоталитарных, демократических, основанных на диктатуре идеологий, личностей, партий. Но глобальное общество строится именно сейчас. Подобного никогда не было, за исключением, может быть, Вавилонского столпотворения.

Путь этот, несомненно, является регрессивным, тупиковым, ведет к самоуничтожению цивилизаций. Нынешний процесс глобализации, несомненно, приведет к воцарению антихриста и кончине мира. Это мы должны свидетельствовать перед всеми как непреложную данность. Политическая, экономическая, этическая и мировоззренческая база будущего царства антихриста строится уже сейчас, а весь совокупный процесс построения этой базы и обозначен термином “глобализация”.

Создаются мощнейшие биотехнологии, способные управлять человеческой психикой и манипулировать сознанием огромных масс людей. Во всем мире вводится цифровой учет населения через присвоение идентификационных кодов. В этой системе создается возможность контролировать и управлять каждым человеком.

Величайшей ошибкой является утверждение, что принятие внешних знаков, символов, правил поведения, навязываемых новым временем, не может нам повредить. Они как раз и созданы по внушению диавола, для того чтобы посредством их повредить и “прельстить, если возможно, и избранных” (Мф. 24, 24).

Обличая ложь глобализма, мы должны заявить, что глобализм – это антихристианская идеология. Это система мирового зла, от которой не только нельзя ждать каких-либо взаимовыгодных отношений, но и с которой невозможно мирное сосуществование. Любые компромиссы с этим злом будут использованы им лишь для расширения своего влияния в мире.

Всему православному миру пора, наконец, осознать, что в действиях Мирового правительства проявляется осознанное антихристианство. Главные идеологи глобализма (Бжезинский, Печчеи, Зангер, Киссинджер и другие) открыто объявили, что после развала СССР врагом № 1 для них является Русское Православие. По Бжезинскому, “новый мировой порядок будет строиться против России, за счет России и на обломках России”.

К сожалению, сейчас в России не все политики достаточно правильно понимают расклад мировых сил. С каждым годом Россия несет геополитические потери, позволяя США и НАТО как орудию “тайны беззакония” создавать новые плацдармы на исторической территории Третьего Рима.

В настоящее время единственно спасительным путем для России и стран с православным населением может быть выход из системы глобально насаждаемых греховных законов мирового развития – по повелению святого апостола Павла: “выйдите из среды их и отделитесь, говорит Господь, и не прикасайтесь к нечистому; и Я прииму вас” (2 Кор. 6, 17).

В практическом осуществлении такая государственная идеология должна ставить своей целью защиту добра и противодействие злу во всех сферах общественной жизни: законодательстве, экономике, культуре, церковной жизни. И единственно православной стратегией в таком случае является автаркия, то есть максимально возможная самодостаточность и самоизоляция от опасных внешних влияний при опоре на собственные силы и средства, конечно, без ущерба для развития всех полезных взаимоотношений с внешним миром.

Это не бегство от реальности, не национальная гордыня и не мракобесная утопия, а необходимая государственная оборона, основанная на православном учении о сопротивлении злу. Ведь мы обязаны не только бороться с внутренним злом в себе, но и ограждать себя и своих близких, свой народ от внешнего зла как в открытых войнах – силою оружия, так и в скрытых – силой законодательства. Причем степень ограждения от зла должна зависеть от степени его нарастания.

Однако автаркия – не самоцель, а лишь вспомогательное средство сопротивления глобальным силам зла. Это сопротивление может принести реальные плоды только тогда, когда оно осуществляется на основе любви к Божественной Истине.

Нынешнее состояние мира требует от России активного духовного сопротивления антихристианской глобализации. На последнем этапе исторического противоборства между православной, “удерживающей” богоустановленный порядок в мире, цивилизацией и антихристианской глобализацией “тайна беззакония” использует все средства лжи и насилия, перед которыми большинству народов трудно устоять. Россия и русский народ должны применить самые бескомпромиссные волевые усилия по разоблачению действий зла и для свидетельства истины. Такое служение возложено Богом на православную Россию перед всем миром.

Православие является исторической религией державообразующего народа, создавшего Российское государство, а значит, и единственной государственной религией. Это необходимо признать на законодательном уровне. Так называемое “отделение Церкви от государства” опасно и разрушительно, поскольку в мире не бывает нравственного вакуума: отказ от истинной религии всегда ведет к тому, что государство подпадает под воздействие религии ложной, которая заключается в узаконенном неотличении добра от зла. Такое положение для Российского государства является самоубийством.

Чрезвычайно важно, что Русская Православная Церковь – единственная структура, которая сегодня объединяет почти все былое геополитическое пространство России (включая Украину, Белоруссию, Среднюю Азию, Прибалтику). Именно Церковь должна быть сегодня собирателем лучших сил народа и его духовным вождем. Только высший авторитет Церкви способен объединить многочисленные международные и внутригосударственные православно-патриотические организации.

Давно назрела необходимость консолидации православных государств. Прежде всего необходимо единение России с Украиной, Белоруссией, среднеазиатскими и кавказскими народами, которые ранее пребывали в составе Русского царства. Затем в этот блок государств могут войти балканские государства и Греция.

Мы никогда не должны забывать, что миссия России прежде всего — духовная, то есть Россия всегда должна опираться на духовные ориентиры, должна отвращаться от греха и следовать правде Божией. Эта система координат абсолютна и незыблема!

Православие должно показать миру очевидную реальность того, что с одной стороны Господь и сонм ангелов, а с другой – диавол с бесами стараются найти в человечестве свои инструменты, своих носителей и исполнителей. Осмысленная таким образом мировая история раскрывает истинные цели различных политических и государственных механизмов. Православная государственность служит добру и основывает свои законы на Законе Божием. Лжедемократическая же система уравнивает добро и зло, облегчая господство “тайны беззакония”.

Поэтому внешняя политика России должна быть направлена на противодействие всем структурам мировой закулисы для создания альтернативных международных удерживающих структур, становясь мировым оплотом для них. Для этого необходимо пересмотреть внешние связи России, найти союзников в числе тех стран, организаций и общественных структур, которые будут готовы поддержать новую политику России.

Православной Церкви необходимо решительно порвать с экуменизмом. Ни под какими “благовидными” предлогами не следует участвовать в экуменических сборищах — этим Русская Православная Церковь подрывает свой авторитет среди других Поместных Церквей, вышедших из участия в экуменизме, а также среди всех искренне верующих православных людей, не идущих на компромиссы с ложью. Все усилия нужно направить не на единение с еретиками, а на единение с другими Поместными Православными Церквами – для выработки единой стратегии в отношении к глобализационным процессам и совместному противодействию им. В этом – первостепенный долг Русской Православной Церкви перед другими Поместными Православными Церквами.

В рассмотрении национального вопроса необходимо отказаться от нынешнего его понимания, когда державообразующий русский народ, в отличие от большинства национальных меньшинств, искусственно тормозится в выражении своих национальных устремлений, что отражается, в частности, в деятельности государственных СМИ, в системе образования и в культурной жизни.

В школах необходимо ввести обязательное преподавание Закона Божия. В детях нужно воспитывать национальное самосознание, прививать им православные традиции.

В новой России средства массовой информации должны осуществлять свою деятельность в традиционных национальных интересах, а не в интересах мировой закулисы. Все СМИ должны быть поставлены под государственный и нравственный контроль. Российские СМИ должны вести разъяснительную политику о мировом раскладе сил, о сущности правительственной политики и опровергать все случаи дезинформации, фальсификации и клеветы.

Необходимо укрепить и повысить обороноспособность доблестной русской армии. В ней нужно восстановить традиции русского христолюбивого воинства, отличающегося от всех остальных армий мира. В каждом государстве армия призвана защищать его интересы, но только русская армия, в отличие от других, была призвана также защищать православную государственность, которая удерживала распространение мирового зла и являлась опорой Православной Церкви. Этот высочайший уровень служения понятен только в рамках православного учения о смысле истории, поэтому русскому воину для убеждения в правоте своего дела необходимо восстановление православного самосознания.

История давно показала, что Запад никогда не любил Россию, а всегда боялся и предавал ее, когда ему это было удобно. Русский Государь Александр III не случайно говорил своему наследнику, будущему страстотерпцу царю-мученику Николаю, что у России только два союзника: ее армия и флот.

Россия не раз спасала мир от угрозы разрушения и уничтожения. В XIII веке Русь, ценой собственного разорения, спасла Европу от татаро-монгольского нашествия. В начале XIX века Россия освободила Европу от тирании Наполеона. Во Второй мировой войне Россия спасла мир от коричневой чумы – фашизма.

Единственное, что реально может противостоять мировому злу – это православная Россия.

Наши надежды на возрождение России основываются и на том, что Россия – единственная в мире страна, которую Бог наделил столь обширной территорией, богатыми ресурсами и уникальными качествами ее народа, что она может быть экономически самодостаточной и духовно ведущей независимо от материального уровня жизни. Перечислим главные сохранившиеся преимущества России, хотя они и тают с каждым годом:

— высочайший духовный, нравственный, научный и культурный потенциал народа;

— традиции русской науки, сочетавшей способность к основополагающим фундаментальным открытиям с прикладной изобретательностью в труднейших условиях и с усвоением лучших мировых достижений;

— значительный производственный потенциал, пусть отчасти и неконкурентоспособный в сравнении с высокотехнологичным западным, но способный работать для внутреннего рынка на основе внутренних национальных критериев эффективности и рентабельности, обеспечивая все потребности для достойной жизни народа; высококвалифицированные кадры в науке и производстве;

— богатейшие природные ресурсы всех видов, позволяющие компенсировать технологическую отсталость в некоторых отраслях более дешевыми энергией и сырьем, что по многим видам продукции обеспечивает конкурентоспособность;

— выход к трем мировым океанам и важнейшие сухопутные транспортные пути, соединяющие восточные и западные страны Евразийского континента;

— эффективные традиции русской системы хозяйствования, коллективизм, готовность к жертвенной взаимопомощи, способность к выживанию в трудных условиях;

— сохранение подлинного знания о смысле жизни, смысле истории и о должном идеале государственности – это и есть та готовая национальная идеология, которую достаточно лишь сделать действующей и применить к современности.

Мы видим, что нынешняя Россия сохраняет в себе потенциальные вселенские качества удерживающего Третьего Рима и, поэтому, сохраняет возможность его восстановления, предсказанную нашими святыми отцами.

Святитель Игнатий Брянчанинов, Святейший патриарх Тихон, преподобные Серафим Саровский, Анатолий и Нектарий Оптинские, Кукша Одесский, Лаврентий Черниговский, святой праведный Иоанн Кронштадтский, преподобный Серафим Вырицкий, святитель Феофан Полтавский и другие подвижники благочестия предсказывали грядущее возрождение России и вместе с ней православного мира.

Патриарх Тихон говорил: “Ныне совершается над Отечеством нашим суд Божий. Приступим к церковному строительству без злобы и лукавства, как соработники Божии. При этом каждый пусть смотрит, из чего он строит. Если строить будем из материала крепкого, то и строение будет крепкое и прочное, а если строить будем из материала хрупкого, то и дела наши будут непрочны. Эта твердость особенно необходима в наше время, когда повсюду видятся разрушения. Разрушается строй общественный, строй экономический, разрушаются устои семьи. Наш долг – призывать всех к преданности вере, к верности канонам, к единству, порядку, труду. Будем строить на твердом основании, еже есть Христос – на основании святого Евангелия, апостольских, соборных и святоотеческих правил и церковных преданий”.

Святейший патриарх Тихон мыслит государственное строительство и церковное строительство в единой неразрывной связи. Разделить Русскую Церковь и русское государство невозможно – их навеки спаяли общая судьба, общие трагедии и взлеты, их скрепили молитвы, труды, пот и кровь бесчисленных подвижников благочестия, исповедников, мучеников, благоверных государей – собирателей земли русской, праведных угодников Божиих – истинных патриотов великого нашего Отечества. В этом монолитном единстве Церкви и народа – разгадка всех наших исторических побед и свершений. В нем залог несокрушимости Святой Руси – оплота всемирного Православия.

ХХ век стал временем “огненного испытания” для Русской Церкви и державы, когда из бездны восстал “проклятьем заклейменный” апокалиптический зверь, пытаясь стереть с лица земли само имя Бога, “разрушить до основанья” духовные и государственные основы Руси. Но как Неопалимая Купина, Русь выстояла и в этом мировом пожарище. Испытания лишь укрепили ее духовное могущество.

Величайшая нравственная сила и авторитет Русской Православной Церкви вызывают особую заботу и ожесточенность тайных вершителей нынешней геополитики. В последнее десятилетие Церковь Российская подверглась особо изощренному гонению и шельмованию со стороны ее явных и скрытых врагов, которые пытались использовать распад СССР и внутреннюю смуту на постсоветском пространстве для ее ослабления и расчленения. Для этого использовались колоссальные силы и средства. Однако нечестивые потуги эти рассыпались, “яко прах пред лицем ветра”. И если государство, объединявшее в одной семье многие братские республики и народы, не выдержало этого натиска и распалось, то Церковь сохранила свою монолитную крепость и стала, по сути, единственной структурой, удержавшей в своих материнских объятиях всех разрозненных чад своих, “посредством взаимно скрепляющих связей… для созидания в любви” (Еф. 4, 16).

Украинская Православная Церковь – неотъемлемая часть Русской Православной Церкви — является серьезной силой, связывающей Украину с Россией, препятствующей превращению Украины в антироссийское государство. Неоднократные попытки отторжения Украинской Православной Церкви от Московского Патриархата, сопровождавшиеся внешней и внутренней агрессией враждебных Православию сил, бесславно провалились. Ныне каноническое единство Русской Матери-Церкви и ее украинской паствы прочно и непоколебимо.

Одесская Митрополия является оплотом Православия на юге Украины, сохраняя чистоту вероучения, оберегая и приумножая лучшие духовно-нравственные и культурные традиции русского православного бытия.

Одесская Митрополия — неотъемлемая часть святой, великой, благодатной Русской Православной Церкви, единая частица Святой Руси. Народ Одессщины с надеждой взирает на народ могучей России, верит в ее богозаповеданную миссию — сохранение харизмы Третьего Рима, “а четвертому – не бывать”, — как сказал древнерусский старец Филофей. В нынешнем году исполняется 350 лет Переяславской Рады. Историческая Переяславская Рада и ее девиз “Навеки вместе” стали объективной необходимостью, воссоединившей исконно православные братские народы в единую, неделимую семью.

Подводя итоги, необходимо сказать, что Россия стоит на пороге новой жизни. Поступки отдельного человека выражают внутреннее состояние его души, сокрытое от других людей. Поэтому историческая миссия России перед православным миром, в частности, и перед всем миром вообще должна выражать главную идею ее великой задачи, возложенной на нее Богом в наше предантихристово время — явиться объединителем всех православных народов, обособив их от апостасийного глобализирующего мира.

Возрожденная перед концом истории Россия должна поставить весь мир перед наглядным выбором между добром и злом, чтобы дать достойным людям во всех народах последнюю возможность спасения. Россия не в силах обернуть вспять апостасию, но в силах стать последним маяком Истины: “И свет во тьме светит, и тьма не объяла его” (Ин. 1, 5).

Конечно, хранить Божественные истины веры, ее благодатные дары и древние святоотеческие устои – а именно такова обязанность народа русского, промыслительно возложенная на него Самим Богом, — непросто. Для этого необходим тяжелый душевный труд – труд христианского подвижничества и покаяния, державного мужества и стойкости. Но лишь такой труд придает духовный смысл человеческой жизни, показывает ее высшую ценность и проясняет ее великую, вечную, небесную цель. Только созидательный труд, христианский подвиг истинного благочестия, которое сильнее всего в этом мире, по свидетельству Священного Писания (Прем. Сол. 10, 12), патриотизм, направленный на созидание Отечества, станут реальной опорой русской государственности и явятся тем цементом, которым может быть скреплено здание всеправославного дома во главе с Россией. Видя же наше благое произволение, Господь подаст нам разум и силы для своего служения. Такова воля Божия о России.

Пусть знают все народы мира, что мы — народ-богоносец, что Россия – Дом Пресвятой Богородицы.

Предстательством Пречистой Богородицы, молитвами всех святых, в земле Российской просиявших, да поможет Господь Бог России!

[1] [2] Публикуется в сокращении.

Ирина Медведева, Татьяна Шишова • Башня терпимости (Наш современник N4 2004)

ИРИНА МЕДВЕДЕВА, Татьяна ШИШОВА

БАШНЯ ТЕРПИМОСТИ

Одно из модных словосочетаний сегодня — “информационный повод”. С него и начнем.

14 января 2003 г. в музее им. А. Сахарова открылась выставка “Осторожно, религия!”. Название вполне соответствует принятым в правозащитной среде политическим лозунгам типа “Осторожно, диктатура!” или “Осторожно, фашизм!”. И вызывает необходимые ассоциации. “Склейка” топорная, примитивная: религия уравнивается с фашистской диктатурой.

Принудительная толерантность

Хотя каких уж особых изысков можно было ожидать от участников такой экспозиции, один из которых, А. Тер-Оганьян, пять лет назад орудовал топором в буквальном смысле слова, разрубая на выставке в Манеже иконы и преподнося это как новое слово в искусстве перформанса? А другой (О.Кулик) в какой-то момент своей творческой биографии так примитивизировался, что голым встал на четвереньки, залез в клетку и, изображая собаку, гастролировал по цивилизованному миру. Американцы оценили фантазию художника по достоинству. Они приезжали в Нью-Йорк из самых дальних штатов, чтобы посмотреть, как собака-Кулик жадно лакает из миски, рычит и гавкает, грызет кость и отправляет свои естественные нужды. Некоторые зрители русского перформанса рыдали от умиления и признавались, что в Америке давно не было такого чудесного, трогательного зрелища.

Остальные участники выставки в музее Сахарова (их было около сорока) пока не обладают мировой известностью, но, вероятно, на нее рассчитывали.

Впрочем, не будем расписывать мерзкую акцию. О ней и так достаточно судили-рядили на телевидении и в прессе (“Наш современник” осудил ее в январском номере за 2004 год. — Ред. ). Так же как о событии, положившем конец святотатству. Пришли шестеро мужчин, которые поступили так, как должен поступить любой верующий человек, увидев глумление над своими святынями: они их, как могли, защитили. Нет, не взорвав выставочный зал и даже не двинув в челюсть хотя бы одного из “творцов”, а лишь замазав особо пакостные места краской из баллончиков. Да еще написав кое-где той же краской нелицеприятные, но справедливые слова про виновников безобразия...

