Наш Современник Журнал

Журнал Наш Современник №5 (2004)

Владимир Крупин • Выбранные места из дневников 70-х годов (окончание) (Наш современник N5 2004)

Владимир КРУПИН

Выбранные места

из дневников 70- х годов

1976 год

6 сентября. Три возврата, даже четыре, если учесть, что рассказы из “Юности” вернули после возврата из “Знамени”. Просьба присылать “более позитивные вещи”.

Возврат из Минкультуры. Пьесу вернули хамски (какая-то Агапова), без письма, продержав перед этим больше полугода. Но самый чувствительный возврат — из “Сибирских огней”. В задержке я же и виноват: “задержка была вызвана неординарностью Вашей повести”. Стыдно, автор, пишите ординарно, и Вам ответят в срок. Рецензия — страничка глупости. Кто-то Баландин. Зарастете вы, ребята, крапивой.

Приезжала г-жа Мета V. Essen. Из Ниихалеби. Она переводила нам в Веро. Началась расплата за финско-шведское гостеприимство — дочь выволакивает свои значки, жена бежит к соседям брать в долг, теща везёт сувенирный русский самовар.

Эта Meta — женщина несчастная. Пока я ловил такси (и ловил изрядное время — это тебе не Хельсинки), они с женой поговорили, и жена еще и всплакнула — Meta откладывает деньги и пойдет в пансионат для престарелых, жизнь ее застрахована, и дети особо не будут переживать, если смерть опередит страховку.

Как изъяснить, как сочесть наш хозяйственный бардак с нашей высокой духовностью? Все ближе мне Достоевский — не прозой — высказываниями о русских. И хотя русскую нацию я могу изучать лучше на матери, жене, себе, дочери, он обобщает.

Было за это время письмо Владимову от меня, даже больше его жене, и то сказать — довела. У нее один писатель — муж. Какой-то Крупин после одной книжки едет в Финляндию, а Жора? Больше всего меня возмутило, что мои слова в ВААПе о Владимове мне же она и выговорила. Это еще раз по морде за подвижничество. Цензура, кстати, Жору подписала.

Последний день лета угробил в издательстве на поиски рукописи Дьякова. Конечно, обалдевая от фетиша точности в Финляндии, хотелось русского разгильдяйства, но уж не так: рабочий день гробится на поиск того, что лежит под задницей директора. Никому ничего не надо. Совершенно мещанский возглас: никому ничего не надо. Спрашивали нас: почему нет забастовок в СССР? Да они круглосуточные. Лишь бы прийти вовремя на работу; а там лузгай семечки, пей чай, играй в шахматы — любое хобби оплачено.

Сейчас я на даче, за столом, можно сказать в саду. Слева лес. На стол падают березовые листья. Состояние пришвинско-аксаковское.

Позавчера приезжал и ночевал, как бы знакомился, сейчас один. Хозяева хорошие, давние знакомые Нади и мои по школе.

Это Фрязино по Северной дороге. Рядом высоковольтная линия, аж трещит — несутся по ней три фазы в миллион киловольт каждая.

Завтра ведь мне тридцать пять — половина жизни. Половина? Тут уж не сказать.

Мое свинство в том, что я ленив. Смирился с мыслью, что все равно все не успеть, что не выразить и т. д. Это свинство. Да и дневник-то как поплавок — мол, хоть что-то. Столько всего есть о чем писать, преступно не писать.

Одно оправдывает — ожидание цензуры. Не стригусь до нее, зарос как не знай кто — волосы на плечах. То-то в Финляндии все за Распутина принимали — дьяк.

Здесь хорошо. Привез крохотную иконку Надежды Карповны. Она всегда говорила, что все мое будет напечатано. Хоть бы! А вначале надо еще написать. Лес шумит, осины к осени шумят спокойнее. Нет часов, и это хорошо.

7 сентября. Ну что, Николаич, с днем рождения! Спасибо, родные мои, мама и папа, что я живу.

С утра ходил к озеру. Через брошенный на зиму лагерь.

Взялся варить праздничный суп, да и провозился до полудня. Но уж зато и суп! Приходите, родные мои, сядьте со мной, поешьте, похвалите мою стряпню.

Наутро сон: ученики, дочь, бумажные деньги, общественные туалеты.

Народ, как отдельный человек — как относишься к нему, то и покажет. Охраняете от меня, не доверяете — буду воровать. Считаете пьяницей — подноси! и т. д. Но не только как отдельный человек. Всем вместе легче быть порядочными.

День удивительный. Солнце вышло, греет. Ветерок налетает, разбросал начатый рассказ и чистые листки по траве. Падают листья. Стол засыпан хвоей сосны. Тихо. Еще ходил по лесу, выдумав причину — найти ореховую палку. Лишь бы причину, лишь бы не работать.

Ручка — подарок Гурли Линден — отказала на слове “Сталин”. Как-то продолжит эта — испытанная в повести, заездившая три рублевых стержня?

Ой, хорошо! Продлись, продлись. Пил чай, гуляя с кружкой, срывал ягоды. По радио Марио Ланца. Много ли надо крещеному человеку?

В печку нарочно поднаметываю осину, понемногу, чай все время горячий, пахнет дымом детства. Лес шумит ласково. На сенокосе мы обедали под большой елью, а недалеко березы и осины. После обеда мама тихонько укладывала меня, и помню сквозь сон этот шум — ель шумит глухо, по-доброму, плещется береза, взлепетывает осина.

Ничего никогда не выразить. Одна надежда, что хоть что-то напомнишь, а остальное довообразят.

Кстати, дневник — та же ореховая палка, лишь бы не работать. Пойду закапывать стержень. Даже о своем захоронении у него не хватало силы записать. Молодец — выложился в прозе. А на слове “Сталин” заел. Мир праху! Не робей, не такие спотыкались. Поддержим огоньком. Сжег. Закапывать не стал — пластмасса. Не сгниет. Да и, может быть, по ветру прах долетит до родной Финляндии.

8 сентября. На ночь до утра читал Пушкина. Давняя мысль: глупость это — считать “Рославлева” и “Арапа П. Великого” неоконченными. Уж Пушкину ли описывать, как Полина все же полюбит Сеникура? Или что Ибрагима полюбят, хотя вернется первый возлюбленный. А всякие варианты: Полина и Сеникур в Москве, хотят убить Наполеона, кто-то ранен, Сеникур схвачен, казнен своими, Полина в толпе и т. д. Или в “Арапе”, что возлюбленный становится разбойником, пойман Ибрагимом, помилован царем, в семье бояр черный внук et cetera?

“Рославлев” — повесть, она закончена, она о духе времени.

“Арап” — роман, тоже дописанный, он о целой эпохе и мне больше говорит, нежели, например, “Медный всадник”, “Полтава” и нежели длинный стилизованный “Петр I” Алексея Толстого. (В нем даже грубоватости неприятны, хотя понимаешь, что в жизни-то тогдашней были.)

Гулял, нашел три гриба.

Мука мученическая вставать ночью. Говорю же себе — не пей чай, не пей вечером, но так заманчиво стоит на горячей плите свежий чай. Ну и допиваюсь — ночью надо выходить. Но уж и красота была сегодня! Не холодно. Вышел, луна голову свернула набок в умилении. Поднял голову, охнул в ужасе — все небо занято несущимися самолетами. Бесшумно, быстро, бортовые огни не мигают. Через две секунды понял, что это ровно и быстро несутся вверху облака и звезды летят разом навстречу. В лесу белые осины, березы прозрачные, восковые.

Снова утром выбрел к вчерашнему кострищу. Листьев в него нападало много, есть обугленные. Видимо, падали, когда тепло стало несильным и уже не отгоняло, а снизу еще пекло.

Ходил в город за продуктами. Люди будто собираются специально, чтоб ссориться. “Все прямо такие начальники, и никто не знает, когда молоко привезут”, “Вас много, я одна”, “Иди на мое место, поработай” и т. д. Продуктов выбор убогий, а сравнить с войной и послевойной? Вал. Дм. о войне. Стахановский паек — суп с хлебом, а простой паек — суп без хлеба. Суп без жиров. Воровали репу, парили. Наказание за опоздание — выстригали жиры из рабочей карточки. И было дружно, и еще шутили. Вал. Дм. красила стабилизаторы к снарядам для “Катюш” и перекрывала конвейер. Сушились в отдельной комнате. Раз утром смотрят — краска на стабилизаторах покоробилась, надо перекрашивать, ждать, когда высохнут. Конвейер полдня стоял. Комиссия так и не выяснила, отчего. Через 30 лет одна женщина созналась Вал. Дм., что это они обрызгали водой с веника стабилизаторы. Эти полдня они спали на полу у конвейера. И — как понять? — ведь вредили в прямом смысле, шли под 58-ю, срывали поставки фронту, но силы отказывали. Потом, конечно, они этот заказ наверстали и переверстали.

Вынесут ли нынешние такое же: голод, холод, такую работу? Вряд ли, говорили мы, уже все больные, сплошь в очках. Значит, уже чего-то не досталось в наследие.

Так вот, в магазинах вроде и нет ничего. Это от сравнения в другую сторону — законное возмущение, что кто-то питается лучше, да и давали и всем питаться получше, а брюхо добра не помнит. Злость от очередей, а уничтожь их, увеличь продавцов — и товары вздорожают.

Проза — рентген. Да и только ли проза? По рукописям легко узнать человека — возраст, характер, философию. Скрывают себя подражатели кому-то. Но за это отмщение — забвение. Уж что есть, то и говори, и найдется место. “Всем надо жить, — говорит моя мама, — и умным, и безумным”.

Рентген, и только ли проза? А письма, дневники? Неприлично лезть в записи, но уж если даже иногда и пишут для публикации. Светлов стал мне противен после записи о себе — он был якобы на передовой, и боец спросил: “Товарищ майор, это вы написали “Гренаду”?” — “Да”. — “И как же это, — изумился боец, — вас пускают сюда, в смысле, под опасность, без охраны?”

Бойцу простительно. Он слышал “Гренаду” (назойливо) по радио, а автору? И почему нигде этого нет у Твардовского? “Гренада” даже в ногах у Теркина не смеет копошиться. Если б ее не внедряли насильно, кто б знал? “Гренадская волость в Испании есть” — что это за местечковость? “По небу тихо сползла погодя на бархат заката слезинка дождя” — это для безжопых курсисток. A совершенно еврейско-одесский оборот: “Прощайте, родные, прощайте, семья”?

И не тратил бы столько бумаги, но слушаю радио и вижу, как одно вбивают, другое и не звучит. А помнится!

Комары не кусаются — осень. Сидят, хоть руками их бери, не улетают. Ну ладно, пойду сяду чистить. Это каторга — пишешь рассказ и уже к половине понимаешь, что он хуже замысла, ладно, дотягиваешь. Дотянул — дерьмо. И всё по-новой. Да на машинку. А там всё проявится. Да снова.

Лазил в чужой сад есть малину. Пять дней смотрел, как она осыпается, не выдержал, залез. Чувствовал себя Мишкой Квакиным. Вот ведь не соберусь, а видно, зря, написать о настоящих тимуровцах. Эти, гайдаровские, — дачники. Всей их работы — натаскать воды, поймать козу, проехать на мотоцикле. Бабка польет гряды и пойдет продавать редиску.

Воровство Мишки Квакина — социальный протест. Где живет Квакин? На даче? Он будто бы ниоткуда. Он из бедных. И сейчас-то много ли дач, а тогда? Мышление Гайдара обеспечено дачей и благоустроенностью.

Мы в деревне не называли себя тимуровцами, а сколько мы — мальчишки и девчонки — убавляли горя. Слово “дача”-то мы и не знали! Кусок у матери утащишь и нищему отдашь. А козла ловили Танюшке, она брала по три руб. (30 коп.) за ночь с козы. Хозяйки старались утаить козла Танюшки в своем хлеву, а мы не давали утаить.

Коза называлась сталинской коровой, так как на настоящих коров был большой налог — 150 литров, а если жирность занизят, будешь и 220 носить.

И вторая ручка кончилась. Не даются что-то воспоминания, не любят ворошить прошлое, а далеко ли? Сталин, конечно, сложная фигура, но к моей родине был повернут только плохим.

Иду по тексту. Противно. Надо начинать новое. Нечего, нечего сидеть в увертюрах. Хороши хорошие увертюры, говорят женщины, но что они без финала? Прилетел дятел. У него на столбе мастерская, закрепляет шишку и долбит. Потом летит на сосну, отрывает новую, приносит. А старую выбрасывает. Грудью прижмет новую, как человек бы поступил. Это уже Пришвин описал, еще бы добавил, что дятлы умирают от сотрясения мозга. Пришвин, кстати, да даже и не кстати, а очень жаль, что мало известен как писатель-реалист, как философ, все только будто бы сидел на пеньке, а читатель на другом.

Культура в том, что надо знать, что необходимо сейчас обществу. Например восстановить полноту образа.

Ходил перед темнотой за грибами. Нашел гриб на той стороне трассы, рядом с забором. Тамошние дачники были поражены. Они ходят на другую сторону, то есть на эту. Вульгарно, конечно, переносить грибной закон на литературу, но подходит: ищем, где подальше, а сидим на том самом.

Итак, умер Мао. На 83-м году. Послано соболезнование. “Лишь бы не было войны!” Новый правитель (кто? гадать глупо: всегда возникает фигура, угодная всем группировкам и всегда впоследствии давящая всех) обычно делает жест для народа, должен угадать, что лучше сделать, чтоб войти в доверие. Пока идет дворцовая борьба за власть, ожидание чего-то от правительства проявится. Народ воспитан воинственно, но погибать никому неохота, религии инков нет нигде сейчас. Тогда что? Накормить всех — не накормишь. Что? Правило сваливать все невзгоды на ушедшего правителя в отношении Мао не может сработать сразу, если им воспользоваться быстро, оно сработает тут же против нового правителя. Но это ведь желтые. Мы не понимаем их мышления. Не гадать.

Выходил на улицу: ясное-ясное небо, и уже за яблонями луна. Опять хлещу чай, опять вставать. А если терпеть? У Наполеона, говорят, на военном совете офицеры падали от разрыва мочевого пузыря. Кто больше: Наполеон или Мао? Вопрос не так наивен, как кажется.

13 сентября. Понедельник. Приехал продолжать здесь жить. Не смог сразу сесть — ходил по лесу, пусто (о грибах), листва сыплется сильнее.

А в Москве два дня, три ночи. Удивительнее всего то, что и там работал. Слава Спасителю наших душ. Он жалеет иногда, инерция тех дней продлилась, и я сделал страниц 6—7 на машинке — “Мысли по поводу”. Название может быть пижонистое, но назвать “Кто свободен?” тоже не мог, не обрекать же заранее на непечатное.

Много телефонных разговоров. Еле отмотался от поездки в издательство. Чистые листы Владимова, сверка Кучмиды, запуск Дьякова. Я — образец бесплатного ударника коммунистического труда, с февраля не работаю, а езжу в “Современник” чаще штатных сотрудников.

Приехал сюда к обеду. Катя стояла у окна, Надя ушла на уроки.

Городские новости обычно против человека: как оставлять дочь одну — там изнасиловали, там убили, там еще страшней, поймали и сделали насильную вытяжку спинного мозга.

В школе, в субботу, провел два урока, говорил о Финляндии. Ребята рады мне, я им. Надя — учитель, муштрует их правильно, и я — учитель, но только спросить не могу, надеюсь на совесть.

Были, в субботу же, на дне рождения. У хозяев дачи, собирались учителя, директора школ и их насмешливые мужья. Сидели мало, спешили домой, Катя оставалась одна, а приходил мастер из телеателье. Посмотрел “Кабачок “Тринадцать стульев” — юмор ублюдочный, уровень критики не выше критики копеечных автоматов газировки. Уже и кордебалет, правда, пока еще “одетый”.

Утром в воскресенье ходил к Николо-Угрешскому монастырю. Загажен по-советски, там внутри ЭНИМС (Экспериментальный НИИ металлорежущих станков). Крепостные, черной стали, ворота. Внутри волкодавы. Хотел обойти кругом, где ни совался — хрен-то! Оранжереи, комбинат ДСП (древесно- стружечных или волокнистых) плит, ворота, заборы.

Леса вокруг купола колокольни, но видно уж, что и эти леса обветшали.

А ведь место для России великое. Дмитрий Донской вел войско, и день был пасмурный, всем было не по себе — презднаменование, и вдруг, перед вечером (был первый привал от Москвы), выглянуло солнце. “Новость сия угреша сердце мое”, — сказал Дмитрий Донской. Вот и Угрешский, а Никола самый русский святой. Аввакум сидел 17 недель в монастыре. “Повезли нас ночью на Угрешу к Николе в монастырь... Везли не дорогою в монастырь, болотами да грязью, чтоб люди не сведали. Держали меня у Николы в студеной палатке семнадцать недель... И царь приходил...”.

А в Николо-Перервинском монастыре сидели, дожидались приема чужеземные послы, потом шли зигзагами к коломенскому перевозу. Тут после 6 июля 1918 г. были эсеры.

Сейчас такой ужас, что не только деньги нужны реставраторам, но и мужество, некрещеные тут ничего не сделают.

Был и у Сережи в пивной. Очередь, эта змея подколодная нашей системы, была воскресной. Сережа сразу подошел здороваться, сразу сказал: “Не обещаю”. Так и “отбарабанил” всю очередь.

Все-таки грустно, и почему-то чуть-чуть болит голова. Но лечь уснуть в такую ликующую осень? Воистину страшны мысли о смерти в такие дни.

Предчувствие, хоть и нагадала мне цыганка 85 лет, не оставляет, надо успеть что-то, хоть что-то, сказать. А через силу нельзя, будет плохо: все не в нашей воле.

Ветер, и листья как ливень. Прямо шлепаются на дневник, на книги, на стол.

Иногда ощущение, что важна каждая секунда, и как прекрасно и долго они длятся, но все вместе они мелькнут — и нет.

Вечер. Тепло в кухне. И точно сбылось, как вчера мечтал — тишина, музыка, горячий чай на дымящей печке, читаю Аввакума, днем при солнце читал Пушкина, и сетка солнечной тени щекотала страницу.

Сегодня негусто. Может быть, вечером? Если рассказ не идет из головы, а уж написан, значит, не кончен. Кончен тогда, когда понимаешь, что это плохо, но уж наплевать, отвязалось.

В новом рассказе, маленькой повести, следует уяснить... что? Сам не понимаю. Много болтаю, надо писать, ленюсь. “Душа обязана трудиться”. Немного жестковато к душе отнесся мой земляк (чем горжусь) Заболоцкий. Жаль, он почти нигде не выставлял землячества, зря. И эти его ненужно опубликованные письма к Циолковскому. Но стихи удивительные.

Нет, видно, повалюсь спать.

Нет, не повалился. Быть по сему!

Думаю здесь о всех родных мне душах, ведь я счастливый человек: у меня живы отец и мать, хорошая жена, умница дочь, хоть их мало, но удивительные люди ценят меня, ведь это огромно.

Ночь. Повезло — Мирей Матье. Никогда не объяснить, что есть женский голос. Раз ночью я ехал в автобусе, сзади говорили двое. Парень засыпал, был недоволен, а она говорила. Голос был удивительный, и не попытаюсь описывать, испорчу. Выходя я оглянулся — зря: она была некрасива, но знаю, можно влюбиться и разлюбить за один голос. Душа меняет голос.

У Нади моей удивительный голос, который никто, кроме меня, не слышал, грудной, сердечный, ласковый.

Ну-с, как говорит мой новый герой, шахматы расставлены. И лег бы, но писалось. Жуткая сцена (но не жутко пока сделана) прихода мертвого тракториста, запахавшего кладбище. Каково ее писать: один, рядом лес, ночь, луны нет и т. д. Но не ложусь еще и по простой причине — впился высоко в ногу клещ. Болело. Думал, муравей укусил, гляжу — клещ. Стал тянуть, оторвалось. Еще, не идет. Разыскал плоскогубцы, ими. Еще оторвалось. Болит. Остаток виден, но не цепляется. Ах лес ты, мой лес. Что же ты? Я не забыл мамино правило говорить, входя с опушки: “Клещ, клещ, я иду в лес, ты на елку лезь”, но сейчас-то, осенью-то?

Ноль часов 34 минуты. Играет инструментальный ансамбль “Балалайка”. Балалайки там нет и в помине. “Расскажи, об чем тоскует саксофон?”

20/IХ. Приехал брат Михаил. День нерабочий, но надо и отпустить повода повести, то ли понесет куда, то ли попасется.

Михаил (неожиданно, до того говорили о Пушкине): на Урале в войну женщины кирпичи грели по очереди, заворачивали в тряпки и вешали на спину. Так и работали. В Москве: снова истеричность г-жи Владимовой. Своей ногой в чужое дерьмо. Пришел сигнал книги, в нем они нашли вырезанное место. Почему я им не сказал? Откуда я знаю? Гадость во всем — и в нашем милом издательстве, где не говорят редактору о цензуре, и в нравах, где находят виновного в совестливом. Их надо понять, но они не понимают.

Место укуса клеща все еще болит. Уже холодно. Болят зубы. Выкрошился еще один — плачу зубом за повесть. Но надо дописать, уж потом.

Слушаю радио, когда просто стряпаю или занимаюсь дровами — можно сделать выводы: засилье (исключая информацию) спорта, упрощенной музыки и оперетты. Спрос или навязывание? Пищи для ума ноль целых хрен десятых. И не слушал бы, но интересно поневоле, что с телом Мао, что с летчиком, угнавшим самолет в Японию и переданным в США.

Все время размышление — это хорошо ли, что меня заносит в потустороннее, фантастическое, мистическое, то есть вроде бы в то, чего нет сверху, но отстаиваю себя перед собой — есть в природе, это из глубины сказок, былин, из Пушкина, Гоголя, Булгакова. А вдруг никому не нужно, вдруг это легко другим, на поверхности? А кажется, мое, не хочу в шеренгу, но вдруг не моё. Спасет от рефлексии признание? А запоздает? Будет ложным? Ничего не понимаю, не знаю, надо ли, хорошо ли то, что пишу. Мне кажется... Но есть убийственное замечание: кажется, так перекрестись.

Перекрестился.

Все равно кажется, что пишу нужное. Оно необычное. Ведь не комариные укусы системе, а борьба с бардаком и за нацию. До чего дошло, чуть ли не весело: через сто лет русских не будет — евреи, желтые и черные.

Белые будут отчаянно кричать о сплочении. Но надо идти на союз, и русские поймут. Ох, будут “мясо белых братьев жарить”.

21 сентября. День сгорел. Утром Вал. Дм. привезла от Нади отчаянное письмо — одолела Владимова. Сейчас понял: в эту субботу и воскресенье не работалось от усталости, от расстройства. Ведь в пятницу только приехал. Не снимая рюкзака, к телефону. Звонок от Владимовой, и всё — свет померк. Цензура сняла два предложения, две блошки, два комариных укуса — заметно лишь посвященным, но ведь роман-то вышел, свинство выслушивать незаслуженное, свинство говорить; а жена слушает и замертво падает у телефона.

И что? Пошел во Фрязино, да дважды, да еще дозвонись, но везде позвонил, говорил не с ней, с ним, нормальный разговор, но ведь когда она орет, он же слышит — вот в чем дело.

Распутин в ФРГ, на книжной ярмарке. От Михаила новость: в Кильмези наш школьный учитель Бернгард Иосифович Брошинский — единственный еврей на весь район — уехал в Израиль. Второй знакомый еврей в Израиле. Первый — Дынин из нашего дома. Этот Бернгард давным-давно учил меня немецкому языку. Еще в юношеском дневнике есть запись: “Ходил к кл. рук., советует читать Эренбурга”. Еще тогда он затаённо плохо относился к русским, написал мне такую характеристику, что противно. Он думал навредить, а спасибо, что бы было из меня, если б сразу поступил в институт? Уехал, значит? Забавно. Кому он нужен там? Почему, когда ему из жалости наши матери носили молоко, отбирая у детей, он не лил на землю? Неужели бы какой русский в чужой земле скрывал свою тоску по родине?

Здесь бегает по участкам пёс по кличке Смерш. Голова овчарки, остальное дворняжье. Прямо не просит, но когда едят, дает понять, что он голоден. Кусок отработает — полает за забором. Подождет, не дадут ли еще, тихонько убежит. И прислуживает другим за кусок, и облаивает, как бы защищая их. Облаял меня через 10 мин. после того, как был накормлен мной. Убежал и служил другим, а я шел мимо.

Смерш, назвал же кто-то.

Тут же рядом вспомнилось, как евреи “Лит. России” пили в “стекляшке”, я выставил, да еще сам дернулся бежать, Богданов не дал. “Чьи ноги?” — спросил он. Владин, кажется, шутил над кем-то: “Его только за “смершем” посылать”.

За полночь. Так и проковырялся с деревяшками. Еще бы такое занятие, чтоб не думать. Ох, то ли в новолуние не пишется, то ли перебили события. Сто лет бы в Москву не ездил, да Надя и Катя ждут. Перебиваются кое-как эти дни. В полночь хотел выпустить ведьму свою с метлой в корыте, не пошло. Страница, не больше. От руки.

Может быть, самая смешная шутка этого лета, когда я, выпивший, сидя на берегу реки, нагло сказал, что перепишу Белова, Володя спросил: “От руки перепишешь?” А до этого Лесневский: “Какие же вы писатели, женаты один раз, пишете от руки?”.

Закончил. Слава Богу!

Отлежится и поправлю.

Уезжаю. Спасибо этому домику, этой кухоньке, печке, этому столу под березой, лесу спасибо. 12 ночей здесь. В 13.00 вышло солнце впервые за два дня. При нем и поставил точку. Снова лил кровь. Буду собираться.

А уж не чаял.

1 октября. Был вчера на отпевании Николая Рубцова. Землю, молитву, остатки свечек Володя увезет на могилу.

Были Яшины, Володя и Обатуров. Долго, устала поясница, ноги. Молодая послушница Наталья, лицо светится, бегает быстро, прислуживала о. Владимиру. Брякало цепью кадило. В правом притворе крестили, и казалось, что младенец подпевает хору, часто удачно. Но потом увидели, что крестили многих. Лицо склонялось над горящей свечкой, и если бы свечка дымила, лицо бы закоптилось. Фитиль, если смотреть сверху, ходил от края к краю, свеча, сгорая, оседала по нему.

Снова ставил свечи за отца и мать. За жену и дочь, за повесть. О. Владимир говорил хорошо. И Николай, не следовавший в жизни по стопам Христовым, указал многим путь ко Христу.

Вчера Томас. Переводчик — финн, нахрапистость западная, скорость перехода на “ты” моментальная, наглость знаний завидная, мы, русские интеллигенты, знаем кусками, нет системы. У них же стройнейшая и нерушимая. Тут просветители, тут материалисты, тут марксисты и т. д. Уверенность в знании вредит.

15-е, пятница. Прошло вчepa 14 октября, четверг, мое число.

День солнечный. Вновь по процедурам. Вчера родня соседки ночевала. Звонок также от прежней дачевладелицы — уезжает с мужем, просит бывать. Итак — курс на Абрамцево. Как бесштанный, беспаспортный: живу, где придется, а может быть, и не надо этой мечты о своей даче — где взять? А так и смириться, что по чужим углам.

Перебирал записи, готовясь к Абрамцеву, — вместо прежней гордости богатством вопрос: куда деть? Сижу задницей на богатстве, и нигде не принимают: не валюта. Столько частушек, заметок, слов — куда? Думал, приближая себя к роману-завещанию, писать рассказы и считал, что сюжетов хоть ж...й ешь. И верно, но какая всё мелюзга. Надо везде время, эпоху, а эти все очень личные, далекие от социальности. Завал, бардак в записях.

Одно только с радостью подержал в руках — рукопись повести. 21-я глава.

Грустно, что быстро перерос записи, но грустней, что вовремя не использовал, не было спроса, да и не предлагал. Так и пропадет. Не жалей, и это радость.

Нет у тебя потолка возможностей — небо над тобой, не скули, что идешь по себе, прошлому.

Надо о школе писать. Нет состояния, но назревает совесть данного обещания.

21/Х. Прошла неделя, но какая тяжелая. Кроме лечения дочери, ничего. Мысли о собственной неполноценности. Денег нет. Истерика жены. Холода. Приезд и уезд Д. Сергеева, А. Гурулева.

И еще прошло две недели до 5 ноября. Жизнь вел мерзейшую, паскуднейшую. Ни строки. Сейчас взял Молитвослов. Безденежье. Жена больна, частые ссоры. Не работается. Хотя нахватал и работы и наобещал. Не могу, от чистой бумаги тошнит.

Повесть отдал Викулову через секретаршу.

Ездил в Салтыковку: обезьянка сидит на окне, дача не понравилась, ощущение города, запах газа, близость еврейского кладбища — не будет работаться. В Абрамцево расхотелось. Возник еще один вариант — Луч, если и он не оправдается — гаси свет. Хоть три дня в неделю прошу у небес.

Руки опустились. Только по хозяйству. Только встречи. Милихин, другой Сергеев, Николаев.

Буду христарадничать в Литфонде, да билет куда-то делся. Немудрено: в моем бардаке и себя-то скоро потеряю. Дневник еле нашел. Скоро лавина записей смоет меня. А когда о школе? Землякам пообещал в краеведческий сборник. Не идет. Когда о молодых прозаиках? Письмо от Распутина. Ответ ему. Письма Злыгостеву, Перминовой. Надо еще многим. Столько нахватал обязательств, уже такая широта души — куда там. Какая-то обокранность справедливости кругом.

У Тендрякова был. “Уйду из Союза писателей, что мне в нём!”

Ну вот, сбылось — приходили хозяева дачи, нельзя, оказывается, топить печь: это не дача — садовый домик. Более чем жаль. Значит, Абрамцево. Был в прачечной — соцобязательство — шире применять взаимное доверие при сдаче-выдаче белья.

В Абрамцево. Господи, благослови. Благо слови! Это что? Повелительное наклонение Господу? Не дает язык врать.

6 ноября. Отмягчало. Соскребал наледь с крыльца, делал кормушку птицам, ходил платить за свет. (Платить за свет!) И все это время, то ли от воздуха, то ли от кончившейся хоть на время бесплодной жизни, какое-то прозрачно-взвешенное состояние. Пятый час топлю печь. Пойдет так дальше — разорюсь на дровах, вернее, на торфяных брикетах. Дымно. Планку вроде снял, ноги не разуешь.

Всё-таки поеду в Загорск. Сто причин, и главные — здоровье близких и повесть, отданная главному редактору. И книга.

Ах, нельзя было мне связывать других собой! Удел заботящихся обо всех — одиночество.

Драл огрызок зуба в поликлинике Литфонда, огрызок сломался, тянули за корни. Корчевали. Болит до сих пор. Но что за судьба — всю жизнь умирать? И это бы ладно, но за что всю жизнь чем-то болеть?

Съездил. Ни часов, ни приемника, так что окончательно сливаюсь с равнодушной ко мне природой — светлеет-темнеет.

В Загорске выпил святой воды. Поставил свечи у раки Сергия Радонежского за Надю и Катю, отца и маму, за родных и близких, за повесть и книгу. Оплавлял снизу свечи и притыкал в гнездо, и дождавшись отвердения, убирал руку.

Сейчас теплеет на даче. Уже догнал до +17. Люблю, грешник, тепло. Вскипятил воду кипятильником, тем, что верно служил нам в Финляндии. За водой не ходил, слил в кружку выморозки из чайника и вёдер.

Не хочу думать о работе. Мое от меня не уйдет. Но это может быть плохо. Надо работать ежедневно. Но разве не работа — постоянное мучение себя?

Трещит печь, стены, обои — девятый час топлю — выше 17-ти не ползет.

Тут, среди разных, в основном физических книг, вдруг три тома афанасьевских сказок. Принес в единственную теплую комнату. Иней на корешке. И вечный вопрос: честность или человечность?

7 ноября. Перебирал старые “Огоньки” в сарае. Урожай жидок, 53-го, 56-го годов. Журнал (еженедельный!) “Дружба” забавный. № 19 7 мая 58-го г. Например, о поездке Мао Цзэдуна в уезд Гуаньсянь. Мао показывают дикорастущее растение, дым от которого убивает мух и комаров. Еще: председатель Мао на поле кооператива Ляньхуа № 1. Еще: беседует с тетушкой Вэнг. “Не бывает ли случаев обвала скал?” — спросил Мао.

— Эти скалы образованы из очень прочных и твердых пород.

— Ну а через миллионы лет они могут быть размыты?”

Никто не нашелся, что ответить, но “вопрос тов. Мао сразу же заставил всех почувствовать необходимость в любом деле смотреть в далекое будущее”.

Далее: он набрал горсть листьев тяоцая и передал сборщицам. Сборщице и ее подругам “хотелось во весь голос приветствовать председателя Мао Цзэдуна, но они были так взволнованы, что ничего не могли сказать”.

Ну и т. д. Кстати, Мао делают хрустальный мавзолей.

11 ноября. Сегодня христарадничал. Написал просьбу о помощи. Вроде дадут. В ЦДЛ зашел в бюро пропаганды — удар от земляков: я не зван на декаду литературы в Киров. Ну, уважили. Было обидно слышать от сытого Ляшкевича: “Вас нет в списках”. Хрен с ём. Эх, земляки, земляки, уж который раз обносят чаркой. А едут-то кто? Ведь шапки выпрашивать едут.

Мучаюсь статьей для альманаха “Вятка”.

Верстка разбросана по столу. Повесть набрана. Спаси и сохрани!

13 ноября. Суббота. Вчера в Литфонд ездил, шпыняли из кабинета в другой; еще потопаешь за полторы сотни. Пока не дали. Надо в ЦДЛ за постановлением.

Был у художника Козлова. Мысль, овладевшая женой, купить “Хризантемы в снегу”, была реальна. Три сотни, деньги потом. Но Козлов, ох кулак! говорит: “Я проснулся, я плакал над хризантемами, меньше пятисот не возьму. Тебе как другу за четыреста и поцелуй в левую щеку”. Почему пятьсот? Не знаю.

— Почему страна березового ситца, облачный ветер, красное поле по пять тысяч, не знаю. Я — художник, мои слова ничего не стоят. Я обещал Алексееву дать повесить три картины, не дам, раздумал. Почему, не знаю. Три лазерных луча пересеклись в голове.

Долго говорили о летающих тарелках. Мы — биологический заповедник. Общаться с нами — все равно что нам с собаками. Все мы живем вечно. Разговоры будто в терцию к новой будущей работе.

Куранов все больше в сторону чистой эстетики. “Эпиграф к ночному ржанию коня”. “Эпиграф к раннему крику совы” и т. д. Учит меня жить. “У тебя безупречная партийная биография. Стань мастером, займи должность...”.

Хорошо, что издательство выветрилось. Будто и не было. Прошло сквозь, как сквозь привидение. Или я сквозь.

18/XI. Привезли позавчера картины, две насовсем (“Хризантемы” в обмен, с доплатой, на “Баню”: а три повисят: “Ночной букет”, “Шиповник в горшке на красном табурете” и “Иван-чай”.

Вчера ездил за пособием, выданным по случаю отсутствия публикаций в последнее время. Видит Бог, я в этом не виноват. Вроде бы пособие безвозвратное, не ссуда. Но хуже многого: надо ходить, собирать подписи, а кажется, смотрят так, что советуют идти работать.

Пока ждал кассиршу — а она, по закоренелой традиции совслужащих, припозднилась, — ходил в Выставочный зал на Беговой. Мастерства много, а сказать нечего. Зашел на ипподром. Пусто, дворники трибуны обметают, собирают стеклотару, а на дорожках проминают рысаков. Жокеи в полушубках, шапках, валенках, может быть, это и конюхи. Едут рядом, разговаривают (а лошади злятся), а одна, черная, с куцей гривкой, так здорово, как заводная, пробежала и два, и три больших круга, что ещё хотелось смотреть. Тележка (видно, более вульгарно трудно обозвать тачку под жокеем) неслась за лошадью так ровно и незаметно, что и я бы усидел. Сегодняшнее утро и прежнее, как уже второй месяц подряд, пасмурное. Ночью — летал. Над люблинской “стройкой века” — канавой для канализации. Также вода, в воде молодая половинка луны.

Главное же вчера то, что был на Ваганьковском. Вся Пресня перестраивается, пустыри, щебень, самосвалы. Голая изгородь, церковь далеко видна. Выскочил из троллейбуса, да еще не вдруг-то перейдешь улицу, движение страшное — несутся днем с желтыми фарами в синем дыму.

Повезло, как всегда везет мне у могил, — никого не было. А издалека казалось, что как раз у могилы толпа народа. Но это вблизи хоронили кого-то. А у Есенина пусто и, как всегда, свежие цветы. И у матери. Провожавшие ушли, оставив временный высокий памятник, из зеленых с красным, венков.

Странно думать об останках. Все-таки он вверху, над деревьями, везде.

Катя с подружками играет в ладушки под припев:

А на левом бе-ре-гу

Ставят памятник ос-лу.

А на правом бе-ре-гу

Люди молятся е-му.

24 ноября, среда.

Вчера развез верстки: рассказы в “Новый мир”, повесть в “Наш современник”. Отдал лично в руки Викулову. Сегодня немного морозно, снег и солнце.

Эту, четвертую, тетрадь я быстро прострочил за 2,5 месяца. Помогло, что брал с собой во Фрязино и половину исписал за три недели. Жалею, что не было дневников в Ялте, Харовске и Малеевке. Сколько пропало! В Харовске снега какие были, солнце, с каких немыслимых гор катались два дурака, как башку не сломали.

А Ялта? Лежал высоко — последнее солнце ноября, сзади черные горы, через них идут снега, а внизу море. Тепло. Уж о Малеевке и молчу.

Но, может быть, все и нужно было, чтоб сказалось в повести?

Всегда я так — только что скажу, тут же себе противоречу, ищу среднее. То есть вечное стремление к русскому двойному суду — людскому и Божескому.

28 ноября, воскресенье. На пятницу был сон — посажен на 25 лет. Кино в лагере. Перевожу с экранного языка вначале себе, потом остальным заключенным.

Сон на субботу того чудней. Монархический сон. Впервые видел во сне царя. “Я тебя к себе возьму”, — говорит царь. “Пригожусь”, — отвечаю я.

30 ноября. Последний день осени. Гололёд, вода.

Зачастил в ЦДЛ, скверно. Вчера партком. 2 часа болтовни. Надо непременно смотреть на это как на сбор материала, иначе гибель.

2 декабря. Утром ходил в дальний магазин за продуктами, через пути. Много товарняков, еле тащатся на сортировку. Перелез на ходу через площадку. Шел обратно — тащится тот или другой, полез снова, но женщина кинулась: “Что вы! А зарежет!!” Не успел я ответить, она объяснила причину испуга: “Если случится жертва на горке, всю службу движения прогрессивки лишат. А то еще и 13-й зарплаты”.

Вот и случай узнать цену своей жизни — сколько, интересно, сумма прогрессивки движенцев? Да плюс 13-я зарплата.

Вчера звонил Тендряков, изругал за функционерство. “Материал собираю”. — “Ты кому другому говори, материал!”.

3 декабря. Дежурил в парткоме. Собирал взносы. Насобирал за два часа 600 рублей, отнес в сберкассу. Ох, худо ходить в ЦДЛ. Люди как мебель, бирочек только нет, номеров инвентарных. Белов увидел: “Ты чего сюда ходишь, писать надо, а не сюда ходить”.

Ах, хорошо провинциалам! Обматерить столичных, обругать их, напоить, уверить в своей первичности — и домой. Безвредны провинциалы, оттого так их хвалит критика. Сидите там — вот вся ваша функция. Но они же без боя Москву отдают.

8 декабря. Чем старше человек начинает писать, тем он неуверенней; тем больше обращает внимание на технику; тем жаднее он ловится за поощрение; тем непробиваемее к критике; тем злобнее к другим при неудачах.

Да! Не записал я, ведь четвертого выступал на встрече молодых прозаиков с бюро секции прозаиков.

Последние искорки затухающего братства. Сдвинули столы. Потом явится картавость и выйдет не братство, а блядство.

З1 декабря б ез десяти полночь.

Чтоб работалось.

Нынче холодно и ветер. Сидим втроем. Две елки — живая и искусственная.

1977 год

6 января. Многое ушло мимо, не писал ни сюда, никуда. Какие итоги 76-го года?

— Ушел из штата, голодно.

— Три рассказа и два маленьких.

— Черновик маленькой повести (Фрязино).

— Возился с повестью прежней.

— Статья для “Вятки”.

— Финляндия. Распутин.

— Вологда. Переделкино.

— То есть из прозы почти ничего — листов 5. Да рецензий — 4. Да глава о школе. Да благотворительная деятельность, да функционерство. Публикаций — две “СМ”, № 1, “Сибирские огни”, № 7 и 11.

Но жил! Но чувствовал! (Хоть чувствами смешил.)

Надо в Вятку на 60-летие мамы.

30-го ездил прощаться с Абрамцевом. Натопил печь, выпил ледяной, жидкий клей напоминающей, водки, ходил к музею. И вошел внутрь. Полумрак, никого. Рукописи Гоголя. (Это они выжигают на десятки лет творческих конкурентов.) Эх, думаю, соблазнюсь! Изнутри вышла девушка. Оказалось, санитарный день, но почему было открыто — это её поразило.

Привез молодую ёлочку. В вагонах патрули с голубыми повязками.

Проводил Распутина. Он уехал сразу с двумя сигналами — “Роман-газеты” и молодогвардейским. Повесть моя ему понравилась. Читая после сверку его глазами, я видел ее рахитичность, топтание на месте, расползаемость и т. д. Он похвалил, видно, жалеючи.

10 января. Был в Кирове и Фалёнках на 60-летии мамы. Вот пример — впервые в жизни празднует день рождения. Мы всегда пытали, когда “проздравлять” (как пишет отец), но она хитрила. В старом году говорила, что еще не было, а в январе, что уже прошло в конце декабря. Так хитрить ей помогали 13 дней разницы между старым и новым стилями.

Было хорошо. Съехались все дети, и жены, и внуки, не хватало Нади и Кати. И застолье, и песни, и баня. Погода хорошая, белый снег.

Партком. Мой отчет. Спасибо Михаилу, пришел, поддержал. Но и так все хорошо. Но какое же мракобесие — еле коснулся “национальной гордости великороссов” (ссылаясь на Ленина), как взвились!

Ждала дома телеграмма из Братиславы: “Шлите фото”. Нету хорошего. В Польше так и без него идет книга. Хоть бы Миша снял. Из “Барышни-Крестьянки” просят рассказ. Также купил “Сибирские огни”, № 11, с двумя сатирическими рассказами. Это крохотки утешения.

11/I. Главное в сегодняшнем дне — Рублевский музей. И ехал не туда, а удивительно — потянуло, смеркалось, когда был в первом зале. Поэтому во втором зале краски засияли еще сильнее. Св. Николай. Вот какие мысли: неделикатно ведь в жизни, нетактично рассматривать (зырить, по-вятски) одежду, ноги, обстановку. По крайней мере воспитанным. И никогда не писались иконы для любования складками, оживками, прорисями, обратной перспективой и прочим. Утеряно чтение, забыт язык, свой язык забыт, вот (причем в этом чья-то злая воля) и любуются дураки-люди на голубоватости да розовости одежд, вот и пишут дураки-ученые докторские глупости о различии письма школ новгородских, да В.-Устюгских, да Дионисьевских, да...

Разве в этом дело? Дело в святости, в призыве к подражанию, в надежде на очищение, в избавлении от дряни. Ох, надо бы это сказать, да попонятней и поподробней.

А вечер (4 часа) украл приехавший “на часик” писатель, просивший советов и мордующий чтением глав.

Мне и не снились такие морские мили рукописей. Не километры, именно морские (в смысле водянистости), именно мили растянутости.

Устал от него. Брат заехал и тоже попался.

Глупею в толпе.

Как немного, но хорошо побыл один. Как понятен Распутин.

И мне судьба всю жизнь тянуться к таким людям и понимать, что работа заставляет тянуться к одиночеству.

Раздрай в работе, бардак на столе. Злость на себя. Ссора с женой. Ей грех упрекать меня в нечуткости. Это то же, что самой себя обвинить в непонимании. Заказали ей статью в “Лит. в школе”. И вот суют маразм Васильева, Гельмана, Кожевникова, Дворецкого. То есть статья о рабочей теме. Хорошо хоть, что еще Куваева вспомнили. А вот присягаю, что был бы жив, прошел бы в конце, в перечислении.

Всё — спать. А то нахлопался кофе с этим классиком, он-то чай пил. Он для сбережения себя, я от сна при его чтении.

Отрезвел я от опьянения любовью к себе земляков. Ох, не все-то славно в Кировской Руси!

12 января. С Залыгиным. О Хрущеве: звонит Поскребышев: “Чем занимаешься?” — “Да вот выходной, отдыхаю”. — “Ну-ну”. Забеспокоился, лечу (это Хрущев сам рассказывал). В Рублево. Пьют чаи Молотов и Сталин: “Чего прилетел?” — “Да вроде надо”. — “Чай пей”. Молотов: “А чего он даром будет пить, пусть заработает. Пусть спляшет”. Сталин: “Да, Никита, спляши”. И я сплясал! (Слушателям: Вот как бывало, не то что нынче.) “А вы читали газеты?” Хрущев: “Нет. Что подчеркнут в передовой, то читал” и т. д. О доярке с хорошим голосом. Возил по заграницам для песен, для утоления тоски по родине.

Концерт Райкина в ЦДЛ. Вот пример зубоскальства за счет зрителей, и бичует всё, и уж 50 лет бичует, а никому ни холодно, ни жарко. Но приятно, смешно. Давно был фильм “Мы с вами где-то встречались”, там точно: в зале сидят те, над кем смеется Райкин. А они с удовольствием смеются.

Грустно, что и смех у русских или после слез, или перед ними, или сквозь них. От чего это? От истории? От судьбы. Но ведь надо, чтоб хоть иногда отдыхалось.

Старый Новый год

Вот и подарок — звонок Фролова: отказ от повести в “Нашем современнике”. А что ты хотел, Вова? “Пошлите по почте”. Лег в спальной, немножко пострадал. А ведь это прогресс, это еще одну каплю раба выжать: “Пошлите по почте”. А то столько лет приезжал, как “шестерка”, в редакции и уносил под мышкой.

И капля выжата. И урок — сидел в Абрамцеве, переделывал, урезал себя. Эх, простота! Вот и урок — не возьмут, так и так не возьмут. Викулов дважды обещал прочитать (дважды!); и рукопись, и верстку не читал. Они со своим “вологодским” направлением получат себе премии за это направление, поскольку оно... да нет, это почти со зла, пусть их, хорошее дело делают, меня не принимают, трамвай ушел.

Так много во мне гадкого, низкого, подлого, так сжирает и калечит Москва, что так мне и надо.

Приезжал еще автор и еще два часа украл. Но нельзя докатиться до фразы: всё я, а что мне?

Что за идиотизм в призыве “Ни дня без строчки”. Это призыв чугунной задницы.

И вот, получив подарок от “НС”, я пошел было обмыть его к дяде Сереже. Но остановился. И долго ходил по морозу, а так как мерзко от слова “кальсоны” и не ношу их, то мерз и мстительно запрещал заходить греться. “Нечего, нечего, не останется от тебя ни племени, ни семени. Так и надо тебе, Вова. Пишешь ты еще хреново” и т. д. Разве не дурак я? Отказываясь от старого (метода, знакомств, друзей) во имя нового, я оказываюсь ни там, ни там.

Не скули и не хвались — вот и вся формула.

Москва вытравила из меня почти всё, взамен не дав почти ничего. И в Вятку не вернешься. И долго так мне на расшарагу жить?

Мне в год 60-летия революции вернули повесть. Требуют светлого. Разве высветить (и высветлить) темное не есть хорошо для отечества?

Холод, хорошо. Выгулял горечь. Заходил в четыре книжных магазина. Дураков не осталось — на прилавках одна дрянь, хорошее скупается. Может быть, и правильно, что цены повышены. На книги, в смысле.

15 января. Интересно, чего это я вдруг упрекаю Москву? А сам я? Не сам ли упрекал того, кто упрекает в своих бедах обстоятельства? А сам?

Некого винить.

23 января, воскресенье. Был в Калитниках, церкви Всех скорбящих. Поставил свечу за книгу, свечи за Надю и Катю (вот уж грех-то, так грех на мне — некрещеные), свечу за отца и мать.

Вера крепнет во мне. Я пытаюсь понять, какая Вера? В Бога? В любовь? Вера в нацию? Тут сто раз вздохнешь. В ее предназначение? За счет ее крови, ее Бога, ее любви?

Свечи горели, хор пел. На улице крещенский мороз под — 30о. “Моли Бога о нас”... Так в этот полдень пели в тысячах церквей. Моли Бога о нас. Просьба ко всем святым. А им каково? “Молите Бога о нас!”

Разные лица. Жарко. Холод по ногам. Леса внутри для ремонта. В притворе покойник ждет отпевания, лицо в венце горящих свечек.

“Молите Бога о нас”.

Перед кладбищем пруд. На нем желтые лыжники, транзистор за спиной, как вещмешок.

Рынок недалеко. Продают на таком холоде собак, щенков. Мутные голубые глаза сиамских котят за пазухой толстой бабы. Мотыль на брезенте, снизу горит свеча, красные руки продавцов. Кролики жмутся друг к дружке. Спокойные голуби.

Рыбы — моллинезии — в плексигласовом корыте с подогревом. Черные, ленивые. В туалете греются пьяные мужики. Милиционер в перчатках, выписывающий штраф желтым карандашом. Иней на деревьях. Очереди в магазине за мясом.

Свеча горит моя. Горит свеча за книгу, за повесть. За жену и дочь, за отца и маму.

Кто будет молить Бога обо мне? О терпении еще выскажусь.

“Моли Бога о книге моей, о целости ее”...

Сегодня уже пятница. 28 января. Читаю Палиевского. Прочел “Последний магнат” Фитцджеральда. Уж куда “папе Хэму” до него!

Главу о гениях Палиевского надо расклеивать в виде стенгазет во всех творческих союзах.

Погода погрустнела. Косой снег. Вверху, пока летит, вроде белый, внизу быстро разминают в грязь. Не вышло у меня описания того солнечного дня 17 января, когда сказали, что рассказы подписаны, дело за повестью. Это было как будто в городе будущего. Свободные солнечные улицы.

Мысли (упорные) о выходе из Союза писателей. Если зарежут повесть. Не больно-то и надо. Болтовня, сделки, зависть, заспинное шипенье. А хари! Нет уж, я за пивом и в очереди могу постоять, и дочь лишний раз обойдется без свежих пирожных.

Одна радость. В “Лит. России” идут три штучки. Сейчас повезу Катю в больницу, и заедем.

Надя статью закончила. В последние дни и ночи падала замертво.

31 января. Ночь, понедельник. Очертанья столицы во мгле. Сочинил же какой-то бездельник, что “бывают мечты на Земле”.

Читаю Библию.

Ездил в субботу в Голицыно.

Ночь, уже перевалило за полночь,

Февраль. Вот и январь — две рецензии, десять писем — и всё. И ожидание исполнения приговора (цензурой над книгой).

В метро оставили бомбу. Взорвалась. Жертвы. Еще два взрыва на ул. 25 Октября. Смотрел “Село Степанчиково”, подумал вдруг, что в русской литературе нет почти ситуаций подслушивания. А у французов и кого угодно, и сколько угодно, и даже на этом стержень интриг, узнавания... А ведь неприлично подслушивать. Был грех за Львом Николаевичем: подслушивал.

Сейчас не спалось.

А сны — матушка! — сны какие снятся, если записать, так точно что сумасшедшего сны.

Помню, как меня поразило, когда открылся состав слова “с ума сшедший”. Бежал по коридору школы, кого-то толкнул. Обозвали этим словом. Потом в тишине шел по тому по коридору и дошло. С ума сшедший. А ведь произносилось: сумасшедший.

Холодильник, сволочь, аккомпанировал записи. Умолк.

Денег нет. Надю зовут в директора школы. Против. Одна толковая статья дороже месяца благотворительности. Хотя и это спорно. Вечный вопрос — осчастливить сейчас кого-то конкретно (ближних) или когда-нибудь, но многих.

Может быть, главный вопрос русской литературы в том, как, оставаясь порядочным человеком, открыть глаза на зло, скрывающееся под личиной добра.

Ой, хоть бы февраль, хоть бы февраль!

2 февраля. Вчера был на партбюро. “Докладал” о молодых прозаиках и критиках Москвы. Много набрал, десятка три. А много ли на 10 млн? Много. Как говорится: уже заявивших о себе. “С надеждою гляжу на наше поколенье”, видя в нем границы между корыстью и бескорыстием.

Сорокин сказал: надо выцарапать повесть из цензуры, а там говорят: “Как это вообще было возможно — допустить повесть такую до набора?”.

Пасмурные дни. А луна уж прошла первую четверть.

Уезжаю в Голицыно, весь полуживой. Возьму и эту мочалку — дневник, хоть поскрестись изнутри, омочившись слезами.

И опять настроение испортилось. Всё от пустяков.

Гулял по голицынским проспектам, собаки лают, “родной” запах горящих торфяных брикетов из труб.

И, конечно, привело на кладбище. Мне и спрашивать не надо, где оно. Ноги каждый раз на новом месте приведут меня к крестам. Крестов мало, больше звездочек, так как много могил военных. Они же, военные, в магазинах и много на улицах.

Моя доверчивость меня губит, “раскалываюсь” мгновенно для начала знакомства, потом замыкаюсь, казнюсь. Ходил долго. Каких только проспектов не изгулял! Дети в темноте играют, все в снегу.

Здесь на еду приглашают, едят все за одним столом. Как в армии, только там водят строем.

Нет, нет пока успокоения. Где взять? Полжизни в цензуре. На рукописи, возвращенной по почте из “Нашего современника”, символическая надпись: “Поступила в поврежденном виде”.

4 февраля. Сутки не было снега, и старый уж неуловимо оттеняется. А ведь вот помню: иногда стояли солнечные бесснежные зимы и декабрьские снега по два месяца не подновлялись и всё равно были ослепительны.

Тяжко бедняжке. Тыщу раз передумал: ехать — не ехать в издательство? Не поеду. Выстою. Поеду на партсобрание.

Говорил с Солодиным (чин в цензуре). Беспросветно. К Тендрякову — глухо. Душеспасительные советы.

К кому еще? Что еще?

Денег нету совсем. Не пал я духом, доделал кое-что в “Ямщицкой повести” (сны, Анна), чтоб хоть как-то выглядела книга книгой, мужался, но когда сегодня зачеркивал страницы, сердцу стало жарко и рука дрожала. Старался зачеркивать хотя бы не крест-накрест. Не навсегда же. Бросили меня. Не захотели возиться. Сорокин, зная о решении цензуры, уехал в отпуск, Марченко от трусости говорил со мной через редактора, у директора вообще удобная позиция — “из отпуска”, “не в курсе”.

Только техреды, машинистки, производственники — вот от кого любовь и сопереживание. Корректура тоже. Художники — свиньи, за переделку шмуца слупили последнюю пятерку, а уж как хотелось хоть на пятерку уменьшить горечь, оттянуть от души тяжесть.

Выживай, Володя.

Пять дней ждал меня этот стол. Пишу заявление, чтоб хотя бы тираж увеличить, ведь нищета. Поеду завтра снова в издательство. Редактор еще, как на грех, в отпуск уходит. Одно к одному.

Вот так вот кончилась история борьбы за книгу. Уж какой борьбы — ожидания, изнурения.

Не ужас ли — желать счастия России и быть за это виноватым.

Но что же! Не всё же мрак и вихорь. Не всё. Я — живой, у меня отец и мать, верная жена, хорошая дочь. Надя вообще выстояла эти удары героически. А еще перебирание 1/10 части своих завалов радует чрезвычайно: я богат, можно запереться и долгие недели доводить до ума торопливость записей 25—30 лет. Заодно разбираясь в себе.

Ох, повзрослел я в 77-м году!

Горько, неужели судьба прижизненных изданий относится по времени на пожизненные? Отбрось предрассудки — верь.

“Печален я, со мною друга нет”. В электричке (была полная — можайская) стало плохо, даже стало мутить от головной и сердечной боли, достал Пушкина и был спасен. Читал почти на память. Да как можно умирать, если и я на этом языке пишу.

Вечер. Лежал без света. Но очнулся. Хотя бы писать письмо. Утешая, утешишься. Багрову, домой, надо еще в Братиславу.

Утром поеду в издательство. Ходил по улице. Мужик на перекрестке радостно сказал: “Я уж думал, ты не придешь”. — “Вы ошиблись, наверное”. — “Нет. Ты ведь Володя?” Все-таки он ошибся. А так бы хорошо, чтоб нет. Может быть, что ему надо было помочь? Или и он тосковал один? Да уж поздно.

Уехали муж с женой, Голицыны. Были симпатичны мне, но уехали, срок. Провожали всем кагалом. Два еврея приставали, жаждая деталей снятия повести. Пьяный, в снегу пальто, без шапки, кричал: “Я дойду до дому!”. Днем автоматные очереди, сейчас тяжелые транспортные самолеты.

Дома перечитал некоторые юношеские записи. Сколько потеряно! Уровень тех писаний по сравнению с нынешними молодыми выше. Но где тормоза? Женитьба? TV? Армия? Прошли, видно, часы интуитивных прозрений.

Распутин засмеялся и сказал Наде: “Научится писать, чтоб печатали”.

Но ведь следующая-то повесть окончательно (на эти мерки) непроходима. Запреты вынуждают меня не приспосабливаться, а отчаиваться. Отчаянная головушка — не есть призвание, она от обстоятельств. Надоело. И дневник мучаю. Прости.

Главная радость — носки от мамы. И Наде, и Кате. Сижу, а ноги будто на печке стоят. На печке я пузо грел, когда оно болело. Задерешь рубашонку и прижмешься к кирпичам. Щепочки, зернышки пристанут... В селе, в Троицком, спал на соломе. Маленьким совсем, чтоб не выпал, лежал в хомуте. Надо хомут купить.

16 февраля. Марченко все пытал, в каких отбросах (помойках) общества я ищу своих героев. Интересно, спросил я, где же он видит те оранжереи, где выращиваются герои соцреализма? Вредно для психики народа обнажать разрыв между истинной жизнью и описываемой жизнью в литературе. От этого виднее ужас настоящей.