Милиция приехала незамедлительно, через 4 минуты после вызова, и схватила “вандалов”. Как сказал потом на пресс-конференции директор музея Ю. Самодуров, “такая милиция меня устраивает”. На той же пресс-конференции, которую провели “жертвы вандализма”, журналистам раздали текст заявления. В нем, в частности, говорилось: “Музей и общественный центр имени Андрея Сахарова и все участники выставки “Осторожно, религия!” считают абсурдом обвинения нас в желании оскорбить чувства верующих”. А “погромщиков... что бы они о себе ни говорили, нельзя считать православными христианами — они хулиганы”.

На пресс-конференции много раз звучало слово “толерантность”. Можно сказать, оно не сходило с уст, было центральным, ключевым. Именно она, толерантность, в качестве наивысшей добродетели противопоставлялась вандализму погромщиков. А ведь совсем недавно большинство людей и слыхом не слыхивало ни про какую толерантность. Не знали, с чем ее едят. Теперь же пропаганде толерантности придается такое большое значение, что она вот-вот может стать предметом специального изучения в школе. Министерство образования РФ при поддержке ЮНИСЕФ осуществляет государственную программу “Формирование установок толерантного сознания и профилактика экстремизма в российском обществе”. С 2000 г. издается “Библиотека психологии и педагогики толерантности”, ответственным редактором которой является А. Г. Асмолов, в свое время стоявший у истоков так называемого “полового воспитания российских школьников”. Кто знает, может, бывший замминистра образования в недалеком будущем получит портфель министра толерантности?

Что ж, пора, наверное, поинтересоваться значением этого новомодного слова. “Tolero” — переносить, терпеть, поддерживать, сдерживать, кормить. Отсюда: “tolerans”, “tolerantis” — терпеливо переносящий, выносливый. “Tolerantia” — терпеливость, терпение”. (Латино-русский словарь. М., Флинта, Наука, 1999.)

Теперь заглянем в “Биологический энциклопедический словарь” (М., Большая российская энциклопедия, 1995 г.): “Толерантность” (от лат. “tolerantia” — терпение) — иммунологическое отсутствие или ослабление иммунологического ответа на данный антиген при сохранении иммунореактивности организма ко всем прочим антигенам. Термин введен в 1953 г. П. Медаваром для обозначения “терпимости” иммунной системы организма”.

Примерно в те же годы понятие толерантности появилось и в западной психологии с легкой руки сторонников биологизаторской теории — таких, например, как Розенцвейг. Вкратце суть сводится к следующему. Если человек сталкивается с чем-то вызывающим у него чувство протеста, неприятия, возмущения, то он должен “канализировать” эти негативные чувства в русло, безопасное для объекта (или субъекта) возмущения. Такое умение было названо “толерантностью”. Помните, как воспитывали толерантность в Японии? Рабочий, которого оскорбил начальник, должен был потерпеть до обеда, а потом в специальном кабинете психологической разгрузки ему предоставлялась возможность “канализировать” свою агрессию, отдубасив резиновое чучело оскорбителя.

Что же означает пресловутая толерантность сегодня и зачем ее так усиленно закачивают в общественное сознание? Ныне это объемное, комплексное понятие, вобравшее в себя и “ослабление иммунологического ответа (т. е. сопротивления) на данный антиген”, и канализацию протеста в безопасное русло, и, конечно, терпение, но об этом позже.

Применительно к нашему обществу в роли “антигенов” выступают явления, разрушающие культуру, традиционный уклад, привычные представления о должном и недолжном, о дозволенном и запретном, о добре и зле. Что такое мат, который наши прогрессисты решили интегрировать в литературную речь? — Типичный антиген. И сопротивляемость, иммунность общественного организма по отношению к мату заметно снизилась. Общество стало более толерантным. Мало того, что приблатненные подростки, не боясь замечаний взрослых, громко сквернословят на улице, так теперь и мужчины вполне респектабельного вида беззастенчиво матерятся при женщинах, а те благодушно улыбаются или отвечают тем же.

Очень повысилась толерантность и к демонстрации интимных сторон жизни. Люди бесстыдно взирают на рекламу средств от запоров, потливости ног, импотенции. И присылают снимки в журнал под названием “Обнаженные жены наших читателей”.

А как мы стали толерантны к воровству! Голосуем за людей, ограбивших страну и хвастающихся награбленным в телепередачах.

И на детей, которые роются в помойных баках и просят милостыню в метро, мы взираем весьма толерантно. Нет, конечно, не у всех еще полностью отморожено сердце. Но для тех, в ком вскипает протест, предусмотрено множество способов канализации оного. Начиная с пива и водки, которые теперь можно лакать прямо на улице (что раньше было запрещено, поскольку считалось оскорблением общественной нравственности, и забулдыги вынуждены были скрываться в подъездах и подворотнях), и кончая опьянением желтой, маргинальной и даже ультрапатриотической прессой, которую нередко содержат все те же воры-олигархи. А в промежутке — широчайший спектр средств для снятия эмоционального напряжения: дискотеки, игровые автоматы, телешоу, необъятные супермаркеты и вещевые рынки, компьютер с интернетом, экстремальный спорт и, естественно, “безопасный секс”.

Последний канал самый главный. В светлом будущем тотальной толерантности эта сфера, судя по всему, должна стать абсолютно растабуированной. Именно сюда стараются направить протест против несправедливой жизни, яростную реакцию на социальное унижение. Зачем шум поднимать или лупить чучело патрона, когда к твоим услугам радости садомазохизма? И вообще, все твои беды, если с помощью психоанализа как следует покопаться в подполе бессознательного, проистекают от недостаточной сексуальной культуры, а главное, от зажатости, скованности, ложного стыда. Раскрепостись, твори, выдумывай, пробуй! На этом пути тебя никто не посмеет остановить. А если посмеют — живо получат по ушам неполиткорректные гомофобы, дремучие ортодоксы и ханжи, застрявшие в позапрошлом столетии!

Сейчас уже многие забыли (кошмары вообще быстро забываются), как перед либерализацией цен в 1993 г. деятели, находившиеся тогда у кормила демократии, со свойственным им простодушным цинизмом предлагали круглосуточно транслировать при помощи спутникового телевидения порнофильмы, чтобы голодные люди могли утешиться. Патриотической общественностью это было воспринято как крайняя форма издевательства, а издевательства-то не было и в помине. Либералы просто раньше других узнали, как проще всего управлять людьми в демократическом обществе.

И поспешная отмена уголовной статьи, карающей за мужеложество, вовсе не была связана только лишь со специфическими пристрастиями новой элиты. Гораздо важнее было максимально расширить русло главного канала. На это же был направлен и указ Б. Ельцина, до сих пор кажущийся абсурдным даже многим психиатрам и психологам. Мы имеем в виду указ о широком распространении психоанализа в России.

“Зачем он полез в нашу профессиональную сферу? — удивлялись специалисты. — Неужели у президента страны нет более важных проблем?”.

А проблема-то, между прочим, была важнейшей. Только не психологической, а политической. Кто компетентно объяснит людям, в чем истоки их страданий и где панацея? Кто умеет грамотно выстроить миф о ранней сексуальной травме — истинной причине всех твоих бед? Ведь дело не в том, что ты в 40 лет оказался никому не нужным балластом, не в том, что тебе пришлось стать беженцем и переехать из Узбекистана в Тамбовскую область, не в том, что сын, оглушенный молодежной масс-культурой, пристрастился к наркотикам. Нет, это все ложные причины, на уровне сознания. А истинная кроется в далеком, уже вытесненном из памяти эпизоде детства: пересидев в полуторагодовалом возрасте на горшке по причине затрудненной дефекации, ты застрял на анальной фазе эроса. Забыл? Ничего страшного, дипломированный психоаналитик напомнит, попутно объяснив про сублимацию либидозной энергии. Глядишь — и полегчает.

Теперь зададим другой вопрос. К каким социальным антигенам решено воспитать у нас толерантность? К чему мы должны привыкнуть? Что нас не должно раздражать, пугать, вызывать отталкивание и желание сопротивляться?

На наш взгляд, таких “камней преткновения” как минимум три. И связаны они с тремя графами анкеты: национальность, пол и вероисповедание.

Это  страшное  слово  “нация”

Начнем с первой графы. Казалось бы, что плохого, если люди будут излечиваться от национальной нетерпимости, от ненависти к инородцам? Ведь это безусловно отрицательные свойства, приводящие к таким жутким последствиям. Карабах, Таджикистан, грузино-абхазский конфликт, Чечня... Но почему борьбой с национальным экстремизмом больше всего озабочены люди, которые, выражаясь суконным языком, занимаются подрывом государственных основ, разжигают своими выступлениями ту же национальную рознь? Почему после их миротворческих речей резня только усиливается? Почему кто-то из них в разгар войны пирует с чеченскими бандитами? А некий миротворец побогаче — этих бандитов еще и содержит?

Весьма характерны и понятия, которыми оперируют такие люди. Обратите внимание, они стараются не произносить слова “народ” (разве что в словосочетании “маленький свободолюбивый чеченский народ”). Это, мол, что-то кондово-коммунистическое. И еще больше негодуют при слове “нация”. Это у них вообще ассоциируется с фашизмом. Нет, они оперируют современными, цивилизованными терминами: “народонаселение”, “электорат”, “граждане”. А любимое словечко — “социум”. Ну да, ведь “народ” и “нация” — государствообразующие понятия. И, что не менее важно, культурообразующие.

И тут возникает очередное сомнение в искренности наших миротворцев. Казалось бы, вы ратуете за мир. Откуда же такая боязнь народной культуры, национальных особенностей? Ведь если бы народные культуры были так нетолерантны, народы давно бы истребили друг друга. И за примером-то ходить далеко не надо. На ваших глазах, на вашей памяти жила многонациональная страна СССР. А еще раньше на той же территории существовала Российская империя. Можно, конечно, затверженно повторять про тюрьму народов, но теперь, когда опубликовано столько материалов о межнациональных отношениях в царской России, лучше все же не позориться.

В многонациональной царской России не только уважали чужие обычаи, но в селах до революции (а то и в первые десятилетия после нее!) даже ходили в национальных костюмах. То есть без всякого паспорта, по одному лишь наряду можно было определить, какого человек роду-племени. Но взаимной агрессии это, похоже, не вызывало.

Однако именно с одежды началось размывание чувства национальной принадлежности — внешнее изменяется легче, чем внутреннее. Вообще за полстолетия и в нашей стране, и за ее пределами был предпринят целый ряд шагов на пути к национальному единообразию. Самый главный — это, конечно, раскрестьянивание и, соответственно, урбанизация. Ведь именно крестьянство хранит народные обряды, обычаи, ремесла, песни, танцы. В современной цивилизации все это вынесено за скобки повседневной жизни. Вынесено на сцены, ярмарки, фестивали, в этнографические музеи.

А теперь уже и в российском паспорте, основном документе, удостоверяющем личность гражданина, его национальность не указывается. И подавляющее большинство граждан вторит телевидению и газетам, уверяя себя и других, что это не имеет никакого значения. Дескать, важно внутреннее самоощущение, кем ты сам себя ощущаешь: русским или татарином.

Но программы по обучению толерантности как раз и займутся вашими чувствами! Вы уже не только не сможете сказать: “Мы, грузины, гостеприимны” или “Мы, русские, незлобивы”, но и подумать так не посмеете. Ведь тем самым вы принизите другие народности. Они что, менее гостеприимные или более злобные?! Какой вопиющий шовинизм!

Может, читатель сомневается в реалистичности нашего прогноза? Придется, как теперь модно говорить, верифицировать (удостоверить) сказанное. Заглянем в книгу из упомянутой выше серии “Библиотека психологии и педагогики толерантности”. Название на обложке представляет нагромождение ученых словес: “Психосемантический анализ этнических стереотипов: лики толерантности и нетерпимости” (авторы В. Ф. Петренко, О. В. Митина, К. В. Бердников, А. Р. Кравцова, В. С. Осипова). Ну да ладно, не будем придираться. Перейдем к тому, что внутри. Проанализировав отношение российских студентов к различным национальностям, авторы приходят к выводу, что “в бытовом сознании российской студенческой молодежи отсутствует образ внешнего врага и ощущение противостояния России неким враждебным силам”. Не зафиксировано и никакого массового расизма по отношению к другим народам внутри страны. Но авторы вовсе не приходят к выводу, что уроки толерантности нашему обществу не требуются. Нет, их весьма тревожат некоторые “предубеждения” и “этнические стереотипы”. Какие именно, скажем чуть погодя. Сначала хотим напомнить, что предубеждениями называется несправедливое, не подтвержденное опытом мнение о ком-либо или о чем-либо. Здесь же предубеждением названо, например, мнение о чеченцах как об “агрессивном”, но одновременно и “самом храбром” народе. А к цыганам, оказывается, наши студенты относятся предубежденно, поскольку считают их “мало затронутыми цивилизацией”, “остаточно конфликтными (чужими)” и “не слишком смелыми”.

Ну и где же тут предубеждение? Или надо было сказать, что чеченцы, с которыми идет война и которые захватывают роддома и отрезают нашим солдатам головы, это добрейшие и кротчайшие существа? А таборные цыгане — самый цивилизованный народ земного шара? (Это, конечно, не исключает возможности для отдельно взятого цыгана стать великим ученым. Но тогда он будет вынужден уйти из табора.)

В чем же дело? Каковы истинные цели апологетов толерантности? Как ни стараются они их скрыть, а все же по некоторым проговоркам становится понятно: им необходимо уничтожить национальный характер, разрушить национальную самоидентификацию, которую авторы называют “стереотипным мышлением”. А то (цитируем) “при очередном повороте истории может опять происходить смена знака автостереотипа, и при стереотипном мышлении человек вдруг становится националистом и ура-патриотом”.

Тревогу либералов понять, конечно, можно. Сколько усилий было потрачено в перестройку на “смену знака”, когда со всех сторон внушали, что “патриотизм — последнее прибежище негодяя”. И, казалось, внушили. В начале 90-х к нам на психологическую консультацию даже привели подростка, мать которого на вопрос “Какие у вас жалобы?” всерьез ответила, что у сына... патриотизм.

Всё, всё было в ажуре, и вдруг — бац! — опять “смена знака”. Когда бомбили Сербию, толпы молодежи ринулись к американскому посольству, движимые так и не вытравленным “предрассудком” славянского братства. Поэтому, конечно, необходимо отменить понятие национального характера, чтобы не могло возникнуть национальной общности (а следовательно, и национального сопротивления). Новый стереотип должен выглядеть примерно так: никаких национальных черт нет, а есть просто плохие и хорошие люди. Вернее, их тоже нет, ведь у каждого человека есть и хорошие, и плохие черты. Хотя и это не совсем правомерно — положительных и отрицательных черт на самом деле не существует. Ведь то, что в одной ситуации хорошо, в другой — плохо, в одной приемлемо, в другой неприемлемо. И вообще, всё так сложно, что лучше изучать культуры мира по кулинарным книгам. До чего ж интересно! Французы любят устриц, узбеки — плов, а аргентинцы — цельного быка, зажаренного на вертеле. Пускай политики занимаются своим занудным делом — отдают Курилы Японии, Дальний Восток и Сибирь — китайцам, Калининградскую область — немцам. Нас это нисколько не должно волновать, тем более что все мы — граждане мира с планетарным сознанием! Мы лучше отведаем душистого плова, с присущей нам толерантностью (хоть и зажмурившись!) проглотим устрицу, а на ночь помечтаем о пахнущем дымком кусочке аргентинской бычатины...

Наш  ответ  гомофобам

Вектор половой толерантности тоже вполне очевиден. В Германии, Швеции, Норвегии, Исландии, Нидерландах, Франции, Дании и Бельгии уже разрешена официальная регистрация однополых браков. В ряде стран (например, в Дании) гомосексуалисты и лесбиянки добились также права усыновлять детей. А в чопорной Англии содомитов даже венчают в церкви. Это, кстати, о современной Европе, встроиться в которую нам так настойчиво предлагают наши власти и Збигнев Бжезинский. Но когда куда-то встраиваешься, приходится жить по правилам хозяев.

Что ж, первые шаги уже сделаны. Мы уже напоминали, что практически сразу после прихода к власти Б. Ельцина, не успела Россия приобрести долгожданный суверенитет, как была отменена статья в УК, наказующая за мужеложество. И сразу началась бешеная пропаганда содомского греха, который подавался не как грех, а как особенность, чуть ли не обязательно присущая яркому дарованию. Словосочетание “голубой экран” приобрело еще один смысл, поскольку, как жалуются в откровенных разговорах работники телевидения, гомосексуализм в этой среде стал отождествляться с профессионализмом. Популярные журналисты и актеры, будто по команде, начали во всеуслышание рассказывать о своей “нетрадиционной ориентации” и ее преимуществах. Эта тема заняла достойное место на страницах подростково-молодежных журналов. В уже упомянутых школьных программах по половому воспитанию, которые так воодушевленно, со ссылками на “Песнь песней” и прочие места из Библии, рекламировал Асмолов, содомия преподносилась как вариант нормы (о судьбе Содома сей знаток Ветхого завета почему-то умалчивал).

В последнее время содомиты действуют еще более нагло. Фильмы с главными героями-педерастами широко демонстрируются в кино и по телевидению. А как популяризировали песню группы “Тату”, в которой девочка-лесбиянка угрожает родителям самоубийством в том случае, если они не поймут ее любовной страсти к подружке!

Но тем не менее по вопросам пола Россия еще не может похвастаться стопроцентной толерантностью. Романтизации “голубых”, конечно, очень мешает Православная Церковь, куда ходит все больше и больше людей и где они узнают, что Содом — это не только часть фразеологического оборота, но и реально существовавший город, истребленный Богом как раз за те извращения, которые сегодня так пропагандируются.

Поэтому большим подарком для проводников толерантности стало опубликованное в молодежном журнале высказывание одного из клириков нашей Церкви, имеющего репутацию выдающегося миссионера и полемиста. Может, в полемическом задоре, может, еще по какой-то причине он повторил мнение некоторых протестантских сект и ультралиберальных католиков, противопоставляющих себя политике Ватикана. На вопрос, может ли гомосексуалист быть православным священником, этот клирик ответил: “Да, может. При условии, если он, как и человек нормальной сексуальной ориентации, умеет контролировать свое влечение”. Ответ вопиющий не только по содержанию (православный священник — содомит!), но и по своему иезуитскому лукавству. Что значит “контролировать влечение”? Не кидаться на всех подряд или только в церковной ограде вести себя сдержанно? А может, вовсе не предаваться этому пороку? (Похоже, автор высказывания имел в виду именно третий вариант, поскольку уточнил, проявив нехарактерную для священнослужителя приверженность к политкорректному новоязу, что на священство не может претендовать “ПРАКТИКУЮЩИЙ гомосексуалист”.) Но тогда как будет обнаружен порок? Остается лишь гадать. Наверное, по нечистым помыслам. В том же новоязе для этого есть свой термин: “латентный (т. е. скрытый) гомосексуализм”. Но Православие учит отсекать греховные помыслы (тем более такие грязные), а не делать их частью себя, придавая им статус личностных свойств. В общем, как ни крути, подобные сентенции не лезут ни в какие ворота, кроме безразмерных врат толерантности. Прельстительно безразмерных, как врата ада.