Набрал на рецензию рукописей. Надо выжить. Последние 10 коп. отдала дочь, последний пятак — жена.

Мне сказали: добавляй взамен снятого. А что? Что ни покажу — не идет. О Сталине, о пьяницах. А что их, мало? Миллионы, и люди не худшие. А Сталин? Это ведь не эпоха, а две — от восторга до ужаса.

Но доволен и тем, что показал, пусть не думают, что нечего показать. Директор весьма надут на меня. Болтовня о следующей книге не сбудется. А я рад, хоть и страдаю всегда, но скорее переломлюсь, чем скажу комплимент заемному уму.

Ветер. Искал тропинку в лес, шел по Можайке. Без конца машины. Так и доперся до переезда, а от него потопал по шпалам. Рельсы справа (из Москвы) загажены сильнее. На левых тоже хватает: батарейки, консервы, бутылочки из-под всего плюс coca-cola. Ценные наблюдения дала мне жизнь! Так как в эти дни искал рассказ о роддоме (и не нашел, что весьма печально), то перебрал множество папок. Эти завалы — навоз, но кое-где поблескивает жемчуг. Отчаяние, что никогда не смогу сесть и разобрать. А сценариев сколько! Пьес! Инсценировок! Лезли во время прогулки стихи из времен студенчества, например:

Все меня попрекают идейным отсутствием,

Мол, рифмуешь, а дар-то провиденья мал.

Мол, забыл ты, поэт, что была революция,

Мол, бросаешь цветы не на тот пьедестал.

А я громко смеюсь и тихонько страдаю,

Дни на нитку годов не уставши низать,

Все бросаю, да что-то опять начинаю

Стихоплетством тетради конспектов марать.

17 февраля. Четверг. Проснулся и не знал, который час, слушал идиотизм “Маяка” — ублюдочные шутки уровня подошвы.

Оказалось, что утро. Ночью был снег, ходить трудно. Первыми по всем дорожкам пробежали собаки.

Вроде ходил долго, а всего полдевятого. Крохотные девочки идут в школу. Много передумал, а всё одно: не буду здесь еще срок — полсрока, и хватит. Уехала соседка, спящая чутко круглые сутки (“Вы, наверное, двигали стол. Я только уснула” и т. п.), приехал сосед — еврей. Будь они хоть кем, но уж очень примитивно устроены: стучат на машинке днем, за едой блудливо ругают порядки, взывают к гражданской совести, ночью слушают Израиль. Пишут, естественно. “Пишу пьесу о трактористке. В колхоз возвращается солдат. Он хочет уехать на стройку, но любит ее и остается в колхозе. Ведь это актуально для Нечерноземья?”.

Масленица. Пахнет блинами. Мужички соображают, я под предлогом отъезда отклонился. А причина — не на что, да и не тот народ, с кем раскуешься. Привезу машинку, терпеть больше стук слева и справа трудно. Беруши. Помню, как ждал их, но глухо в них, ватно, слышно, как кровь стучит.

Ходил немного по призраку леса. Но птицы живые, запах талости. Ревет, не умолкая, и Минка, и Можайка, и Петровка — все шоссе работают почти бессонно. У “Иверии” австрийские машины-рефрижераторы.

19/II. Пришло немного денег от “Сибирских огней”, не получил до 2-го. 2-го получу за рецензию. У Нади обкорнали статью. Писать о сложности положительных героев нельзя. Никакой сложности — они положительны на 300 процентов, и всё.

Ангина кончилась — левый бок заболел. И сердце, и легкое при кашле отдается. Припер в рюкзаке машинку. Свое не идет, так хоть деньги заработаю на рецензиях. Писание своего — стратегический заработок, а без тактических умрешь. А тактические могут тянуться вечно, отодвигая стратегические. Всё это называется, что я пишу по-русски.

Ополаскивал красным вином стакан и выплеснул на белую крышу под окном. Тут же — синица. Надо будет хлеба носить. Дома ночью измучился. Катюша так тяжело дышала, мучилась, а под утро ее мучил кашель. Мы с ней эту зиму как коромысло на плечах Нади: я выздоровел — Катя заболела. И всё — сволочь цензура.

Постучал немного. Соседи — стукачи — озадачены. Дуются. Замолкли. И я замолк.

Снег идет, и красный след, и хлеб для синиц — всё замело.

Уже ночь. Надя завтра не приедет. День тянулся, тянулся и вдруг кончился. Снег шел.

Читал “Годунова”. Как смешно — какой-то Союз писателей, съезды, собр. соч., ордена, чины, лауреатство... после того, как есть “Годунов”. Одно должно обязывать — эпоха. В ней не живет Пушкин, но и за нее спросится. А интересного что? Да то, что люди живут. И умрут. И страшно: зачем жили?

Согрел чаю и выпил с горячим вином. Может быть, простуда отпустит. Нельзя мне болеть. Поболел.

Сделал конец к рассказу. Читал. Идиотически мерзкая задумка Мейерхольда к постановке “Годунова”. Царь сидит под платком, кругом гадалки, трясуны, петух... И что это за блядство — лапать классику и “домысливать” за классиков! Спать. Чего-то грустно. Будто все хорошо — спите, отдыхайте, родные мои. Катя под утро кашляла. Детский кашель невыносим. Дети кашляют одинаково.

Дома перечитал “Последний срок” Распутина.

21-е, понедельник. Утром разгребал дорожку, думал, как будет бегать по ее зигзагам Катя. А по дороге шли мужики и громко говорят: “Вишь, этим писателям и дорожки чистят. Эй, друг, брось, пусть сами выйдут, не переломятся, жирок растрясут”.

Нет, негде взять любовь к писателям. Сами виноваты.

Рассказ настоящий, когда не видишь текста, должен рассматриваться, а значит, писаться так, что должен напоминать рассматривание картины. Только, в отличие от картины, не ухватишь целиком. Да и то, если захватит, глядишь в конец, причем читать (когда здорово) ничуть не хуже, когда знаешь результат. В картине, улавливая смысл, торопливо набираешь впечатления и, уловив, снова рассматривая, подтверждаешь смысл, ищешь доказательств. И в рассказе неважно, когда узнается, где происходит действие, как одеты герои, откуда и т. д., важно захватить действием и дать понять, ради чего заваривается каша.

Солнечное утро. Был в жалконьком перелесочке между бензинным шоссе и скользкими проспектами. Но так светло, так розово лежит солнце на оснеженных ветвях, такие перья света раскиданы, что и за это спасибо.

И снова видел, как стремительна планета — как несется она влево от взгляда, и длинные лучи солнца, как прожектора, движутся, освещая сугробы.

Жаль, что когда плохо, то воспоминания не спасают.

А чем бы не спасение — вспомнить когда-нибудь это утро. Намерзся. Сижу в теплой, солнечной комнате, лежат белые бумаги, музыка, внизу разговаривают. Стекло ночью, набелевшее, начинает темнеть.

Днем солнце. Комната, как келья, озаряется или темнеет, если солнце заслоняется облаками.

Даже в дрёме думал о рассказе. Надо думать. Вот уж верно: чем дальше, тем медленней и хуже. То есть не озарение, а мысль.

Вот и попробуй напиши: мороз и солнце. Сразу спросят, что ж не продолжаешь, что день чудесный. А уж нет проще слов.

Изжога.

Ходил по куцему Толстовскому проспекту.

3 марта. Прочел наконец “Деревушку” Фолкнера. Что и говорить! Но ведь это все (и это еще к вопросу об интернационализме) — чисто американское. Легко докатиться до возгласа: учитесь у Фолкнера! Нечему. Не было не будет таких тем у нас. Всё у него на грани (и за гранью) патологии. Не будет у меня сил и желания писать о пастухе, который жил со свиньей. А ведь и закон есть — о скотоложестве. А Юла? Это, допустим, не патология, но аномалия. А убийство? Труп в дупле и т. д.

Писатель, конечно, лихой. Сцена продажи лошадей техасцам стоит романа. Причем обманывают предупрежденных об обмане людей. И этот сынишка Эка, и М. Литтелджон. А лошадка в доме, звук рояля? Даже сам техасец, воспетый ковбой, менее интересен, чем, например, Генри и т. д. Еще я думал, что табун, загнанный в конюшню, затопчет в дальнем стойле идиота с игрушкой — деревянной коровой. Также думал, что будет сказано, что собака около трупа кидалась после выстрела Минка на него уже ослепшей. Казалось, что Генри с женой играют на техасца. Нет, хватило на другое и без них.

Вот и еще пример, что глупо кого-то с чем-то сравнивать, вот и еще подтверждение, что Фолкнер был бы и на хрен не нужен, не будь он американцем.

Интересно же — вот и весь секрет. Идея больших писателей одна — жить по-человечески, так как жизнь настолько коротка, что некогда пробовать жить по-свински, свиньей и умрешь. И эту идею большие писатели не доказывают, они рассказывают о своем времени, а если хорошо рассказано, то нет ничего лучше для идеи.

Сейчас обедали. Разговор о загранпоездках, о Литфонде, о начальстве СП, обычная болтовня хоть чем-то связанных этим Литфондом. Женщина одна напротив говорила о том, как оформлялась в ГДР для работы переводчиком. Возмущалась формальностью порядков. Вдруг ее позвали к телефону из больницы, где лежал муж, и сказали, что он час назад умер. Час назад она вернулась с лыжной прогулки. Неужели не чувствовала? Или не любила, или вымучилась болезнью? Утром продлевала срок. Что было делать? Она рыдала, женщины пошли к ней, а мужчины стояли у окна в столовой. Потом я собрал куриные косточки с тарелок (чуть не написал: и с ее тарелки в том числе, но она ела котлету) и унес эти косточки рыжей собаке Дине.

Ужасно все-таки. Никуда не денешься от жизни, потому что жизнь смертна. К ужину еще не легче. Шел от почты, встретилась сестра-хозяйка. “Вы в Дом? Скажите поварихе Вале, что в ее направлении пожар”. Ни хрена себе!

Пришлось нести новость. Звонили на станцию, нет, пожар на Луначарском, а она (Валя) на Пушкинском.

Ходил в зеваки. Заливают в четыре рукава, но, как водится, запоздало. Много мальчишек кидают снежки в огонь. Длинный, аккуратный лейтенант-пожарник в перчатках расширяет круг, сердито отталкивая мальчишек.

Зашел в гостиную — фигурное катание из Токио. Всё же утомляет. Но одно забавно: японочка, рассчитывающая место на 15-е, падающая после каждого прыжка, засыпана цветами, захлопана овацией. Сие означает национальные чувства, нами утраченные. Наши бы свою заплевали. Что из этого вытекает? То, что мы требуем от своих по высшему порядку.

Последнее на сегодня, пора и честь знать, запишу то, ужаснее чего еще не было, это верх цинизма, верх попирания всего святого, это анекдоты современности. Когда-то, лет 5 назад, услышал анекдот-загадку: “Висит груша, нельзя скушать. Что это?” Ответ: “Тетя Груша повесилась”. Уже и тогда было достаточно, чтоб предвидеть захлест омерзением. Сейчас куда страшнее. Вот пример: “На веревочке болтается, на “з” начинается?” Ответ: “Зоя Космодемьянская”. “Сам не стреляет, другим не дает?” — “Александр Матросов”. Переделка песен: “Бьется в тесной печурке Лазо”.

О газовых камерах. Жертвы полицаю: “Закрой дверь, газ выходит”.

Мылит полицай голову. Мальчик ему: “Где мой папка?” Полицай (мыля голову): “На мыльце твой папка, на мыльце” и т. д.

Выписал — вроде выблевал.

Ох и луна за окном, ох и луна! Вот еще бы написалось что-либо и навсегда бы помнил — солнце, Захарово, Большие Вязёмы, ночью в окно — луна.

Луна детства неподвижна, а эта прямо-таки убегает.

Записал эти анекдоты мерзопакостные, и было противно, но чему я удивляюсь: сейчас “писсуары” фигуристов смотрят по TV из Токио и обсуждают, и сколько же ненависти по всему отечественному! “Из Канады? Нет, это наши, это пейзанка, это лицо крестьянки от эмигранта” и т. д.

А еще мерзее выступление обер-конъюнктурши Шагинян. Сидит, глухая, растрепанная, осевшая крыса-копна, и хвалит Бабеля (говорит о съезде писателей в фильме о 34-м годе). “Жаль, мало цитируют выступление Бабеля, он очень ярко сказал. Он сказал, у нас в доме монтер избил жену. Один назвал его негодяем, другой назвал припадочным, но, товарищи, самое главное, как назвал его третий. Он назвал его контрреволюционером”.

В этом она и Бабель увидели указание, как писать о современности, сколько им радости, что новая мораль коснулась монтеров и т. д. Противно.

И снова включали запись Горького. Как бы я к нему ни относился, это хорошая цитата из него: “отнять право командовать друг другом”, правда, дал право учить друг друга, а это растяжимо.

Из Москвы вернулся один писатель. В Москве землетрясение. В Румынии — вчера говорил “Маяк” — ужасное. Такие широты еще не трясло. Много набирается — горела “Россия”, страшные слова — горела Россия, взрыв в метро. Это питательная среда слухов, что сведения о бедствиях (искусственных и даже естественных) у нас преуменьшаются; какое уж в Москве землетрясение? По нынешним нервам для паники достаточно дребезжания хрусталя в серванте.

Читал “Каменного гостя’’, что-то мешает. Что? Оказывается, музыка, еле-еле слышная, но слышная, — нет ровни Пушкину.

В сумерки грустно, особенно в час, когда зажигают свет в доме, а занавески еще не задернуты. Свет в домах кажется тусклым, потому что еще на улице немного светло, люди внутри печальны, медленно поднимают руки и что-то достают.

Ночью ходил, луна лучше, наряднее, чем вчерашняя, но тучи. Только похвалишь ее, они уж ревновать.

А близость слов “формализм” и “формалин” ужасна.

Как легко мы бросаемся определениями: трус, страшный трус. Никто еще и не проверен на смелость. Вот уж бы поглядели на смелых Малюта Скуратов и Степан Шешковский!

6 марта, воскресенье. Вчера, уже ночью, вспомнил, что пятого — смерть Сталина. С утра разговор с Поделковым — новая теория: Сталин хороший, но окружение — говно. Если бы... и т. д.

7 марта. Дикари не боялись смерти, но ведь кто-то же сочинял обряды, которые приучали не бояться, кто-то знал, что это конец.

Речь родилась, конечно, из звукоподражания. Но это вторичное, первое — слух. А он от природы. В начале буквально от природы, в разных местах по-разному.

Ухо для писателя важнее органов речи. Не язык водит перо по бумаге, а ухо и глаз. Если бы выбирать между глухотой и немотой, я бы выбрал немоту.

Когда дело движется, то жалко, что срок кончается и хочется продлить, но когда не идет... Но сейчас, если бы и шло, сам не захотел бы. Климат этих Домов творчества меняется постоянно, он от людей. Сейчас приехала начальственная усатая бочка (Диогена), сидит, громко ругает порядки (опоздав к столу, клянёт остывший чай); шутит (“Подайте порцию жареных гипотенуз”), ей подыгрывают (“А если нет, то биссектрису под маринадом”); вспоминает: “О! Вам надо писать, ведь пропадет же, это же ужасно, такая драгоценность!” — угодливо говорит “шестерка”, но усатая бочка не будет писать воспоминаний; не потому, что не сможет, уж библиотека написана, а потому что всё врет и ждет, пока умрут те, кто сможет поймать на лжи. И посему гуляет. “Живя здесь, мы продлеваем жизнь”. Не жизнь бы им укоротить, не язык — перо. А впрочем, плевать. Всегда так было. Дали бы мне 150 в месяц, никуда бы не ходил и не просил. И так-то не хожу и не прошу.

Великопостное воззвание. “Все беды современного мира в том, что никто не хочет учиться, все хотят учить. Спасение в смирении”. Этого уж не дождаться. Для себя я давно выработал, что мудрость в том, чтоб не ловиться на призрак удачи, чтоб не суетиться, не подличать, не обижать близких, не писать насильно... Ничего нового не открыть в правилах житейского поведения, столько примеров, следуй им.

Среди разновидностей писателей — от дерьма, которые пишут для денег, до тех, кто все-таки не пишет для денег, хотя и гордится, что мог бы, — есть последняя — те, кто не могут писать для денег и даже не думают, что это можно.

15/III. Вызвали одиннадцатого в РВК, поздравили со старшим лейтенантом, дали направление на две недели в училище погранвойск, и вчера ездил первый день. Посидел в бронетранспортере. Штука ненадежная. Танк лучше, но БТР плавает. Смылся по закоренелому протесту против стадности — согнали громадное количество предполагаемых командиров. Еще и потому ушел, что училище недалеко от общежития, где я жил в 1963—1964 гг. Вокруг много перестроено. Угловой дом на Осташковском, где был магазин “Хлеб”, заменен. Так же, конечно, нет цистерны с молоком, где пил, приходя со своим стаканом. Лужи, сумерки. В общежитии почти никаких изменений. Комендантша меня узнала. Поднялся на свой пятый этаж, спросил в коридоре курящих девушек: кто в этой комнате? Хотел зайти, но им, конечно, не очень-то хотелось. Может быть, неприбрано, многие в халатах, побежали за ключом, я извинился и ушел. А что в ней смотреть? Четыре койки, моя слева у окна.

А тянет к прошлому тоска. Также и летом ездил в Томилино.

Эти дни — совершенно не зависящая ни от чего тоска. Это болезнь, и скоро установлю ее периодичность, кажется, раз в два-три месяца, дней на десять.

Потихоньку готовлю сожжение рукописей, надо: хлам. Даже и не жалко, хоть какой-то, хоть куда-то шаг. При количестве пишущих кому это надо, чтоб ковырялись в бумагах отдельно взятого? Да и неприятно. Да и уничтожение подленькой тщеславинки, тут такое слово к месту.

Еще думал о народных героях. Это не герои события. Память о них благодарная, но подвиг, да еще на людях, все-таки доступен не всем, но доступен и, освященный идеей (необходимостью), понятен. Герои навсегда те, кто избран, выделен надолго, это страстотерпцы, святые. Они недоступны подражанию. Одна из величайших провокаций была в умышленном забвении святых вроде Серафима Саровского. Стыд, что живешь лучше, но хуже — вот основа совести.

Сидел и равнодушно драл рукописи. Был соблазн — сжечь. Но это плагиат: и я не Гоголь, и рукопись не “Мертвых душ”. Было б современно — сдать в макулатуру, а на полученный талон что-то купить, но это обуваться и куда-то идти. Нет, легче порвать, бросить в мусорник.

Драл, мелькали варианты, кому это надо? Какие-то возгласы на полях, зачем? Рядом лежала черепаха. Она просыпается раз в неделю и немного ползает.

17 марта. Вчера сачканул от армии. Узнал, что в издательстве денег за рецензию не выписали, делаю на двадцатое для Комитета.

Болезнь проходит. Она слагалась из многого: цензура, здоровье и состояние близких, пленум в СП, болтовня братьев-писак, непечатание, неписание (главное), может быть, погода, может быть, безденежье, было отчего. Затыкал уши. За окном непрерывное движение, в четыре-пять путей враз движутся поезда, машины ревут непрерывно, стройка века — укладка труб для нечистот — тоже добавляет звуков, надо смотреть с перспективой, в перспективе подъемный кран. Выше — грязные голуби. Один с отмороженной лапой.

18 марта. Пословица “Не радуйся, что нашел, не тужи, что потерял”. И еще есть примета, рядом: богатство идет к богатству, а у бедного отнимается последнее. Пословица утешает, но примета безутешная. В пословице дело не в удаче (случайна). Но и не в потере — не смертельно, дело в самой жизни, способной обходиться без находок и потерь, но примета также о жизни.

Если перевести потери, находки, богатство из области материальной в область духовную, то все переворачивается — пословица безысходна, примета вдохновляет. И это о жизни.

Эта запись — запись, что называется, с листа, валялся листок, избежавший дранья. И вообще надо что-то дельное записать, а прочее драть. Зуд дранья не прошел. Еще добавляет городская черная весна. “18 марта. Рукописи драны по погоде...”.

Вчера была годовщина смерти бабушки и дедушки по маме. Они умерли в один день, дедушка через три года после бабушки, 17 марта. Она в 1954-м, он в 1957-м. Он — Смышляев, она в девичестве Толмачева Александра Андреевна. Дедушку я хоронил. Было много снегу. У могилы на еловых ветках накрыли первое поминанье. Шел снег. Когда копали могилу, рубили корни, под ними череп лицом книзу. Мы, молодежь, погнали лошадь в Аргыж. Почему-то всегда потом вспоминал эту гонку, лунную ночь, и когда прочел в “Жизни Арсеньева”, что след полозьев, как слоновая кость, то вспомнил — как точно.

21 марта. И еще три дня. Читал.

Открыл в себе неискреннее — вымученность и литературность.

И еще были какие-то события и сны, которые хотелось записать. На сегодня какая-то гонка, опаздывание, обруч (хула-хуп), в который, как в обручальное кольцо, влезают он и она.

Прежнее состояние подавленности, даже что-то другое, гнетения. Схожу посмотрю число. Сейчас рано. Утро. Прежняя чернота. Вчера стрелял. Плохо я стреляю из ПМ. Видно, не офицер я по натуре, солдат, так как из солдатского оружия стреляю (из автомата, карабина) хорошо.

И число посмотрел, и кофе сварил.

25 марта. А кофе для меня — сонный порошок. Веря на слово Бальзаку, пил его — увы! в сон гонит. И вообще, все эти насилия — кофе, ноги в ледяной воде, опускания головы вниз для прилива крови и многое другое — это ненормально. Слава тебе, Господи, наши русские мужики избежали этого. Может, писание и есть дело ненормальное (в общем смысле), но кто-то выделен, и это нормально. А не выделен — терпи.

Эта армия крепко отдергивает от работы. Рецензию не могу закончить. Хотя и прочел рукопись. Читал на занятиях по тактике. Читают браво. Здравицы военных во славу партии совершенно искренние. Да, социализм для армии — спасение. Может быть, поэтому мы и сильнее других армий (ФРГ, США); все время идет сопоставление — только потому, что у нас социализм. Вчера, например, был вечер для делегатов профсъезда, гигантский концерт-самодеятельность, концерт, сейчас невозможный нигде на Западе. Для меня вообще по сердцу медом: парни из Кирово-Чепецка, одетые под “дымку”, сделали немыслимые пирамиды, выбросив лозунг: “Вятские — люди хватские!”.

Но вернемся. С армией я связан крепко. Ходил по училищу, по территории, смотрел пограничный городок, полосатые столбы многих стран, плакаты о задержаниях нарушителей. Как только не исхитряются нехорошие дяди, но везде их высвечивает луч фонарика хорошего пограничника. Художники плохи, рисунки громадны, неумелы и работают против идеи: целующий знамя будто не знамя целует, а салфеткой утирается.

На первых сборах я как-то знал людей, даже выпивал, приводил к себе (в училище Верховного Совета), сейчас не то чтобы сторонюсь, но нет сил на общение. Один (все лысеющие, но в форме, то есть от 32 до 42) раньше служил в охране, говорит, что политических зэков. Рассказывает о собаках, верхом можно ездить, о том, как совершают побеги. Статистика такова: из тысячи бежавших бежит один, из сотни ловимых приводят живым одного. “От злости убивают. Лет по 220 насчитано срока, терять им нечего”. Убил собаку дикую, попросили, съели. Ловят первых прилетных грачей, едят и т. д. Слушают эти мемуары как-то неохотно, а рассказывай он лет 10 назад? Больше поражаются другому, например, достижениям науки и техники.

Пришла вторая корректура взамен рассыпанного набора. Новое нравится. В том смысле, что не просто закрою аванс, не просто отмечусь в 77-м году, но и кое-что.

Фамилия мелькает в перечислениях в газетах, и в редакциях уверены, что живу прекрасно; не разубеждаю.

А денег нет, жизнь в кредит, февраль — последний месяц уплаты за квартиру. Как-то стыдно писать, что хожу в рванье, у жены чулок нет, штопает, стыдно писать. Иди, работай. Но не пойду. Должна быть справедливость, не ворую, так и не проживу?

Ведь только кажется, что всё известно. Как раз надо писать о том, что всем известно. Горькая фраза исследователей (для них хлебная): “об этом потому не написано, что тогда все об этом знали”. Почему у меня зарезана повесть? Почему даже отрывок защипан почти до полусмерти? Ведь все знают, что люди пьют, идет воровство, царит наживание за счет своих должностей (официанты, шоферы, медсестры, могильщики), все знают о взятках и т. д., а скажи вслух — вроде нельзя, вроде бы подрываешь устои социализма. Но если не предупреждать о жучках — изнутри сгниет.

Вчера не спалось: читал Катину “Родную речь” для 3-го класса. Теперь понимаю, почему Катя болела и просилась остаться дома: большего ужаса трудно представить — разбор “произведений” Полевого, Лидова и пр. о войне. Реваншизм, учебник для гитлерюгенда; где великая русская литература для детей? Сплошной косяк Кассилей, Михалковых... Бахревский, Паустовский, опять Кассиль — лозунги, подрывающие веру в них, продажность, идиотские вопросы в конце отрывков — и это для 3-го класса. Вот тебе и tempora, вот тебе и mores.

О дороге. Надо об изменении великой лечебной силы дороги. Дорога убивает, всё переходит в противное, если перебор. Дорога — проклятие; езжу непрерывно, ежедневно часа самое малое по три, по четыре, по пять! Метро, электрички, автобусы. Так не это имел в виду Гоголь, да, господа, не это. И в метро проехаться в радость, но ездить?! Но ежедневно?!

Дня три назад сон — много и свободно летал над природой. На сегодня — движение то ли поезда, то ли перехода по воде (рельсам?), вниз, в заросли. Ловля маленького динозавра. Боязнь его, но выходит из дверей склада мужчина, хватает ящера за хвост, кладет в портфель. Ящеру 1,5 миллиона лет.

Интересно, что когда идет действие дальше, то думаю от имени ящера: надо спасаться, но как выползти из портфеля? Как скорее по проходу? Начнут пугаться, а вдруг милиция?

Еще, дальше сон — армия, зачеты. Прием их внизу, как бы в театре природы. Я почти голый, обмывался в реке после марш-броска на БМП. Близится землетрясение. Надо рубить березы. Кто-то хватает меня, терзает: скажи, что я лучший прозаик! Не говорю. Под ногами золотой нательный крестик на цепочке. Подбираю его. Стулья, столы летят. Взгляды знакомых в детстве. Много грязи. Уже проснувшись, додумывал по инерции про волосатую лапу, которая возникла сзади меня, и почему такой ужас на лице девушки, смотрящей на меня.

2 апреля. Собрал и отвез документы на ВЛК. Решение давнее: из-за денег, стипендия. По этому случаю прошел диспансеризацию. Видел в поликлинике Тендрякова — зубы. Был он в Германии. “Говорил, пил, курил”.

Потихоньку оживаю: чищу повесть по сверке. Чего-то пока нет, нет взлета в начале, потому и вторая половина всех отшатывает.

Вернулась зима.

С армией развязался.

Верстку вновь затребовали в цензуру. Вновь режут.

4 апреля. Подписали. Мучение не кончилось, но хоть это. Цикнули, но, видно, все же пожалели — убив на 3/4, не добили.

Не хнычь, не строй страдальца.

9 апреля. Вчера был в “Современнике”, отвез доделанную рецензию, взял еще. С Курановым разговор о Сталине (не любил никого, коллекция шарфиков на даче), и разговор оттого, что шли мимо дачи Сталина в Рублево.

Русским хватило его тоста. Выпил отец родной за русских, и все в восторге. Не забыл.

15 апреля. Не записывал, не мог. Девятого пошел по улице, попал в драку. Стояла очередь у киоска, двое парней схватились за грудки. Мало ли? Но через минуту дралось человек десять. Да не просто — зверски. Стали разнимать, когда дошло до ударов по голове бутылками и камнями. Ввязался и я. Плохо помню — “тот, кто хорошо описывает битву”, стоит в стороне, но что ужасало — парни от 18 до 38 знали самые зверские приемы, били ногами, сшибали на землю, лежащего били по лицу, животу, в промежность. Меня могли убить, не просто могли, хотели. За что? За то, что разнимаю? Крови лилось. Убили бы и по фотографии бы не узнали. Вот такой кайф, говоря нынешним языком, поймал я в канун Пасхи.

В воскресенье — Андроников монастырь. Снова навещал друга, лечащегося от вина, толпы людей, идущих на кладбище. В центре Москвы пусто, солнечно.

Получил доступ к архиву Телешова. Оформил командировку от “Правды” в Кировскую и Вологодскую области.

О Возрождении. Средневековое возрождение было не на Западе — телесность, a у нас — духовность, иконы. Там все-таки впереди — известность. Как ни доказывай мне, что к Данае Бог приходит в виде золотого дождя, Даная все-таки баба в постели. Георгий Победоносец не копьем убивает — духовностью.

Еще: двухмерность школ для язычников была абстракцией. Абстрактно мыслить им не хотелось, кстати, и хорошо. Это дьявольское — заставить верить в условность, но Божеское — верить, что за условностью реальность, что условность — духовна.

Скульптура — атавизм церкви, но что-то осталось.

18 мая. “Сигнал” пришел.

И до чего хорошо издан! Сейчас вечер, Надя и Катя пошли показать “сигнал”.

Нет, негде взять великой радости. А ведь была! В руки страшно было взять — и фамилия моя, и название, но чтоб такая красота — беленькая, аккуратная. И все кругом — ну, старик! А потом, как будто, сволочь, шла за спиной, опоясала тоска.

Поехал к Наде; там пили шампанское, Надя сидела в красном платье, глаза усталые.

Сейчас не могу записывать. Может быть, завтра.

Главное в этом месяце — две ночи, полтора дня в Кильмези.

Через пять дней. И снова ничего не могу записывать — полное бессилие души. Как только мог, унижал ее и позволял унижать. Все пытался писать Распутину, он сам приехал. Премьера пьесы во МХАТе. Что-то потрясающее. Я ревел несколько раз, особенно когда началось вытье-причитание. С Валей дважды подолгу говорил. И еще завтра. Надо ехать (связан обещанием) в Архангельскую область, оттуда в Великий Устюг и обратно.

2 июня. Съездил. Лойга, Ломовотка, Удима, Красавино, В.-Устюг, Вологда.

Денег — ноль, но не зря — много грустного, но и хорошего — все всё понимают, но никто не знает, что будет.

Киргизы едут в конвойные. Много разрушенных лагерей у дороги. Без кладбищ. Закапывали с биркой на ноге. Сейчас строят в стороне от дороги.

В Устюге только ночь. Солнечно, грустно. Из прежних знакомых только газетные, какие-то запуганные, чего-то ждут (новая конституция, гимн, вывод из Политбюро Подгорного...); в Вологде у Багрова. Очерк дали на полосу.

Часы (электронные) вызывали интерес больший, чем писатель живьем. Вернулся 1-го, хотя 31-го должен был улететь, но туман, гроза.

Рукопись снова передо мной. Разложил. Стала меньше на лист. Стала лучше. Напечатана будет. Если не сейчас, то будет после смерти как срез этого времени. Взял взаймы у Распутина. Он просил взять.

Но ни дела, ни застолья, ни тоска собачья, ни дорога (самолеты в пасмурный день взлетают выше облаков на солнечную сторону), ни песни — а уж перепели! — ничего не могло даже на миг приглушить тех двух дней в Кильмези. Записывать нет сил. Для “Правды” ничего пока. Отписываюсь, да завтра выступать в СП, да в два сборника надо дать рассказы, да...

13/VI. 3накомая женщина из Джезказгана.

— У нас живут от свадьбы до смерти.

То есть по распоряжению горсовета дают на свадьбу семь килограмм мяса и на поминки — тоже семь.

Пустота в магазинах. В Кузяеве — час от Москвы — тоже пусто. Молока в четыре уже нет. Катька на одних хлопьях.

Только вот что — избавь нас от сытости. Не умираем — и спасибо. Почаще надо сравнивать. Сытость — синоним бездуховности. Кто-кто, а русские интуитивно не будут бунтовать из-за еды до последнего предела.

Книг на даче в Кузяеве мало, да это — не дача, если сравнить с Абрамцевом. Садовый домик, нет контрастов. Нашлась “Советская литература на подъеме” — о лауреатах Сталинских премий 1949 года. Кто?

Мелюзга: Бабаевский, Барто, Вишневский, Шпанов, Симонов, Ажаев, а также Коптяева, Панова, Львова и также много разных Долматовских. Хвалят их Львы Озеровы, Сурковы, Зои Кедрины, Скорины, Лужины, и сколько же у них впереди “славных” статей и книг! А уже (50—51-й) писали Овечкин, и Троепольский, и Тендряков, и Бондарев!

Ходили до карьера. Показал Кате церкви вдали, влево — недействующая, вправо — та, куда ходил и поведу Катю. Потом у пруда смотрели за мальчишкой-рыбаком и попросили половить, у него две удочки. Катя ловко ловила, и я не отставал, но сорвалась большая рыбка. А еще — Кате нечаянно дернули леску и крючком рвануло кожу на пальце. Вернулись и сидим в сухоте. Нарочно жду, пока Катя попросит есть. Она читает Чуковского “От 2 до 5”. “Терпи, коза, а то мамой будешь”, “Меня по-деревянному обозвали сучкой” и т. д. Нездоровое любопытство к родам: “Лапка из уха лезет” и т. д., сейчас вижу, что книга насквозь сделанная, дачная, дети с няньками, после детей записывают. Ляля Увейберг изрекла, а во втором издании ее авторство восстановлено. Дети — Велики, Фелики, Алики, Саррочки Брахман, Левики, Коти, Кити, Шюсии и опять Левики, Тиночки (написание авторское) — до того умные, что в насмешку Орлова, дочь уборщицы, для контраста говорит, что в заколдованном царстве сто лет не убирали: “Ну и пылища же там была!” Все, глядишь, умнее. Восторги Корнея, что считают муравья буржуем и т. д. И нахождение в этом нового, великого. Но это что? Выписываю. Речь о том, что дети (ссылка на внука, на Робинсона) не любят страшное, переделывают сказки. Это да, но вывод: “Словом, если Лев Толстой изобразил в своей сказке наряду с веселыми эпизодами грустные, четырехлетний ребенок поправит Толстого, вытравит из его сказки печальное, устранит те места, где говорится о неудачах героев, и оставит одни только удачи и радости”.

Как же не любят нас, как же хотят хоть чем-то, как-то укусить! И тут же рядом такие вещи, что трудно удержаться, чтоб не назвать фашизмом. После рассказа о страданиях Иисуса Христа, о том, что “прибили боженьку (прости, Господи, что переписываю этот сволочизм), прибили гвоздями к кресту, а боженька, несмотря на гвозди, воскрес и вознесся.

— Надо было винтиками, — посочувствовал внук”.

Даже не знаю, как назвать.

Противно дальше листать. Пошлость, злоба на русских.

“— Пушкина на дуэли убили...

— А где же был милиционер?”

Да, еще и доказательство близости детского языка и народного — русского, разумеется. Ох, евреи, евреи, как же хочется вам нас осчастливить, сделать нам “райские коммуны”, по звонку спать укладывать, да еще и объяснить, что (последняя цитата, противно) “многие создаваемые мальчиками слова ничем не отличаются от тех, какие создавались в разное время писателями, величайшими мастерами русской речи”. Дальше примеры, знаки равенства между “намакаронился” и “стушеваться”, “замолоточить” и “магдалиниться”.

Так вот, Лев Николаевич, Федор Михайлович, плохого не пишите, дети вас выправят, они ничем от вас не отличаются. Это им (детям и гениям) “внушено народом”.

Хорошо, что Катя, полистав, отложила. “У Юры в носу понос” — мерзость какая. Но это Катя. У нее поставленный голос. В 1957—1959 гг. я был в годах. А смеялся. Чем большую опасность для России от евреев видит какой-то писатель, тем быстрее, тем дружнее евреи его хвалят, истолковывают, обкладывают пыльным войлоком.

Дочка села тоже за дневник. А ведь и у меня в ее годы был дневник. Как-то бесчувственно воспринял я гибель юношеского архива. Отец сдал в макулатуру (в номенклатуру, выразился он).

— Ты всё пишешь, а я уже всё, — говорит Катя.

Наконец-то запросила есть. Открыли рыбу сайру, которая для завтрака.

14/VI. Стоит пасмурное утро. Катя читает, просится на пруд.

Болит мое горло. Не могу сесть за работу. То ли ночь бессонная (самолеты, боязнь за дыхание Кати, поезда), то ли горло, сердце, то ли утренняя запись, но лежал и не спал, и спал, дремля. Будто бы привел Катю в храм.

Вот, Господи, привел дочь. Спаси и сохрани.

Но сказал: не крещена.

Не ты ли, Господи, говорил: не обряд важен, а Дух, и не входит ли Дух в душу? И не видишь ли, что много некрещеных? И с высокой душой, готовой принять Тебя без Крещения.

Ближе к вечеру. Ходили до обеда к церкви, устали. Вернулись, готовить обед. Обедали. Я снова лежал. Нехорошо записывать свое состояние, зачем? Дочь тянет купаться, остерегусь. Остались без молока.

15 июня. Самое страшное, бывшее за эти два дня, — это военный самолет. Мы шли из Карпова, и вдруг я обернулся на Катю — огромная тяжелая тень неслась на нее. “Катя!” И этот ужас, железный вой, свист настиг тут же. Так низко промчался самолет, так был завален набок в развороте, так дымил, что и Кате и мне показалось — врежется. Стая воронов взлетела, и когда грохот затих, было слышно, как они кричат и падают замертво. И еще: когда мы хотели идти уже от дачи на пруд, этот самолет, со своим длинным носом стервятника, со своим воем, лязгом и дымом, пронесся обратно. Катя, видно, тоже записывает про самолет, спросила: “На какой высоте летел?”

Говорили о том, что солнце остынет. Катя рассказала анекдот: внук сказал: “Бабушка, солнце погаснет через 20 миллиардов лет”. — “Через сколько?” — “20 миллиардов!” — “Ох, а я напугалась, я думала, что через 20 миллионов”.

Все равно жалко: неужели это небо будет черным? И пустыни на Луне будут в темноте. И не будет зеленых деревьев? Жалко. Ведь кажется ребенку, что он не умрет, а приходит время — и он старик.

16 июня. Уж сколько раз я был на подступах к роману-завещанию. И надо, и нечего. Этот год — год первых его страниц. С Богом!

3 июля. Лето. Выехали первого июля. Вчера, в субботу, были в Керчи, оттуда через переправу и дальше, сюда, в Кучугуры. Перед отъездом за час звонил Козлов и просил приехать. Я вызвал ему “Скорую помощь” и еще врача из Худфонда. И Надя поехала к нему после нас. Сегодня был в Темрюке, звонил — Козлов умер.

Вот так все обрушилось.

Нет ничего. Вчера ночью на море, и луна “огромней в сто раз”. Катя плакала — тоскливо, сегодня втягивается, появились подружки, о письме в Москву приходится напоминать. Это ладно.

Не в радость ничего.

Козлов умер. Сунулся думать: ведь надо писать о нем, не смогу. Я так все заторможенно принимаю и тут после звонка еще смотрел на Темрюк: ведь впервые в нем, еще по инерции вежливости, сказал о забавном названии магазина “Рацион”, еще думал, нельзя же всего записывать о городе, что даже Лермонтов зря написал: “Тамань — самый скверный” и т. д., но это Лермонтов, и не Тамань скверная, а то, что в ней героя обокрали и чуть не утопили. И вот Темрюк, который недалеко от Тамани... такая глупость моталась, и вдруг заметил, что стал замечать плохое и беду. Я всегда замечаю вперед слезы, чем смех, но тут новое место и понимание того, что оно кому-то родина. Старик с палочкой в плаще на такой жаре, просит, через полчаса он берет пива, и какая-то сволочь с пузом в майке говорит на это: “Все по-русски”.

Все по-советски, поправляю я. Козлов умер. У нас его одна, две, пять картин — две наши, три просто.

Собака ощенилась под помостом автовокзала, палкой выгребают щенков и увозят охранять дома.

Здесь Мальва — злющая плюгавая сучка, как только доедает кусок московской колбасы, лает тут же на тебя же еще злобнее. Это так, так — лают на трусов.

Почему я не записал о последнем разговоре с Козловым? Он кашлял страшно, принимал какое-то венгерское лекарство, весь в лекарствах кругом, замученная сестра, что-то требующий сын, разговоры о кооперативе, Вятке (родители из-под Котельнича); но, главное, говорили о картинах. Как его подстрекали на разные темы, то пугая, то занося хвосты, то покупая. Когда прошли фильмы о нем — зарубежные и наши — и выставки последнего времени, и поправился денежно — сколько насылалось в “бескорыстные жены”. Какие Эсфири и Юдифи!

На ту пятницу (на день отъезда) снилось плохое. Крысы.

Ехали с Катей больше суток в поезде. До одури наигрались в карты, и всё был в дураках. В Крыму много маков в степи. Здесь и того лучше — красные маки во ржи. Это не васильки, но одно другого стоит. Играют так же до одури в “козла”. Пьют на такой жаре, конечно, водку, поют тоже на жаре: “Ой, мороз, мороз”. Поют плохо, но обязательно какая-либо женщина выносит высоко и чисто.

Окно не открой — мухи, духота страшная. Круглосуточно злобно лает Мальва, также круглосуточно трещат мопеды пацанов. Колорадский жук на зелени.

Еще говорили с Козловым о национальном, о том, что:

— Надо писать по-русски, видеть русские мучения. Это единственная борьба.

— Видеть красоту и говорить о ней.

— Нас не считают за людей, нас ненавидят даже за то, на что натравливают: за пьянство (а спаивают), за творчество (а объясняют и сосут его, как клещи); горе — горе.

И все это здесь, на земле, полной памяти о войне и наводнении, где мать и отец запечатали ребенка в целлофановый пакет. Ребенок спасся.

Проснулся от грозы, засыпал под зарницы. Письмо Наде, ощущение, что надо быть не здесь.

Книга моя, подаренная зимой, среди учебников девятиклассницы Светы. Меж геометрией и органической химией. Света порывалась говорить о книге, но стеснялась, а стесняться перестала — и говорить вроде не о чем. Я к чему? А! библиотечки таких домов, изб, квартир от случайности книг в магазинах, был днем — и дряни же навалом, защиты садов от того-то и сего-то, на одну филоксеру изведено изданий больше, чем на Лермонтова. Купил о Темрюке и Краснодарщине. Были тут все, а книг их нет.

И вот в этом доме увидел книгу Лордкипанидзе. Позабавила вклейка в конце: “Автор просит до прочтения книги (в части тиража) внести следующие исправления” — и следуют исправления. Вишь как, позавидовал я.

Прочел “Горийскую повесть”, из-за того, что в конце почти с изумлением прочел: “И мог ли подумать тогда этот странствующий по большой стране человек, что пройдет сорок лет и о поэме, рожденной в это давнее весеннее утро, бывший школьник из Гори напишет (далее курсив. — В. К. ):

“Эта штука сильнее, чем “Фауст” Гёте. (Любовь побеждает Смерть)”.

Странник, как догадалась публика, Горький Максим, а школьник из Гори — Иосиф Сталин. Его слова.

Повесть примитивна, в основе (это сказано в сноске) — “подлинный исторический эпизод”.

Горький, трактует Лордкипанидзе, “обходил людей, которые, подобно скотине, пристрастились к своему стойлу, даже головы не поднимут, чтобы на небо взглянуть, чтобы хоть чем-нибудь отличиться от четвероногих. Скучно с такими. И он ушел от этой скуки ” (от русских. — В. К. ). А здесь, в Грузии, — хорошо. “И женщину любишь так, будто никто до тебя ее не любил”. Тут “словно присутствуешь при сотворении мира, стоишь рядом с Богом”. Бог в тексте с маленькой буквы. Ну это — не вина грузин, у нас в любой “Мурзилке” Бог с маленькой. А вот школьник Петя Крючкин помог пенсионерке Сильвии Поникян выгулять сучку Жучку на сквере им. Павлика Морозова, так тут много с большой буквы. Имена собственные. Вернемся. Далее: Горького восхищает великое (грузинское) содружество природы и человека. “Многобалконная страна”, — вспомнились ему слова русского поэта, некогда высланного в Грузию”. Так как естественно, что для грузин любой русский есть дурак, то и Горький задает идиотский вопрос: для чего же балконы?

— Так, сядешь иногда, на мир поглядишь, — отвечает писателю аробщик.

Далее: “Путнику понравился ответ. Да, такая природа приучает к созерцанию”. Бедные северные леса, вы-то к чему приучаете? Вот не приучаете ни к чему, вот вас и выхлестывают, и увозят в “многобалконные страны”.

Далее следует сцена казни, ведут школьников, один “в ладно сшитых сапогах”, “живой, как ртуть”, забрался выше всех и видит, как идет процессия. Первым — палач в красной рубахе, в лакированных сапогах гармошкой. Колется гвоздь в сапоге. “Палач свирепо оглядывался на молчаливо бредущих осужденных, словно это они шили ему сапоги”.

После казни человек в широкополой шляпе... тяжелой шершавой ладонью погладил его (мальчика) по голове и заглянул в глаза. И он увидел: детство мальчика (Сталину — 13 лет) кончилось.

Итак, нас не любят, тысяча доказательств. Но то, чтоб любили даже тирана только за национальную принадлежность?

Всякие сионисты ладно, но грузины-то?

Живем (материально) хуже всех. И все (прибалты, кавказцы, азиаты et cetera) это понимают, и все равно! Гордость историей, забытой у нас, а уж столько великого у нас! У них-то что? “Мы разрушили Рим, мы глядели на мир через бойницы глаз”?

Можно понять необходимость: “Карфаген должен быть разрушен”, — но славить варварство?!

Вот на такие мысли навела меня Цебуня Лордкипанидзе, маленькая грузинская девочка, отец которой воевал под Керчью.

Вечером, уже поздно, купались. Ходили смотреть, как светится море, но еще рано. Катя по случаю насморка не купалась. Обиделась на подружек, что купались, а ей нельзя. Вот случай сказать ей, что нужно требовать жертвенности только от себя.

Сегодня шел по тексту, и вроде овчинка стоит выделки. Новая форма для меня: вогнать много времени в маленькую повесть. Мысли — ребенок, который рождается жить, и ему совсем неизвестно, что накручено до его рождения.

Литература — патентное бюро. Чтоб не изобрести известное, надо хорошо знать предыдущее.

Читал, перечитывал, естественно, “Первую любовь” Тургенева. Оттого, что знал предмет любви Зинаиды, многое пропускал. Молодец — нагнал много, и все работают и видны, не веришь только Лужину и этой булавке в ладони. А все равно остается только то, что сын и отец любили одну.

Также перебор в ударе хлыста по Зинаидиной руке. А все ж не Иветта, все русская трагедия вслед за кратким счастьем.

6 июля. Море огромное, но все-таки противная мысль, что не океан, а Азовское. Здесь БАМом зовут Берег Азовского Моря. А я боюсь далеко заплывать. Хотя вчера осилил, доплыл до второго меляка. Меляк, так зовут вторую мель, достижим все-таки не для всех.

Ходили рыбачить. Да куда! Волны. До затонувшего корабля, с которого ловят, не доплыть, а с берега тянули одну траву. Ходили почти четыре часа. Возвращались мимо большого тока. Фонари светят, и пахнет теплым пыльным зерном. Запах юности — запах теплого ржаного зерна. Ох, испечь бы из первой муки хлеб! Да где там! Тут и в магазине один белый. Вот и пойми. А в детстве я думал, что белый хлеб — это серый. Помню, мы шли купаться и говорили о хлебе. И один мальчишка рассказывал, что он ел белый ситный хлеб. Помню то ощущение зависти и голода. “Ну да! — сказал я. — Ел, наверно, какой-нибудь сизо-буро-малиновый с продрисью, a врешь — белый”. “А ты сам-то ел?” — спросил он. “Еще поем”, — успокоил я.

Вот и сбылось. И ржаного хочется, один белый. Хороший, мягкий, легкий.

Буду спать. Слава Иисусу, поделал сегодня немного.

7 июля. Седьмое; два месяца до 36 лет. Проснулся от ветра. Хлопало окно. Всю ночь лаяли собаки, утром сильнее, радио, орали петухи. Крякали утки, лилась из шланга вода. Снилась всякая дрянь — энтузиазм поливальщиков, министерский паек: “Водка колбасная” — стояло на этикетке.

Попалась здесь книга Пантелеева, я сам дал ее Кате, и она смеялась — мальчик хочет быть налетчиком, бандитом. А “Республика ШКИД”? А кино? И ВикНикСор, сыгранный Юрским? Но Виктор Николаевич Сорокин был русским, и ума у него было побольше, чем у Пантелеева, да Пантелеев-то ему и подгадил, и Макаренко поспешил убрать конкурента.

Но не об этом. Тут треть книги — восторги по поводу Маршака. Абсолютно плевать на эту невзрачнейшую личность. Жадный, капризный, неряшливый — так следует из воспоминаний. Трус — боится звонков, закладывает вместе с другими Заболоцкого, чтоб не садиться самим. (Сейчас вышли воспоминания о Заболоцком, так все эти Каверины и обериуты стали его лучшими друзьями, но это а parte.)

И вот этот сыплющий пеплом, боящийся воды, озабоченный выводом в люди всей родни человек (Ильин, Е. Ильина — брат и сестра, также брат Катаева, уж очень-таки талантливые семьи), озабоченный чисто по-еврейски рекламой, он сам по себе просто противен, даже мерзок, но неутомим. Вот сколько он наплодил, он столько наплодил, что до сих пор детская литература у нас полностью жидовская. Это страшно, тем страшно, что детей пичкают суррогатами, изнуряют с детства нервы, вводят в выдуманную жизнь взрослых, а она другая. Это фашизм — учить быть счастливыми по образцу.

Пантелеев — плевать. Так ему и надо. Ведь русский... вот! “Когда произошел разрыв между Маршаком и Житковым, я даже попытки не сделал вникнуть в существо их ссоры, а безоговорочно встал на сторону Маршака”. Надо же быть таким глупым.

“Папе римскому не поклонюсь, — сочинил Маршак, а Пантелеев выучил наизусть, — а портному Слонимскому поклонюсь за пальто”. Еврейство и то, что “вспомню я пехоту, и восьмую роту, и тебя за то, что дал мне закурить”. А не дал бы закурить? Не вспомнил бы? Без пальто, без одолжений они не мыслят.

Ильины, Кассиль (a он потом сколько “птенцов” высидит), Люберская, Барто, Бианки, Благинина, Карме, Чуковские — дети, Габбе, Гернет, Паперная, Андроников, Михалков... У Л. Будогоской “Повесть о рыжей девочке” кончается убийственно: “радуйся, справедливость, — говорят героине, — убили твоего папу, нехороший был”. Что им — они Христа готовы, иуды, винтами привинтить.

А и песни-то собирал Маршак — блатные, местечковые, а если частушки — так похабные.

Ругает Маршак Пантелеева, что тот работает ночью. Тот в оправдание бормочет, что Некрасов-де, Достоевский...

“Я мог бы, — пишет, — сослаться и на самого Маршака, у которого светлые мысли рождались в любое время суток”.

А как прилипал Самуил Яковлевич, чуя талант. “Восхищен!” И как всегда в таких случаях, захотел тут же, не откладывая, познакомиться.

К Утесову за кулисы лез, к какому-то психиатру лез. Еврейство в чистом виде — прилипнуть к таланту.

И последнее — какая мерзость в описании встречи с Пришвиным! Но хоть честно — не любит, и постарался обгадить.

Всё на сегодня. Хочется уснуть, но дремал днем и боюсь, что усну не сразу. Катю все эти дни, после суток в поезде, качает и качает. Вечером ходили — волны поменьше, море чище и холодней.

8 июля. Нет русского, по моему твердому убеждению, который не чувствовал бы стыда. Есть. Уже есть. Почему же предчувствий гениев не слушают? Какая надломленность в картинах Козлова и тут же красота. Не слушают и слушать не будут живых. И разве не цель — показать то Горе, когда не слушают уже умерших, и что получается.

— Что за блядские времена, — сказал Шукшин. — Партработников не тронь, военных не тронь, милицию не тронь. А мужика я сам не трону.

Надя в P. S. написала, что статья в “Комс. правде” вышла 2-го. Значит, почти как неделю. Ходили в библиотеку — закрыта, на почту — нет. Что осталось? Стоит ли связываться с “Комсомолкой”? По комсомольскому возрасту так стоит, а по редактированию?

Керчь. 20 июля , среда. 17-го приехали. 18-го отдавали визиты, звонили Наде, 19-го купались. Всего ломает, обметало губы, видно, не прошла даром поездка в Темрюк, также баня, когда перегрелся, а обратно шел под ливнем и ветром.

Здесь хорошо. Не был здесь с 70-го года, когда была холера, когда Надя была с крошкой Катей в обсерваторе. Первый же раз был в Керчи в год женитьбы, в 66-м году, то есть 11 лет назад. Я ведь тут все исходил, излазил, все причалы, всю агломератную, “Залив”, Эльтиген, Аршинцево — всё, а вот ходил с Катей и хотел рассказать, но так уныло шли слова, что она не слушала. Может быть, болезнь. На море не тянет, порыбачить бы. Вчера ездили еще к одной родне, договорились, может быть, на сегодня. Читал Ивлина Во. Ощущение прежнее — молодец. Только конец “Незабвенной” пришиб. Совсем не так надо было кончить.

Сегодня все утро “Анна Каренина”. Кусками. И вдруг то, что было самым скучным в институте, стало самым интересным — это заграница, художник Михайлов. О таланте. Очень верно всё, ещё добавлю, что разве не есть главное в таланте — мучение, сознание малой образованности, даже когда она выше, чем у всех ценителей?

Слово “задушевный” употреблено очень точно в начале, в споре брата Левина с профессором, сейчас искалечено и пока выведено из строя.

Кити уже “не думала о Тане маркизой” — лихо, то есть Таня была переодета маркизой.

А вообще, Толстой раздражает. И чего ради сует нос вo всё, будто не просто производит вскрытие (живого), но еще и долго и въедливо объясняет. Что к чему. Попробуй не слушать. Вроде бы и нельзя, но попробуешь и почти не теряешь, так как въедливо будет повторять и вдалбливать.

Зачем, например, показывая Анну, еще и рассказывать, убеждать, что она такая-то и такая-то (например, при первом знакомстве с Китти, вроде бы и глазами Китти, но вряд ли даже и чувствами, — нет, тут Лев Николаевич).

Ночь на 21-е. Вот уж где настигла бессонница — почти в раю. Там, наверное, такие же канарейки, как у Люси и Виктора.

День. Были на пляже. Но противно — лежат толстые, хрюкающие туши. Их насмешливо обходят стройные девчонки. Видели, как перевернулся мотоцикл. Водитель взлетел, перевернулся в воздухе (весь автобус ахнул), но упал в песок и вскочил.

С рыбалкой пока не клеится.

И. Во дочитал. Все-таки так нельзя смеяться над смертью, надо над живыми пороками. Так, как после, например, Швейка. Хотя и война там первая мировая, а не вторая.

26 июля. Все больше вижу молодежи с крестиками на шее. В автобусе у одного и вовсе крестик резной с голубыми камнями. Это разновидность моды, но прочная.

Скоро месяц на юге. Устали. Ни вчера, ни сегодня не мог Катю уговорить поехать на море. И рад. Сидим дома. Да, еще с утра два часа простоял в очередях. Это интересно, но нелегко. Дети стоят, с детьми стоят. Берут помногу, понятно. Разговоры о случаях. Мать убила зверски дочь за то, что дочь развращена отцом. К расстрелу. “Его надо, гада, было стрелять”. Много тонут. И в Кучугурах за день до отъезда.

Вчера ели плов из мидий, еда “сильно местная”. Вечером ходили, сидели вверху, над морем. Огни судов, огни завода, огни маяка. Внизу до наивности громко соревнуются магнитофоны. Трещат мотоциклы — мечта каждого мальчишки. Собаки лают.

27/VII. Франс: отчаяние насылается дьяволом и страшнее греха. У Толстого отчаяние — начало прозрения. И разве не миссия русских, как и у Достоевского, только выраженная по-другому. “Ну а евреи, магометане, конфуцианцы, буддисты — что же они такое? — задал он себе тот самый вопрос, который и казался ему опасным. — Неужели эти сотни миллионов людей лишены того лучшего блага, без которого жизнь не имеет смысла?”.

А разве не над этим колотятся сейчас лучшие писатели? Но не поднимаются до высот взгляда на все враз, и стыдно требовать большего.

Понятие народа навязано, есть мнения большинства.

Так бы и вычеркнул из предложения о кончине Анны (про свечу) что свеча потухла навсегда. Вот это слово “навсегда” вычеркнул бы.

28 июня, четверг. И так всегда — рядом с большими идет всякая многотиражная шелупонь. Например, Кассиль и Поляновский. “Улица младшего сына”. Оттого, что катакомбы под нами, что это и есть Камыш-Бурун. Катя перечитывает про Володю Дубинина. Она заметила, как много про Сталина, везде, и в подземелье взяли с собой. Интересно, что я, читая это в пионерах, не обращал внимания, так как был “всегда готов к борьбе за дело Ленина—Сталина”, а Катя, которая, вступив в пионеры, в день по три раза гладила галстук, заметила. Но то, что было естественным для меня, для авторов было сознательным. Володя, конечно, герой, но это образец того, как делали героев. Вчера читал на украинском языке книгу о “Молодой гвардии”. Сколько фамилий, прекрасных лиц, любовь моя Уля Громова, а помним немногих. Потом были людиновцы — организация по размаху не меньше, больше “Молодой гвардии”, но известность куда меньше. А сколько безвестных, страшно подумать. Помню, в курсантах еще, приезжал к нам Захар Сорокин, полярный летчик, повторивший (усиливший, грубо говоря) подвиг Маресьева, но уже последний был недосягаем и его хватило. Так же Матросов. Космодемьянская.

Но Пересвет, Ослябя? Но нет. Тогда был знак первенства, сейчас необходимость пропаганды. Нужно, как иначе. Если бы еще истинное первенство. Но всюду как неприкосновенность — смерть.

Долгое солнечное утро. Писал письма.