Но в целом наша Церковь, конечно, проявляет вопиющую, с точки зрения современных либералов, косность и нетерпимость к греху. То ли дело на Западе! Никогда не забудем католического священника, встреченного нами в мюнхенском центре для детей-инвалидов. Рассказывая о своей “каритативной деятельности” (так нынче и у нас в некоторых изданиях именуют дела милосердия), он добавил, что на церкви лежит огромная вина перед миром, ведь она была так немилосердна: запрещала людям свободный секс и пугала их адом.

Мы тогда решили, что бедняга малость не в своем уме... У него и глаза как-то странно, фосфорически вспыхивали, особенно когда он рассказывал о больных крошках, которым так не хватает ласки, нежных прикосновений... Но чуть позже нам стало известно, что это не мнение отдельно взятого безумца, а вполне стандартные взгляды либеральных католиков.

Страх, но  не  Божий

В перестроечное время, когда наша Церковь была в ослабленном состоянии, реформаторы-западники направили главные усилия на разрушение экономики, объясняя народу, что строить новую жизнь нужно на хорошо расчищенной площадке. С Церковью тогда даже заигрывали. Циникам, стоящим у власти, не приходило в голову, что не все отнесутся к восстановленным храмам просто как к историко-этнографическим декорациям, — они по себе судили о целом народе. А получилось все по-другому. Люди стали приходить в церковь, как возвращаются домой. На наших глазах слово “религия” обрело свой первоначальный смысл: восстанавливалась связь человека с Богом. И реформаторы невольно этому восстановлению способствовали. Чем яростнее они сокрушали привычные жизненные опоры, тем больше людей искали новой опоры в храме. А поняв, что эта опора подлинная, приводили туда других.

Не предполагали либералы и того, что вместе с духовными опорами верующие начнут обретать здоровый нравственный иммунитет, а потому будут давать совсем не толерантную реакцию на различные антигены зла. Вот и слышим мы сейчас истеричные вопли о “клерикальном большевизме”, о комиссарах в рясах, под дулом пистолета сгоняющих детей на уроки Закона Божия.

“Откуда такая агрессия? — удивляются культурноориентированные люди. — Что плохого, если школьники узнают, кому посвящены два государственных праздника: Рождество и Пасха? Узнают, что такое крещенская вода, за которой они раз в году простаивают вместе со взрослыми в длинных очередях?”.

Хоть психология и стала в наше время модной областью знаний, видимо, не все еще понимают, что агрессия — обратная сторона страха. Мы в этом многократно убеждались, работая с трудными детьми и подростками. Чем ярче проявляется агрессия, тем глубже на дне души спрятаны непереваренные страхи. И в истории с факультативом “Основы православной культуры” агрессия имеет то же самое происхождение: страх.

Но чего уж так боятся эти люди, которые в начале 90-х не побоялись обрушить целую страну, сломав столько судеб, погубив столько жизней? Чем их так напугал необязательный и якобы никому в нашем светском демократическом государстве не нужный курс?

Уроки  Вавилона

Понять, кто и чего тут боится, нам опять-таки поможет тема толерантности. Возьмем второй номер журнала “Народное образование” за 2002 г. На обложке — красный подзаголовок “Образование — путь к культуре мира и толерантности”. Он дублирует название статьи Эмилии Соколовой, директора центра “Образование и культура мира”. В статье она описывает свой опыт обучения старшеклассников толерантности на уроках английского языка.

На первый взгляд может показаться странным, что в качестве методического приложения к статье дан отрывок из работы некоего Франклина Фолсома “Книга о языке”, выпущенной издательством “Прогресс” аж в 1974 г. Отрывок называется “Происхождение языков”, и в нем очень своеобразно повествуется о древнем Вавилоне. Оказывается (цитируем), “народ Вавилонии был богат и могуществен. И это был счастливый народ. Все друг друга любили и с радостью трудились бок о бок. Но они владели только землей. А небо принадлежало Богу и его ангелам”. Когда же люди возжелали завладеть небом и начали строить башню, “Бог понял, что допустить этого нельзя... и решил: надо разрушить их единство, разделить их”. Он велел своим ангелам дать людям разные языки. “И вмиг все разладилось: тот, кто лепил кирпичи, уже не мог разговаривать с теми, кто их носил... Каждый обвинял остальных в том, что они ничего не понимают”.

В общем, была идиллия, мир и благоденствие, а злой, нетолерантный Бог все испортил. И вывод делается соответствующий: не тот, что людям не следует заноситься и конкурировать с Богом, а совсем иной: “Изучая языки других народов, КОНКРЕТНО АНГЛИЙСКИЙ (выделено нами. — Авт. ), мы получаем возможность сотрудничать на международном уровне”.

И — странное дело! — чем дальше читаешь, тем больше перестаешь понимать, где кончается план уроков и начинается план строительства новой Вавилонской башни, Нью-Вавилона. Во всяком случае, одно с другим тесно переплетено. Тут стоит заметить, что в последнее время приходится все чаще слышать о глобализме, глобализации и даже о создании новой мировой империи, которую призвана построить и возглавить Америка. И все чаще мелькают сравнения этой новой империи с Вавилоном...

Вот и план уроков по какой-то отдельной программе иностранного языка явно насажен на этот глобалистский стержень, как куски баранины на шампур. Не поленимся привести его целиком, сопроводив кое-где краткими комментариями. Первый урок прямо так и называется: “Миф о строительстве Вавилонской башни”. Трактовка его приведена нами выше.

Следующие темы:

— English as a world language. (Английский язык как мировой.)

— Правила вежливости по-английски.

— Ну и что? — скажете вы. — Нормально. Ребята, изучая английский, знакомятся с национальным этикетом.

Но тогда почему на следующем уроке происходит какое-то странное знакомство? Не с историей Англии или (пускай!) Америки, а с историей... международных организаций — ООН и ее подразделений?

— Так это ж не просто уроки английского! — напомнит нам читатель. — Вы что, забыли? Это английский в аспекте толерантности.

Спасибо, что напомнили. Конечно, уроки не совсем обычные. Но все равно не очень понятно, при чем тут международные организации, если не знать о глобалистских установках. А если знать, то всё сразу встанет на место. Глобалисты вполне открыто призывают к отмене суверенитета государств и установлению надгосударственной власти мирового правительства, прообразом которого как раз и являются ООН и ее специализированные организации.

Дальше производится знакомство с жизнью и деятельностью выдающихся миротворцев: например, Андрея Сахарова и Альфреда Нобеля, создавшего одну из первых наднациональных организаций — Нобелевский комитет. Правда, перед этим он создал то, что даже с натяжкой невозможно отнести к средствам умиротворения. Это был... динамит. Вернее, Нобель его первым запатентовал, а насчет авторства вопрос остается дискуссионным, хотя многие и приписывают его шведскому предпринимателю, этакому Соросу конца XIX века. Нобель и по образу жизни был глобалистом, всемирным коммерсантом: нефть качал в Баку, продавал по всему миру, динамит делал в Германии, продавал, куда потребуется. Штука-то ходовая, применяемая, увы, не только для подрывных работ при строительстве. Именно с легкой руки Нобеля вошло в обиход выражение “подрывные работы”.

Что же касается А. Д. Сахарова, то его миротворческая деятельность, по выражению Ф. М. Достоевского, “слишком известна”. Кто, как не он, предлагал раздробить СССР на 50 независимых республик? Какие бы там воцарились мир и благоденствие, легко себе представить по независимому Карабаху, независимой Грузии, независимой Ичкерии, независимому Таджикистану — этим оплотам безопасности.

Трудно забыть свидетельство нашего знакомого беженца: “Кого я не могу простить, так это миротворцев-правозащитников. Я тогда журналистом работал в Душанбе. Как сейчас помню, прилетают из Москвы и, не успев сойти с трапа, устраивают митинг, призывают к демократии, суверенитету, свободе — и улетают. А Таджикистан заливается кровью”.

Любопытно, что крупнейший миротворец XIX века сделал себе имя на динамите, а миротворец XX века получил звание академика, всемирную известность и ордена с медалями за создание водородной бомбы. А еще интересно, что Нобель через столетие протянул руку Сахарову в виде Нобелевской премии мира.

Дальше по тематическому плану Э. Соколовой идут “проблемы экологии”. Автору программы (как, впрочем, и многим читателям), наверное, невдомек, какую ставку делают идеологи глобализма на “развитие экологического сознания”. Не будем вдаваться в подробности. Скажем только, что на Западе экологисты открыто ратуют за сокращение населения земного шара, называя людей “human pollution” (“человеческие выбросы”) и говоря, что главный загрязнитель среды — это человек. Чем меньше будет населения, тем чище планета.

В одном из предварительных документов Организации Объединения Религий декларируется: “Существует единое мнение (среди участников), что религиозные институты должны взять на себя ответственность за взрыв народонаселения. Мы должны гораздо более ясно высказаться по проблемам сексуальности, противозачаточных средств, абортов... т.к. экологический кризис... есть кризис народонаселения. Сократите число живущих на 90 процентов — и некому будет наносить серьезный вред экологии”.

Не случайно крупнейший экологист, английский принц Филипп, возглавляющий Всемирный фонд защиты дикой природы, щедро вкладывает средства в развитие контрацептивно-абортивной промышленности. Люди ведь враги природы, а врагов надо истреблять. Поэтому его заявление, что он мечтает после реинкарнации стать вирусом СПИДа и истребить большую часть человечества, при всей своей бредовости в рамках “экологического сознания” вполне логично.

Пару тем — “Тоннель под Ла-Маншем” и “Из истории Олимпийских игр” — мы пропускаем (не потому, что они не укладываются в общее русло, а потому что требуют пространных пояснений) и переходим к последней: “Тексты и рисунки из книги “People” by Peter Spier (“Люди” Питера Спайера). В рамках данной темы показывается “разнообразие народов, человеческих типов, культур и одновременно единство мира”. И все это... за один академический час! Автор отводит теме один урок.

Попробуйте с движущейся карусели разглядеть, какие цветы растут на окрестных клумбах. Много ли вы увидите? В лучшем случае хаотическое мелькание цветовых пятен. Не разнообразие, а смешение. Цветовой коктейль без всяких конкретных форм и очертаний. Да, дико, конечно, изучать все, что перечислено в теме “Люди”, за один урок. Но с глобалистских позиций — ничего дикого. Какие там особые различия? Уже и сейчас, приезжая в другую страну, видишь везде примерно одно и то же: “Макдоналдсы”, китайские рестораны с красными скатертями, гостиницы “Хилтон” и “Новотель”. И супермаркеты, супермаркеты, супермаркеты... Разве что в отделе сувениров можно наблюдать маленькие различия. Во Франции продаются Эйфелевы башни всех размеров, в Турции — брелоки в виде глаза или растопыренной пятерни (это такой восточный оберег), а в Норвегии — охотничьи ножи с рукояткой из тюленьей шкуры и свитера с национальным орнаментом. Что же до людей, то их национальные различия практически не читаются. Во всяком случае, в Европе. Страны “третьего мира”, правда, еще довольно разнообразны, но и их экзотика с развитием мирового туризма постепенно становится глянцево-журнальной, усредненно-открыточной. Красочное шоу на ацтекских пирамидах в Мексике, публичный дом в древнепещерном городе Туниса, где экскурсантов встречают проститутки в чадрах и шальварах.

У нас под песни о толерантности тоже хотят устроить подобные увеселения на Соловках. Нет, не на территории монастыря, а рядом. Например, в международном гостиничном комплексе, который решено там построить.

Нам скажут: “Да почему индустрия развлечений как составная часть турбизнеса обязательно должна означать глумление над верой? Да и откровенное похабство — вы думаете, его нарочно творят с целью кощунства? Вам просто чудится везде эта смычка!”.

Но разве это мы недавно учинили в одной из американских школ безобразие, которое даже стало поводом для судебного разбирательства? Рассказывая детям о правилах “безопасного секса”, учитель натягивал презерватив на банан под звуки... Рождественских гимнов. Не мы выпустили и игрушку под названием “Христос”: куклу с руками и ногами на шарнирах, к которой прилагаются крест, набор гвоздей и автомат Калашникова. Говорят, игрушка пришлась по вкусу юным американцам. До этого в Америке уже выпускались игрушки в виде Христа-баскетболиста, футболиста и игрока в американский футбол. Если это не похабство с целью надругательства, тогда что?

Не мы венчали гомосексуалистов в церквях. И на Соловках, как вы понимаете, не мы демонстрировали в местном кинотеатре — тоже вблизи монастыря! — фильм с остроумным названием “Лучше порно, чем никогда”.

Толерантность необходимо насаждать железной рукой, чтобы разрушить традиционный уклад и исторические религии. Прежде всего христианство.

Ударная  стройка

Вавилон совсем неспроста сделался символом толерантности. Этот образ всплывает сейчас очень часто и в школьных программах, и в названиях магазинов, и на рекламных щитах. А в 1994 г., когда в России о толерантности еще и не слыхивали, мы были на психиатрическом конгрессе в Гамбурге. На плакатах, программках, декоративных флажках — везде красовалась Вавилонская башня. И даже на тряпичных сумках, которые раздавали участникам конгресса, было черным по белому (буквально — на белых сумках черной краской) написано: “Babel”. На этом конгрессе не только много говорилось о толерантности. Она была еще и явлена, причем весьма неожиданным образом. Психически больные люди выступали с докладами наравне с маститыми психиатрами и учили их жить и работать. А те, граждане цивилизованного мира, не смели пикнуть. Там, в цивилизованном мире, программы толерантности были запущены раньше, чем у нас.

Но в древнем, библейском, Вавилоне не было никакого смешения народов. Напротив, “на всей земле был один язык и одно наречие” (Бытие, 11, 1). На основе чего может быть сейчас достигнуто нововавилонское единство? Ведь тогда, в древности, единый народ разделился не по своей воле и даже не по решению вавилонских политических элит. Разделение произвел сам Господь. И Он же указал путь, идя по которому человечество может вновь обрести утраченное единство. Это единение во Христе. “Ибо все вы сыны Божии по вере во Христа Иисуса”, — писал апостол Павел. Только во Христе “нет уже иудея, ни язычника; нет ни раба, ни свободного, нет мужеского пола, ни женского: ибо все вы одно во Христе Иисусе” (Гал. 3, 27—29).

Разве глобалистский проект Нового Вавилона подразумевает такое единение? Отнюдь. Что же может объединить “новых вавилонян”? А то же, что и старых: желание возвыситься до небес, богоборчество и разврат (который всегда несет в себе богоборческую энергию, поскольку является нарушением Божией заповеди). Новое единство — это единство во грехе, поэтому основные постулаты толерантности представляют собой дьявольские перевертыши: в содомском смешении уже нет ни мужеского пола, ни женского. Так же как его нет и в цирковом представлении трансвеститов (аттракцион, предлагаемый туристам в Таиланде).

Вместо единого народа Божьего (“нет уже иудея, ни язычника”) — перемешанное в результате миграции население, оторвавшееся от своей почвы, истории и культуры, преуспевшее только в одной культуре — культуре потребления. В сущности, расчеловеченные люди, движущиеся не от образа к подобию Божьему, а от образа к безобразию.

И само слово “толерантность” — тоже лукавая подмена. Терпение, одна из главных христианских добродетелей, подменяется терпимостью к греху. “Не преклоняйтесь под чужое ярмо с неверными, — предостерегает нас во Втором послании к Коринфянам апостол Павел, — ибо какое общение праведности с беззаконием? Что общего у света с тьмою? Какое согласие между Христом и Велиаром? Какая совместность храма Божия с идолами?” (2 Кор.6, 14—16).

И в гораздо более близкие к нам времена, в начале XX века, другой святой, о. Иоанн Кронштадтский, вполне определенно высказывался на ту же тему. Он даже составил особую молитву, которую, если угодно, можно назвать образцом нетолерантности:

Отче наш, Иже еси на небесех! Да святится Имя Твое в России!

Да приидет Царствие Твое в России!

Да будет воля Твоя в России!

Ты насади в ней веру истинную, животворную!

Да будет она царствующею и господствующею в России,

А не уравненною с иноверными исповеданиями с неверными,

Да не будет сего уравнения с неравными,

Истинного исповедания не имеющими!

Истина не может быть сравнена с ложью

И правда веры с неправыми исповеданиями.

ИСТИНА ГОСПОДНЯ [ПРЕБЫВАЕТ] ВОВЕК (Пс. 116, 2) [цит. по кн. Облеченный в оружие света. М., Трифонов Печенгский монастырь, “Ковчег”, 2002, стр.291].

Резко? На первый взгляд, да. Но заметьте, “нетолерантный” о. Иоанн Кронштадтский за всю свою жизнь никого и пальцем не тронул. В отличие от ревнителей толерантности, которые устраивают во славу своего божества бомбежки то в одной, то в другой части земного шара...

Между прочим, и русский язык оказался нетолерантным, он не допустил подмены. Не дал отождествить терпение и терпимость. Еще в XIX веке, когда до России уже стали доходить призывы архитекторов новой Вавилонской башни принять участие во всемирной стройке, русский язык, пророчески угадав образ будущего мира, выдал неожиданное словосочетание — “дом терпимости”, поименовав так бордель. В результате дальнейшее положительное использование ключевого вавилонского понятия сильно усложнилось, и поэтому сегодня приходится в пожарном порядке вводить термин “толерантность”.

Как бы то ни было, процесс строительства новой Вавилонской башни пошел. И весьма далеко продвинулся. Трудно даже представить себе, насколько. Кто из нас, живущих в начале ХХI века, способен разделить то чувство ужаса, которое охватило в начале ХХ века, всего сто лет назад, одного из наших новомучеников, архиепископа Никона (Рождественского), когда в Петербурге началось строительство мечети? (Стало быть, до начала XX века ее в тогдашней столице не было!) Сегодня и большинство православных людей, наверное, обвинит архиепископа в чудовищной нетерпимости, прочитав, например, следующие строки: “Только что сгорел Троицкий собор, величайшая святыня столицы, сгорел от загадочной причины, будто сам загорелся, не стерпев зрети возвышающееся перед ним другое капище — мечеть лжепророка, обманщика Магомета. Три года назад мы, люди, преданные Церкви, протестовали против построения буддийского капища в столице... Увы, газеты оповещают, что 21 февраля, в столь радостный, столь священный для нас, православных русских, день (имеется в виду праздник Торжества Православия. — Авт. ), совершится торжественное открытие сего капища, и столица православной Руси увидит впервые, может быть, на берегах Невы жертвоприношение идолам. Но и этого мало. Мы, православные, не иначе можем смотреть на эти здания, как на “мерзость запустения”, как на оскорбление нашего религиозного чувства”.

Из дальнейшего текста видно, что и тогда, почти 100 лет назад, у автора процитированных строк было много противников.

“Знаю, что меня назовут фанатиком, — писал он, — называйте, господа, как угодно, но я крепко убежден, что суд Божий покарает нас за это. (Архиепископ Никон.”Мерзость запустения в нашей столице”.)

Увы, слова архипастыря вскоре сбылись, но это мало кого отрезвило, и строительство новой “башни терпимости” продолжалось. А сейчас и вовсе такое впечатление, что стройку постановили завершить в ударные сроки, будто перевыполняя обязательства какой-то мистической пятилетки.

Нет, старые здания тоже сохраняются. До поры до времени. Чтобы приверженцы отжившего мира не лезли под руку со своими причитаниями. И толерантность играет тут неоценимую роль. С одной стороны, это таран, пробивающий брешь в традиционной культуре, а с другой, она усыпляет бдительность всяких “ископаемых”. Дескать, чего галдите? Вы можете чудно проводить время в своих норках. Хотите в библиотеку? Пожалуйста. На дачные грядки? Сколько угодно! В консерваторию? Нет проблем. И церкви свои восстанавливайте на здоровье. Если, конечно, найдете спонсоров. Мы же на свои гей-клубы находим, у вас не просим. Вы нам тоже не больно нравитесь, но мы уважаем чужие права и чужие свободы. О вкусах не спорят. Ведь как хорошо, когда все живут мирно и каждый получает, что ему по душе! Ну а если за углом у вас казино или даже публичный дом — это уж извините, господа. Иначе в цивилизованном мире не бывает. И не надо изображать благородное негодование по поводу развращающих подростковых журналов и эротического кино. Кто мешает купить журнал “Мурзилка” и посмотреть на видеокассете старую патриотическую картину? Или даже новую! Знаете, какой отличный римейк недавно выпустили? Не хуже голливудского. Да, собственно, в одной и той же газете каждый найдет материал по вкусу. На пятой странице у нас всегда рубрика “Слово пастыря”, на шестой... ну, там для тех, кто любит погорячее... сами понимаете... А на последней — гороскопы. Потрясающие! Их составляет не какой-то жулик, а член-корреспондент Всемирной астрологической академии. И ребята нетрадиционной ориентации благодаря нашим объявлениям находят свое счастье. Им ведь тоже хочется устроить личную жизнь... И в школе должно быть разностороннее образование! Не нужно этой однобокости: литература, история, математика... Не всем же учеными быть! Уметь предохраняться в наше время тоже необходимо. Кто этим должен заниматься, если не школа? Не научит школа — пойдут в подворотню. А все из-за вашей нетерпимости, из-за вашего ханжества и чистоплюйства! Опять же никто не мешает на одном уроке преподать детям правила “безопасного секса”, а на другом — поговорить о духовности. Конечно, без всякого фундаментализма, чтобы не было главенства какой-то одной религии. У нас ведь многоконфессиональная страна. И конфессий в гражданском обществе должно быть столько, сколько пожелают граждане. Пожелают молиться в поликонфессиональной церкви — никто не смеет препятствовать. Ну а если кому-то нравится сочетать церковное пение с гитарным аккомпанементом в стиле кантри или даже с ритмами африканских барабанов — замечательно! И очень неправильное выражение — “тоталитарные секты”! Нет никаких тоталитарных сект. Человек туда уходит, потому что ему там хорошо, он счастлив, а это самое главное. И церковь сатаны имеет полное право на существование. Что за глупые предрассудки?! Убийство — это другое дело, тут уже нарушается право человека на жизнь. Но факт ритуальности убийства еще надо доказать. Мало ли кто где напишет какие-нибудь цифры, знаки... И вообще, если бы Православная Церковь была толерантнее, не нужно было бы столько помещений строить. Вон во Франции... я недавно вернулся из маленького католического городка Дип. Там в соборе Нотр-Дам-де-Дип сперва прошел рок-концерт, потом — богослужение, потом еще одна группа выступала, а потом художник из России. Все было очень доброжелательно, а в дремучем российском сознании толерантность не присутствует. (Последний пассаж принадлежит уже не собирательному образу либерала-романтика, а вполне конкретному лицу — Г. Виноградову, участнику выставки “Осторожно: религия!”. Это отрывок из его выступления на пресс-конференции, созванной по поводу “православного погрома”.)

Что правда, то правда. До Европы мы пока не дотягиваем. Впрочем, и до Америки тоже. К примеру, в Нью-Йорке городские власти перед Рождеством запретили использовать в школах христианские символы (высочайший уровень толерантности!). Католическая лига США обратилась в суд. Но пока суд да дело, праздник прошел.

А Евросоюз выпустил “Директиву о равном отношении”. Сей толерантный документ запрещает дискриминировать трудящихся по религиозному признаку и, само собой, по признаку “сексуальной ориентации”. Даже если человек, работающий в церкви, вдруг перейдет в другую веру или вовсе станет атеистом, его, по новому закону, никто не посмеет уволить. А если какая-то религиозная организация не возьмет на службу содомита, у отверженного теперь появятся законные основания вчинить судебный иск.

О таком уровне толерантности наши фанаты Нью-Вавилона могут только грезить. Но при этом кое-что предпринимают для скорейшего осуществления своих грез. Наверное, многим знакома ветеран российского парламентаризма и феминизма депутат Лахова. В свое время она приложила немало усилий для насаждения в России политики снижения рождаемости, лукаво называющейся “планированием семьи”. В старом Вавилоне (удивительное совпадение!) тоже, между прочим, практиковалось жертвоприношение младенцев. А местных богов (в отличие от небожителей других древних “конфессий”, поощрявших чадородие!) очень беспокоила проблема перенаселенности. Людишки изводили богов своим шумом и гвалтом, и боги периодически их истребляли.

Так вот, сейчас депутат Лахова продвигает в Думе законопроект “О государственных гарантиях равных прав и свобод и равных возможностей мужчин и женщин в РФ”. В первом чтении он уже принят. В законопроекте содержится много патетичных слов насчет женского равноправия и, в частности, говорится, что при приеме на работу необходимо “оказывать предпочтение лицам того пола, в отношении которого в данной организации существует гендерный дисбаланс”. (Гендер — это пол. — Авт. )

Расшифровывается это так: где мало женщин — туда их надо прибавить. И наоборот, где их слишком много — убавить за счет мужчин.

Ну, в шахту, предположим, женщина и сама не пойдет, хотя там ужасный гендерный дисбаланс — одни мужики. В политику захотеть может, но не факт, что пробьется. Мужчин-политиков голыми руками не возьмешь и никаким законом не напугаешь. Они и сами законотворцы. Впрочем, есть ещё одно место, где абсолютно нетолерантное отношение к гендерному вопросу. Это, как легко догадаться, Церковь. Стоит ли говорить, что новый закон может оказаться первым дорожным столбом на пути к женскому священству? Церковь-то отделена от государства только в том смысле, что никуда нос не смеет совать. Перед судом у нас все равны... А некоторые, как сказал бы Орвелл, еще равнее...

*   *   *

На короткое время прервем наш авторский дуэт.

Недавно, приехав в Петербург на конференцию, я, Ирина Яковлевна Медведева, прогуливалась по Невскому. Прямо у входа в Казанский собор мне бросился в глаза фанерный щит, а на нем — большая ярко-зеленая афиша, рекламировавшая какой-то немецкий рок-ансамбль. На афише красовались несколько голых мужиков в обнимку. Трудно определить, что это было: жесткая эротика или мягкая порнография — я не специалист. Но выглядела реклама рок-педиков нестерпимо похабно, особенно учитывая соседство Казанского собора.

Я попробовала отодрать афишу от фанерной доски. Она отделилась очень легко — края еще были мокрыми от клея.

И вдруг, как из-под земли, между мной и щитом вырос бомж. Он еле держался на ногах, но тем не менее заплетающимся языком призвал меня к порядку.

— М-мы клеим, а ты — сымаешь?! Мне не за то деньги платят, чтоб ты сымала!

— А если тебе дадут деньги за рекламу людоедов, ты тоже будешь расклеивать? — возмутилась я.

От столь неожиданной постановки вопроса мой оппонент на миг опешил, но быстро нашелся.

— А ты, мать, не-то-ле-ран-тна! — с пьяной укоризной выговорил он по складам новое иностранное слово и на нетвердых ногах побрел прочь...

Не знаем, как кому (скажем уже вместе), а нам в этом эпизоде видится надежда. Идеи, которые так легко скатываются на обочину жизни, вряд ли могут совершить триумфальное шествие по столбовой дороге ее культурного пространства и завладеть воображением широких масс.

Валентин Курбатов • Страна святых чудес (Наш современник N4 2004)

Валентин КУРБАТОВ

СТРАНА СВЯТЫХ ЧУДЕС

В благословенный день конца июня в северо-западном углу России перед просторной чашей озера, которое нежит в себе синеву небес со всеми облаками, я перебираю, перебираю в памяти три счастливые поездки к истокам родной веры, в страну, которую мы менее всего отождествляем с этой верой и на которую не ссылаемся даже в самой историко-объективной религиозной литературе. Эта страна — Турция.

Она ворвалась в мое сердце случайно. Как случайно в человеческой жизни всё — от часа рождения до часа смерти. Закономерна только сама жизнь, а не события в ней. Турции просто пришла пора, а уж какие там столпились обстоятельства и как они строились — это забота жизни. Ну и чтобы с самого начала не вводить в заблуждение, надо сказать, что, конечно, не собственно Турция, а ее христианская часть, ее византийское и довизантийское прошлое.

Наверное, дело в том, что что-то стало шататься в моем православном стоянии. Появилась не то что усталость, а привычка: приходит суббота — надо ко всенощной, приходит воскресенье — к литургии. Отстоял, даже почитал по послушанию, а душа молчит. И в исповеди быт переберешь, а про главное и не знаешь, как сказать — про эту привычку. Про то, что при причастии сердце не горит. Про то, что у тебя уж будто и не вера, а одно умозрение, которое ты при случае легко изложишь и даже сомневающегося брата ободришь, а только прежнего тревожного чувства, в котором мешались полет и сомнение, сухой жар и слезы, готовность и ясность, уже в себе не почувствуешь. Надо возгревать себя чтением, множить книги. На минуту окрепнешь, вспыхнешь от точного примера, глубокой мысли, сильного образа — и опять под защиту привычки. А это уж не служба, а обман. Это ты уже не перед Богом стоишь, а перед общиной и батюшкой и перед своей привычкой. Наверное, временами оно можно и даже нужно так, потому что Церковь — это вы вместе, и если в тебе сердце молчит, то в этот час оно говорит в другом и он братски покрывает тебя своим небом, как в другой час ты покрываешь его молчание своим. Но когда ты перестаешь слышать покров братской молитвы, когда немота твоего сердца затягивается, когда книги смолкают, надо брать дорожный посох и выходить в путь. Надо оставлять стены быта и повседневных обязанностей, которые имеют обыкновение заслонять звезды, и оказываться в поле, чтобы под ногами была дорога, а над головой небо. Храм, по-настоящему, — это всегда путь, и каждый день он ведет кого-то светлой дорогой или просто поднимает с колен изнемогшее сердце слабого и опускает на колени негнущееся сердце гордого, и это краткое движение оказывается длиннее иных многолетних путей.

*   *   *

Уже ночь над Стамбулом была прекрасна. Река огней сияла вдоль Босфора, и этот сверкающий, ликующий драгоценный поток все не хотел кончаться, словно мы не летели, а катили вдоль него на неспешной небесной колеснице. Река была золотая, горячая, убранная алмазами белых огней, и сам просился на язык бедный пушкинский барон в час торжества: “Я царствую!.. Какой волшебный блеск!”.

Пока садились, уткнулся глазами в спинку переднего кресла — скучающей рукой была выписана вся родная география — Архангельск, Никополь, Кострома, и тут же “Ахмет + Тамара” — люди живут в самолетах, и Стамбул им не новее Костромы. Это было сразу видно в таможенном зале. Никак было не представить отчаяния булгаковских беглецов, ужас изгнания и низвержение смысла истории и жизни для маявшихся здесь после революции героев “Бега”. Громкоголосые смешливые молодые люди бросали паспорт контролю не глядя, уверенным жестом новых хозяев, и уже спешили к известным им дверям и транспорту: работа, конвейер, подлинно — челноки.

Да и нам надо было спешить: через час с другого конца города уходил последний автобус на Анталию, к Средиземному морю, через всю страну. Ночной город торопился показаться низкой застройкой, страшной теснотой, наглой роскошью небоскребов, вечным столичным праздником и рабочей повседневностью. Стремительно пролетел мост над бездной пролива, кое-где иллюминованного огнями судов, сверкнули на минуту вдали такие узнаваемые, Бог знает как с детства проникающие в сознание тяжелые купола Софии в злых иглах минаретной стражи, и вот уже — Азия, раскинувшийся на полсвета вокзал, где, когда бы не сопровождающий человек, легко было сгинуть навсегда, как в чреве китовом.

Наш автобус уже стоял в череде других, и кипела вокруг не по ночному времени шумная молодая толпа в турецких флагах и каких-то бодрых ритмических лозунгах — оказалось, юноши уходят в армию. Они счастливы, трезвы, горячи. Матери и возлюбленные не смеют плакать, потому что для юношей служба — честь и гордость, хотя тайком, конечно, матери вполне по-нашему прижимают руки к щекам.

Потом мы часто будем миновать военные части, и на горах, как у нас в доброе старое время, будут выложены светлым камнем огромные, видно, небесному взгляду назначенные, декларации: “Мы сильны, мы единственны, мы не боимся!”. Или: “Я счастлив, что я турок! Ататюрк”. Ататюрк будет отныне встречать нас в каждом городе и селении — в цилиндре, бараньей шапке, с непокрытой головой, в пальто и генеральском мундире: собиратель республики, ее гордость и слава, и будет видно, что это любовь живая и искренняя.

Нам повезло: могли прилететь прямо в Анталию, но туристический сезон отошел, и самолеты стали невыгодны. И вот — автобус и вся страна с севера на юг. Добрый стюард приносит кофе, чтобы ты мог ободриться, и ты увидишь над собой новое небо и вдруг засмеешься, увидев опрокинутый “на спину” месяц. Эта алмазная лодочка будет плыть в ночи, поднимаясь все выше и заглядывая на поворотах то в одно окно, то в другое, и ты так и не перестанешь улыбаться неожиданности этого ракурса. (И потом, выходя каждое утро к морю, будешь видеть его с малой звездой над ним и поневоле уважительно думать об авторе турецкого флага, который взял эту звезду и месяц в национальные символы, так что турок, поднимая глаза к небу, видит свой флаг и понимает, что он дома и что его небо благословляет его.)

А земля прекрасна, пустынна, выжжена до звона. Встает за горами солнце, и вершины наливаются внутренним жаром, сквозят и мглятся с каждым поворотом дороги, и всё раздвигаются дальние занавесы бесконечного утреннего Господня театра. Оливковые рощи, россыпи черепичных кровель по низинам, сухой слепящий блеск известняков — всё полно света и сияния молодой осени, как у нас в редеющем воздухе начального сентября. Про стоящий на дворе декабрь приходится забыть. Глядишь во все глаза, и потрясенная душа, еще вчера измученная неуютом мокрого снега, тяжелой слякоти неустановившейся зимы, по-детски хватается за всё, торопясь присвоить и немедленно увезти в домашние рассказы и веселые южные городки, и прекрасные озера, с которых взлетают тысячи, поди наших, соблазнившихся зимним теплом тверских и псковских уток, и щегольские автостанции с лавочками, зазывающими рахат-лукумом, и с непременной малой мечетью для правоверного шофера.

А там горы начнут подниматься на цыпочки выше и выше и вдруг раскатятся неожиданно ровной долиной в химической зелени как будто искусственных пальм, в нестерпимой яркости цветов, в россыпи каких-то одухотворенных, словно рукодельных камней, и скоро во весь горизонт — сияющая, черепично-горячая, сухо-белая, яркая Анталия, и сразу роскошь, нега, субтропики, море...

И тут-то я понимаю, что если следовать каждому дню всё с той же жадностью детства, то главная мысль и важнейшее потрясение поездки растворятся в чистоте Средиземных, а там Эгейских и Мраморных вод (мы были на всех этих морях), в синеве финикийских и лидийских небес, в темной глубине великой истории, ибо под нашими ногами затягивались травой и кустарником руины Олимпоса и Лаодикии, Иераполиса и Афродисиаса. Поневоле вспоминалось восхищение историка Рима Т. Моммзена, писавшего об этой земле: “...всюду,  где современные археологические исследования открывают какой-нибудь уголок страны, уцелевшей среди опустошительных катастроф пятнадцати веков, отделяющих нас от этой эпохи, первое чувство, которое овладевает нами, — это благоговейный ужас, можно сказать, почти стыд, при виде контраста между жалкой печальной современностью и счастьем и блеском минувшей эпохи римского владычества”. Слух закроется горячей музыкой рожков и барабанов, под которую бились боевые верблюды Испарты и Измира, и страстным медным и струнным, плавящимся, текучим, недвижным рыданием и ликованием муэдзинов. И, значит, надо сменить нетерпеливую, перебивающую себя память и закрыть эти волшебные сундуки, оставив одну беспокойную мысль, которая сама собой выходит вперед, когда выводишь всё пока непривычную кавалькаду нулей в числительном вступившего в свои права года, когда мы впервые отчетливо сознаем, вопреки рассудительной астрономии, что мы не заканчиваем второе, а начинаем третье тысячелетие от Рождества Христова и что мы теперь будем многое поверять этой системой координат. Случайная поездка вдруг обнаруживает свою закономерность, во всяком случае для моего христианского сознания, и в очередной раз напоминает, что чудо ходит в одеждах повседневности и здравого смысла.

Мы ехали побыть в Мирах, помолиться, если удастся, у опустевшей гробницы Святителя, освятить свои иконы на престоле его храма, навестить город его детства, а страна сама заторопилась показать и другие святыни, родные православному сердцу, чтобы даже глухой расслышал наконец, о чем они напоминают и от чего остерегают.

Конечно, вначале мы и устремились в Миры, и, слава Богу, нам с батюшкой — молодым священником откуда-то с истоков Волги — разрешили послужить там два дня, не покидая храма и ночью, в молебнах, акафистах, обеднях. Я разделил с ним малую часть этих служб и вряд ли сумею передать это смятенное чувство радости и горечи, благодарности и печали. Мы скликали в молебнах всех родных и близких, живых и мертвых, чтобы вместе встать в этих колыбельных стенах, заполнить этот немой простор, напомнить этой выси, этому амфитеатру горнего места, этим ничего не поддерживающим колоннам полтора столетия назад звучавшую здесь русскую молитву, когда княгиня Голицына выкупила эту землю, надеясь укрепить здесь русскую общину (но близилась турецкая война, грамотные здешние идеологи услышали горячий голос русского славянофильства, звавшего крест на святую Софию, и поторопились расторгнуть договор, отговорившись некачественной реставрацией храма).