13 августа. Второй день в Тамани. Ходили с Катей в ограду церкви, как ходили пять лет назад, но тогда Катя читать не умела. Сейчас читала надписи на сохраненных плитах. И пять, и 11 лет назад, когда Катя была в пузике Нади, я читал надписи, но забыл. И сейчас забуду, кроме одного — все очень молодые. Церковь красоты потрясающей. Акрополь. Есть предания, что эта (Покровская) церковь во время нашествия турок была засыпана и была долгие годы как холм, и туркам никто не выдал тайны. Их прогнали, холм рассыпали, церковь побелили, и она встала вновь.

Tетя Надя, здешняя старожилка, этого не слышала, слышала другое, что на месте этой церкви была Вознесенская, которая была сломана, и что именно на этом фундаменте сделана теперешняя. Камни сломанной церкви увезены в Старо-Титаровку, и там из них построен клуб. Сплю на улице. Церковь настолько рядом, что в ее ограду заходят куры.

Ходил к фонтану, много обошел. Татарская речь и татарские лица. На пляже кавказская мать купает враз шестерых. Она дремлет на ковре, они дерутся. Причем бьют друг друга по лицу. Ревут и дерутся. Мать просыпается, лупит того, кто еще не ревет, и снова дремлет.

Были в домике Лермонтова, он в стороне от бывшего, на том месте правление совхоза, а до того огород еще одной Надиной тетки, тети Оли. Обрыв на рисунке Лермонтова другой. На этом трудно сломать себе голову. Но домик хорош, особенно лачужка. “Кошка приблудилась, — говорит дежурная, — будет холодно, уйдет”. Были на кладбище, очень чистое, южное, сухое.

Надя на теплоходе много вспоминала о своем детстве здесь. Ходили к дому, видели то дерево, к которому Надю привязывали старшие, чтоб не мешала бегать на море.

Море чистое, медуз нет. Катька вовсе молодец, бросал ее в воду далеко и сильно, она хоть бы что.

Шли обратно через раскопки. Ходил 11 лет тому. Все заросло, а ниже — застроено. Пришлось идти кругом. И опять татары. Прошли здесь и скифы, сарматы, половцы, турки, казаки...

Тамань громадна. Пускали автобусы, но сейчас они не ходят — нет бензина. Отменены многие рейсовые — бензина нет! Вот нам — доиздевались над энергетическим кризисом загнивающего капитализма.

Вернулся с офицерских сборов сын т. Нади, бодро говорит, что нейтронная бомба — разрешенная болтовня, что у нас есть почище.

Книжный магазин здесь совмещен с культтоварами, а они — с хозяйственными. Художественной литературы почти нет, но много политической. Но есть хотя бы минимум школьной программы — Пушкин, Лермонтов, Гоголь. А что еще надо крещеному славянину?

А ведь через неделю Москва, и всё набросится, и скажешь: “Неделю назад были в Тамани”.

14 августа. В церкви крестили враз пятерых. Старенький батюшка (79 лет, отец Михаил). Хотели крестить Катю, но она убежала. Потом наедине говорил с послушницей. Белоруска, говорит о колоколе. “Колокол в оккупацию увезли немцы, было много процентов серебра”.

Рассказывает историю храма. Новая версия о засыпанной церкви: Мстислав Тмутараканский заложил в 1025 г. этот храм на Покров в честь победы над половцем Редедей Косожским. А еще более древнее предание, что тут был храм богини Деметры в 3—4 вв. до н. э. Этот якобы строили посланные римскими императорами архитекторы, отсюда его классическая форма. Так вот, через полвека пришли печенеги, которым было плевать на любую религию, и храм занесли пыльные бури, бураны. Занесло и церковный сад. Пришли турки, знать не знающие о храме. В 1792 году храм откопали запорожцы и заново освятили его. К столетию владычества Таманью, в 1911 г., храм был отремонтирован. И до сих пор стоит.

На греческий храм указывают обломки мраморных колонн, которые под колокольней. Обратно перелезли через изгородь и через 10 секунд были дома. Катя, сбежавшая еще ранее с подаренной просфорой, сердито говорит: если крестить, так надо было раньше думать.

Пишу — солнце сквозь виноград. На цветной скатерти чистая вода в стеклянной крынке. Цветы. Кошка лежит на теплой земле. Узорные тени, как шторы на окне.

Должен записать, сейчас можно, так как поставил свечу за ребенка, написать о том, что мы ждем ребенка, что все наши дни заполнены разговором о нем, придумываем имя, уже считаем членом семьи. Если Надя что-то ест жадно, значит, маленький хочет, если что-то есть не может, значит, ребенок не хочет. Мысли только о нем. Катя боится, будет ли он любить ее.

Сейчас уходили с моря, Надя сидит на берегу, ноги подогнула, Катя в воде; солнце, вода прозрачная, в воде, как битая мостовая, желтые осколки кувшинов из “до нашей эры”, над нами громадный обрыв — мы ходим на пустынное место, — ах, да и только. Сейчас Катя пришла, головку положила, уж и накупалась же она. “Папа, все кружится, все кружится”.

16 августа. Были с Катей у фонтана. Это редкость строительства. Знали, что вода идет издалека, с предгорий. Стали ремонтировать, раскопали — труб нет. Вот уж чудо так чудо; вместо труб под углом сделанные пластины из черепицы, по ним, как по желобу, идет вода. Причем не откуда-то именно, а природная: дожди, роса, профильтрованные таманским мельчайшим песком; вода до того чиста, что ею заливают аккумуляторы.

Именно это мы и застали. Легковые машины стояли, как бараны на водопое. Воду набирали во всё, что было. Кто-то прилепил у крана этикетку русской водки на английском языке. Ночью дождь загнал меня в дом. Долго я терпел, натягивал прозрачную пленку, но по ней шумно барабанило. Вымок. Волосы закурчавились (это к тому, что есть поверье у девчонок: от дождя волосы вьются).

Рано встал, успел взять быстро раскупаемый хлеб по 35 коп. “Голодно в Тамани, — говорили нам, — но уж зато хлеб там!” Действительно, голодно — в магазине сало свиное (2,50), жир свиной да маргарин, но хлеб пушистый, легкий. Не весь. Только этот, в виде кулича.

Стоял час за арбузами. Продавали с машины и дешево. Брали мешками, кричали: “Мне гладких!” Торговала татарка с сыном. К ней подходили татары, тихо говорили что-то по-татарски, она громко, по-русски отвечала: “Тут бабай, там бабай, везде бабай, становись в очередь!” Она же говорила, что вчера люди кричали, чтоб не клали в мешки гладких (черных), требовали полосатых. А сегодня наоборот.

Днем снова дождь. Наде неможется. Ловили кролика. Он пасется в церковной ограде.

Ходил долго и попал над ливень. Не попал бы — я рассчитал: был на причале, глядел, как идет дождь, как возникают и подолгу светят вертикальные молнии, как меняется цвет воды, ветер рвет целлофан на корзинах с яблоками, и радовался, вдыхая мокрый воздух до боли в легких. Но закусочная “Прибой”, где я намечал скрыться, закрылась, красивая татарка показала в окне скрещенные руки и засмеялась; дождь усилился, деться некуда. Пошел через Антона Головатого, через его надписи “Рыбу ловити, горилку пити”, к центру. Дождя я не боялся, так как только до этого залезал в теплую темную воду, но боялись мои электронные часы. Замотал их в “Красную звезду”, спрятал и пошел к домику Лермонтова. Дождь перестал, я издалека увидел сидящего под навесом, чего-то пишущего человека с выбритой головой и повернул. Кошка проводила меня, дождалась поглаживания и отстала. Сетей на музейных столбах снова нет, их часто крадут.

Пришел на другую сторону, по пути пристал пьяный, ругающий власти и говорящий, что народ пьян оттого, что закусывать нечем. Берег был пуст, только черная собака сидела в мокрой черной траве. Еще отошел подальше и не вытерпел — залез в море в чем мать родила. От Керчи шла лохматая стена нового ливня, различился трудяга “Бакинец”. Вернулся через обрыв. Удивляюсь, как я не сломал себе голову. В кавычки это предложение не ставлю, так как, и не читая “Тамань”, мог бы написать сам. Мечтая согреться стаканом разливухи, встретил Самсона, это известная личность. Он живет сбором бутылок, ночует летом где придется, зимой — по кочегаркам. По страсти своей единиться с последними, которые будут первыми, говорил с ним, но косноязычие его и дождь сократили единение.

Еще хотел пройти по дороге, по которой Лермонтов въезжал в Тамань, но вид нефтебазы, цистерн, винзавода, трещание мопедов и пьяная женщина с матросом остановили порыв.

Говорим, что через три дня Москва, и это будет как сон. Тамань.

Утром снова стоял за арбузами, Наде — за рыбой. Вчерашние арбузы плохи, а сегодня хорош.

Катя выучила и рапортует вирши Антона Головатого:

В Тамани жить — верно служить,

Границу держати,

Рыбу ловить, горилку пить,

Ще й будем багати,

Та вже ж можно и жениться

И хлиба робити.

А як прийде хто из неверных,

Як ворога бити.

За здоровье же царици

Помолимось Богу,

Що вона нам указала

На Тамань дорогу.

Татары в Тамани из Средней Азии— дети выселенных. Тетя Надя говорит, что не хотят делать татарскую школу, так как языку своему научат и сами, письменности не надо, а хотят именно отдать в русскую. Сейчас тетя Надя ходит заниматься с переэкзаменовщиками, их много, все татарчата, все по русскому языку.

Ходили семейно в гости к диакону Андрею. Подарил фото Тамани  второй трети XIX в. Храм Вознесения, на его фоне Антон Головатый. Видно совсем другой домик на месте домика Лермонтова.

Население Тамани приближается к довоенному, к девяти тысячам.

Оказывается, татары (и не от первого слышу) устраивали 18 мая, в день выселения их из Крыма, почти что демонстрацию. Вывешивали траурные флаги в центре площади и на хлебозаводе. Присылали из Сенной колесный трактор с подъемником, чтоб снять с высокой мачты флаг.

Вот думаешь, того нет, другого нет, а как дойдет до главного, то и забудешь, что чего-то плохо, рад ржаной корке. Ведь много ли надо, чтоб убить нацию, особенно такую, как русская, — войну. Сейчас без конца с радостью пишут, что в национальных семьях, говорящих по-русски (например, украинец — армянка, грузин — молдаванка, а уж что говорить о Зауралье, Севере и Дальнем Востоке), детей в свидетельствах о рождении записывают русскими. И печатаются победные сводки о росте нации, а на самом деле она убывает.

19/VIII. Ночью в уме проиграл какой-то рассказ, и был он хорош — короток и внезапен. Но остановил себя тем, что начни записывать, и полезет со стороны. И забыл его.

Сегодняшняя ночь — всенощная служба перед Спасом (яблочным). У здешней церкви много людей. Белые платки. В Тамани мы оставили свечи, вчера вечером должны были их зажечь.

Всё. Уже и сам хочу в Москву. Такая тоска была вчера, когда отдалялась Тамань, даже дельфины не отвлекали. Пристань скрылась, белела долго птицефабрика, потом и она, на косу не заходили.

Керчь. Ходили по ул. Ленина. Конечно, не Тамань, курортные виды. А Тамань, кажется, выстоит и голодной своей жизнью отвратит обилие туристов. Здесь рiдна большевичина. Уже и плакаты против “кишковых захворюваннiй”. На берегу корыта с мокрыми опилками. Надо ступить ногой. От заразы, от скотских захворюваннiй. Полистал дневник — не лодырь ли? Получается по две странички на день, если считать, что ездил пятьдесят дней. Это не работа, дарахие таварисчи!

Сижу дома, никуда не хочется, то есть на море не хочется. А пройти по старым местам нужно. Только это похоже будет на прощание, да и старые места обновились. И это — слой на слой — пестрит.

Да! в Кирове дали полосу в “Комсомольском пламени”. Это радость. Что — не знаю, кто писал о книге — не знаю, но сам факт радостен. Спасибо.

22 августа, понедельник. Москва. Приехали вчера поздно в поезде самом дерьмовом, конечно, опоздавшем. Оправдание — лето. Но цены купейные. Сейчас хожу из угла в угол, за все хватаюсь, вещи разбираю, звоню. Ох, не потерять бы силы в мелочах. Ведь осень летит — клены желтые.

Отказы и письма.

По дороге что-то записывал, но, убирая со стола, смахнули с другими бумажками.

О раскопках. Конечно, уму ученого оскорбительно было б прочесть: развалины, заросшие лебедой. “Как! Не видеть в них города, невежество!” Не вижу. Мне легче представить раскопки наших шлакоблочных домов.

Дома хорошо — родные книги, фотографии бабушек, дедушек, “дымка”. Отказ из “Знамени”, “Нашего современника”.

26 августа. Ничего интересного. Страшно много работы. Посему ничего не делаю. Езда. Сегодня семейно, в Архангельское. Вчера — в “Лит. Россию”, “Наш современник”.

Чемоданы не разобраны. Надя слабая.

В доме темно, нет лампочек. Читать тускло. Ксенофонт. Как смешно после Тацита, Светония, Карамзина, Ключевского читать современников!

27 августа. Отчитался за командировку в “Правде”. Получил оскорбительный гонорар за статью в “Комсомолке”. С горя чуть не пропил, но привез домой — нищета.

Иду по тексту “На днях или раньше”.

Вчера в книжной лавке купил Вампилова. А также мерзейшую в числе других книгу “Тени прошлого”. Писатели-классики подобраны так, что выставлены борцами против... религии. Вот тебе на! Глубоко религиозные люди, оберегавшие церковь от случайных корыстных людей.

29 августа. На ВЛК меня не приняли. Значит, так надо.

Сижу третий день, переколачиваю через машинку летнюю двухлистовку. Завтра добью. Понесу.

30 августа. Добил. Отнес.

Дело искусства — спасение духа нации. В воспитании национального самосознания. Национализм — дело любой нации. Но только не нашей: живя хуже всех, мы умудряемся всех жалеть.

Ну, дрянь фломастер, не хочет писать. А думал писать об этом долго. Вчера до ночи читал Распутина, вышли повести в новой книге; новый шрифт, издание — и они как будто обновились.

31 августа. Последний день августа, последний день этого лета.

Ходил сейчас отправлять в Тамань бандероль — очередища. А там что сейчас? Дождь? Солнце.

Как уходил таманский берег... В нем для меня не Лермонтов, в нем века, я чувствую и вижу: вот Германасса, вот и море веков минувших и века нынешнего, и люди босиком, и каждый был ребенком.

В последний день Бог подарил мне прощание с морем и Таманью. Надя поехала в город, Катя лежала, считая, что так быстрее дождется поезда, я поехал один. Ветер, накануне дождь, на косе пусто. Волны не прямо на берег, а боковые. Быстрые, резкие. В Кучугурах были выше, медленней. Тут были взбаламученные, с травой, песком. Похлестало и пожгло до красноты кожу. Потом взял вино “Аромат степи”, но такое дерьмо, что в степь до сих пор не хочется. Пить не стал, оплеснул себя широким красным кругом.

Потом приехал и пришел на высокое место, на Митридат, где встречал давно-давно рассветы. И вот подарок: так были чисты голубые промытые дали, что увидел золотой таманский берег.

Сейчас сижу в Москве. Стоят цветы для завтрашнего сентября. Закат. Поставил музыку и нарочно неудобно скорчился для записи, чтоб не расписываться.

Так гнетет неизвестность и в журналах, и в “издальстве”. Катя маленькая так и произносила: “Папа, ты в издальство?”.

Вчера и сегодня выезжал.

Селезнев расходится — вот горе ему. Так добивался квартиры, прописки, прожил с женой (2-я) 10 лет. Она, говорит он, сплелась с другим. Кооператив не меняют и т. д. Все разрушено — семья, честь, совесть. Другой — вытащенный Юрой из ямы его сотрудник. Дочь болела, сгибался над заработками, жил по углам — вот. Мать приехала — разбил паралич. Еще бы — ехала радоваться.

Хотел еще по делам, но не смог, проводил его, вернулся.

6 сентября. Ездил за ключами в Архангельское, четвертого приезжал друг школьных лет, вчера сидел над рецензией на сводный план. Все дни солнце, даже жарко.

Еще были в гостях у нас ученики и знакомые. Упоминаю специально, так как решил записать вообще о гостях.

Они в тягость, и еще в какую. И это на первый и второй взгляд. Живущие другим, о чем говорить? А тягость житейская? Чем покормить? Куда спать положить? Да и выпить приходится — работа стоит.

Но народ, говоря, что гость — дар Божий, знал, что говорил. И как бы то ни было, а гости приносят с собой свою жизнь, которой они живут в общей жизни. Например, любой родственник из Брянска заменит творческую командировку в Брянск. Ведь не будут же брянские рассказывать незнакомому писателю откровенно. С чего? А тут вроде полагается. Знакомые с детства, пошедшие другим путем напомнят детство. Что-то откликнется и т. д.

Знаю многих писателей, которые стремятся (обычно их к этому “стремят” жены) отвадить всяких гостей. И легко, года в три-четыре, этого добиваются. И вот — присягаю — писания их через 8—10 лет становятся далекими от истины.

Надо терпеть.

А многие гости в радость.

Это важно — принять человека.

12/IX. Не буду записывать. Солнце, ходил по саду, ел яблоки. Это я в Архангельском. Приходил милиционер —смотритель этой дачи. Полил комнатные цветы, застенчиво помялся и ушел.

Все время думаю о повести. Не думается, то есть думается бесполезно.

Полночь. Дело сдвинулось, но как тяжело.

Ходил по парку, уже в сумерках. Странно — один среди этих мраморов, аллей, памятников. Белки лезут в карман. У церкви Михаила Архангела пусто. Только над дверьми горит красный фонарь. Прямо в лесу горят неоновые светильники. Под руководством прапорщиков солдаты метут аллеи. Стараются не шуметь.

Пустой гигантский клуб. Пустые, на десять столов, бильярдные.

Приезжал брат хозяйки: и ему было приказано не мешать мне; и он все спрашивал, не мешает ли.

13 сентября. Утром встал рано. Во сне — бумажные деньги. Предлагаю толпе, сам стою на коленях на мраморном парапете.

Встал и далеко ходил. Думал, на берегу будет одиноко. Опоздал. У церкви Михаила Архангела выстроен взвод солдат. Каждый имеет при себе поставленную в положение “к ноге” метлу.

Санаторный берег пуст. Купальня в плакатах. Отпускание лечебных ванн: “солнечных” — по режиму, воздушных — по режиму, водных — по режиму. Шел к озеру, куда давно-давно ездили с Надей, но уперся в забор, и не такой, чтоб пролезть, перелезть или обойти, не такой — нет, не получается свидания с юностью.

Парк пустынен также. Дождь. Жалко мраморных львов. Рядом стоят приготовленные коробки для упаковки львов на зиму.

Конечно, был у Пушкина. Это лучший ему памятник. По дороге шеренги императоров и аполлонов. У всех с носа висят капли мутного дождя. Также мокры выставленные плоские груди амазонок. Летят деревянные скрюченные листья кленов.

Лицо Пушкина тоже в дожде, заплаканное. Украдкой от солдат вытер ему лицо, обобрал семена липы с плеч, обтер мраморный венок.

Возвращался — навстречу с дач правительства черные широкие машины. Фары расставлены на всю ширину асфальта, горят желтым, постоянным цветом. На работу. Надо и мне.

Солженицын в письме Сов. правительству не прав, пишет, что самолеты давят на психику, что сами правители живут в тихих местах.

Здесь самолеты (Шереметьево) летают часто и громко. Давят, но не на меня одного.

О, что б было, если б мы набирались мудрости у природы, да еще бы и подражали ей. Сплошное выживание друг друга, убийство слабых, драка за еду, за территорию, за самку, о, избавь!

Это пока полушутливо, оттого, что нагляделся, как милые белочки раскровенили друг дружку за орех, как синицы ссорятся у куска сыра, как дятел крадет у них хлеб, как елка зажала в углу ограды умирающую березу.

Повезу в журнал. Ночевать буду в Москве. Побреюсь. А то сам как дикая природа. Выключил отопление.

Солнце от быстрых туч тоже дергается. Как резко вспыхивает комната, как загорается белый листок, вставленный вертикально в пишущую машинку. Ветер до ураганного шума. Стучат яблоки, ничего не отдает земля, тянет к себе.

14 сентября, среда. Ночевал, вернулся. Холодно. Повесть отвез. Троепольский. О тиражах “Бима”. Переходим улицу, машины. Схватил его за рукав. Нельзя, сказал он, так и давят. Каждый умирает в одиночку.

Коробов, пьяный от спирта и радости — верстка книги о Шукшине.

День к концу. Читал чужую генеральскую рукопись. Это плата за дачу.

Ходил днем далеко, за деревню Захарково. Уже в сумерках. Холодный дождь. Черная, брошенная до весны земля. Черная чистая вода выплескивается на берег. Темно впереди, только самолеты над головой несут брюхом мигающий красный огонь. Вдруг повернулся — сзади огни во весь простор. Вернулся через деревню; как знакомо чувство радости, когда входишь в деревню, — в домах огни, дети перекликаются, печи топят. И здесь топят, да чем? И этому тоже конец, этому запаху, — дым из труб пахнет здесь шлаком, газом, ну кому скажешь, как пахнет горящая осина, береза, ель, какой дым.

15 сентября. А ночью приснилось, что кроме полутора тысяч должен еще одну.

Снова дождь. Ходил по территории санаторного парка, как зафлаженный волк — забор во весь периметр.

Статью должен добить завтра к обеду и отвезти.

Весь день дождь. И завтра солнца не обещают. Сегодня на закате, когда лужи были в пене пузырей, солнцем перерезало деревья. Будто из половины вырастали другие, новые деревья, из этих, темных. Будто дождь шел только внизу.

Это замечал давно и даже вставлял (почему-то непошедшее) в “Ямщицкую повесть”. И вот еще увидел и записал, ибо жалко.

“Я на даче один...”, но писать, что мне “темно за мольбертом и дует в окно” нельзя. И светло и не дует. И телефон городской, и телевизор цветной, и холодильник, и прочий разврат.

Лишь бы что-то делалось. И не что-то.

20 сентября. Читаю до рвоты глупую рукопись. Причем такой пафос и такая искренность, что тоскливо, ведь перед любым автором образцы.

26 сентября. Читал Маркеса, Платонова. Тот и другой написали по-своему. А у меня нет своего стиля. Или согласиться с критиками, что мой стиль “почти телеграфный, внешне бесстрастный”?

Сейчас утро, понедельник, Архангельское.

Повесть мою в “Нашем современнике” не берут. Это окрасило печалью всю неделю.

И еще: сватали усиленно в “Правду”. Сейчас твердо решил — не идти. Но три дня мучительно думал — сколько соблазнов: зарплата, доступ к информации, мечтал еще о возможности помогать стране.

Но ведь это структура, и будешь делать, как велят; но ведь если бы действовало на умы издателей, нет, ничего не прошибет. Одно из двух — я писатель или нет. Если писатель, незачем становиться в 36 лет журналистом, если им был в шестнадцать.

И закончим об этом.

В Кирове готовят на 25 октября мой вечер.

Мой вечер. Этот мой вечер (сейчас темнеет) одинок и горек. Ходил дважды, один раз по берегу Москвы, другой — по поселку. Почему я вдруг писатель? Ведь это неправильно, несправедливо, — только и дано мне понять, что невозможно изречь то, что чувствует человек. Глухое непечатание — порука тому.

Вдоль берега натянута проволока, к ней привязаны собаки. У каждой свои метры, своя стандартная будка. Когда собака бежит, тянет стальное кольцо по проволоке, то кажется, будто работает циркулярная пила.

Громадные трубы ведут к реке. Еще не закопаны. Влез в траншею, гляжу — светит издалека. Дай пройду этот тоннель. А оказалось, долго. И вроде впереди свет, но идешь в темноте, внизу грязь. Еще распорки там, где стыки.

27 сентября. Ходил по парку, но к Пушкину не попал — ремонт, а обходить надо было возвращаясь. Ремонтируют солдаты.

В армии мы переезжали из части в часть. Так как я все свободное время проводил в библиотеке, то мне и приказали перевозить библиотеку — эти тысячи тысяч уставов, историй КПСС, постановлений по стрелковому делу, и реденько кое-где мелькали стихи и проза.

Заодно с библиотекой перевозилось клубное имущество. Замполит лично привел меня и сержанта-грузина в темную каптерку за сценой и, сказав: “Под вашу ответственность”, включил свет. Я уж думал, не склад ли какого нового оружия, — нет, бюсты Сталина. Много бюстов. Шел 1960 год, четыре года, как было Постановление о культе его личности, но армейцы не спешили выбрасывать его портреты.

И вот мы с сержантом перетащили бюсты в машину, перевязали их так, чтоб они не стукались о борт и друг о друга, закрыли брезентом и поехали. Сержант в кабине, я в кузове. Сел сзади и держал край брезента.

Выехали на Рязанское шоссе, ехали через Люберцы в Вешняки. Сзади пристала и все время шла тоже кузовная машина, а в ней много разных людей — и девчонки, и парни, и взрослые. На субботник, скорей всего. Когда стояли у светофоров, девочки кричали: “Иди к нам, солдатик! У нас лучше!”.

А меня прямо распирало от желания показать наш груз. И вот я откинул брезент. И они увидели бюсты Сталина. Смех как обрезало. Уж не знаю, что они думали, о чем потом говорили, но помню, что замолчали. Да я и сам напугался тогда: уж не опасна ли шутка?

Полдень. Идет снег. Вот и в “Совпис” “заворачивают”, сейчас звонил. Удар бесчувственный. Оттого так принимаю, что хотя и ждал другого, но забрезжил свет новой, уж совсем необычной для издателей Книги. Тяжело.

29-е, четверг. Вчера день визитов. Отвез, Бог помог написать статью о языке в “Комсомольскую правду”? В “Правде” сокращал опротивевший “Медовый месяц”. И еще разговор с Болдиным. В “Совписе” взял под мышку рукопись, разговор с Жуковым.

Одна рецензия умная Сурганова, другая глупая Цыбина. Даже сердиться не могу — смешно читать. Не он ли писал, называя мою прозу “крупинской”, в “Новом мире”, а статью назвал “Зёрна таланта”. Но мечты о договоре из-за его отзыва булькнули. Он, как сказал Исаев в буфете внизу, “уположенился”, то есть стал чиновником — пред. бюро секции. Но ведь это даже не шишка.

Сегодня не идет, но состояние спокойное. Ходил мало, только на обед и в магазин. В столовой зрелище, не в первый раз вижу, как приходят 18 старушек, именно 18. Их начальник — мужик, лысый, но с усами, в сапогах, громко считает порции. Две дежурные трусят туда и обратно.

Мучительно думаю о Правде. Вот так и думаю — и с большой буквы, и без кавычек.

1/Х. Был на хоккее. “Динамо” — “Крылья Советов”. Никогда не был, попал вдруг на открытие, да на центральную трибуну, да играли сразу двое вятских — Мальцев и Мышкин, да и счет 5:4. Но не заболел, впечатления хватит надолго, судьи, как зайцы, выпрыгивают за борт, камеры стыдливо отворачиваются от дерущихся, лед — дрянь, но краски яркие, но скорости мгновенные.

Был и у Сережи.

Пришло хорошее письмо от Распутина, помогло пережить горечь. Надя мучается с чужими уроками, замещает. Катя ставит рекорды по сбору макулатуры. Мира у них нет, хотя любят друг друга.

Иду по тексту “Повести о том, как...”. Темно и вяло. А мечтал! Но нельзя за полдня впахаться. Да письма писал, да звонки. Да очередь в магазине, вот и день к концу. Слушал речь Брежнева на сессии. Речь толковая. Так как телевизор цветной, то сессия очень нарядная.

6 октября. Вчера уезжал в Москву на собрание. Сезон ЦДЛ открыт, много родных пьяных лиц.

Приехала сестра.

Утром бандероль с отказом из журнала, с извинениями. Подчеркнуты “блохи”; придирки таковы, что уныние.

Читал Набокова “Приглашение на казнь”. Надо перечитывать. Ведь такая русская проза! Куда все делось? Пошли “Цементы”, “Золотые розы”, “Хуторки в степи”, “Орлиные степи”, “Вечные зовы” — гигантские очерки для коллективного чтения глухонемых. И отдали лучшего читателя разным Хемингуэям...

Распутин утешает, а может быть, мне не нужно писать?

Такая печаль, что недостоин избрания, и того, что кому-то дорог.

Вон сколько их — толстых и тонких, куда еще.

Близко холод, но не верится.

Ребеночек еще не толкается. Надя о нем: “Когда он будет толкаться, я начну с ним разговаривать”.

Вечер. Ходил из комнаты в комнату, то включал, то выключал свет, то пытался брать рукопись, то, подтверждая свою неполноценность, читал любую фразу, и любая фраза была недоноском.

А потом чуть не полтора часа разговор по телефону с собратом, которого утром опохмелял. Он надрался, вот и подумаешь: гуманизм или нацизм дать остаток доходов на пьяное дело. Читал он Твардовского, и хорошо, вдруг трубку выхватила жена (пришедшая очень запоздало, ох, горе! Дитенок в недельных яслях) и еще полчала орала, какая скотина ее муж, писал бы лучше... ой, да кому это надо, то есть не эта запись, это-то мне, а каким женам?

И еще много звонков.

А еще ревел три дня назад над строчками:

Стою один среди равнины голой.