А шестого декабря, в день памяти Святителя, в храме служили литургию греки, и мы потихоньку пели по-своему “Правило веры” и такой чудно слышный здесь кондак “В Мирех, святе, священнодействователь показался еси...” и теплили свои свечи у гробницы, чей мрамор был осыпан цветами и где читали на разных языках акафисты и молились о своих горестях, норовя коснуться гробницы ладонью или лицом, одинаково печальные на всех концах земли женщины. Греки служили сноровисто и привычно, не смущаясь набившихся в неогражденный алтарь телевизионных операторов, пытавшихся на “Верую” заглянуть и под “воздух”, чтобы подсмотреть таинство пресуществления даров. Малый хор пел с непривычной переливной гортанностью, и поневоле вспоминались муэдзины — южная кровь и вековое соседство диктуют близкие гармонии. Мы видели эту греческую общину накануне.

Приехали к ночи посмотреть руины некогда великого Олимпоса. Там гора уже не одно тысячелетие поражает пробивающимися из скалы “олимпийскими” огнями. Там, посреди подступающего к морю леса, как снесенные ураганом деревья, валяются белокаменные колонны храмов и мешаются с камнем гор осыпающиеся ступени театра и форума. Еще сотня лет, и они станут с природой одним телом, как стали им бывшие здесь древние монастыри времен гонений — “земля еси и в землю отыдеши”.

А на берегу, на урезе волн, вдруг увидели под скалой небольшую группу людей. Свечи горели в руках и на камнях, выхватывая из тьмы то рукав золотой ризы, то навершие епископского посоха, то край образа. Молитвы за шумом моря слышно не было. Когда мы подошли, служба уже кончилась. Епископ благословлял всех освященным хлебом. Мне было легко подойти под благословение, потому что это родная материнская православная церковь. И епископ не смутился чужим общине человеком. Ему было довольно, что “ортодокс”, что “руссо”. Был с ними и образ Святителя, и частица мощей. Они молились здесь, под скалой, недалеко от руин церкви, затянутой лавром до того, что уже не найти алтаря, и срывали по веточке в воспоминание о славном Олимпосе, о былом величии, о своем храме, бывшем под попечительством Святителя. И торопились к автобусу, который привез их сегодня из Греции. Так что в Мирах мы уже кивали друг другу, как “старые знакомые”.

...Служба отошла. Собрали иконы, сложили облачение, кто-то из священства уже потянулся к мобильному телефону. Храм опять на год оставался в руках археологов, туристов да, даст Бог, редких случайных православных священников (скорее из тех же греков), кто сочтет святым долгом, как наш батюшка, послужить молебен и удержать здесь эхо молитвы подольше.

А мы, на минуту взглянув на прекрасный римский театр и на устремляющиеся над ним, как последний небесный ряд зрителей, несчетные гробницы некрополя (и из последнего приюта римлянин хотел досмотреть гордые представления своих лицедеев), ехали в маленькую приморскую Патару, ведомую Геродоту, где святитель Николай родился и вырос. И опять театры, гробницы, бани Веспасиановых времен и арка времен Траяна выходят к приезжему человеку первыми. А базилику византийскую даже не всякий гид покажет, хотя она тут же, при дороге, да к ней не подойти — колючие кустарники со страшными шипами затянули храм и берегут от праздного человека до времени, пока дойдут у археологов руки (как всегда, после театров и бань) и до него.

Но русского человека, конечно, не удержишь. Мы забираемся внутрь, где уже просто не продраться, где обломки колонн и капителей, фризов и сводов как пали под ударами стихии и истории, так и лежат в терновом венце диких зарослей, всякая на своем месте — только подними. И батюшка тотчас уверяет себя, что именно здесь служил дядя Святителя и часто сам Николай мальчиком здесь же нес послушание чтеца, и радостно поет “Величание”. Что-то в этом одиноком прославлении было родное, наше, из недавней поры нашей церкви, когда мы сами себе были языческим Римом на месте “Третьего Рима” и сами себе варварами, сеющими руины на месте святилищ, и так же одинокие священники пели иногда среди волчцов и терний сопротивляющееся смерти величание. Как бы хотелось, чтобы и здесь понемногу христианские святыни не то чтобы выходили вперед, а хоть не очень отставали при воскрешении от терм и стадионов, палестр и бань. Это могло быть, когда бы русские паломники помнили, что это земля их славы, их предания, их веры, их небесных покровителей и учителей. А то ведь вот гиды жалуются, что как узнает русский турист, что там, куда его зовут, нет ни пляжей, ни развлечений, а есть только великие памятники и византийские храмы, так и не едет. Скучно ему. Дома на руины насмотрелся, говорит.

Вообще, похоже, мы не разглядели эту страну с репутацией оптовой поставщицы ширпотреба или, в лучшем случае, изгнаннической “русской столицы” пореволюционных лет. Как будто русский человек дальше Константинополя не заглядывал и слыхом не слыхал, что это земля не одних Константина и Елены и святой Софии, а место служения апостола Варнавы, жизни и мученической смерти апостола Филиппа и жизни и молитвы апостола Иоанна и Девы Марии. Как будто, и правда, не помним, что этой землей вскормлены отцы церкви Григорий Богослов и Василий Великий, Иоанн Златоуст и Григорий Назианзин.

Ну, положим, дома немудрено об этом и не знать — мы все в церкви больше дети предания, чем школьного знания, домашнего благочестия, чем богословия. Но там-то, там, когда всё — открытие, когда каждый шаг — научение зоркости, ведь там всё — первый день, всё — начало. Приедешь в Миры к Святителю Николаю, а там вдруг узнаешь, что Миры-то, оказывается, с апостолом Павлом связаны, что он именно из Мир отплывал в ожидающий его для суда Рим и что, коли не полениться, то отсюда недалеко до Эфеса, а там и до всех семи церквей Апокалипсиса, которые были “епископией” апостола Иоанна, отчего он с изгнаннического Патмоса и обращался в видении именно к ним.

И как же неожиданно много открывается тебе в этих малых, сметенных временем городах, как приближается, “воплощается” евангельская история и апостольские “Деяния”, и как вразумляюще и остерегающе для ума всё, что ты увидишь. В Антиохии Писидийской, где пламень проповеди апостола Павла явился впервые, храм плодородной Кибелы так зримо обнимается и поглощается храмом Августа (когда императоры доцарствовались до небесного соперничества и до равноправия с сонмом прежних богов), что это уже и болезненно для сознания: неужели мы были так простодушны, что надеялись одного бога поглотить другим? Когда же приходит пора христианства, церковь Павла встает в колоннаде Августова храма, чтобы противостоять и Кибеле, и Августу, не разглядев в горячем движении времени, что церковь Христова не соревнуется с предшественниками, а зовет иное небо и иную землю. И вот теперь колонны трех храмов смешались в горькой пыли в одно тленное тело.

Эта же мысль будет мешать тебе в Иераполисе, в храме апостола Филиппа. Храм этот так высоко, так отдельно парит над Иераполисом, над черными кипарисами, окружившими внизу гробницы, как “остров мертвых” Беклина, что никак не укоришь его в посягательстве на землю чужих богов. Но все-таки, Бог знает как, сразу видишь, что он помнит о городе внизу, о его имперском размахе, и догадываешься, что его “прихожане” (еще не ведавшие этого понятия) были детьми этой, этой властной традиции и они не приняли бы бедного храма и не позволили бы только принятому ими Спасителю уступить артемидам и аполлонам в красоте и мощи парадного облика. И, наверное, они и сами не сразу смогли бы объяснить, почему они, еще недавно стоявшие здесь с благодарностью, предают своего вчерашнего учителя и по первому разрешающему слову Веспасиана гонят и убивают апостола. Да потому что кровь еще текла мерно и тяжело, как у Суллы или Помпея, и искала земных побед. И даже в том, каким образом гонят эти римские провинциалы учеников Филиппа, видна еще дикая молодость жестокости и коварства. Мучители и тут будут искать театра, искать “зрелищ” и будут “отважно” входить в грозную, запертую для горожан пещеру, где испытывалась “правота свидетельства” (если прав — выйдешь живой, если нет — останешься там). “Отвага” была труслива, ибо, входя в эту природную “газовую камеру”, они, зная, что их там ждет, закрывали за дверью лицо приготовленной маской и выходили невредимыми. А ученики были беззащитны, не зная о тайне пещеры, и оставались там.

Как было не ликовать после этого “исповедникам” Аполлона и Зевса! Мы подойдем потом к этой пещере, взятой в решетку, и увидим, как точится изнутри вода и в лужицах, сверкающих в утреннем солнце, лежат воробьи и синицы, испившие этой мертвой воды — история на минуту поднимает веки, и взгляд ее тяжек.

А в Лаодикии (“И Ангелу Лаодикийской церкви напиши... ты говоришь: “я богат и разбогател и ни в чем не имею нужды” и не знаешь, что ты “несчастен и жалок, и нищ, и слеп, и наг...”) уже ничего не высится над горизонтом и только выветривается и крошится от зноя театр и поглощается песком Веспасианов стадион и гимнасий Адриана, да проходит несколько державных шагов аркада акведука. И ничего — от “ни горячей, ни холодной” церкви, которую (в пору палящей веры в завтрашнее живое возвращение Спасителя) уже корил апостол, суля Господними устами извергнуть ее из уст за расслабленность веры. Пустыня, не раз вспаханное поле, на котором что ни камень, то осколок мраморной облицовки, ручка амфоры, ступень форума, и где-то здесь и бедные камни извергнутой Лаодикийской церкви — поле, засеянное историей, на котором всходит одно забвение.

Их хочется описать все, потому что они, кажется, для того и сбереглись, чтобы мы услышали их урок. В одном месте проглядишь, в другом всё равно прозреешь. В Эфесе с его царственными тенями Александра и Лиссимаха, с памятью о Гераклите и Фалесе, учивших здесь, с храмом Артемиды, на который посягнул Герострат, кричавший в горящей ночи свое имя, чтобы хоть так не пропасть из истории, — так разожгла империя в своих гражданах обезумевшее честолюбие, — ты с гордостью и беспокойством отмечаешь, что церковь апостола Иоанна занимала 110 метров в длину, а церковь Девы Марии и вовсе 260. Ромеи все оставались римлянами, и христианские императоры все императоры, чтобы в размахе достичь небес. И теперь великие камни христианских базилик сравнялись в археологическом своде и музейной памяти паломника с камнями храма Сераписа и гонителя христиан Домициана, с камнями ворот Геракла и библиотеки.

Нам удалось послужить молебен в храме Девы Марии, использовав вместо престола стоящий в алтаре остаток колонны. Солнце сияло, святая вода сверкала алмазной россыпью, было счастливо и звонко в душе, и хотелось побыть подольше в этом согласном свете души и дня, дождаться, когда дрогнет сердце от прямого отзыва стен, видевших отцов Третьего собора, отстоявших в Деве Марии Богородицу от ереси Нестория и помнивших твердого епископа Марка, в одиночестве устоявшего против Флорентийской унии и удержавшего православную церковь. Для этого только не надо было оглядываться на эти 260 метров, теряющихся вдали, на этот осыпавшийся мир святых камней, который нельзя было покрыть никаким голосом, а можно было только обойти и огладить с прозревающей любовью и укрепляющимся пониманием, что величие и величина не только не совпадающие, а часто и противоположные понятия.

Это особенно было наглядно в Сардисе (“И Ангелу Сардийской церкви напиши...”), где храм неизменной Артемиды (Малая Азия — это ее земля, а Эфес так и просто ее “родина”) особенно царственно уходил в молодые утренние небеса чудом белейших колонн. Часть капителей стояла рядом, и они были в рост человека, и на белизне их холодного тела первые христиане опасливой, но неуступчивой рукой настойчиво чертили какими-то остриями свои кресты день за днем, ночь за ночью, как свидетельский подвиг. Во времена Константина они попытались занять это гордое “капище” для молитвы, но кончили тем, что построили рядом малую византийскую церковь самого русского человеческого вида и объема (поставь там две Артемидиных капители, и негде будет повернуться), и это чудесное соседство уже не страшило и не унижало их, а лучше всего давало почувствовать счастье и победу Христовой бедности над самоуверенной гордостью земного владычества. И не зря здесь так было хорошо открыть Апокалипсис на сардийской странице и прочитать: “Впрочем, у тебя в Сардисе есть несколько человек, которые не осквернили одежд своих и будут ходить со мною в белых одеждах, ибо они достойны...”. Этот малый храм, очевидно, вмещал всех этих “несколько человек”, и оттого в нем было так легко тотчас почувствовать себя дома. И больше уж ни в Пергаме, ни в Филадельфии, с их страшными стенами, вызывающими в памяти безумные “тюрьмы” и “замки” Пиранези с их агрессивной циклопической мощью, норовящей даже в руинах раздавить землю своей тяжестью (только бы не поднять глаза к небу), — нигде не почувствуешь этого домашнего отзвука, этого родного привета подлинной православной церкви.

Здесь, в Филадельфии, Ангел говорил о власти над язычниками и что они “как сосуды глиняные сокрушатся”, но сокрушатся только теми, “кто побеждает и соблюдает дела мои до конца”. Только кто их соблюдает? И вот римские и византийские руины упираются в небо страшными немыми каменными воплями о помиловании, а рядом весело играет огнями по случаю рамадана мечеть и тянутся на крик муэдзина женщины. И никто из них привычно “не видит” этих ужасающих руин. Как “не видит” своих руин и шумный, бегущий, снующий, кричащий Пергам, где мусульмане, приспособив под мечеть часть древнего храма Серапсиса и Изиды, в котором позднее напрасно пыталась прижиться византийская базилика, моют ноги перед входом в мечеть из кранов, вставленных в римские и византийские мраморы.

Куда, куда канула здесь великая слава и могущественное Слово, которое вековечнее камня и железа? Как могло Оно выветриться отсюда скорее мраморов Рима и Греции, словно не здесь родилась Церковь, обнимающая сегодня половину мира? Не оттого ли, что она прошла здесь самое тяжелое искушение соревнованием с земными религиями, расточив в противостоянии свое высшее небесное, не в камне хранящееся существо, повредив самое дорогое — целостное тело Церкви, подставив его под удар политических притязаний, хотя бы внешне одетых в форму религии, что было видно в Эфесском же, но уже “разбойничьем” соборе, так и не утвердившемся в качестве Вселенского, понуждавшем солдат (!) окружать храм во избежание столкновений.

Но слава Богу, в Никее всё еще вздрагивает сердце при виде такой же по-человечески, “по-русски” родной Софии, где на Первом соборе выковался наш “Символ веры”, а на последнем нам возвращалась икона. Как тотчас вспоминаешь здесь родные Софии — полоцкую, киевскую, новгородскую! Как с удивлением видишь — вот какое православие мы принимали! Эту строгую мерность, эту возвышенную ясность и чистоту, эту царственную гармонию, которые так слышны еще в древних храмах Новгорода и Владимира. Но и эту праматерь наших храмов уже обегает хоровод магазинчиков, толкающих друг друга вывесками: купи, купи, купи! А храм уже на три-четыре метра ниже города, и крик вывесок летит прямо в храмовые окна.

Площадь вокруг Софии декорирована цветами и фонтанами, а старые мраморы, где с одного светит крылами серафим, а с другого взывает греческое, тотчас читаемое “Христос, Христос”, уже служат только украшением, садовой “скульптурой”. Дети катаются на велосипедах вокруг и ждут нечаянного туриста — не перепадет ли чего. А в храме никого, кроме смотрителя, и нам опять можно послужить молебен и помянуть и “нашего” Николу, и других отцов вселенских соборов, боровшихся здесь за каждое слово и букву с сознанием, что “Слово — плоть бысть” и что малейшее расширение соборного толкования творит широкий путь погибели. А если бы, думаешь, жизнь не прерывалась, если бы единственная оставшаяся в живых фреска “Деисис” всё была на должной высоте, а не уходила в “культурный слой” так, что, чтобы рассмотреть ее, надо становиться на колени, если бы престол всё был престолом и не надо было искать его место на земле, куда бы положить крест, — как могущественно тверд и покоен был бы человек, как крепил бы его сам воздух этого великого Богодуховенного храма, давшего христианскому миру незыблемое основание, но в своих стенах уже не слышащего “Символа веры” и не украшенного спасенными им для мира иконами.

Хорошо хоть нет в нем больше мечети. Минарет пал при одном из землетрясений, и мусульмане сочли это указующим знаком и ушли из храма. Милосердное время выветрило чужой воздух, но еще не возвратило стенам родной памяти, и они горько немы.

Храм стоит в мире только непрерывной молитвой. Без нее он лишь дитя прошлого, след истории, памятник архитектуры, а не знак вечности, словно уходит из него небо, опускается купол, и надо напрягать столь чуждое Богу воображение, чтобы камень перестал быть камнем и исполнился света и живого тепла.

Сколько мы бились в 60-е годы, носясь от храма к храму и возбуждая это самое воображение, чтобы вернуть в себе утраченное чувство целого, снова стать русской полнотой, сколько поусердствовали в реставрации, но оглохшие без молитвы стены всё оставались камнем и не спасли наше просвещенное, но неосвященное сердце. И теперь здесь, посреди покойной Софии, я с горечью вспоминал эти наши 60-е и молился, как умел, чтобы эти великие стены поскорее перестали быть памятником и объектом туризма, а затеплились хоть малой и бедной, но живой молитвой. И кажется, это тоже таинственным образом зависит от нас, от того, как мы будем помнить колыбельные земли нашей веры и полноту Господнего слова, которое не знает национальности. Может быть, тогда нам не надо будет искать никаких насильственных оправданий и живописных отговорок, на которые мы такие мастера. Не надо будет ссылаться на политические сложности и дипломатические хитрости, так удачно избавляющие нас от самой свободной и самой неуклончивой воинской Господней повинности, которая так была ведома пророкам Ветхого завета и бедным рыбакам Нового, выходившим по первому зову: “Вот я, Господи!”.

Как я любил когда-то запись отца Сергия Булгакова о константинопольской Софии, сделанную им в первые дни изгнания, 9 января 1923 года, — этот восторг, этот “полет в лазури”! Казалось, приеду, увижу и благодарно приму каждое слово как счастливо сделанную за меня работу, как готовую страницу своего дневника. А вот возвращаюсь из Константинополя, из великой его Софии, перечитываю и смущенно его отодвигаю. Кажется, мы видели разные храмы. Где оно теперь, это “неумолкающее звучание золота стен”, это настойчиво вспоминаемое отцом Сергием “тихое и певучее золото, оттеняемое дивным благородным орнаментом”, это “море света, льющееся сверху”?

Может быть, виною металлические леса, воздвигнутые в центре во всю немыслимую высоту храма? Да нет, не это. Когда бы не подсветка, не увидеть было бы Богородицы в алтарной конхе, а тем более “императорских мозаик” на галереях. Золото закрашено тусклой охрой и мертвым орнаментом, подавившим все несдающиеся, все проступающие кресты Софии. Змеиные хищные молнии сур Корана с огромных щитов перекрывают шелест крыл “многоочитых, возвышающихся, пернатых” херувимов и серафимов. Легче вспоминался Д. Мережковский, навестивший Софию в 1904 году: “Я... смотрел в побледневший простор великого завоеванного храма с его тенями херувимов на стенах, чуть видными, точно отошедшими, слышал молитвы чужих людей Богу Отцу без Сына, и мне становилось грустно”.

Отец Сергий писал, что мусульмане в Софии показались ему благоговейными “местоблюстителями”, которые “достойнее нас, тех, которые так шумно собирались еще недавно воздвигать крест на св. Софию”. Может, тогда оно так и было, но сегодня я уже не могу разделить его мысли о благоговейных “местоблюстителях”, потому что отчетливо вижу в темной выси этого уже не обещающего “полета в лазури” храма, как сбывается предположение, что святая София может остаться только архитектурным памятником с начавшимся уже неизбежным разрушением. И самое-то горькое даже не в иноверном, не в том, что это мечеть, а в том, что опять в этих ошеломляющих размахом стенах очень видна (а какова, очевидно, была в золоте!) имперская высь, вызов Риму.

Легко улетаю за отцом Сергием в пору, когда “храм был полон молящимися, алтарь горел огнями и курился фимиамом”, и вполне понимаю “величие замысла богодейства”, но уже не тороплюсь принять тезиса “Пусть это была роскошь, императорская затея, ненужность или вред... но должна же была ощутительно сверкнуть в мире золотая риза Софии”. Да и сам он — вот чудо верно ведущей человека христианской мысли! — скоро побеждает в себе ликующего эстета и говорит на полях своей только что пьянившей мысли чудно верные слова: “Однако не вселенская власть утверждает вселенскую церковь, а вселенская любовь. И когда вдохновенные зодчие Софии впали в надмение византизма и заветы Софии заменили дряхлым самолюбованием, в это же время вселенские заветы Вечного города переродились в надмение “римского примата, судорожно сжимающего два меча и ими пытающегося покорить мир”. Узнаёте эти “два меча”? — союз церкви и государства.

И когда выходишь из света Софии, тебя ошеломляет в зеркале (иначе бы не увидел за спиной, ибо сейчас “местоблюстители” нарочно сделали здесь выход, чтобы ты не увидел этого гордого символа при входе) небесной красоты мозаика, на которой к ногам Богородицы с Младенцем император Юстиниан слагает святую Софию, воскрешенную им после пожара, а император Константин — город Константинополь. Золотой символ, “два меча”, которые избирает империя под покровом Богородицы, чтобы победить мир.

Я не буду развивать эту тревожную мысль, потому что она очевидна. Скажу только, что пустеющая, темнеющая, соскальзывающая в музей София всё служит великую службу, как служат ее руины церквей Апокалипсиса и храмы, напоминающие о Вселенских соборах, о времени горячего вглядывания в откровение Слова. Слова! СЛОВА! Всё боюсь прямо сказать, но когда Слово подменяется гордым “империализмом” и отождествляет себя с ним, являются руины, на которых огнем пишется: “Бог гордым противится”. И лучше, наверно, однажды отрезвляюще посмотреть, чем снова поднимать циклопические камни, которые скоро заслоняют Христову бедность и его навсегда сказанное “Посылаю вас яко агнцы посреде волков” (Лк. 10.3) и “Царство Мое не от мира сего” (Ин. 18.36). И ни слова о величии, гордости, “симфонии” и власти над миром. А только о любви, смирении, об “отдай всё и иди за Мной”, о Человеке как одном из Сыновей Божиих, о мире, где кончается история и начинается “всё новое”, начинается Путь, ведущий к Истине и Жизни.

Как странно закончил свою запись отец Сергий, как вроде отговорочно и случайно, словно оборвал себя на полуслове: “Но зовут. Пора идти...”. Но в верно живущей душе и самое обыденное слово помнит о небесной родине и не бывает случайно: ведь подлинно зовут. И вот эти руины тоже. И как давно зовут. И подлинно — ПОРА ИДТИ...

*   *   *

“Древнее прошло, теперь всё новое” (2 Кор. 5.17) — как странно читать это у апостола Павла. То ли от молодости нашей страны, то ли оттого, что мы получили христианство готовым, сложившимся и даже, по слову отца Сергия Булгакова, усталым за девять веков, но только здесь по-настоящему задумываешься об этом древнем и новом. Поглядишь хронологическую таблицу и ахнешь: оказывается, Христос пришел в мир, когда Рим только расцветал и еще впереди были Калигула и Нерон, Веспасиан и Тит, Траян и Марк Аврелий, Люций Вер и Каракалла. То есть ты это всегда и знал, но при этом всё-таки как будто не сопоставлял, потому что Христос был от века и тем словно отодвигал историю в мифологические времена, в непостижимую даль вечности, и апостолы шли по земле на заре мира, а вовсе не при Тиберии и Клавдии. И вот здесь ты с внезапной яркостью чувствуешь эту молодую свежесть Нового завета, и история “распрямляется” до естественных, вполне человеческих пределов.

Глаз напрасно будет искать в этой нынешней Антиохии третий после Рима и Александрии город мира. Землетрясения и войны постепенно сослали его в провинцию. Но музей античной мозаики — не лучший ли в Азии? — скажет о роскоши города лучше живописных порицаний Э. Ренана, который рисовал в Антиохии времен апостолов город интриг, вакханалий, фантастических оргий, мимов, магов и колдунов. Эти мозаики горят сегодня под прежним солнцем всем разнообразием сюжетов, где полы и плафоны одинаково прекрасны с их рассказами о быте рыбаков и садовников, где битвы людей и зверей стремительны и легки, где Амуры и Киприды мешаются с Гераклами и Нептунами, Дионисами и Дианами и где пронзительно смотрят на слишком скоро преходящее человечество вечные Космос и София. Подлинно роскошь смерти, вечное счастье Эллады и Рима, золотой век всесильной империи.

И в скульптуре чудо Веспасианов, сытых и порочных даже в изваянии, веселых сатиров, мерная красота монетных профилей: Диоклетианы, Галерии, Домицианы, Юстинианы. И рядом монеты, к которым не привыкнешь, но которые закономерны в сытом, расторговавшемся мире, — Спаситель на троне, святые Константин и Елена: Богово, отданное кесарю без понимания, что Спаситель на монете сводится с небес на минутный трон императора.

А где же Павел-то, где Петр, проповедовавшие здесь? Где Варнава? В Слове! Всесильном и молодом, как в час рождения. Только открой “Деяния апостолов” или Павловы “Послания”.

Да еще можно подняться в гору Ставрин и увидеть храм апостола Петра и пещеры над ним, из которых первые отшельники глядели на погибающий город, — это всегда связано: падение одних и уравновешивающий аскетизм других. Именно духовное разорение вернее всего и приготовило мысль о необходимости спасения и преображения и сделало этот город особенно чувствительным к христианской проповеди. И потому именно здесь христианство перестало быть сектой иудаизма и обратилось не только к евреям, но и к язычникам, и “братья”, “верные”, “назореи”, как их по-разному называли, впервые осознали себя христианами и стали церковью, которая победила мир. И прежде и более всего это сделалось, конечно, благодаря Павлу, которому хватило пламени зажечь не один свой Тарс и не одну Антиохию, но едва не всю Малую Азию, Македонию, а частью даже Афины и Рим.

Отсюда он уходил в Иерусалим для совета с “двенадцатью”, отсюда из соседней Селевкии-Пиерии отправлялся на корабле на Кипр и в Анталию, Антиохию Писидийскую, в Эфес и Пергам. Теперь порта в Пиерии уже нет. Море отошло и шумит под ветром белым кружевом, вынося на берег целлофановые пакеты, бутылки, тряпки, немыслимую грязь века сего. Мальчишки играют на пляже в футбол, носятся с чуть долетающим птичьим криком без слов, и кто-то запускает бумажного змея, и он трепещет под ветром, как цитата Феллиниева “Амаркорда”, — детство, печаль, сон о невозвратном. А на высоком берегу туннель Тита, прорытый тысячами евреев после падения Иерусалима для орошения и водоснабжения города — страшный коридор, вытесанный в скале, уходящий во тьму на высоту пятиэтажного дома, чтобы сомкнуться там готической теснотой и подавить воображение мрачной метафорой воплощенного рабства. А над туннелем Тита — город мертвых, где в вырубленном в песчанике храме с легким светом колонн и пустых гробниц и чудных раковин сводов лежали под каменными балдахинами, как в дворцовой спальне, император Веспасиан с императрицей, заботливо погребенные здесь любящим сыном. И это подлинно — город со своими воротами или просторный собор, пытавшийся остановить вечность. И вот этот мертвый город пуст, могилы разорены и голоса туристов слишком громки и неуместны.

Эти гробницы пусты повсюду — в Алахоне, Демре, Антиохии, Эфесе, и это странно подчеркнуто обрывает связь с ушедшим временем. Словно все они, жившие здесь веками, подлинно ушли в слишком прямо понятое небытие: каменотесы, строители, императоры, монахи, богословы, молитвенники, оставив нам мертвые камни и напоминая, что однажды мы должны перестать тешиться историей и даже с благими ооновскими побуждениями передвигать народы, как высылал греков на прежнюю родину Ататюрк, “меняя” их на греческих турок, или как расселяют нынешние распорядители мира в Сербии и Косове. Поколения должны расти из живой почвы праотцев как единственной лествицы, по которой человек в конце концов поднимется к небу.

*   *   *

Этот путь “вперед к отцам” здесь прямо связан с образом дороги. Сквозь страницу проступает пыль живого пути, и ты впервые понимаешь, что докучная эта здешняя пыль не что иное, как прах библейских царств, унесенных временем гробниц и храмов, театров и бань, руины которых неотличимы от руин дворцов и библиотек. Пыль только плоть времени, и песочные часы неожиданно предстанут самым зримым и печальным образом вечности, ибо пересыпающийся в них песок — это и есть давние колонны и архитравы, фронтоны и акротерии. Страница наливается зноем или студит скоро падающим и сразу холодным вечером, белеет выцветшим небом и сияет лампадами звезд. И эти небеса и звезды, сухие виноградники и горячие плоскогорья, бедные селенья и царственные руины тоже входят в пространство истории, в слово храмового богослужения и домашней молитвы.

Поэтому так и тянет благодарно одеть в слова все пронумерованные камни Перге или Сиде, все сцены театров и все агоры, чьи плиты выглажены праздной толпой, которая сама стала пылью, все оливковые рощи и мандариновые сады, снеговые вершины и любовно возделанные поля, отнятые у камня столетиями святого труда. Крестьяне тут часто тайком воюют с историей, чтобы прибавить себе немного земли. Нейдут из памяти почернелые капители и порталы времен Александра Великого среди выжигаемого под поле кустарника в Патаре. Трактор прыгает по кочкам и камням бедного поля, и, чтобы утяжелить плуг, веселый турок закрепляет на нем чудной красы кусок капители, и царственный мрамор послушно выполняет совсем не царскую работу. Подъедет на мотоцикле молодая женщина с термосом и снедью для тракториста. Они сядут в тени трактора и привычно-невидяще будут поглядывать на арки Траяна или бани, пока пасущиеся тут же козы будут сыпать свой горох на гордые надписи Адриана.

Всё полно тайной логики и последовательности, словно в великом предначинательном псалме вечерни, когда мир создается на глазах в чудесной стройности и Господней полноте: “Восходят горы и нисходят поля в место, еже основал еси им... Сотворил есть луну во времена, солнце позна запад свой...”. Эта чужая глазу мерность исторических работ понемногу, день ото дня, тоже станет привычной, и ты уже не будешь беспрерывно глядеть в окно, пока зрение не будет взорвано Каппадокией, к которой, как ни готовься и как ни заглядывай в альбомы, а всё потрясенно умолкнешь.

Уже гора Эрджиес, усмиренный снежной шапкой древний вулкан под Кесарией Каппадокийской, вознесет воображение, и ты, словно по подсказке горы, вспомнишь великую славу этой сегодня вполне европейской Кесарии, где епископствовал первый историк христианства Евсевий, где учились Василий Великий и его младший брат Григорий Нисский. А если еще вспомнить их друга Григория Богослова, то великие каппадокийцы “будут в сборе”. Вместе с Иоанном Златоустом мы поминаем их за каждой литургией, ибо они отцы нашей церкви, “святые вселенские учители и святители”, авторы литургий.

Во всех них горел Павлов огонь, хотя после Павла прошло три столетия. Все они поздно приняли крещение, пройдя высокую школу строгой аскетики и сосредоточенного уединения, чтобы не зависеть от мира. Василий Великий встретился с Григорием Богословом, еще просто как земляки Василий и Григорий, в Афинах, где в кипении традиционной высокой философии они выковали прекрасные умы и нежно подружились, чтобы потом так и идти в трудах церкви, “роскошествовать в злостраданиях”, пустынничать, собирать разоренную ересями и противоречиями церковь, подвергаться гонениям и не уступать, бодрствовать и находить для сложнейших богословских понятий единственные слова, так что мы и сегодня формулируем свою веру на языке каппадокийцев. Такие разные характером (жесткий Василий и сердечный Григорий), они были одинаковы в стремлении к нестяжательной чистоте и в заботе о монастырских общежительных уставах, которые и сейчас законодательны в греческих монастырях. Мыслители, юристы, поэты, они были художественно оболганы Д. Мережковским в “Юлиане Отступнике” (а они действительно учились вместе с этим грядущим гонителем христианства в Афинах и даже одно время дружествовали): “две длинные черные тени на белом мраморе”, угрюмо желающие одного — “разрушить все эти капища демонов” — это только предубежденная проза, а не портрет никогда не забывавших Афин поэтов. Совершенством и разнообразием знаний они вызывают в памяти нашего отца Павла Флоренского. Да и в мужестве они не уступали друг другу. Отец Павел в лагере, Григорий Богослов в стоянии против ариан, когда богословские оппоненты подсылали убийц, встречали камнями, когда вменялась в вину даже простота и бедность, с которыми он держался на Константинопольской кафедре, заставлявшие его с печалью сетовать: “Не знал я, что и мне надобно ездить на отличных конях... что и мне должны быть встречи, приемы с подобострастием, что все должны давать мне дорогу и расступаться передо мной, как перед диким зверем”. Вон уже когда расцветала епископская, списанная с царской надменность. И тут он был в своего друга, который не прерывал службы, даже когда в храм входил император. По рассказу Владимира Соловьева, никто из дьяконов не решался без благословения епископа взять из рук императора Валента указ об изгнании Василия. Земной владыка, привыкший к раболепству, впервые почувствовал власть настоящей духовной силы и сам разорвал указ об изгнании.

Вот для чего они учились аскетике, вот для чего уходили в пустыни и влеклись к уединению. И не подозревали, что слабость человеческая приведет к тому, что спустя несколько веков их начнут разделять — Василия Великого, Иоанна Златоуста, Григория Богослова, споря, кто из них “главнее”, до готовности составить секты в память о каждом. Да, слава Богу, они явились во сне святому Иоанну Евхаитскому и просили “не разделять их” — так и стоят теперь вместе и празднуются в один день.

И каппадокийские монастыри всё помнят своих небесных покровителей. Только увидишь это не сразу. Всё туристы будут загораживать машинами, воздушными шарами, десятками автобусов, разноязычием гидов. Голова кругом. Да и сам тотчас жадно ухватишься глазами за эту рощу столпов, выточенных ветром в вулканической лаве, таких странных — не то аскетических воинов в выгоревших скуфьях, вооруженных одной непреклонностью и духом, разом вышедших в поход на ослабленное человечество, не то безумных шахмат в какой-то циклопической игре, брошенной посередине и доигрываемой дождями и солнцем. И сам подхватываешься и с жадностью бежишь, торопишься увидеть разом все храмы и кельи, трапезные и гробницы, пока в смущении не остановишься, спохватившись, что снуешь по местам молитвы и первохристианской нищеты, собранной воли и высшего напряжения, в которых ты не мог бы выжить и дня. Для любопытства дерзнешь подняться в келью в главе столпа, где коротал дни, молился в сухости дня и холоде ночи тот, кто загораживал тебя, растил твою веру из негодного, изломанного своеволием материала, намаешься, пока лезешь по песчаному колодцу, где приходится опираться плечами в обе стены и где не за что ухватиться руками и, может быть, догадаться, что это он и от тебя загораживался, от твоего пустого любопытства, и себе поблажки не давал, чтобы лишний раз не спускаться на землю, как, видно, делал и Симеон Столпник, которого ведь начальное предание тоже выводит отсюда с высоты два метра до столпа в семь, на котором он провел сорок семь лет.

А всюду не успеешь и всего не оглядишь, потому что здесь, говорят, было тридцать с лишним подземных городов и около четырехсот церквей. Туф оказался прекрасным материалом, чтобы в него зарыться, строя внутри любое живое пространство. За долгую мятежную историю церкви потеряли имена и теперь зовутся “Церковь с яблоней”, “Церковь со змеем”, “Темная церковь” и даже “Церковь — крестьянский башмак”. (Так в Селевкийском Неополисе ты тщетно будешь искать имена храмов на городской уличной карте, натыкаясь на нестерпимое: церковь № 1, 2, 3 — так нумеруют неизвестные могилы.)

После пламени дня они покойны, прохладны, но вспомнишь, что зимой в них не теплее 3 — 5 градусов, и на минуту почувствуешь, какой волей обладали монахи и чем складывали характер “великие вселенские учители и святители”, не клонящиеся перед императорами, умеющие обходиться одной рясой и есть с “непокрытого стола”. Единственный источник тепла — жаркие цветом фрески уже новой поздней послеиконоборческой поры X—XI веков, как в “Церкви с поясом” (Токали), с их особенным чудом и энергией в притворе, с их детской чистотой и силой, с их горячей страстью — молодое, свободное, еще не ведающее узды и математически сдержанной композиции “Поклонение” и “Избиение младенцев”, “Бегство в Египет” и “Брак в Кане”, “Поцелуй Иуды” и “Воскресение”. Молодая радость и нетерпение видны тут уже в том, как фигуры “заступают” в чужой сюжет, так что не сразу разберешь, к какому они относятся, как сбивающаяся речь торопящегося человека — скорее сказать, задыхаясь в словах, как в беге. А уж в главном-то храме за его “поясом” — мера и полнота совершенного ведения, царское служение, будто в притворе деревенский простодушный батюшка служит, а в храме — епископ.