А журавлей уносит ветер вдаль.

Ведь сами улетают.

11 октября. Последний приезд в Архангельское. Два дня бегал по присутствиям, добывал командировки, деньги.

У магазина сидел нищий, пьяный, конечно, так как была половина дня. И привязали собаку. Она — лает на старика. Здоровенная. Он встал и, крича “Разведчики не боятся!”, кинулся на собаку. Собака... испугалась.

В пивной у Сережи ходит сумасшедший Витя. Он в черной шапке. Маленькие понимающие черные глаза. Он доедает отбросы, допивает из кружек.

Идут парни, много, по виду — прописанные по лимиту, в Печатниках много общежитий по лимиту, спорят громко, вдруг делают круг, в середине двое начинают убивать друг друга. Остальные никому не дают вмешиваться.

Такие картинки, значительно отлакированные мной в пересказе, “украсили” мои выходные.

Духовности больше в нации, чем в народности, но это не тайна. Тайна в языке.

Личность раскрывается в обществе, да, — но только в противоречии с обществом.

16/Х. Напечатана статья в рубрике “Из дневника писателя”, но название изменили: не “Медовый месяц”, а “Вкус меда”.

18/Х. Суета, множество звонков. А я-то думал, что у меня один друг в Москве — дядя Сережа из пивной, нет, много их. Особенно после публикации в “Правде”.

19/Х. Солили капусту. День не зря.

Попробую взять дневник с собой в Вятку. Ну, с Богом!

20/Х. Фалёнки. Ехал нижнетагильским, долго. Отравился в вагоне-ресторане. Долгая ночь. Здесь солнечно, снег. Воздух прозрачный, ветер.

Мама и папа дома.

Отец: “У кого душа в кармане, у кого на растопах”.

Привез бананы. Смешно: мама впервые их видит, приписал ей рассказ “Бананы в валенке”.

День 21-го в райкоме и редакции.

22-е, утро. Еду по району.

Вечер. Целый день ездили. Талица, Подоплеки, Верхосунье, Медвежена. Магазины. Планы большие, выполнять нечем. Ездил вместе с секр. РК КПСС и пред. РПС, просят у них водки. Маргарина нет, не говоря о масле.

Два измерения — в прошлом и этого не было, с голода не умирают, но в сравнении с тем, как живут другие, — худо.

Были вечером в бане. Хорошо. Трезво. Так как вчерашние три вагона водки выпиты вчера же. “Самый фондовый товар”.

Натрясло крепко. Пестрота смывает впечатления. Может быть, только Верхосунье, церковь, но “не храм, а мастерская, и человек в ней работник”. Пекарня. Громадные, голые пространства. Из Кирова — три участка, было 36 деревень. В Медвежене улицы по названиям бывших деревень.

Поля мерзлые, застывшие валы грязи. Трактора тянут скирды соломы. Люди в сапогах, телогрейках. Глядели на нас, как на начальство. “Чего не хватает?” Очень несмело: хоть бы уж маргарину. Острая, как писали классики, жалость к ним и стыдно. Но ведь любой из них, особенно механизатор (животновод), богаче меня в десятки раз. Но что видит? И правильно, что богаче. Путаюсь.

Ночью луна, снег гремит под сапогами. На станции пьяные, милиция гонит их курить на улицу; тянется товарняк, крупные звезды вверху.

Так не хочу больше никуда ехать. И представить себя здесь не могу. А почему?

Какие пустые, печальные пространства. Следы зайцев. Брошенный клевер. Груды соломы. Далеко и ясно видно до конца горизонта. Много неба.

Утро. 25-е. Спал лучше. Утром выступаю перед сотрудниками библиотеки, вечером авторский вечер. Звонил вчера Наде. Пришло хорошее письмо. Владимов подал заявление о выходе из СП. Приехал Валеев на премьеру. Шириков отрастил бороду и т. д.

День 25-го. Выступал утром, сидел и читал о тракте, о Кильмези. Какая культура изданий!

Звонил Наде. Ребеночек шевелится. Здесь кровь преследует меня. Ссадил палец. Вчера шел от радиодома к редакции по следам капель. Вечером мальчик с санками, с ободранной щекой.

Хотел лечь на минутку, страшный грохот раздался, думал, бьют бревном в дверь, оказывается, напротив старик ушел в магазин, а глухая жена уснула, “теперь жди, пока не выспится”.

26-е утро. Октябрь. Прошел вечер. Шел долго, около трех часов, но не я виноват, много выступали, а я отвечал на вопросы. Ощущение непонятное. Есть записки: “Спасибо за то, что Вы есть”.

Глубокая ночь.

Ездил. И снова часов восемь-десять в Горке. Переиначу кого-то. “Уж кто не проклинал райкомовские газики...” Был в Вожгалах, в знаменитом “Красном Октябре”, Прозорове, жизненном материале тендряковской “Кончины”. Родина Шаляпина.

Днем заехал в Костихино. Церковь. Баба Катя. Храм закрыт. Оставил деньги: за разрешение от родов рабы Божьей Надежды и за смирение и веру раба Божьего Владимира. Может быть, это самое значительное в дне. Говорил об этом, не буквально, а так, что меня спасает то, что крещеный.

7 ноября. Москва. Дали премию Распутину. А вчера на TV не перечислили. Я думал, не дали, и решил, что и не надо, так как Распутину забвение не угрожает, видел, что интерес к новым лауреатам тут же остывает. Настолько опорочена премия.

Еще думал, что Распутин — величина непотопляемая, и направление его единственное, и что последняя попытка помешать ему — дать премию и опустить шлагбаум за вслед идущими. Раз уж прокараулили.

Но вот дали. Даже то, что вчера не сказали, и в этом — злоба. Не смогли не дать. Не посмели. И хорошо, и добро.

Два дня приходил в себя. Ложился спать днем. Отпивался чаем. Дома хорошо. Надя похорошела, Катя схватила тройку, смешно! Но Вятка в глазах. Я не знаю современной России.

8 ноября. И еще как не знаю! Она сама себя не знает. Забитость, покорность, молиться надо на золотой народ. Ох, не то, не то, не то.

Сны — снега, автобус. Мужик стреляет из ракетницы (может быть, оттого, что вчера был 60-залпный салют, но сильный туман заглушил его и только после выстрела снег краснел), также бабушка Нади, мой дед, умершие. Ездили сегодня на кладбище в Кузьминки, к Козлову. Нашли. А Шергина не нашли.

Писем не писал, только читал. Привезенные из Кирова “Материалы архивной комиссии”. И как не заплакать: “пограбиша, пожгоша, убиша...”, и без конца, и вся история в этом. Но рядом “храмозданные грамоты”, и будто только и делали, что строили храмы.

Сейчас Москва, грязища третьи сутки, туман. День, а сидим со светом. В Герценке, кстати, листал районную “Социалистическую деревню”, нашел свою первую в ней заметку, называется: “Когда будет хороший свет?”. Когда?

День тянется, темно. А темней того — три звонка в три журнала. В “Звезде” “заворачивают”, но уж так любят, что вскоре дают обо мне “положительный отзыв”.

В “Новом мире” читано в отделе. “Хороший отзыв”, но начальство, обещавшее читать в сентябре, еще не приступало.

В “Дружбе народов” лицо, обещавшее прочитать, выйдя из отпуска, уходит в другой, отдает в отдел.

23/XI. Вчера приезжал Валя. Был, что редко бывает, веселый. Финскую свою книгу подарил Кате. Встречал и провожал его до Текстильщиков. Выглядит очень хорошо, но усталый. Суета по театрам. Вручение премии в январе. Уехал поздно. Погода очень темная, пасмурно.

24/XI. Так много говорят о Распутине. Он одним своим творчеством переехал всем дорогу. Как бы ни говорили сейчас о любом: хороший, замечательный писатель, но сравнением с Распутиным любой уничтожается.

Еще думал, что для выражения эпохи хватает трех-четырех, редко пяти-шести писателей. Распутин сейчас держит один гигантское пространство.

26-го вечep с Распутиным. В полночь он уехал в Ленинград. Надо записывать. Он и сам говорит: понял, что надо записывать.

1 декабря. Зима. Я в Малеевке. Просрочил пять дней, осталось меньше трех недель. Заехал с расхристанной душой, по-доброму-то надо бы Наде отдыхать, ведь уже шесть месяцев.

Распутин уехал, так как телефон был сломан, то и не поговорили.

Ходил по старым местам — колодец не работает. Официантки постарели. Вляпался в грязь. Пошел в березняк — не пройдешь. Но снег, белое, чистое вокруг, даль туманная.

Бумаги даже не взял, писатель! Взял чужую рукопись — читать, править. Сейчас состояние такое: если не вырваться выше прежнего, не сменить тему — пропаду. Ведь непечатание страшно одним — начинаешь повторяться. Улетел Валя, и осиротело. И все же, чего там — два вечера, два долгих вечера говорили.

О матерях. Он показывал фотографии своей.О Болгарии, ездил со Светой и дочерью. Дочь любит, весело зовет Маруськой. О Сергее — выравнивается, в прошлый приезд — о непонимании друг друга. О грабеже в ВААПе. Получил в Болгарии левами, здесь вычли франками и марками ФРГ. О писателях: “Чем больше, тем хуже”. “Завидую тому, кто может говорить”. Часто замолкает, уходит в себя, мрачнеет. Пили много чаю, телефон все время звонил. Привязчивость. Режиссеру: “В воспоминаниях всегда что-то неверное”. Дочери писателя, которая настырно уговаривала не поддаваться на уговоры: “Вы сошли с дороги и смотрите, как по ней продолжают идти”.

Вспоминали Финляндию. Валя: “Из всех поездок эта была самая лучшая”.

А так дела мои плохи, в “Совписе” не взяли на 79-й год, велели нести рукопись в январе на 1980-й. Также и в “Правде” не больно что-то поглянулась статья. Все, вместе взятое, означает: “Знай работай да не трусь”.

7 декабря. Страшные, мучительные ночи. Просыпания, миллионосерийные сны. Вечером не могу уснуть. Думал, что от одеяла. Дали новое. Толстое, как доска, и не облегает, как жесть. Вчера сменил на старое, мягкое, а “доской” укрылся сверху. Все равно. Сейчас утро. Бриться — воды нет. Показаться небритым нельзя...

Пока гулял по морозу, ходил в пионерлагерь “3везда”, вспомнил, что видел во сне Распутина, будто бы он дежурный по Союзу писателей. Подметает пол. Очень много мусора, особенно мела и бумаги. Я помогаю ему. Сердимся на топчущихся в Союзе. Рассказываю ему свой замысел, говорю, что роман называю “Бумага”. Он бросает совок, веник, смеется, бьет по плечу, хвалит.

13/XII, суббота — пустой день, в воскресенье утром сорвался и поехал в Москву. Четыре часа ехал. Холодно.

Видел, как замерзает река Москва. Узкая полынья посередине, и кажется, что вода в ней несется быстро-быстро, глядеть — затягивает. Но это оттого, что над водой ветром несет пар, мороз. И с боков в воду все дальше выдвигаются черные, под цвет воды, стрелки. Прямо на глазах. А хребты стрелок белеют, а совсем сзади иней равняет все в белое.

Ходил далеко, в Старую Рузу, в городок. Два часа. Разве это далеко? Солнце на улице. Большие птицы — ронжи — обижают синиц. Белок? Нет.

Много сцен крутится около бумаги, не могу — вдруг монотонно? Или где-то сбой? Или сорвал в первую неделю? Все-таки Бог дал — три листа есть. И опять, видимо, отодвигается замысел небесный.

Много самолетов в голубом просторе небес. Скоро самый короткий день в году. Луны нет. Может, еще и от этого. Я зависим от луны. Пишется (и тревожно) в полнолуние.

Ночью так густо вызвездило, что еле нашел Большую Медведицу.

Что делает одна встреча с гадким человеком? Выбивает из строя надолго. Хоть сказки с собой. “И сел Иван на престол. И стал управлять Китаем”.

Наконец выяснилась цель моей повести, конечно, не романа. Цель эта — похоронить себя до сегодняшнего. Цели этой не было бы, если бы меня печатали. Нет худа без добра.

Ходил на лыжах и немного катался с горы. Сейчас отходят ноги. И перчаток нет. Так, натянул свитер подальше на пальцы.

16 декабря, пятница. Эти дни бегал на лыжах после обеда, так как до обеда на лыжне весь малеевский “бомонд”. Но и хорошо же! Лыжня укатана, ядрено, солнце краснеет, березы горят, особенно видел одну — минут пять: высокая, густая, вся в инее, каждая ветка, и казалось, что ветки, как нити в лампе, накалены изнутри, вся она стояла огненная.

А внутри березовой рощи нет инея на деревьях, видимо, крайние не пускают холод, и довольно десятой доли градуса для разницы состояния.

Вообще зимой красивее в лесу. Летом лес зависим от освещения, а так он зеленый. Зимой за час может быть пять состояний — иней облетает, возникает, туман ходит пластами. Солнечная сторона сахарная, а теневая — серая, печальная. А въедешь в лес — Господи, за что даришь такую красоту нам, ничтожным!

18 декабря. Утро. Ночью сон — многоместные лифты. Мясокомбинат. Конвейер с письмами. Все письма ко мне вскрыты и изодраны. Получаю три книги. Одну забыл, а две помню: словацкое издание русских песен (на русском языке) с нотами и книга Достоевского “О душе”.

За дальним столом Ленин. “Дадите потом почитать?”.

19 декабря. Погода теплая, снег сел. В лесу шумно — обрывается снег с деревьев, дорожка зашлепана снежками, стоит белый дым.

Ночью сон: великая жажда, не могу напиться. Пью из ведра, сверху теплая вода, не могу отпить этот слой, чтоб пить холодную.

Вчера сломал лыжу. Да уж и какие лыжи — с крыши течет. Работе конец. Здесь, в Малеевке. И то спасибо — начало есть. Приехал Тендряков. Весь вечер с ним. Ходили в темноте к лесу. Пишет о Толстом. Читал начало.

Чего-то так тоскливо. Ночь глубокая, не ложусь. Положил рукопись в походное положение.

Что-то будет с ней? Когда закончу? Что будет со мною?

31 декабря. Последний день этого года.

Разговор с Залыгиным: только в литературе все точно, в жизни есть угол естественного рассеивания. Не все в десятку. Шукшин говорит “около”, и это точнее.

Письма-поздравления и т. д. Так прошли последние дни. Еще в “Правду” по статье, надо дорабатывать. Еще в Комитет за планами. Еще с Катей в Кремль, на елку. Пока ждал ее у Царь-пушки, смотрел на иностранцев и наших. Идут косяками. Придирчиво сравнивал. Наши одеты серее, но что есть, то есть — глаза у иностранцев равнодушные. За них глядят кинокамеры и фотоаппараты. А на наших и милиция свистит, и гиды презрительны, а жизни больше.

Будущее за нами. За русскими будущее. Уж не знаю только, ближайшее ли.

Сейчас 23.02. В Вятке Новый год. Пахнет хвоей. Много подарков.

Выпив за Вятку, проводил 77-й. И все-таки хороший год. Трудный, заслуживший лучшего будущего. А что мне жаловаться, ведь очень мало написано, надо больше, надо и дальше презирать проходимое, трусливость журналов скоро коснется издательства, и литература, сейчас уходящая в книги, хлынет к плотинам запрета.

Не этим надо заканчивать записи за год. Не требовать, не просить — работать и верить.

Денег нет. Жалеть их провинциально. Их никогда не будет.

Новый год должен быть хорошим. Будет еще труднее, но и лучше.

Нынче удивительно спокойное, счастливое ожидание 78-го.

1978 год

4 января. Жену мою поманило на свет Божий первого января, отсюда веселые начала Новых годов. Остальное — статья, чтение “Кроткой”, Гоголя, провожание Нади в консультацию, подогревание обедов для Кати-гулены; телефон.

7 января. Грустно. Читаю “Карамазовых”. Ум и знание вперед потрясающие. Не жалеет отдавать выстраданное тем, кого осуждает. Тут и другое — нет одноплановости, прикрытия фразой, даже убеждением, а поступки — наоборот. Или даже невозможность поступить по убеждению. Все прощаешь, когда с каждой страницы приказ заглянуть в себя.

11 января, среда. День и час, день и час нужен для “Братьев Карамазовых”. Только моя мелкая натура могла говорить раньше, что Достоевский труден, устаю от него, болею. Читаю сейчас все эти дни, благословляя “Кроткую”, введшую меня в “Братьев”. И раньше хватался — мешал фильм, безобразный крик Ульянова: “Провонял, старец!”, читал “Инквизитора” и понимал, что это огромно, не понимая ничего.

После “Братьев” нельзя жить по-прежнему.

Такая радость, что Достоевский — русский, такое спокойствие за судьбу России пришло вдруг, что совсем не обидно, что я пока не в зачете.

Как хорошо! Окраина Москвы, в пивной плачут, дядя Сережа в моей рубахе и шарфе, из Вятки письма с любовью, я сижу и читаю “Карамазовых”, снег летит за окном, синицы дерутся у кормушки; на улицу иду, снег летит, машины ревут, вернусь и буду читать и пугаться, что как ни толста книга, а кончится. “В мир иди, в мир!”.

А ведь продвинулись! Все время...

У евреев лоб за счет облысения. Публичное выражение любви означает ее отсутствие. В глаза хвалят дураков.

13 января. Черная пятница, не светлая, для меня — премия Распутину, вручение. День с ним. Переговорено обо всем. Хороший день.

17 января. В ЦДЛ, ждала женщина, инвалид I группы, обиженная несправедливостью. Долгий слезный разговор. Чем больше хватаешься помочь, тем больше отчаяние.

Потом три часа партбюро. Обсуждение антисионистского романа Ю. Колесникова. Так как 80 процентов партбюро евреи, то очень смешно. “Ведь как, — говорят они, — как не понять, что евреи — разные. Банкир Гинзбург и бедный Мотель у синаноги. Банкир Рябушинский и бедняк, описанный Горьким... и т. д.”.

Ну как же ненавидят Достоевского! После разговоры с Романовским, Прохановым, Личутиным.

Сегодня с Распутиным едем в Ленинград.

20 января, пятница. Вернулись. Очень хорошие три ночи и два дня. Впервые в Ленинграде. Тяжелый, массивный, он так насел на землю, что выступила вода. Понял, что его можно любить беспредельно. Вчера Крещение, солнце, был в Александро-Невской лавре с утра. А так расписано по минутам. Был в тени Распутина, так как бежал от лучей его славы. Вот у кого учиться скромности.

22 января. Воскресенье. Звонил Белов. Я думал, что особенного, но прошло полчаса, взволнован. Днем долгий разговор с Распутиным. Ведь это ведущие наши писатели; радость какая, дай Бог им долгих лет, мне и умереть не страшно, при чем я? Люблю их беспредельно. Как больная собака к целебной траве, тянусь к ним.

26 февраля, воскресенье. Прошел месяц. Сейчас утро. Сижу у себя, на кухне мама, жена и дочь пьют чай. Эти три женщины, самые родные, собрались вместе в ожидании четвертой.

Из-за статьи заваруха. Дошло до маленького ЦК. На работу хотел идти в “Лит. учебу”, сейчас смерть как не хочу. Трусость главного даже не смешна, страшно. Сейчас вообще по журналам уровень главных ниже их кресел. Позавчера был у Викулова по статье (взял из “Лит. учебы”, отдал в “Наш современник”); он долго говорил, что Михалков пытается быть смелым, выводя в плохие герои уровень замминистра. А Ананьев? Кожевников? Палькин? Очеретин? Никульков? Кто вспомнит их имена?

Кожинов: песня под гитару.

Нa просторах родины, родины чудесной,

Запаляясь в битвах и труде,

Мы сложили, в общем, радостную песню

О великом друге и вожде.

Сталин — наша слава боевая,

Сталин — нашей юности полет.

С песнями, борясь и побеждая,

Наш народ за Сталиным идет.

Приезды родни и чужих. Усталость и слезы Нади, болезни Кати и мамы. В Фалёнках пожар. Сейчас они уехали бы во Дворец съездов.

Ходил на улицу: как жить? как воспевать героев-тружеников? Злоба, в винных магазинах драки, очереди вытекли на улицу. Слухи о новом повышении цен.

Тает, и снег постоянно черный. А чуть не поверил в улучшение быта, звавшие на работу обещали квартиру — уж такая планировка! уж так дешево, не как кооператив, да, видно, хорошо не жил и начинать нечего.

28 февраля. Последний день зимы; солнечно, много ходьбы. Снег черный и, тая, все чернеет. Вчера в “НС” статья о русском языке. Теперь у них. Хотят делать дискуссию.

Ожидание завтрашнего повышения цен, лихорадка в очередях, хватают все подряд, бутылок по 15—20 вина, водки. У пивной драки и прежнее состояние: разве я очерняю действительность в своей прозе? Да я ее обеляю. У дяди Сережи повесился сын. “Стал я как деревяшка”, — говорит дядя Сережа. Приехали из милиции: “Ну, папаша, хоронить тебе не на что”, сидячего опустили в лифте, увезли, ночью сожгли. Нет ничего. “Плохо, — говорит дядя Сережа, — плохо удавленникам и утопленникам, их раз в год поминают”.

А три года назад дядя Сережа ночевал на казенной койке, но так как нигде не работал, то не заплатил. И вот эта бумага нашла его в кочегарах, и тридцатку выдернули из получки. С горя надрался, попал в казенную ночлежку (вытрезвитель) снова. Платить нечем, из кочегаров ушел.

— Сережа, — говорю ему, — копи деньги на черный день.

— А счас что, светлый? — говорит он.

Одна из причин позднего созревания писателей, сошлюсь на Распутина, в том, что мы лишены мудрых книг. Может быть, мы готовим только почву для будущего. Во всяком случае, в воздухе ожидания.

1 марта. Первый день весны; день тусклый, пасмурно. Возил маму в центр. Был в Покровском соборе, не был там очень давно. Холодина страшная. Внутри носятся ребятишки — негры, раздетые. Кирпичи вытерты до половины, но раствор возвышается. Нашел вид из окна такой, чтоб не попало ничего современного, пытался представить, как было в утро стрелецкой казни, во время обстрелов Кремля.

В ГУМе забавные сцены новых цен, да что о них!

У Сережи событие — прислан счет из крематория за сожжение трупа. Из Братиславы (но это давно, просто, чтоб не кончать запись крематорием) пришел журнал “Ревю...” с публикацией.

8 марта. Более идиотского праздника, чем 8 Марта, уже не придумать. В нем все ублюдочно, начиная с распродажи лежалых товаров до оскорбительной подачки внимания женщинам раз в год. В их глупые головы вбивается дикая мысль о равенстве. Это из тех идей, когда “под знаком равенства и братства... зреют темные дела”. Эта идея уже разрушила семью и разрушает остатки мужественности. Нравственность подточена.

Но что ж это я? Ведь “Новый мир” подписал со мной договор на повесть. Радость великая, а уверенности в публикации нет.

9 марта. День езды. Звонки. Мама завтра уезжает. Приехал, звонил Распутин, летит в Лейпциг. Из Кирова звонили, дают полосу — статью о языке в виде интервью.

Состояние печали — грех, но отчего печаль и грех? Мама завтра уезжает — грустно. Вот не работал эти дни, но не жаль: говорил с ней.

11 марта.

Крупина Н. Л.

Мальчик.

Вес 3400.

Рост 50.

Это бумажка с доски объявлений.

И много, целых 10 дней прошло. Уже он дома, три ночи. Три раза купали. Ночью спит плохо, днем не нарадуемся. Пеленки, страхи, усталость — дела известные, все описанные. Главное пало на Надю. Молодыми надо рожать, молодыми!

Стояли солнечные дни. Роддом около Андроникова монастыря. Сильно таяло. Везли в такси обратно — загазованный Волгоградский проспект. Бледнеющее лицо Кати. Страх за ребенка. Отец-герой — двое...

Сейчас 20-е. Надю еле выгнал на улицу. Впервые морозно, солнечно, а то грязь.

Назвала Надя сына Володей. Хотелось Ванечкой. Но вся родня хлопалась в обморок — не надо. А раз уговорились, что сына нарекает мать, то все. Вовочка сейчас спит в большой комнате, у окна под цветами. Весь в меня, говорит хор свидетелей, но много Надиного, губы, ямки на щечках, ушки, мой лоб, ресницы, подбородок, волосы и, как выражается Катя, брови великого старца у нас тоже одинаковые. Катя старается помогать. В доме чисто и обеспылено.

Не работаю, это ясно, эти десять дней. Искал кроватку, пер ее, да мало ли всего.

И все-таки легче, чем с Катей. Она уже и сама всякий раз бежит к братику-мартику, но и тяжелей — Наде за 30, мне под 40. Впервые ощутил груз лет, а надо бы омолодиться, возродиться. В честь меня назван сын. О, хитрая, расчетливая жена — я должен буду быть достоин примера.

Звонков мильён. Радость в начале сродни телячьему восторгу. Потом — обязанность. Пискнул. Закряхтел, иду.

Вовик плачет ночами. Надя враз и полнеет, и исхудала. Сейчас, в какие-то веки, спят вдвоем. Он красивый, умный, страдающий. Надя говорит: “Он так глядит, что я знаю, он большой, только притворился маленьким”.

Катя то сбегает погулять с подружками, то вдруг тоскует по братику. Был врач, говорит: малыш хороший. Не ездил благодаря малышу дважды в ЦДЛ; спасибо, сын, — реже надо бывать в гадюшниках.

И вот прошел месяц.

Ребенок, болезни Нади, ночи, купание.

Деньгам каюк. Договоров не дают. Хоть и унижался визитами. Хоть и составлял заявку.

Мальчик, сын, растет. Гуляю с коляской, стараясь читать. То “Школу для дураков”, то “Антихриста”, а то полупудовую рукопись о казачестве. Мальчик плачет иногда в глубине кружевной накидки. Ветры, ветры, присесть негде, не знаешь, как повернуть коляску, чтоб уберечь.

Горят костры на пустыре, мальчишки бросают в них стреляющие камни.

29/IV. Бог милует, думал, вспоминая прошлогоднюю ночь на Пасху — драку, кровь, — нет, не помиловал, да и тяжко: драка, но не парней, как в прошлом году, а ребятишек лет по 10—11, но так, что страшно — и до крови, и с пинанием лежащих по ребрам, ох, тяжело, тяжесть такая, что смутно надолго. И ручка так тяжело, затяжно пишет. Надя побежала разнимать, я с коляской туда же, да что? Разняли, а вражда осталась и прорвется, уж прорвалась, верно, без нас. Сейчас ночь. Только что из церкви на четвертом километре. (Покровский собор). Записал за здравие родителей, и жену, и детей. Поставил свечи. Старушки, завернутые в белые платы, сидят, набираясь сил для Всенощной. Пробуют электричество, и дважды воссияло “ХВ” — “Христос Воскресе”. Но столько мильтонов, столько пьяной дружины, гадко, — смеются, копятся на Рогожском кладбище.

Горят внутри церкви груды свечей. Читают, сменяясь, у предалтарной иконы. Торопливо, но уверенно ходят бородатые служки. Крестятся быстро, энергично. А еще что-то было? Было, да. Ветер был, бег через рельсы, включение в прежнее хамство скученных людей.

Вот и ночь.

И скоро запоют: “Христос воскресе из мертвых”. Одно спасет и оправдает — работа во имя православия.

2 мая. Три недели прошло. Вышла статья в “Сов. России”. Вычитывал дважды гранки и верстку в “Правде”, напечатана статья обо мне в “ЛГ”.

Приезжал Гребнев и жил 4 дня, очень хорошо. Хоть и впадали в русский грех, но говорили много полночей подряд.

Была Гурли Линден, шведка, и намучился же я. И Гребнев заодно.

Открыт новый пивной зал, вот и избеги связей с жизнью. Позавчера впервые видел драку, после которой не осталось горечи. Двое сцепились. Милиционер участковый, капитан, шериф, подскочил и накостылял обоим. Вначале тому, кто больше виноват. Удовольствие посетителей пивзала.

Сережа в своей пивной перестал пить пиво, тоскует — какой смысл в сборе кружек?

На серьезную запись нет времени, пишу на коляске, стоя у магазина. В магазине очередь, в очереди Надя.

6 сентября. Завтра З7.

Вот первый символ — потерял в канун авторучку, которой написал и “Живую воду”, и остальное после. Может быть, знак поворота к новой манере? Может быть.

Был очерково-статейный период. Вчера отвез очерк о музеях и статью о судьбах молодых писателей в провинции.

Из Быкова увез бумаги. Спасибо и Быкову — хоть и не ночевал там, но все же что-то написал — 7 рассказов и крохотную повесть.

Лазил на быковскую баженовскую колокольню, все чисто по-большевистски засрано.

Сын возродил меня. Живу им, его смехом, его радостью и любовью ко мне. Наде достается, особенно ночами. Она похорошела. Катя любит брата, он ее. Даже нехватки-недостатки не снижают радость.

11 сентября. Как рубеж, как далеко поле Куликово! Вернулся, и только оно в глазах. Надя и Катя верят, что я был на Куликовом поле, а мне кажется — приснилось. Нет, был! Даст Бог, и буду.