А кругом живой сад. Турок смеется, глядя, как туристы громоздятся на его бедного осла. Жена опрыскивает сад и отворачивается от камеры. Для них храм — только помеха расширить сад и поудобнее ездить к полю. Как, наверное, в другой стране помеха — македонская мечеть добрым грекам, возделывающим свой сад. В самом городке раскинулась церковь Константина и Елены, двухсотлетняя, но уже тяжелая, бесполетная, без греческого, да и без турецкого, воздуха, без тепла, будто на севере стоит. И хоть на фронтоне силится отстоять себя византийский герб, но в резьбе вход уже поражен ледяной кристаллической игрой, свойственной михрабам мечети, как попытка сложить из ледяных осколков слово “вечность”.

Как она мучительна — эта стремительная, едва не в день помещающаяся наглядность: от небесной высоты только сознаваемого, возделываемого в слове нового и чуда его зримого воплощения, когда небесное казалось отверзто до последней тайны, до истощения духа, ослабления руки и, наконец, до немоты равнодушия. Но, значит, нужен был и этот урок, и это остережение, чтобы ты увидел наконец путь, пройденный и твоей страной до порога, с которого началось медленное опамятование. Тут Каппадокия, ее опустевшие соты, уже не приносящие целительного мёда, была прекрасным сжатым эпиграфом большой христианской истории, пружинным путеводителем, который пролистнул историю стремительным рапидом, чтобы тем нагляднее поразить сердце и больнее задеть его. Иногда для отрезвления нужны сильные средства, и в чужом зеркале они только зримее и действеннее. Способен ли ты еще слышать новое, которое при всех исторических потрясениях спокойно и ровно оставалось тем же ожидающим тебя новым, которое не прейдет до конца времен, ибо оно ново навсегда и мы потому и узнаём его сквозь времена, что оно дитя не истории, а вечности. И в этом тоже было приближение, но уже к горькой правде ослепшего духа, что есть тоже приближение к Богу с нелестной стороны предательства, и эта сторона паломничества не менее важна душе, чем высокие движения сердца.

*   *   *

А просыпаешься каждое утро под медное, рыдающее ликование муэдзина “Аллаху экбэр. Эшхеду энла илахш ил Аллах...”. Вязкая, жаркая, душная, сладостная, мужественная (как это совмещается?) музыка параллельного мира. Минареты жалят небо в каждом селении и даже на заправочных станциях покрупнее. Стройный, таинственный, дисциплинированный мир. По дороге в Олимпос капитан прогулочной яхты Джума с хорошей русской речью (учился в Киеве, жена — хохлушка) подчеркивает, что он шиит, но что ему интересна и чужая религия, и скоро и твердо читает “Отче наш”, при этом жестко отказывая нам в праве отговариваться семидесятилетним пленом атеизма.

— У нас положено пять раз в день совершать намаз. Не можешь сейчас, значит, соверши потом. Не можешь сегодня — догони завтра, но соверши. У вас ведь тоже никто не отнимал этого личного права и знания необходимости. А вы вместо раскаяния строите роскошные храмы из мрамора и золота, когда у вас полно бедных. У нас мечеть не строят, пока есть нужда у мусульманина. Помогут ему выбраться, тогда можно и о мечети подумать. Я сам хочу построить маленькую мечеть, но заработки малы и почти всё, что заработано за лето, за зиму уходит. Но что-то понемногу и собирается, так что, может, еще успею.

Это горько, но это хорошо слышать, потому что ты ясно видишь, что было бы поменьше государств и иерархов, люди скорее понимали бы друг друга, потому что во всех концах света они знают главное — сколько стоит хлеб.

Нет, Павел не зря был так настойчив в утверждении, что во Христе нет ни эллина, ни иудея, ни мужского, ни женского. Он повторял это спокойно и яростно именно потому, что всё это как раз очень было и надо было заставить услышать это единственно спасительное “нет!”. Надо было собрать во Христе разбегающийся по национальностям, верованиям и границам мир, чтобы в тебя не стреляли при приближении к какой-то условной черте, проведенной по Господней земле человеческим произволом! “Древнее прошло, стало всё новое” — это было переводом Христова “Царство Мое не от мира сего”. И это не значило, что Он пришел взять нас всех отсюда туда, где “несть ни болезнь, ни печаль, ни воздыхание, но жизнь бесконечная”. Он пришел сказать нам о том, как преодолеть “мир сей”, чтобы мы почувствовали законы этого нового царства — “для иудеев соблазн, для эллинов — безумие”, а для преодолевших в себе любовью тесноту нации христиан — начало Жизни.

В Конье, старинной Иконии, где, по арабскому преданию, похоронен Платон, где Павел укрывался от преследования евреев Антиохии Писидийской, не желавших смешения с эллинами, эта мысль, остуженная было усталой Каппадокией, загорится снова. Не достучавшийся до писидийцев, он был услышан здесь, создав одну из первых общин. Отсюда по первому слову ушла за ним Фекла, как потом уйдет родная русскому сердцу не менее Николы Параскева Пятница. Может быть, есть места, в которых виднее небо, где горнее ближе и сердце отзывчивей. Въедешь в город в будни, а тотчас почувствуешь — праздник. Солнце горит в зеленом глазурованном куполе мечети, тяжелые ковры при входах полны глубокой винной тяжести и глубины цвета. Толпа у этой зеленой мечети в центре молода, празднична, кипуча, как в русские престольные праздники при любимых монастырях. Не зная, догадаешься, что место необыкновенное.

И скоро тебе со всех сторон наперебой напомнят о служившем, учившем и певшем здесь в XIII веке дервише, поэте Джалал ад-Дине Руми — “наставнике (как писал великий персидский поэт Джами) с сияющим сердцем, ведущем караван любви и опьянения, чье место выше Луны и Солнца”. Турки зовут его Мевлана, что самым приблизительным образом переводится как “мудрый владыка”. Экономный на похвалы Гегель считал его “блистательным”. Мир сейчас разделяет эту похвалу, отдавая ему лучшие издания, но по-прежнему не умея пойти за ним к “отрезвлению в Боге”, которое, по слову поэта, даётся отказом от общего мнения во имя “безрассудства и ошеломления” (“Продай свою рассудочность, приобрети замешательство!”). Путь к такому замешательству он чертил в своей поэзии:

С прилежанием и искренне шел я по пути,

выстланному молитвенными ковриками в мечети...

Но любовь зашла в мечеть и сказала:

О, великий учитель!

Сбрось оковы существования!

Что привязало тебя к молитвенному коврику?..

Ты хочешь от знания прийти к ведению?

Тогда склони голову.

Он звал мусульман и уже разошедшихся на тот час до крестовых походов, до разорения Константинополя католиков и православных не делить мир и не оскорблять Спасителя разбеганием: “Тот Бог, что явил нам путь разлученья, надеюсь, дарует и тропу соединенья”. Увы, это слышно только в самом сердце веры и ждёт человека, вероятно, только на последнем пороге. Неужели всегда на последнем и нам так и не преодолеть в себе “эллина и иудея”?

Теперь он лежит здесь в царственной золотой и пурпурной гробнице, и лежат его сыновья, его последователи, хранители его имени и дела — великие дервиши ислама. Раз в год собираются здесь продолжатели их дела, чтобы протанцевать семисотлетний иконийский танец, белую метель единства, и обнять каждого (“давайте же оставим пыль и прах и в небо взмоем!”). Этот танец змеится и кружится здесь, в арабской мысли надписей, в волшбе орнамента, по красоте которого ты догадаешься, почему ислам избегает человеческих изображений, которые “случайностью” своих черт разрушают сияющую красоту формы и формулы. Этот танец виден в тюрбанах надгробий, в хороводе светильников, которые сейчас прозрачны и немы, но в развеске которых ты видишь готовность однажды возжечься и принять участие в общем полете. А уж они стронут с места небесные звезды...

Его описал в своих константинопольских записках И. А. Бунин: “И по мере того, как всё выше и выше поднимались голоса флейт, жалобная печаль которых уже перешла в упоение этой печалью, всё быстрее неслись по залу белые кресты-вихри, всё бледнее становились лица, склонявшиеся набок... приближалось страшное сладчайшее “исчезновение в боге и вечности...”

И вспомнит Саади: “Он отдал сердце земле, хотя и кружился по свету, как ветер, который после смерти поэта разнес по вселенной благоухание цветника его сердца”.

Это о Мевлане. Но это, разве в более твердом, менее пышном, здоровом, как хлеб, слове, — об апостоле Павле, Игнатии Антиохийском, Григории Богослове, Иоанне Златоусте, о тех, кто перекладиной креста соединяет небо и землю. Снова тебе дано догадаться, что Истина одна и в конце дороги мы должны встретиться у единого престола, а не у небесного отражения земной карты, где мусульмане неуступчиво граничат с буддистами, те с иудаистами, а иудаисты с христианами. Религиозная терпимость есть только начало пути, но не весь путь, ибо в основе ее лежит недоверие к Истине или равнодушие к ней. Вместо расплывчатой терпимости должна войти в сердце любовь к постижению Единого, общее проникновение в сердце Господня замысла о мире, и “технология” этого проникновения явлена здесь всеми сторонами в горячей искренности и глубине.

*   *   *

Мы все уезжаем в чужую страну из своего времени и привозим с собой всю суету, часто оскорбляя руины празднословием и надменностью живых перед мертвыми, но возвращаемся мы всё-таки немного другими, узнавшими если не всю тайну времени, то его настоящую длительность, и тем словно коснувшись тени древа жизни, побыв на минуту в этой тени, где нет вчера и завтра, нет человеческих границ, а есть таинственное чувство сверстничества со всеми событиями мира, словно ты сам их отец, и сын, и внук и они приручены твоим сердцем и являются частью тебя и только в тебе и живут. Так что на минуту догадаешься, что всё, что случилось в мире, случилось с тобой и ради тебя и живо только в тебе. Этим чувством нельзя жить долго, но, однажды коснувшись его, уже не вернешься в оставленный день, потому что над ним будет Господня рука, короткое касание вечности, которое просветит этот день вечностью и покажет его настоящую длительность, потому что этот день стоит навсегда. И все рождения и смерти цивилизаций короче одной человеческой жизни, короче одного правильно понятого дня, которому нет конца.

Но чтобы понять это, надо отправиться в путь и пройти эти дороги, коснуться этих камней, согретых руками человека, Бога и времени. Там чувствуешь, что плоти нет и вместе всё — плоть, нет времени и вместе всё — время, там нет мужского и женского и всё — слишком мужское и женское. Там вытекают из рая Тигр и Евфрат и не заходит месяц, там крест не попирает месяц, а рождается из него или оплодотворяет его и они вместе есть вечность. И в этом нет кощунства или невежества, а есть живое чувство вечно длящейся жизни, смерти и воскресения, и конец мира — это или затмение нашего разума, не увидевшего этой колыбели вечности, для которой нас надо разбудить силой, или общее радостное понимание этого и совпадение с Богом в работе сотворчества и вечная радость, оправдывающая собой и воскрешающая всех мертвецов, кто в слепоте слишком тесного времени и слишком требовательной плоти не успевал в страдании или эгоизме увидеть этой общей колыбели мира.

Наталья Блудилина • Так называемые "Московские письма", или Достойный ответ "клеветникам России" восемнадцатого столетия (Наш современник N4 2004)

Наталья Блудилина

ТАК НАЗЫВАЕМЫЕ “МОСКОВИТСКИЕ ПИСЬМА”,

или Достойный ответ “клеветникам России”

восемнадцатого столетия

В 1735 г. у российского правительства особую озабоченность вызвало появление в печати “Московитских писем” (“Lettres Moscovites”), по поводу которых Кантемир докладывал Остерману 15 ноября 1735 г.: “Я не видел изданных до сих сатир и либелльов, сия с крайнейшею бесстыдностию и предерзостию порекает двор, министров и весь народ российский, одну высочайшую ее импер велич и принцев крови особ включая”*.

Кантемир приложил немалые усилия, чтобы найти автора “Московитских писем”, ибо они “наипаче вашего сиятельства и других господ чужестранных в российской службе касается, которых сам автор неслыханными попрекает браньями”, — пишет он Остерману 14 ноября 1735 г. Поэт был готов выступить “в защищении славы моего отечества и партикулярно в предостережении вашего сиятельства чести”**.

Кантемир пытался воспрепятствовать появлению книги в английском переводе и снова натолкнулся на противодействие свободной английской прессы, о чем сообщил в письме к государыне Анне Иоанновне 21 ноября 1735 г.: “...вольность здешнего народа так далеко простирается, что против своего собственного государя без всякой опасности повседневно печатают. И подлинно англичане свободное печатание почитают за фундамент своей вольности, а потому никакого акту парламентского до сих пор сочинить было не можно противу издателей сатир и либелльов, когда в них именно персоны не упоминаются”***.

Наконец, Кантемиру удалось установить имя возлюбленной автора****, а потом и самого сочинителя “Московитских писем” — Локателли*****, жившего в России, о чем он сообщил в письме к Остерману от 23 мая 1738 г., добавив при этом, что за Локателли установлена слежка******.

Однако попытки Кантемира начать судебное преследование автора пасквиля не увенчались успехом. В том же письме Остерману он писал, почему это оказалось невозможным: “Кроме того, вольность здешнего народа, которая на всякий день в бесстыдных пасквинатах против самого короля* и министров показывается, так велика, что никогда чрез суд в подобных делах сатисфакцию получить не можно”**. “Поэтому, — докладывал он императрице о возможности самовольного наказания Локателли, — чрез тайно посланных гораздо побить и буде ваше имп велич тот способ опробовать изволит, то я оный в действие произведу”***. Думается, что императрица все же не изволила отдать такое распоряжение своему дипломатическому представителю.

Все эти меры, которые предлагал и осуществлял Кантемир, показывают, что молодой дипломат, осмысляя суть демократических английских законов, действовал исходя из принципов абсолютистского государственного порядка, где возможно применение и грубой физической расправы.

У Кантемира была и другая возможность опровергнуть клевету “Московитских писем” публично — в печати. Императрица Анна Иоанновна предлагает дипломату составить опровержение против “той книги на французском и на английском языках”. 6 января 1736 года Кантемир доносит канцлеру Остерману, что он уже начал писать опровержение: “...сочинено будет под образом писем”. В донесении императрице от 13 февраля 1736 года дипломат предлагает придать этому сочинению вид “описания, как географического, так и политического, Российской империи, каковые имеются во всех знатных государствах под титлом “Ета презан” (“Etat present” — Существующая или энциклопедия — франц .).

Свой замысел Кантемир осуществил в Германии: совместно со своим секретарем Генрихом Гроссом он подготовил подробные примечания и возражения к немецкому изданию памфлета 1738 г., которые вышли под названием: “Так называемые “Московитские письма”, или Направленные против славной русской нации и составленные неким прибывшим с чужбины итальянцем немыслимые клеветы и тысячекратная ложь”, с указанием места издания: Франкфурт и Лейпциг. Ныне это издание является раритетом и никогда более не переиздавалось и не переводилось на русский язык.

Опровержение на гнусный пасквиль, где Россия изображалась как нация рабов, ибо весь ее варварский народ пребывает в страхе и раболепии и не имеет ни единого доброго чувства, не вызывает сомнения, состоит из двух частей: перевода на немецкий язык “Московитских писем” и подстрочных обширных примечаний к ним, развернутых в интереснейшее энциклопедическое описание России того времени. Например, на болезненный для русских вопрос о засилии иностранцев, которые, по утверждению автора пасквиля, присвоили себе власть и поработили всю русскую нацию, Кантемир приводит пример Петра Великого, который строил свое государство не по французскому образцу, но с великим умом и трудом собирал все благородное в других государствах Европы и заимствовал то, что было полезно, благостно для его собственного государства. Он подчеркивает, что истинная цель пасквилянта — натравить русскую нацию на чужеземцев и учинить бунт и кровопролитие в русском государстве.

В примечаниях же цитируется известная речь Петра I 1714 г., в которой говорится, что науки и искусства из Греции перешли в Италию и Европу, далее же найдут свое пристанище в России. На эту тему Кантемир написал в 1730—1731 гг. “Песнь” под названием “В похвалу наук”****.

Несомненно, что Кантемир был инициатором немецкого издания “Московитских писем”. Но кто был переводчиком и автором текстов примечаний? Генрих Гросс, принятый в 1736 г. на посольскую службу в канцелярию Кантемира, возможно, перевел на немецкий язык текст памфлета с французского оригинала (см. выше). Правда, некоторые исследователи предполагают, что и перевод “Московитских писем” был поручен старшему брату Генриха Гросса — Христофу Фридриху Гроссу, который до 1728 г. был профессором Императорской академии наук в Петербурге и учителем Кантемира, первым редактором и составителем “Санкт-Петербургских ведомостей”, а в 1730-х годах был домашним учителем и секретарем у вице-канцлера Остермана. Версию, что именно Х. Ф. Гросс работал над подготовкой примечаний к немецкому изданию “Писем”, доказывают архивные документы: “Списки книг и рукописей по истории и географии России, принадлежавших покойному проф. Гроссу”, хранящиеся в “Канцелярских ордерах и документах к библиотечному и кунсткамерскому журналу 1748 года”*. Благодаря хлопотам А. Кантемира из Парижа о письменном наследии Х. Ф. Гросса было: “По определению канцелярии академии наук велено письма покойного профессора Гросса, о которые господин профессор Миллер академическом собрании объявил, что оные весьма достойны к хранению при академии, по каталогу принять в библиотеку...”**. На листе приписано: “Получено сент. 21 дн. 1748 года № 1461”; а на его обороте помечено: “При сем ордере означенные книги и письма в библиотеке получены, и куда что подлежит поставлены”***. В пользу этой версии свидетельствует и лингвистический анализ текста, в котором делается попытка вывести слово “русские” (Reis-Ryssen-Russi) из древненемецкого обозначения Атиллы как “бича божья” (Rute, Reis — розга, хлыст, прут)****.

Комментатор приложил к переводу обширный исторический очерк России. При подготовке немецкого издания Кантемир просил Остермана о предоставлении ему соответственных теме материалов: об этом свидетельствуют и рукописи на темы истории и географии России в его фондах*****. Это доказывает, что Кантемир не только был инициатором издания, но и идейно управлял процессом его подготовки, возможно, редактировал тексты.

Но мне кажется несомненным, что резко сатирическое предисловие к немецкому изданию принадлежало перу Кантемира, которое в переводе мы и предлагаем вашему вниманию. Это обращение “ко всем разумным и честным читателям” весьма поучительно — достойный пример из “осьмнадцатого” столетия, как надо отвечать “клеветникам России”, которые за сто лет до появления книги маркиза де Кюстина ненавидели и боялись сильной России, и, движимые страхом, клеветали на неё и русский народ.