И в Ясной был 9-го в 150-летие Толстого, но впечатление ничтожно: сотни тысяч давящихся людей, репродукторы на дубах, толкотня у могилы, прожектора и треск кинохроники, милиционеров больше, чем деревьев... а на Поле был один. Огромное небо — солнце и ветер. И у Дона был, и водой умылся, и разулся, и вброд его перешел там, где переходили мужики 598 лет назад.

Один был! Как не печаль, ведь был-то в годовщину битвы — 8 января. Все сделаю, чтобы на будущий год было много, а в 600-летие — толпы. Пусть без святости многие, пусть, она у всех и не бывала, но хоть что-то, и именно у русских, есть всегда. Ночь не спал накануне, поезд и ожидание автобуса четыре часа и автобус еще четыре, да еще один, но все перекрылось радостью и печалью — лежал на траве у памятника, на спине, — небо огромное, коршун разглядывал меня с облаков, и налетела дрема, а когда очнулся, то лежал в тени креста памятника. Взял земли из центра, перекрестил, смешал с землей от родного дома. В музее искали меня, и мы немножко посидели с этими прекрасными женщинами. Я вез свою книгу язычески сжечь в жертву Полю, но подарил К. М. Алексеевой.

Поле. Солнце и ветер. Вороны, стаи черные над полями.

Стреноженные кони. Слава тебе, Господи, привел и это увидеть — теперь Поле всегда в моей жизни, мечтаю повезти туда сына и дочь. А дочь люблю еще сильнее, когда появился сын. Думал о них, о Наде, когда шел от Дона, когда мчался в Михайловском через Непрядву. Чтобы им было хорошо. Былинное слово — Непрядва! А жива! А Смолки нет, только ручеек.

Ночевал в Куркине. Там же, в церкви Иоанна Богослова, поставил свечи за упокой души убиенных рабов Божиих в битве Куликовской, также за здравие родных и близких и за упокой душ бабушек и дедушек.

Как написать о Поле?

24 октября. Вчера ночью вернулись из трехсуточной поездки. Проехали: Москва — Ясная Поляна — Елец — Задонск — Поле Куликово — Оптина пустынь — Козельск — Москва. Мимоездом Калуга, Одоев, Белев.

Были с Валей, и Ринатой, и Фатеем Шипуновым на его машине. Не какой-нибудь ЗИМ, а военная, экспедиционная. Крытая брезентом, под которым сидели. Еще ездили ученые, Валерий и Андрей, и женщина, бывшая летчица Мария Федоровна, a вез Андрей Алексеевич.

Купили яблок и ели по дороге. В день в дороге часов по 12—14.

Ничего темного — радость великая от поездки. Все было в эти дни — и дождь, и солнышко, и снег шел, и ветер был. Звезды вверху ночью. Одну ночь были в Ельце, другую на Куликовом.

В Задонщине были у источника Тихона Задонского, там приют для душевнобольных. Радостная Таня бежала впереди машины, падала, шел дождь, “казала дорогу”. Пили поочередно из кружки. Таня радовалась, говорила, что ей четыре года, “четы”, не договаривала слово, только первые слоги.

— Это мы все больные, — говорил Фатей, — они здоровые. — Радость — назначение человека.

Кто Фатей? Сказать — огромная мыслящая, с безграничным запасом знаний, машина — мало. Это современный человек, энергичный, четкий и вместе с тем сохранивший святость, охраняющий монастыри (Иосифо-Волоколамский), берущий их в свой институт как биостанции.

Видел старца Николая Александровича в миру, Нектария. Он нас благословил тем же крестом, что и Тихон Задонский Достоевского. Эта ручка коснулась руки старца, ею же были написаны его благословения нам. Мне: “Да пребудет над Вами молитвенный покров Елецкой Божьей матери!

С любовью иеромонах Нектарий.

Елец, 22 октября 78 г.”.

И Вале, но сюда не запишу. В доме у старца хорошо, радостно. Много икон, фотокартина перенесения мощей св. Серафима Саровского.

— О трех уровнях мышления (после общего образования): научный, низший, искусство и высший — религия.

Какой же красоты собор Знамения в Ельце, сразу поймешь, вспоминая слова: “неизмеренная красота”, “неописуемая”.

Церкви — суть свечи зажженные.

Сопоставление сегодняшних знаний с былинами, сказками, легендами — вот один из путей к мудрости.

Ночь на Куликовом. Снежно, ветер. Ехали к Дону так долго, что не верилось — ведь все прошел пешком. Но тогда, 8-го, был какой-то взлет. В храме Сергия Радонежского вороны, потолок течет. В Монастырщине храм и вовсе плох.

А уж совсем горечь горькая — Оптина пустынь: приехали, и ощущение, что Козельск, что Оптина только из бомбежки. Только и есть, что скит, церковь Иоанна Предтечи. Домики Гоголя и Достоевского все-таки целы.

А монастырь разрушен, колокольни и вовсе нет.

На что, бесы, надеялись? Уж тут-то, когда была фотография, когда снимки есть и глаголят о красоте недавней. Мешали бесам знаки нашей готовности к принятию святого духа — церкви. Разве не велик народ, созидающий такую красоту?

Вернулись ночью. Пили ночью чай и утром. В обед Валя уехал.

Всё не так, поэтому оборвал.

Может быть, Россия была не готова к принятию Св. Духа? Лучшие люди были готовы. Но евреи испугались и помешали. Не только они. Давно Русь уничтожали, почему? Великая, светлая, чистая помыслами, — почему? Зависть? Или желание опустить до себя?

15 декабря 1978 года от р. Христова. Крестились: Катя, Надя, и Володя, и племянница моя Татьяна. Такого дня больше не будет в моей жизни. Сейчас ночь. Слава, слава, слава Тебе, Господи, прими эти слова, как поклон мой, как благодарность, как счастье. Знаю, впереди все будет еще трудней, но мне будет легче и понятнее любая жертва. Валя не мог приехать, худо ему в театре, он крестный у Володи.

Не надо больше писать в этот день, ломаю и бросаю карандаши, слава Тебе!

30 декабря. Стоят морозы. Далеко за 30. Сегодня и солнце.

Холодно в доме. Спим одетые. Эти дни — болезни детей и Нади, суета. Писание открыток. Безденежье. На улице в центре — пар из магазинов, из метро, будто внутри пожар; переходить дороги трудно — машины несутся в дымном тумане.

В издательстве перепихивают в 81-й год: о, собаки! Причем я смиряюсь, а ведь зря. Умный человек сказал мне: это ведь торговцы в храме искусства, а ты с ними по-христовски.

А другой умный объяснил, что если бы я смотрел на свое писательство как на подвиг, то это бы освободило совесть от занятости семьей и избавило бы от помощи другим.

Канун Нового года. Нужен ежегодный отчет. В этом году остается много плохого, но было много хорошего. Публикаций (кроме трех газетных) не было; еще, правда, статья в “Лит. учёбе”. Писалось очень мало, только летом, восемь маленьких рассказов и один большой. Денег нет по-прежнему, нет и тех, которые в такие же периоды могли бы быть пропиты.

Болезни родных.

Главное — рождение сына. Им спасен и этот год, и я.

Еще — Куликово поле.

31 декабря. Впервые проспал идти за молоком для сына. Па-зор! А проспал оттого, что встали часы, а по ним ставил будильник. Хотя все дни перед этим вставал без будильника. Но вчера, оставив ночевать Надю и Катю у родителей, пришел в холод квартиры и читал долго, и лег поздно — и вот.

“Утро туманное, утро седое”, людей не видно, над лифтовыми шахтами домов дымище, как из труб. Около –40о. Везде в комнатах 13—14о. Только на кухне горят конфорки газовой плиты и теплее.

Год кончился. Поеду на кладбище. Это последний долг этого года. Спасаюсь чаем.

Вечер. Ездил на кладбище. Солнце, и людей мало. Но зайдя с тыла, стал встречать людей, в двух местах хоронили, в одном копали, а когда выходил, то у входа стояли два обитых красными сборчатыми тканями гроба. Причем стояли как-то дико — совершенно одни, никого не было рядом, только венки со сверкающими буквами на черных лентах. Пошел напрямик, так как снег мелкий, но запутался в оградах, еле выдрался, цеплялись за полушубок.

Заехал за Надей и Катей, играл с Вовочкой. Он уснул, мы ушли. Так холодно, такой густой дымный пар стоит над дорогой, что машины несутся с горящими желтыми фарами. Когда дым разносится, то фары странно смотрятся на солнце.

Надо добить рецензию, это как хвост, который надо отсечь в этом году.

Катя уперлась в TV, Надя на кухне. Поздний вечер. Кто ни позвонит, везде 13—16о, не больше, а есть и по 10о.

Трубы и батареи даже не теплятся. Сидим в валенках и шубах. По TV — полное дерьмо, разврат и ложь. Даже не вымылся по традиции в последний день, нечем.

Горят свечки перед образами в комнате. На этот год нам даровано давно просимое у небес смирение.

1979 год

Ночь. По-прежнему я встречал Новые года, но все чаще вот так — семьей. Много звонков было, свечи горели.

Утро. Сходил на молочную кухню, отнес молоко сыну. Он спал хорошо. Морозно, к вечеру обещают метель.

4 января. Малеевка. Утро. Звонили домой, сыночек плохо спал, часа полтора, звал: “Папа, папа”. Будто чувствуя, что уже не приду утром. Нет, иная мне была судьба, была мне судьба — иметь двенадцать детей, возиться с ними, говорить сказки, записывать их, судьба была сказочника.

Сейчас двое — и тот, нерожденный, которого вспоминает Надя, который был бы между Катей и Володей.

Сегодня снег. Катя — помощница, ходила на почту, отправляла письма. Сидит тихонько, решает задачи, читает сказки, я стучу, настучал для “Нового мира” отрицательную рецензию на Сельвинского. Надо за своё. Слушаю себя: на что потянет?

Повесть об армии. Хорошо бы.

Обедаем мы во вторую смену, такой большой наплыв. Из знакомых Маканин, Жуков, Проханов и еще много-много, все детные, с женами.

6 января. Вчерашний день начал перепечатку об армии. Но мало. Разговоры с Маканиным и Прохановым.

Стратегия и назначение России. Дело в природе человека. Пьянство — вырезать центры его? Но в нем — и ожидание радости, и раскаяние, и страдание. События в Кампучии — удар по Китаю, в Иране — по США (нефть). Но все глобальные вещи — от Проханова, мыслит материалами.

Но захват окраины означает обессиливание центра и гибель. Вечером ходили, и сын Проханова рассказывал об игре “Риск” из США. Там играют в захват мира, оперируя десятками армий. Также игра “Бизнес” — торговля фирмами, заводами. Тоскливо за ребятишек.

Но и о сближении государственности и религии (и церкви, лучше сказать); боязнь этого у кого-то и темное чувство некой национальной принадлежности. Оторванность от земли — закономерна? И еще десятки вопросов, не решенных, но названных.

Уже Крещение. Наградил себя поездкой в Рузу. Вошел в разрушенную церковь, потом узнал — Покровская, а на горе, у кладбища, Дмитриевская. Еще была Св. великомучеников Бориса и Глеба, и собор, но ничего нет — остатки. И вот вошел — загажено, были мастерские — всюду железо, покрышки, железные бочки, грязь. И увидел единственный оставшийся не сбитым образ Св. Сергия Радонежского, чудотворца. Ведь вот — привело что-то, ведь не спрашивал никого, впервые в Рузе. Немного разгреб хлам, расчистил место у его ног, наломал и принес букет веток — поставил его специально так, чтоб видно было, что поставлен, может, хоть постесняются гадить.

В Дмитриевской внутри мебельная фабричонка: делают шкафы для раздевалок. Все осквернено копотью и переделками. Там, где была котельная, оползает стена. На куполе березы, даже сосенка. Мужчина, водивший меня, даже не спросил, откуда я, и был рад интересу, и жалел церковь. Потом старуха на улице жаловалась на горсовет, что ей не красят забор, а за то, что она не красит, штрафуют. Дом частный, рушится. Пенсия 45 рублей, но это совсем недавно, машина дров 30 рублей. Дом не протопить, стар и щеляст, спит она одетая, в валенках. Сын погиб в Великую Отечественную войну. Говорила, что церкви разрушены еще до войны, была их разрушитель — активистка Щубакова Варвара Филипповна, без мужа.

А священник был Иван Иванович Крутиков.

Вот интересно, что они сейчас?

Эти семь дней, пока писал, погода стояла ядреная, солнечная, лунная. А сегодня пасмурно. Утром встал в рань-раннюю, еще спала сторожиха. Пошел далеко и, вспоминая рассказы о недавно виденных у Глухова волках, пугаясь их, все же загнал себя в лес за Глухово. Там лежал на охапках сена. Темно, ни одной звезды. Молился. Показалось вдруг, что никогда не рассветет. Страшно стало, даже волков бояться перестал.

В Кирове полоса рассказов — “Увидеть, чтобы забыть” и “Розовый свет”. Несмотря на сокращения, очень рад и благодарен — первая в этом году публикация — на родине.

21/I. Насмелясь, отдал Викулову прочесть о Куликовом. Взял он, видно было, нехотя. Уронил, когда брал. Но не буду верить в приметы, так как на пути к истинной вере.

22 января. А Викулов прочел, и быстро прочел. Вроде хочет печатать. Сделал замечания, обличающие мышление гл. редактора, но прочел, и надо доработать и прислушаться. Пока на распутье — вчерашнее начало отложил, голова пуста — занимаю Достоевским. Но хорошо ли читать в рабочее время? Ответил: да, если чтение Достоевского есть тяжелейшая работа.

Снегири прилетели.

День — Достоевский.

Домой звонил. Надя печальна, вряд ли приедет. Только 11 дней не был я дома, но уже целая разлука, вернусь, будет трудно, и знаю, что здешняя квазиидеальная жизнь забудется сразу же.

Вечером читал и не мог оставаться один, прочел ночную прогулку Ставрогина, пошел к Жукову, он болен, весь в банках, как справка, прошедшая все инстанции, шутит он. Долгий, до полуночи, разговор о Достоевском и Горьком и, как всегда перескакивая, о нынешнем примитивном состоянии литературы, которая хотя и впереди всех западных, но лишена прежней смелости оперировать категориями власти, денег, обществ, поисков мысли, обличения пошлости, прикрытой официальными обязанностями, и т. д.

Ну кто же исследует тему: юмор в книгах Достоевского? Ведь какой там мистик, какие сумерки? “Я червь, я раб, но не Бог, этим только отличаюсь от Державина”. Ведь засмеялся, когда написал.

24 января, среда. Уезжаю! Раз не пишется, следовательно, просто быть — преступно. У Кати ножка болит, Вовочка уж, наверное, забыл, ведь 20 дней с одним приездом я без них. Все прогулки этих дней походили на прощание — обошел все места, вчера еще одно — поморозил щеки, был красный, лицо горело.

Но все-таки не зря было утро года: три листа прозы, две рецензии для журнала, врезка для “Комс. пламени”, два ответа больших на две рукописи — чего, разве мало. Жаль, конечно, что о мастерицах не написал, не знаю, как писать.

Синицам принес хлеба. Даже веселей стало от решения уехать, эти 3—4 дня ничего не прибавят. Наде позвонил — рада. Еду.

Расставил все в комнате, как было, стол повернул лбом к окну. Обошел на прощание еще несколько тропинок. Морозно, на горизонте курчавые облака берез. Даже ели все серые от мороза, каждая иголочка в крохотном инее.

26 января. Два дня в Москве — такой разброд и во времени, и делах. Звонки, суесловие, тут еще альманах “Метрополь”.

Готовлю проспект сборника о поле Куликовом.

Утром чуточку гулял с сыном. Не спал, серьезный, а начнешь говорить: это небо, это дерево, — смеется. Он, конечно, все знает.

1 февраля. Туманы, грязь, ветры, а еще не отошли от морозов. Читал в “Правде” почту о морозах: c заводов снимали людей, везли на фермы доить коров. Замерзали дрозды, много смертей, прорывало радиаторы, вода мерзла на полу, в квартирах жгли костры, чтоб выжить. Как непрочно всё. А потом слякоть, снега — автобусы не идут, под мостом залило выше выхлопных труб, хожу пешком от молочной кухни.

С утра гулял с сыночком. Он спит, читаю над ним молитвы. Когда не спит — прямо живчик, веселый, озорной, учит играть с ним.

10 февраля. Кончил статью о “Повестях Белкина”. Смешно сказать — заканчивал три раза. Уж ставил точку, но продолжал. А так что еще? — сборник по Куликовской битве, крохотная рецензия, день рождения Кати, кроватка для сына, поездки. Гонорар в “Сов. России”, такой крохотный, что вновь голод, то есть не голод, а нищета, есть-то есть что, но ни за квартиру, ни за музыку, ни за свет (газ, телефон) не плачено. Долги громадные. За рецензии в “Новом мире” платят по 3 рубля за лист. Дают тонкие — пишешь пять страниц за 12 рублей. Все к тому, что жить тяжело. Может быть, это и хорошо — все по заповедям, — не страдая, нельзя спастись.

Сейчас еще светло, но уже полная, радостная луна. Жаль, что рано, хотелось ее встретить в Михайловском. А это к тому, что, кажется, судьба посылает мне поездку в Новгород и Псков. Еще и потому хорошо, что избавлюсь от трех мероприятий в ЦДЛ, в котором нынче, к счастью, был один раз по нужде.

11/II. Помимо меня копятся и тянет их записывать — заготовки к роману.

Ту запись, которую хотел сюда — о пути к вере —, не смогу записать, не смогу. А может, боюсь или что-то отводит руку. Вера спасает. Как бы без нее я отстал от многих грехов, например от пьянства? Хоть я и не пил в этом смысле этого страшного слова — пьянство, но дело шло к тому.

После каждой буквы дергаюсь к сыночку — сидим вдвоем, мама в магазин за картошкой ушла. Он уже делает 4—5 шагов. Все замечает, где что не на месте лежит или что-то новое появляется, он сразу видит. Надя любит его без ума, именно без ума, готова убить за него. Немного я в соавторстве с сыном наработаю. Играет деревянным яйцом. Также не выпускает печеньишко. Откусит, поиграет, снова откусит. Кряхтит. Говорит мало и сам. А так проси не проси — только вскрики восторга. Газеты любит рвать, как и сестра. Тянется именно за свежими, хотя из-за свинца в краске боимся, руки чернеют. Но старых новостей не терпит. С громадным мишкой играет в барана, упирается лбом. Показывает, где у мишки глазки и у себя. На горшке сидит часто, но безуспешно, ему интересней мочить штаны, а не пластмассу. На нас ездит, припаривает лихо. Но не гоняется. Иногда замолкает, занявшись игрушкой. Но ненадолго. Но Катя и по стольку не терпела. А она занялась шитьем на подаренной машинке. Вчера говорил с мамой. Все же продолжает работать.

Вот заговорил: “Да! Да!”, потом тише: “Да, да”.

11 марта. Сегодня сынчику 11 месяцев, Кате только что отметили 12 лет. Наде не скажу, сколько, она молодая, а мне 37 с половиной. Как раз вчера годовщина смерти Пушкина. Вот-вот я буду старше его. Это рубеж. Прошу у судьбы Пскова, и Михайловского, и Новгорода. Но хочу там быть, как на исповеди, один. Боюсь загадывать.

Проверить себя. Не бегу ли в статьи и рецензии от главного — от прозы, не ищу ли в нужде и нищете, трудностях оправданий, не легок ли крест?

Зовут дети. Дети, а всего двое, но число множественное. Жить нелегко; нехватки, долги, бедность изнуряют прежде всего жену, нервы у нее избиты и сорваны, лечиться не хочет, считая, что мы к ней несправедливы. Усталость и бедность заездили ее, бессмысленно говорить, что живем не хуже других, видно же ей, что живем хуже многих — хожу в таком виде, что стыдно показаться. И она вся оборвалась, сапоги материны на резинке. За музыку Кате не плачено, а за нее лупят и за те месяцы, в которые Катя болела. Купила Надя в бассейн абонементы, но, как назло, потеряла их. Все одно к одному — боли в животе, чесотка на Кате и крики на Катю и меня, злость и все заменяющая любовь к сыну. Я терплю, но тоже не стальной. А всякие йоги, они во вред семьям, оттого они и не привились у нас — надо же кому-то вести хозяйство. Да и что о них — помогает вера, но, по Наде, и она эгоизм. Все правы, все измучены, все запутаны.

По радио, и в газетах, и на TV только о войнах, переворотах, убийствах.

Следил за Ираном, боялся, сегодня радость — президент отрекся в пользу аятоллы. Вот — религия, вера победила танки.

13 марта. Второй раз в этом году в ЦДЛ, да сразу четыре часа сидения. Сидел, думал, как не омертвеют задницы у секретарей правления — ведь вся жизнь у них в сидении. Так же, сидя, едут домой. И так лет по 15. Не ездя в автобусах и метро, они зовут меня к близости жизни! Писал письма.

4 марта. Прощеное воскресенье. Пасмурно. Завтра Великий пост.

Больше двух недель ездил на агитпоезде ЦК ВЛКСМ. Новгородская и Псковская области. Новгород — М. Вишера—Окулавка—Боровичи—Лычково, Ст. Русса—Волот—В. Луки—Невель—Новосокольники... Сил не стало, дома ждали, бежал через Бежаницы и Новоржев на Пушкинские Горы, ночевал там две ночи. Во Псков, оттуда сразу же на самолет и домой.

Поездка очень значительна. В эти дни Китай напал на Вьетнам. Напряжение и нервы в народе сорваны. Соль и спички раскуплены. Выступал много, раз за 20, говорил о международной обстановке — об Иране и Китае. В Парфино и Поречье.

Вернулся — голод, долги, но вдруг звонок — дают материальную помощь 200 руб. и принята театром пьеса, то есть выживем. Надя задергана, слезы мгновенные.

Сыночек славный, беленький, упрямый. Волосики пепельные, старается много ходить. Смотрит на машины.

Возил дневник с собой, да зря. Две недели колесной жизни — хороших много ребят было в пути. В ушах звон комсомольских бравых песен.

Ну, за работу.

Везде, по пути, Боровичи, В. Луки, Ст. Руса, был в церквах.

21 ноября. А столько прошло, что не вернуть. Разбирал, как всегда, бумаги, как всегда, ощущение вины перед ними и отчаяние, что пропадет — эта тетрадь. Вчера в “Правде” и “Комс. правде” выступал, представляя фильмы о Шукшине и его героинях-матерях (по кино и жизни).

Летом также был на Алтае на 50-летии Шукшина.

Ездил по северным областям. Приезды Распутина (на похороны Шепитько и недавние, до и после Италии) и моя поездка к нему, приезды Белова, несколько статей, несколько рецензий, безденежье, плохая погода — вот лето и осень.

Сын растет. Сегодня гулял, как обычно, по утрам с ним, уже понимает, что я ухожу, не отпускает, старается снять пальто, а сегодня стал хватать свое, маленькое, и надевать, чтоб уйти со мной.

Да, летом еще ездил на областное совещание молодых в Киров, тоска!

Да, ведь и о том, что был руководителем на VII Всесоюзном совещании молодых, не записывал. Тоска тоже. Сейчас расхлебываюсь — письма и бандероли.

23 ноября, 1980 год, год 600-летия Куликова поля.

Это не битвы, а Поля, так как у каждого места есть свое рождение.

Вести же дневник, видимо, нужно, это для живых, а так, для себя, глупо. Почему глупо? Нет, не будет, не дано полноты знания о событиях и их сотворении. Всё известно будет после перехода в вечную жизнь души, и громадное время, данное ей, всё разрешит. Всё будет известно о каждом часе своем и о том, что было в этом часе по отношению к себе и всех ко всем.

Новый год встретил прескверно: Касьянов год, високосный. Надо терпеть. В семье худо, безденежье нулевое. Но на хлеб-соль есть, да еще и валютой за переводы пришло 700 руб., все никак не получу.

А в прошлом году еще было много-много радости — солнечные дни работы в Н. Ивкино, приезд отца, пять дней в Фалёнках.

И еще Ангара, и Байкал, и Аталанка, и Иркутск.

Белов бьется, чтоб я приехал, я и сам очень хочу, и сбудется.

В семье неважно...

Сейчас идут офицерские сборы.

Пишу, кстати, золотым пером. Самым настоящим, дорогим до смешного. Кто бы заметил вслух, что золото имеет цвет поноса? Да, а ручку золотую подарили мне кировские журналисты, и я шарахался от нее — золотом?! писать?! Но Катя храбро получила двойку за написанную этим золотом работу, и я осмелился.

Мальчик растет. День потерян, если не вижу его. Рисуем и играем.

“Агема, маля, маля”. Это значит: нарисуй машину маленькую. “Агема — бабая-бабая” (большая).

Опять сейчас в армию.

Вчера стрелял. Оглох — БТР, БМП.

Да, ведь чего про золотое-то перо. Им написал новый финал к повести для “Нового мира”.

Вернулся.

Солнце удивительное. Вчера застал в машине — сидел сзади, так как в полушубке, застал его восходящим рядом с бессмысленным вечным огнем Капотни и застал садящимся, когда ехали обратно, отстрелявшись.

И сегодня фильмы — фильмы перед учебным фильмом “Мотострелковая рота в наступлении”.

Да, не за тем я сел сюда опускать глаза на бумагу, не любоваться солнцем над серыми московскими снегами, не за тем.

Ночами, уже давно, с точки зрения крохотной земной жизни, будит меня будто звонок в дверь или телефон; я сначала боялся, а теперь знаю, зачем это, это для молитвы.

И ночью, и вечерами молюсь за рабов Божиих Виктора, Василия, Валентина, и за отца своего духовного, и за родителей, и за детей духовных и кровных, и за всех родных и близких. И плачу иногда, правда, редко, может быть, оттого, что нет пока сил молиться “за обидящих нас врагов наших”.

Господи Боже мой, сладчайший Иисусе! Ты безмерно свят и безмерно милосерден. Освяти же отца моего духовного по благодати иеромонаха Нектария. Твоею святыней оправдай его. Твоею праведностью покрой его. Твоим милосердием соделай его причастником славы Твоея. Ты соединил меня с ним на земле; да не разлучи же и в мире загробном — Вечном и Славном Царствии Твоем. И его святыми молитвами помилуй меня, грешного. Аминь.

А ведь я прикладывался ко Кресту Тихона Задонского, к тому, коим был благословлен в Оптиной Достоевский.

От мифов к реальности (Наш современник N5 2004)

ОТ МИФОВ К РЕАЛЬНОСТИ

КРЕСТ КОСОВО

КОСОВО распяли на кресте, и оно висит на нем вот уже пять лет. Глубокое уважение к жертве заставляет всех молчать под крестом. И Богородица под Крестом Сына Своего — молчала. Но слёзы не умолкали.

Косово и Метохия сегодня (причём это “сегодня” охватывает период с 1999 года и всё ещё продолжается) больше всего напоминает римский Колизей первых веков христианства. В нём одновременно присутствуют мучители, мученики и звери. Это — кровавое зрелище, в котором звери терзают невинных христиан, а публика (то есть весь мир) следит за событиями в средствах массовой информации и — сама звереет от удовольствия. Этот кровавый пир как будто не имеет конца.

В этой трагедии сербскому народу в Косово и Метохии отведена роль жертвы. Я же, волею Божией, имею честь быть духовным вождём этого народа. Поэтому о своём собственном страдании и страдании моего народа мне тяжело говорить языком холодным, научным, академическим. В Колизее кипят чувства. Разные чувства, разумеется. Всё зависит от того, в какой роли ты появился здесь: в роли жертвы, зверя или веселящейся публики.

Но я постараюсь, по своим возможностям, отодвинуть чувства на второй план. Я даю слово фактам и цифрам. Пусть они сами говорят и свидетельствуют. Ведь факты неподкупны, и цифры неложны. Они говорят языком правдивым и искренним.

КОСОВО! Что такое Косово для сербов и Сербии? — То же, что Иерусалим для еврейского народа, что сердце в человеческом теле, что очаг в доме родном. Косово было и осталось КОЛЫБЕЛЬЮ сербской государственности, сербской культуры, сербской духовности. Там — наши глубочайшие народные корни, там — наши величайшие православные святыни, там — заветное наследие святейшей династии Неманичей.

Поэтому Косово, после имени Божия, есть самое святое слово сербского языка. Оно означает не только территорию, не только географическое понятие. Его значение гораздо шире и выше этих простых понятий. Это слово — символ духовных ценностей, вечных христианских ценностей, ради которых стоит жить и ради которых стоит — умереть. Такой духовный, мистический заряд слово “Косово” получило от знаменитой Косовской битвы, состоявшейся в далёком тысяча триста восемьдесят девятом году. Это событие было переломным историческим моментом, разделившим историю сербского народа на период до Косовской битвы и период после Косовской битвы. Глубокий смысл, который Косовская битва приобрела в сознании сербского народа, вытекает из сознательного выбора святого князя Лазаря и всех его витязей, а тем самым и всего сербского народа. Надо было выбирать между царством земным и Царством Небесным. И они выбрали ЦАРСТВО НЕБЕСНОЕ, вечные христианские ценности и цели.

Святой князь Лазарь вступил в Косово поле бороться с сильнейшим врагом, с тьмочисленными турецкими полчищами. Он не захватывал чужих земель, а защищал свою собственную, не пленял чужих народов, а защищал от плена свой собственный народ, не навязывал другому своей веры, а свою веру от другого защищал. Это и есть косовский выбор и косовский завет. Это оплот истории сербского народа. С тех пор Косово стало синонимом любого страдания за истину, за правду, за веру, “за крест честной и волюшку златую”. Страданий же было много в нашей истории, от Косовской битвы вплоть до наших дней. Это шестьсот с лишним лет.