Так называемые

МОСКОВИТСКИЕ ПИСЬМА,

или Направленные против славной русской нации и

составленные неким прибывшим с чужбины итальянцем

немыслимые клеветы и тысячекратная ложь

Перевод с французского, снабженный подробным указателем, учинен немецким автором на благо сочинителям записок и всем друзьям-единомышленникам, которые возвращаются из чужих краев с полезными воспоминаниями.

Франкфурт и Лейпциг

Издатель Иоганн Леопольд Монтаг,

книготорговец в Регенсбурге

1738

Ко всем честным и разумным читателям

Среди тех, кто по неразумию или злобе поносил другие народы или нации в самой легкомысленной, дерзкой, коварной манере, самым бесстыдным и бессовестным, каких свет не видал, следует признать сочинителя так называемых “Московитских писем”.

В этих “Письмах” он часто упоминает, что он в прошлом — наш соотечественник, но как его зовут и чем он прежде занимался, в историческом ежегоднике 1736 года не указано. Он также сообщает, что из-за неприятностей, которые с ним случились во Франции, он покинул ее, дабы поискать счастья где-нибудь в другой стране, и при этом прозрачно намекает, что из-за любви и каких-то удивительных фантазий он стал сам не свой, и поэтому в России на него смотрели как на человека, у которого с головой не все в порядке.

Мы не можем с уверенностью ни подтвердить, ни отрицать, что какие-то подобные причины подвигнули его на бегство из Франции — в особенности то, что из-за своего поведения, если б он не решился на бегство, он якобы должен был бы жениться; впрочем, причина могла быть и другой, связанной с какими-то конфликтами. Можно также представить, что эта любовная история свела его с ума. И, говоря о его поведении и поступках, следует признать, что он не принадлежал к числу тех, кто полностью владеет своими пятью чувствами.

Во всяком случае, в голове его сидел какой-то злоботочивый червь и роились всякие замыслы. Отсюда понятно, откуда взялось его нелепое чванство. Не имея на то никаких оснований, он стремился представить себя человеком благородного происхождения и высокого ранга. Так как, к своему величайшему сожалению, он убедился, что в России его ни по одежде, ни по манерам не воспринимают как человека знатного, да и к тому же он странно двигал своей головой неправильной формы, он пережил такое смятение, что и сам перестал понимать, что он такое из себя представляет и как ему относиться к тем людям, которые не проявляют к нему достаточного почтения.

Наконец, в нем одержали верх гнев и жажда мести, и, так как у него не было ни повода, ни возможности нападать на отдельных лиц, он обрушил свою злобу на всю Россию, припомнив все, что ему стояло там поперек дороги. Отныне для него не оставалось ничего святого, возвышенного или просто хорошего, а все представлялось мелким, ничтожным, недостойным внимания; все время пытаясь самым коварным образом все обливать грязью и подвергать шельмованию ради унижения самой российской нации, он опустошил все возможные источники, исчерпал все запасы клеветы и лжи, поддаваясь при этом разнузданности своих жалких страстей — так что трудно сказать, чего здесь было больше: злобы или глупости, яда или легкомыслия, подлости или безумия.

В таком вот бурлении появилось на свет это бездушное творение, получившее название “Московитские письма”. Всему свету стало ясно, что это — безнравственнейший и безумнейший пасквиль, который когда-либо появлялся на свет; сам же сочинитель его оказался весь в тех нечистотах, в каких он хотел измазать других. Фактически, он сам разоблачил себя, показал, что он не кто иной, как зловредный пасквилянт, архилжец и клеветник, взломщик, вор, предатель — одним словом, архивисельник.

После этого и спрашивать-то нечего, может ли честь и достоинство, я не говорю уж, всей нации, а хотя бы ее самой малой части, очернить неряшливая пачкотня подобного молодчика? или — не принадлежит ли автор “Писем” к тем людям, которые способны только оболгать традиции и душевную одаренность целых народов? И, особенно, достоин ли постыднейший пасквиль подобного рода, не содержащий ни одного истинно живого слова, опубликования или же только молчаливого презрения? И может ли на осуждение такового честно живущий человек напрасно тратить слова, не уронив себя?

Русская нация отнюдь не располагается в каком-то заброшенном углу оторванной от всех остальных частей земного шара, а населяет огромные земли в Европе и Азии, которыми владеет, образуя государство. Какой она была в древнейшем времени — это, слава Богу, еще не полностью предано забвению, и память о блеске и процветании в разные периоды истории прошедших веков отнюдь не утрачена. Можно вспомнить о судьбах нации, как она сложилась в средние века, когда страна была раздроблена на множество владений. Но это ни в малейшей степени не уменьшает ее славы, ибо она преодолела это положение, обнаружив незаурядное мужество, смелость и героизм. А то, что она в новейшие времена отмечена великими и славными деяниями, дает нам право признать, что ни в коем случае не канули в забвение благородные черты ее предков, кровь которых течет в жилах их преемников, и не забыто и происхождение от древнейших и знаменитейших скифов, деяния которых обрели всемирную славу. Что произошло в России при жизни нынешнего поколения — об этом знает весь мир. И речь идет не о каких-то бабьих сплетнях, а о народах, которые получили признание за свое мужество, за то, что они одержали триумф над противником, обретя мировую славу... Они именно своей храбростью завоевали уважение и дружбу, более того, почтительное отношение со стороны владетельных особ, которые отнюдь не вслепую принимали факты и события и вносили свой Votum in Senatum Gentium*.

Мудрость россиян в государственном управлении и в военных науках, их опыт в морских делах, торговле, финансах, в создании мануфактур, в области хозяйствования в целом, их успехи в образовании повергли весь мир в изумление. Присутствие России ощутили в своей повседневной жизни различные европейские народы. Они познакомились с российской армией, и самые значительные европейские дворы стали принимать российских министров и других высокопоставленных особ. В прославленных европейских гаванях и на биржах появились русские моряки и торговые люди. И, пожалуй, уже нет такого народа в Европе, представители которого не провели бы сколько-то лет в России, наблюдая там нравы русского народа внимательно и с должным уважением, и не обнаружили там много хорошего, достойного того, чтобы научиться, и заслуживающего, чтобы перенять. И как же стало возможно, чтобы самый ничтожный и подлейший среди людей мог отважиться унижать и чернить на свой манер честь и достоинство столь достославной и благородной нации и посредством глупой болтовни и разных шуточек в духе хромого Уленшпигеля каждого русского обливать грязью.

Тот, кто собирается судить о целой нации как разумный и честный человек и дать надежные, проверенные сведения об особенностях ее души и нравов, должен обладать не только нормальным рассудком, но и незаурядной искренностью, и основательно разбираться и в людях, и во всем человеческом роде. Он обязан, соответственно, знать, как из опыта истории, так и из собственного опыта, что из себя представляли известные нации в далеком и недавнем прошлом, что они представляют из себя теперь и каковы у них надежды и перспективы.

Известно, что в силу человеческого несовершенства в каждом народе есть плохие и хорошие люди, и ни один народ не бывает по природе добродетельным или порочным, хорошо воспитанным или неотесанным, деятельным или ленивым, смелым или робким, ловким или неумелым, но, в конечном счете, почти все это перемешано, и многое хорошее или дурное зависит от хорошего или дурного воспитания или правления. Одним словом, если хотят вынести верное суждение о целом народе, то надо длительное время прожить среди этого народа, свободно общаясь с разными его группами и разными людьми, самому стать своим человеком в этой среде. И, далее, он обязан, прежде чем обрушиться с упреками на основе своих наблюдений, присматриваясь к тому или другому отдельному человеку, меньше всего основываться на наблюдениях над отбросами людскими и подонками черни, а непременно познакомиться с людьми, представляющими разные сословия общества, непременно — с людьми преклонного возраста, обладающими жизненным опытом, имеющими преимущества, вытекающие из их общественного положения. Он должен в разных случаях и обстоятельствах наблюдать действия и события, сталкиваясь при этом как с высокими, так и с низкими фактами поведения, точно взвешивать эти факты, отличая обычное и распространенное от случайного и искаженного, что по разным причинам переплетается в реальной жизни. Все это надо сравнивать, сопоставлять и приводить в порядок; обыденное и проверенное отделять от нечаянного и приблизительного. К тому же ведь в жизни многое ухудшалось или улучшалось усилиями разных правителей. Надо разобраться в том, как проявлялась забота или, напротив, пренебрежение всякими обязанностями, и это позволит расставить по местам Добро и Зло, дать оценку тому и другому, увидеть достойное и недостойное, объективно, не проявляя партийных пристрастий.

И все видят, что наш писака очень далек от честного взгляда на русскую нацию и от справедливого описания ее нравов и душевного склада и не более искусен, чем известное вьючное животное в игре на лютне. Этот тип злорадствует по поводу того, что ему так ловко удалось выместить свою злобу и вылить столько яду и желчи безнаказанно на одну из величайших и могущественных наций. Более того, он угрожает новыми пасквилями, ибо считает, что он еще недостаточно зло написал; при этом он сам собирается где-то найти убежище и готов спрятаться хоть в чертовом пекле. Ему придется примириться с какой-нибудь дырой, дабы спастись от преследования судебных властей, где никто не будет в состоянии там ex capite: Si quadrupes pauperieum fecerit*, — допросить его и доставить в Россию, чтобы принудить его к покаянию за негодное поведение. Он действует по “правилу честных воров”: Calumniare audacter, semper aliquid haeret (Клевещи смело, что-нибудь да останется).

Эти негодные “Письма” подвергались то здесь, то там конфискации и поношению; хорошо бы собрать все их экземпляры, циркулирующие по белу свету, чтобы воспрепятствовать их дальнейшему существованию, — но это удалось сделать лишь в немногих местах.

Большинство людей так устроено, что когда от них что-нибудь прячут, они это тем упорнее ищут — им все равно, ложь это или правда. А те, кто в состоянии отличить белое от черного и высказать свое “да” или “нет”, руководствуясь рассудком и чуждые какой-либо партийной односторонности, весьма немногочисленны; они, правда, в состоянии найти себе удовольствие в том, чтобы презирать и пренебрегать всем порочным. Да, есть много разумных и честных людей, которые считают недостойным для себя внимать глупой болтовне жалкого клеветника; но есть многие тысячи глупых, недалеких, легкомысленных и враждебно настроенных людей, которых можно обмануть любыми фокусами, выдумками, шарлатанством, бесчестным очернительством — в отличие от тех, кто не поддается лукавым попыткам высмеять целую нацию.

Поэтому не надо удивляться, когда в газетах сообщается, что так называемые “Московитские письма” жадно читаются — чем пасквилянту доставляется необычайное удовольствие: он узнает, что его сочинение опубликовано в таких городах, о которых он и помыслить не смел. Но он, конечно, знает, что у него есть подручные распространители и передатчики его безмерной лжи, и его вдохновляет сама мысль, что он взбудоражил всех европейцев. “Письма” сыграли особую общественную роль, будучи переведенными на многие языки. И вот этот забывший Бога и честь, позорящий целую нацию и ее правителей объявляет во всеуслышание, что он не один и действует среди толпы равных себе подонков. Он ни над чем не задумывается, и его ничто не пугает; он с дерзостью умалишенного утверждает, что все европейцы вместе и порознь поддерживают и его, и его позицию по отношению к русской нации; и при этом он действует мошеннически, бездоказательно и бессмысленно.

И эти бесстыдства распространяются по всей Европе — дураками, по отношению к которым не только право, но и долг каждого честного человека такого дурака просто отдубасить, чтобы дурак ответил за свою дурость

Поэтому мы и предпринимаем усилия эти так называемые “Московитские письма” перевести на немецкий язык и вернуть их этому писаке и его друзьям с некоторыми напоминаниями.

Многие полагают, что бессмысленный лай этого помешанного не может повредить русской нации в глазах честных людей и что порядочные люди сами разберутся, даже если мы и попытаемся замолчать этот пасквиль, — но необходимо не только этого позорного лжеца ткнуть носом в его же грязь, но и, схватив за руку всех его друзей, сообщников и помощников, с такой страстью читавших эти “Письма” и обманывавших этой тысячекратной ложью, заставить их высморкнуть нажитые ими деньги.

Не стоит тратить много усилий на то, чтобы собирать подробные сведения о разных историях, приключившихся с этим писакой в России, ибо в его “Письмах” мы находим достаточно доказательств того, как же много он врал, выворачивал наизнанку, фальшивил, отдаваясь игре своего воображения. Нет недостатка в доказательствах того, что все его сведения и рассуждения — сплошная ложь в сочетании с клеветой. И пусть читателя одурманивали собственной выдумкой или прибегая к помощи недобросовестных исторических писателей — всему миру доказательства вранья распоясавшегося клеветника были ясны.

Те, кто разбирается в истории и мировых событиях, и без нашей подсказки знают, где находится истина. Другим, однако, придется до поры до времени потерпеть, пока мы не только изложим наши истины на строго исторической основе, но и разберемся с некоторыми сомнительными источниками, к коим писака прибегал, и одновременно подробно и точно укажем на те обстоятельства и события, которые были им извращены.

Прежде всего мы хотели бы представить кратко историческое, политическое и географическое описание Российской Империи и в сжатом очерке показать читателю, как этот писака все перевирает.

Не говоря о том, что даже самые полные, новейшие, только что вышедшие из печати данные страдают неполнотой, ибо нужны средства , чтобы исследовать столь явно, день за днем, меняющееся к лучшему положение в этой необъятной монархии, — но и правду, выросшую из этих новых данных, надо сопоставить со старыми писаниями. Иначе нами из девяноста девяти книг была бы составлена сотая. Но так как нас уверяют, что русские ученые уже несколько лет назад употребили большие усилия, чтобы исполнить этот долг и обязанность перед своим отечеством, милостью и заботами великой императрицы Анны, их покровительницы истинной и богини великой и в ратном деле и в мирных трудах, то мы можем уже возжечь свою свечу от этого солнца.

Возможно, кому-то из посторонних придет в голову, что мы должны были наши воспоминания печатать не сейчас, как это почти сорок лет назад при подобных обстоятельствах сделал защитник некоего Д***, а одновременно с выходом в свет этих так называемых “Московитских писем”; а многим, склонным к поспешным умозаключениям, могло показаться, что мы не знаем, что в таких случаях предписывается славными законами нашего немецкого отечества...

Наш пасквилянт публично оболгал одну из достославных наций вопреки всяким духовным и светским законам, вопреки здравому смыслу и элементарной порядочности, вопреки очевидной правде и человеческому долгу. Своим преступным сочинением он частью обманул, частью обозлил всю Европу. Но, совершив это злодеяние, он скрылся и избежал тем самым вмешательства бдительного правосудия. Поэтому порядочные люди во всем мире вынесли ему свой приговор. Отныне он уже заклеймен как лжец, клеветник, порочный человек. И его книгу надо подвергнуть проверке на предмет corpus delictu*, чтобы и сторонники, и противники его поняли, где правда и где ложь...

Всякая ложь ослепляет своей фальшивой логикой до тех пор, пока она скрывается во мраке, когда же она выходит на свет, истина обнажается, и ложь предстает в своем грязном и позорном одеянии, ошеломляя тех, кто был одурачен, вызывая чувство стыда и раскаяния. А те, кто были рабами-подручными автора, платят за свое поведение стыдом и позором...

Любимая привычка этого писаки состоит в том, что он об одном и том же повторяет десять раз и более, он водит нас то туда, то обратно, утомляя бесполезными повторениями. Внимательный читатель и без нас заметит, что перед нами настоящий stabulum Augiae**. Наш писака выделывает в своих письмах пируэты не хуже известной рыбы каракатицы, которая выбрасывает черные струи, образуя такое скопление черного супа, что на какое-то время становится совершенно невидимой.

Возможно, местами мы обостряем перо более, чем этого требует суть дела, невольно повторяя его приемы. Мы имеем дело с человеком, который не просто по недосмотру или ошибочно проявил слабость, напав на то или иное частное лицо, но который самым подлым образом нападает на коронованных лиц и безо всякого основания порочит целую нацию. Неужели мы должны щадить этого человека, который почему-то возомнил, что народ, который он — из бабьей жажды мщения — избрал целью своих подлых нападок, должен щадить его? К тому же он и сам себя не щадит и изображает себя ничтожным и нечестным...

Если критическую остроту тона наших писаний оценивать применительно к его “заслугам”, то, по мнению большинства, наш тон достаточно мягок и излишне спокоен.

Относительно многочисленных опечаток в тексте, то мы не несем за них ответственности, ибо нам не удалось быть в том месте, где это печаталось. Между тем при перечитывании текста мы отметили все места, нуждающиеся в исправлении, и эти исправления вместе с нашими извинениями прилагаются в конце книги вкупе с указателями.

Что касается гравюры, представленной на титульном листе, то здесь наш писака изображен в истинном виде. А именно как газетный борзописец, который преподносит читателю свои жалкие историйки об убийствах или о чем-то подобном. Так, он стоит в своем потрепанном халате перед одним из ковров, повешенных на стене, и показывает на надпись, из которой следует, будто он задумал нечто с иголочки новое. А сатиры смеются над его глупостью и бесстыдством... Тот сатир, что наверху, шипит по поводу того, что он, как глупый мальчишка, вмешался в мирские дела, не соображая, что другим народам давно известно то, чего он не знает. Сатир, изображенный посередине, бичует его... А нижний сатир насмешничает над ним за позор, который он принес своим поведением собственному отечеству.

Так как мы обещали показать автора “Писем” во всей совокупности его действий, мы выполняем это обещание в предлагаемом нами “Зеркале души”. Каждый может увидеть себя в нем; тем самым и автор как бы становится таким, каким он видел себя в зеркалах, висящих в прихожих Петербурга, и если он еще не совсем утратил трезвое восприятие, имеет теперь серьезный повод для огорчения.

Notes

1

#_ftn1

2

#_ftnref1

Content

Наш Современник Журнал Журнал Наш Современник №4 (2004)

Владимир Крупин • Выбранные места из дневников 70-х годов (Наш современник N4 2004)

Михаил Чванов • "...Всего мира Надеждо и Утешение" (Наш современник N4 2004)

Иерей Олег Стеняев • "Сыны Громовы" против самарян (Наш современник N4 2004)

Вячеслав Морозов • Адмирал ФСБ. Документальный роман (окончание) (Наш современник N4 2004)

Митрополит Одесский и Измаильский Агафангел • Да поможет Господь Бог России! (Наш современник N4 2004)

Ирина Медведева, Татьяна Шишова • Башня терпимости (Наш современник N4 2004)

Валентин Курбатов • Страна святых чудес (Наш современник N4 2004)

Наталья Блудилина • Так называемые "Московские письма", или Достойный ответ "клеветникам России" восемнадцатого столетия (Наш современник N4 2004)

Notes