А что происходит сегодня? Сегодня мы находимся на высшей точке этих страданий. Однако причины страданий не вчерашние. Их корни уходят в глубину веков. Понадобится много времени, чтобы обо всем этом хотя бы вкратце рассказать. Поэтому мы обратимся лишь к самым последним событиям, начиная с июня1999 года, то есть с тех пор, как задействована международная миссия в Косово и Метохии в лице вооружённых сил НАТО и КФОР и штатского управления Организации Объединённых Наций и УНМИК.

Когда речь идет о страданиях Православной церкви в Косово и Метохии, надо различать два вида этих страданий:

страдание живой церкви, то есть православного народа, и

уничтожение христианских памятников — храмов и монастырей, культурного наследия и кладбищ.

К сожалению, прибытие КФОР не принесло “мирную жизнь всем гражданам”, как это предвиделось резолюцией Совета Безопасности Организации Объединённых Наций. Мир и свобода были даны только косовским албанцам. Для всех остальных, особенно для сербов, начался новый период неслыханных страданий и неописуемых злодеяний, совершаемых над безоружным народом, который некому было защищать.

Вместе с прибытием международных сил в Косово и Метохию перебрались и организованные группы УЧК, обучавшиеся в Албании, а также и многие другие группы и отдельные лица, никогда прежде не проживавшие в Косово, привлеченные возможностью неограниченного грабежа и мщения, убийств, гонений, изнасилований, похищений и истязаний сербов, цыган, мусульман, горанцев и других не албанцев, которые до этого времени мирно проживали в Косово и Метохии.

В течение всего лишь одного месяца в Косово и Метохию вернулось из Албании и Македонии семьсот с лишним тысяч албанцев-беженцев. Многие из них стали “беженцами” по подстрекательству и требованию УЧК или своих политических лидеров, с целью создания в мировом сообществе как можно более сильного впечатления “гуманитарной катастрофы”, чтобы этим самым вызвать и оправдать интервенцию НАТО в Сербию и надругательство над сербским народом.

Это была потрясающая картина. С одной стороны — вхождение бесконечно длинных колонн торжествующих албанцев, ободренных сопровождающими их представителями КФОР, и с другой стороны — такие же длинные колонны новых беженцев (изгнанников) — сербов и других не албанцев, также в сопровождении КФОР. КФОР не защищал сербов от насилия, а только облегчал их уход из Косово и Метохии. Многие злодеяния, убийства и грабежи совершались на глазах солдат КФОР, но они ни разу не отреагировали, чтобы защитить страдающих. Сербов выгоняли из домов и квартир на улицу, КФОР же встречал их и помогал им покинуть Косово.

В эти первые три месяца, с июня по сентябрь 1999 года, из Косово и Метохии изгнано 230 тысяч сербов и 50 тысяч других не албанцев, большей частью цыган, ашаклий и бошняков. Этот процесс продолжается и по сей день, хотя и замедленными темпами.

Таким образом под “защитой” КФОР и под управлением УНМИК совершилась этническая чистка всей территории Косово и Метохии, особенно городов, которые до этого и были в наибольшей степени мультиэтническими. Теперь уже совсем, или почти совсем, остались без сербов все города, за исключением Косовской Митровицы, где сербы еще держатся, да и то только в ее северной части. Печ, Джаковица, Призрен, Урошевац, Србица, Вучитрн, Клина, Исток и другие города практически совсем остались без сербов. В Приштине в 1999 году проживало сорок тысяч сербов, а теперь едва ли осталось двести человек, которые уже пять лет живут в абсолютной изоляции.

Ежедневно мы получали известия о гонениях, похищениях или убиении сербов, причём со всей территории Косовского края. Потрясающими были эти свидетельства о злодеяниях, которые совершали над сербами, над их домами, имуществом и над всем, что носило на себе сербские признаки. Больше тысячи трёхсот сербов убито зверским образом, столько же сербов похищено, и об их судьбе до сих пор мы ничего не знаем. Десятки тысяч домов сожжены или разрушены, сотни сёл и деревень снесены.

Несмотря на всё это, в Косово осталось около ста тридцати пяти тысяч сербов. Все они разбросаны по мелким или крупным анклавам, которые часто напоминают гетто или лагеря. Это “Сербский архипелаг” в Косово и Метохии, островки которого отовсюду окружены волнующимся морем албанцев. Эти сербы, которые, несмотря на все страдания, скорби и притеснения, остались жить в Косово и Метохии, стали гражданами “вне закона” и лишены всех основных человеческих и национальных прав. Прежде всего мы лишены права на жизнь. Каждый мог, да и до сих пор может напасть на серба, убить или похитить его, где бы он ни появился. Мы лишены права на свободу передвижения, поскольку за пределами этих анклавов мы долгое время не могли ни одного шага сделать без сопровождения КФОР или полиции УНМИК. Сербы лишены и права на труд. С возвращением албанцев сербы уволены со всех своих рабочих мест, выгнаны из своих предприятий, фирм и вообще из всех учреждений. Они не могли даже обрабатывать свои нивы и огороды, поскольку и там они подвергались нападениям, и там их убивали или похищали албанские террористы. Сербы также лишены здравоохранения, поскольку все больницы и клинические центры по всем городам захвачены албанцами и стали моноэтническими. В больницах больше нет ни одного врача-серба и ни одного пациента-серба. Исключением является лишь больница в Северной Митровице, где сербы еще держатся. Система образования, все школы и учреждения также захвачены албанцами. Сербские дети чаще всего вынуждены учиться в частных домах или подвалах.

Такое состояние и такая жизнь сербов продолжаются и по сей день. Правда, нападения и убийства стали менее интенсивными, но не потому, что степень безопасности повысилась, а за счёт того, что во многих местах уже нет сербов, так что просто некого убивать. Но подобные тенденции и психоз все еще господствуют в Косово. Достаточно вспомнить усиленное насилие и злодеяния, которые были совершены над сербами в прошлом и в этом году.

Много времени и много бумаги понадобится, чтобы хотя бы упомянуть все случаи нападения на сербов. И всё же мы не можем не упомянуть инцидент, случившийся с русской делегацией Фонда Андрея Первозванного, побывавшей в Косово и Метохии в Рождество этого, 2004, года. Несмотря на мощное сопровождение, состоящее из десяти броневиков на земле и вертолёта в воздухе, албанцы все-таки совершили организованное нападение на русскую делегацию и забросали ее камнями в поселении Дечани. Члены делегации, среди которых был и депутат Сергей Щеблыгин, на собственном примере убедились, что в Косово и Метохии всё ещё продолжается война варваров против цивилизации. Священник Сергей Попов, один из группы, которую забросали камнями, заявил, что до конца своей жизни будет помнить Рождество, которое он отпраздновал с сербами. Мы уверены, что сербская трагедия в Косово и Метохии, продолжающаяся вот уже пять лет, открыла глаза русской общественности, поскольку всё то, что они делают с нами, может быть, является только генеральной репетицией того, что Запад намеревается сделать с Россией.

Что же касается страданий Сербской Православной Церкви, когда речь идет о ее православных храмах и православных кладбищах, то мы уже сказали, что албанские экстремисты стремятся уничтожить всё, что в Косово и Метохии имеет какие бы то ни было сербские признаки. Главной и основной их мишенью являются наши храмы и монастыри. Точное число разрушенных и поврежденных святынь установить невозможно, поскольку мы не имеем свободного доступа ко всем местам, даже в сопровождении КФОР. Достоверно известно, что в течение первых трёх месяцев (с июня по сентябрь) 1999 года было разрушено свыше пятидесяти храмов, а до конца года это число увеличилось почти до ста. Сегодня мы знаем про сто пятнадцать разрушенных и осквернённых церквей и монастырей, которые построены в период с двенадцатого по двадцатый век. Многие из них устояли пятьсот лет под турецким игом, но не могли устоять всего лишь один год в состоянии международного “мира”. Это лучше всего показывает, какой мир получили мы, сербы, в Косово и Метохии.

Уничтожение сербских православных храмов и монастырей, снесение кладбищ и памятников культуры — это лишь часть обширной албанской стратегии, целью которой является изменение не только демографического, но и культурно-исторического идентитета Косовского края. В то же время новейшая албанская историография и система образования приписывают ложное происхождение и ложный идентитет некоторым нашим великим святыням, таким как Дечани и Печская Патриархия, Богородица Левишка и Грачаница. В этом процессе весьма постыдную роль играют и некоторые римско-католические круги, прежде всего среди самих албанцев, которые открыто отстаивают теорию, согласно которой сербы “оккупировали” будто бы албанские католические храмы. Марко Сопи, римско-католический епископ в Призрене (по происхождению албанец), в своем интервью, опубликованном Каритасом Виченца , решительно оправдывает уничтожение сербских храмов после войны, называя их “политическими” храмами, хотя многие из них построены в тринадцатом, четырнадцатом и пятнадцатом веках.

Наряду с грубыми нападениями, минированием и разрушением наших храмов и монастырей, кладбищ и памятников в последнее время албанские экстремисты пытаются довершить свое дело этнической чистки и захвата наших святынь посредством временных учреждений, благодаря тому, что УНМИК передает свои полномочия косовским (а это значит — албанским) учреждениям. В январе 2003 года Министерство образования Косово выдвинуло среди албанской общественности инициативу по сносу недостроенного православного храма Христа Спасителя в самом центре Приштины. Нам удалось — с предъявлением соответствующих документов о разрешении на приобретение площади и постройку храма — оспорить эту инициативу. К сожалению, судя по всему, это только временный успех.

Храм Христа Спасителя своей монументальностью уже долгое время колет глаза албанским экстремистам. Поэтому в конце декабря того же 2003 года муниципалитет Приштины снова накинулся на имущество Сербской Православной Церкви и на храм Христа Спасителя, приняв решение о лишении права Сербской Православной Церкви на использование площади в центре города, именно той площади, на которой воздвигнут храм Христа Спасителя. И снова мы встали на защиту легитимных прав, обращаясь с помощью писем и призывов ко всем, и снова УНМИК приостановил это беззаконное решение, но именно приостановил, а не полностью отменил, так что мы не знаем, что будет в этом плане происходить в дальнейшем.

Эти новые злодеяния в Косово и Метохии по отношению к сербскому народу, особенно покушения на наши святыни, ясно показывают всем, кто имеет глаза, что обстановка в Косовском крае отнюдь не стала лучше и что сербы и их святыни всё ещё подвергаются открытым гонениям и терактам, причём всё это происходит в присутствии и под управлением международных сил Организации Объединённых Наций. После этого краткого обозрения очевидно, что перспектива выживания сербов в Косово и Метохии, особенно возвращения изгнанных, довольно печальная. О том, что в крае господствует настоящий хаос, ответственность за который несет УНМИК, недавно заявил Омбудсман по Косово Марек Новицки в своем официальном докладе о состоянии человеческих и гражданских прав. По его словам, Косово всё ещё представляет собой “черную дыру” Европы и мира в отношении человеческих прав, причем УНМИК продолжает игнорировать факты, свидетельствующие об этом.

В течение четырёх с половиной лет управления УНМИК в Косовском крае, от 10 июня 1999 года до конца 2003 года, совершено 6392 нападения на сербов. Из этого числа 1197 сербов убито, 1305 получили ранения, 1138 похищено.

Нам остаётся молиться и надеяться, терпеть и оставаться в нашем мученическом Косово и Метохии, рядом с нашими святынями, рядом с могилами наших предков, с уверенностью в том, что у Бога есть решение и этой проблемы.

Епископ Косово-Метохийский АРТЕМИЙ

(Сербия)

Трагическим подтверждением слов пастыря стал сербский погром в Косово в марте 2004 года, в котором пострадало около 1000 человек (Прим. ред.).

“Законопослушный” Гитлер и “коварный” Сталин

Утром 22 июня 1941 г. посол Германии в СССР граф фон Шуленбург попросился на прием к Молотову и замогильным голосом зачитал заявление о том, что Германия начала военные действия против СССР. По злой иронии судьбы это заявление было поручено сделать убежденному стороннику сохранения взаимовыгодных отношений между Германией и Советским Союзом (впоследствии Шуленбург был казнен нацистами).

В то время, когда Шуленбург зачитывал свое заявление, германские самолеты бомбили Минск и Киев, а сапоги немецких солдат уже топтали русскую землю. И тем не менее вероломное и подлое нападение Гитлера на Советский Союз изображалось в заявлении как чуть ли не акт “необходимой самообороны”. Утверждалось, что “Советское Правительство сосредоточило все свои силы в готовности на границе с Германией (?). Тем самым Советское Правительство разорвало (?) свои договоры с Германией и собирается напасть на нее с тыла в ее борьбе за жизнь. В этой связи фюрер приказал германским вооруженным силам противодействовать этой угрозе всеми имеющимися в их распоряжении средствами”.

Нынешнее поколение молодежи понятия не имеет, какую участь нам готовил Гитлер в случае победы над Советским Союзом. “Der Russe soll sterben, damit wir leben” (“Русский должен умереть, чтобы жили мы”). Такое напутствие дали нацисты немецким солдатам, вторгшимся на русскую землю.

Немецкая газета “Франкфуртер Рундшау” опубликовала в свое время горькую фразу: “Перед мировым судом истории немцы должны сидеть на первой скамье подсудимых”.

Но эту точку зрения разделяют далеко не все в Германии. Немецкие историки из консервативного лагеря пустили в ход версию о “превентивном характере” войны, развязанной Гитлером против СССР. Её с энтузиазмом подхватил Резун, дешевые книги которого “Ледоход” и “Тень Победы” грудами лежат в книжных магазинах. Противники России на Западе и внутри нашей страны объединились для достижения одной цели: освободить первую скамью подсудимых перед мировым судом истории от немцев и посадить туда русских, а рядом с Гитлером — Сталина.

*   *   *

На книжном рынке у нас появились две любопытные книги: в переводе на русский: “Крах нацистской империи” Уильяма Ширера и “Европейская гражданская война:1917—1945. Национал-социализм и большевизм” Эрнста Нольте. Книги очень разные по содержанию и стилю, что и неудивительно. Первую написал американец, а вторую — немец, юность которого пришлась на эпоху господства Гитлера.

К сожалению, книга Ширера переведена не полностью. Ее первая часть “Подъем Третьего рейха” осталась за бортом. В полном издании “The Rise and Fall of the Third Reich” пользуется огромной популярностью на Западе как “монументальная классическая история нацизма”. Я поставил бы ее в один ряд с блестящим анализом Второй мировой войны в книге выдающегося русского писателя Вадима Кожинова “Россия. Век ХХ. 1939—1964”.

Ширер — живой свидетель событий в Германии 30—40-х годов. Он был аккредитован на Нюрнбергском трибунале в 1946 г. В первой части книги, которая не была у нас переведена, Ширер дает глубокий анализ причин появления национал-социализма в Германии, его исторических, социальных и идеологических корней. Используя рассекреченные документы гитлеровской Германии, он опровергает версию о том, будто Советский Союз намеревался совершить нападение на Германию. Ширер дает точное определение “новому порядку” в Европе, как его понимал Гитлер. “Это — управляемая нацистами Европа, ресурсы которой поставлены на службу Германии и народы которой порабощены германской расой господ, а нежелательные элементы, прежде всего евреи, а также большая часть славян на Востоке, особенно их интеллигенция, истреблены”.

В отличие от книги Ширера, которая читается легко, как увлекательный исторический роман, доктор Нольте заводит читателя в болото схоластического спора на тему: Гитлер — Сталин. В книге есть интересные оценки, например, Советско-германского договора 1939 г., но в целом это необъективное произведение. На пятистах страницах тяжелого, вязкого текста доктор Нольте пытается доказать, что никакой разницы между Гитлером и Сталиным, внешней политикой гитлеровской Германии и СССР — России не было. Были только общности. Более того, он цитирует заявление какого-то советского диссидента о том, что “по сравнению со Сталиным Гитлер был почти законопослушным”.

Не было, значит, разницы между Гитлером, поставившим перед немцами задачу “окончательного решения еврейского вопроса” (полного истребления евреев), и Сталиным, спасшим от гибели польский и еврейский народы.

Между нацистскими пилотами, бомбившими в 1936 г. мирное население (Герника) во время гражданской войны в Испании, развязанной Франко, и советскими добровольцами, спасавшими испанских детей, которым Сталин предоставил убежище в Советском Союзе.

Между эсэсовцами, создавшими вместе с палачами-добровольцами из Прибалтики и Западной Украины “лагеря смерти” в Литве, Латвии, Эстонии, Польше, и советскими солдатами, освободившими оставшихся в живых заключенных этих лагерей в 1944 г.

Между методами ведения войны Гитлера и Сталина. 3 млн советских военнопленных были уничтожены нацистами. А когда немецких военнопленных провели под конвоем по Москве, то ни у одного из них не упал волос с головы .

Нольте сваливает в одну кучу идеологию, пропаганду, политику и дипломатию, хотя задачи пропаганды и политики — это далеко не одно и то же. После прихода к власти нацисты создали Министерство пропаганды и развернули самую настоящую информационную войну против Советского Союза. Ее главные тезисы: если бы к власти в Германии пришел не Гитлер, то ее захватили бы большевики; большевизмом руководят евреи; они разрушили Россию, разрушат и Германию; евреи стремятся к мировой революции и рассматривают Германию как главное препятствие на пути к достижению этой цели. На съезде национал-социалистической партии в Нюрнберге в 1936 г. Альфред Розенберг упорно доказывал, будто все ключевые посты в советском государстве заняты евреями, которые используют “украденные у русского народа деньги” для финансирования подрывной деятельности против культуры Европы” (Krummacher F. A. Krieg und Frieden).

Национал-социалисты призывали к объединению все антибольшевистские силы для решающей битвы с “Совьт-Иудеей”.

Расписывая национал-социализм как чуть ли не средство самообороны Германии от угрозы со стороны большевистской России, Нольте практически повторяет пропагандистские лозунги Розенберга. На те же грабли наступает Сергей Земляной, опубликовавший в “Литгазете” (№ 29 от 16—22 июля 2003 г.) статью под заголовком “Прошлое, которое не проходит” — восторженную рецензию на книгу Нольте. Земляной, судя по всему, разделяет мнение Нольте о том, что “европейскую (мировую) гражданскую развязали большевики (?!), в особенности Сталин и его подручные. Что национал-социализм был реактивным политико-идеологическим образованием, ответом до смерти напуганного Октябрем 1917-го в России и ноябрем 1918-го в Германии немецкого среднего класса на вызов большевизма, готовившего “последний и решительный бой с “мировой буржуазией”. Получается, что Гитлер напал на СССР... с испугу.

Для подтверждения своей позиции Земляной приводит содержащиеся в книге Нольте революционные заявления лидера Профинтерна Соломона Лозовского-Дриздо и Мехлиса, адресованные будущим агрессорам: “Вы хотите войны, господа? И вы получите ее на своих заводах, фабриках и в колониях...” и пр.

Все правильно. Такие заявления были на руку нацистской пропаганде: евреи-большевики “готовятся к созданию мирового “еврейско-большевистского правительства”. Но есть детали. Лозовский и Мехлис занимались в данном случае пропагандой. В отличие от них Сталин проводил четкую грань между Коминтерном и Наркоминделом.

У Гитлера были совсем иные цели в войне с СССР, чем борьба с большевизмом. Ну кто, на самом деле, поверит, что Гитлер хотел освободить русский народ от “еврейского засилья”?

В отличие от Нольте (и Земляного) американский историк Ширер считает, что сумасбродные идеи Гитлера, овладевшие его воспаленным мозгом, имели корни, глубоко уходившие в историю, философию, идеологию и культуру немецкой нации. Ширер убежден, что национал-социализм и “Третий рейх” были фактически “логическим продолжением германской истории” *. Может быть, это чересчур сильно сказано, но то, что Гитлер в борьбе за власть использовал мощное устремление немецкой нации к первенству в Европе: национализм (“Германия превыше всего...”); слепое преклонение перед властью; военные традиции прусского милитаризма (“Дранг нах Остен”) и прочая, прочая, отрицать нельзя. Что же касается теорий о расовом превосходстве немцев, то они получили широкое распространение в Германии в 20-х годах и кружили головы немцам, как молодое вино.

Гитлер появился на политической сцене в Германии, когда немецкий народ находился в подавленном состоянии от проигранной войны и кабальных условий Версаля: 6 млн безработных, экономический хаос и разруха. В своем романе “Три товарища” Ремарк показывал, как немецкие парни, подобно диким зверям, дрались из-за попавшей в аварию машины, чтобы заработать на ее ремонте.

В книге “Майн кампф”, пронизанной демагогией, Гитлер предложил немцам программу выхода из кризиса путем создания сильного национального государства, основанного на “чистоте крови” и “социальной справедливости”, где “талантливый сын кухарки получит такой же доступ к образованию, как и сын богатых родителей”. Государства, состоящего из граждан, связанных друг с другом “узами общей любви, общей гордости, общего сознания своей непобедимости”. Это государство будет бороться против эксплуатации, уделять внимание укреплению здоровья граждан, готовить мужчин для службы в армии, а женщин для материнства. Гитлер нарисовал немцам радужную картину создания “Великой германской империи” и завоевания “жизненного пространства на Востоке за счет России, созревшей для краха”.

Но как же немецкая нация Гёте и Шиллера, Баха и Бетховена, Гегеля и Канта так дружно и, главное, радостно пошла за Гитлером?

Хотели немцы освободиться от пут Версаля? Хотели!

2 марта 1936 г. Гитлер, вопреки предостережениям военных, приказал ввести три батальона немецких солдат в демилитаризованную (по Версалю) Рейнскую область и оккупировал ее. Личный переводчик Гитлера признавался потом: если бы французы дали нам отпор, то мы ретировались бы, “как собака, спрятав хвост между задних лап”. Сам Гитлер не пережил бы этого позора, и его политическая карьера на этом закончилась бы.

Методами шантажа, блефа, беспримерной наглости, перед которой спасовали лидеры Франции и Англии, Гитлер покончил с военными ограничениями Версаля. 16 марта 1935 г. он принял решение о создании вооруженных сил (12 корпусов и 36 дивизий). “Цепи Версаля — символ поражения и унижения всей Германии — были разорваны”, — отмечает Ширер, — для большинства немцев “честь Германии была восстановлена”.

Но немцы поддержали Гитлера не только за его бескровные “победы” во внешней политике. Национал-социалистам удалось добиться буквально за несколько лет ликвидации безработицы. Сам Гитлер не очень вникал в экономические проблемы, но он поставил на ключевые посты в правительстве людей, которые знали свое дело: Ялмара Шахта — министром экономики, Вальтера Дарре — министром сельского хозяйства.

Путем организации общественных работ (строительство автобанов), облегчения налогового бремени для предприятий, которые расширяли производство и создавали новые рабочие места, безработица была снижена за четыре года (с 1933 по 1937 гг.) с 6 до 1 млн человек.

Но самый мощный толчок подъему экономики дал перевод ее на военные рельсы. В книге “Тотальная война” генерал Людендорф подчеркивал необходимость мобилизации экономики нации, чтобы “должным образом подготовиться к тотальной войне”.

В сельском хозяйстве Германии, находившемся в плачевном состоянии, были проведены реформы с целью добиться самообеспечения Германии продовольствием во время войны. Был принят закон, запрещающий спекуляцию землей. Фермерские угодья размером в 125 га были объявлены национальным достоянием. Их нельзя было делить, продавать или конфисковывать за долги. В случае смерти владельца вся собственность переходила по мужской линии к старшему или младшему сыну. Он должен был содержать до совершеннолетия своих сестер и братьев, которые шли затем на производство или в армию. Таким образом было прекращено дробление земельных угодий и повышена продуктивность сельского хозяйства. На 20% были подняты закупочные цены на сельхозпродукцию. В годы войны Германия обеспечивала себя продовольствием на 83%. Но сюда же надо добавить ограбление оккупированных территорий.

Ну а как же рабочий класс Германии? Сильная и влиятельная КПГ? Ведь лидер немецких коммунистов Эрнст Тельман не раз говорил, что “Гитлер — это война!”.

После прихода к власти нацисты немало сделали, чтобы создать видимость “народной общности”. Молодые люди работали вместе в “трудовых лагерях”, проводили летние каникулы в лагерях спортивных. Несмотря на то, что их сознание было отравлено расовыми теориями, они чувствовали себя счастливыми, поскольку они были все вместе: дети богатых и дети бедных. А вскоре они дружно запели: “Wir werden weiter marschieren, bis alles in Scherben fдllt. Denn heute gehцrt uns Deutchland und morgen die ganze Welt” (“Мы будем дальше маршировать, пока всё не разлетится вдребезги. Сегодня нам принадлежит Германия, а завтра весь мир”. — В. Р. ).

Для рабочих были организованы целые программы отдыха под девизом “Сила через радость” (дешевые морские круизы и пр.). Но самое главное было в том, что после долгих лет лишений немцы вновь получили работу и уверенность в сохранении ее. При демократии, говорили рабочие, “у нас была свобода умирать с голоду”. Вывод: лучше сытая диктатура, чем голодная демократия.

Заручившись поддержкой рабочего класса, Гитлер добился главного: производства вооружений “самыми искусными, дисциплинированными и технически подготовленными рабочими в мире” (Уильям Ширер), что имело решающее значение для его дьявольских планов во внешней политике, которых он и не скрывал от мировой общественности. Еще в 1924 г. он писал в “Майн кампф”: “Итак, ныне мы, национал-социалисты, возвращаемся к тому, что было шесть столетий назад. Мы прекращаем бесконечное германское движение на юг и запад Европы и обращаем наши взоры в сторону земель на Востоке. Когда мы говорим сегодня о приобретении новых земель и нового пространства в Европе, то думаем, в первую очередь, о России и о подчиненных ей окраинных государствах. Кажется, будто сама судьба указывает нам туда дорогу. Эта колоссальная империя на Востоке созрела для ее ликвидации. Конец еврейского господства в России станет концом России как государства”.

Эта идея-фикс преследовала Гитлера до его последнего вздоха. После подписания 17 декабря 1940 г. директивы № 21 плана “Барбаросса” он буквально “сгорал от нетерпения”, ожидая начала своего вероломного, подлого и коварного замысла в отношении русского народа.

*   *   *

Доктор Нольте идеологизирует историю, а это все равно, что придавать идеологическое значение закону о земном притяжении. XX век, утверждает Нольте, “начался с Октябрьской революции большевиков и закончился крахом Советского Союза в 1991 г.”. Иными словами: не нацистская Германия рухнула в 1945 г. под тяжестью своих преступлений, Советский Союз — “враг всего Запада”.

Одним росчерком пера Нольте перечеркнул и великую Победу Советского Союза, достигнутую вместе со странами антигитлеровской коалиции, и Нюрнбергский приговор нацистам.

Под эту схему Нольте подгоняет все события прошлого века. Нападение Германии на СССР в 1941 г. — война идеологий. “Не Германия и Россия вступили в войну, а большевистская Россия и национал-социалистическая Германия” .

Идеологическая концепция Нольте не выдерживает критики. Сталин отказался от идеи мировой революции и поставил задачу построения социализма в отдельно взятой стране. Сталин разгромил “троцкистско-бухаринскую банду”, которая хотела превратить Россию в “вязанку дров для разжигания мирового пожара”. “Перманентный революционер” Троцкий оказался в изгнании.

Идеи же Гитлера имели четкое целевое назначение: превращение немецкой нации в расу господ, призванных управлять всем миром.

В сентябре 1939 г. в Европе началась целая серия необъявленных войн против народов, с которыми Германия имела договоры об арбитраже и о ненападении. Сначала Германия напала на Польшу. В 1940 г. Германия вторглась в Данию и Норвегию, захватила Бельгию, Голландию и Люксембург, разгромила Францию. Весной 1941 г. под ударами оказались Югославия и Греция, в июне 1941-го началось вторжение в СССР.

Главный обвинитель на Нюрнбергском процессе Роберт Джексон (США) заявил 26 июля 1946 г., что нацистов не судят за их дурные идеи. “Они вправе, если желают, порочить вклад древних иудеев в цивилизацию, частью которой некогда являлась Германия. Нас не касается также, что они отвергают эллинское влияние. Интеллектуальное банкротство и моральная извращенность нацистского режима не касались бы международного права, если бы они не были использованы для того, чтобы провести “расу господ” гусиным шагом через границы государств. Мы вменяем им в вину, как преступление, не их идеи, а их враждебные акции. Их кредо и их учения имеют значение лишь постольку, поскольку они свидетельствуют о мотивах, целях, намерениях, осведомленности в происходящем.

Мы вменяем им в вину незаконную агрессию, но мы не судим их за те мотивы, надежды и лишения, которые могли толкнуть Германию на путь агрессивных войн в качестве инструмента политики”.

Гитлеру нужны были русские земли, чтобы обеспечить сырьем и продовольствием не только немецкий народ, но и Европу, которую он к 1941 г. германизировал, за исключением Англии, где строптивый Черчилль никак не хотел, подобно Чемберлену, идти в стряпчие к Гитлеру. За два дня до начала войны Альфред Розенберг, ставший в 1941 г. министром “по делам восточных территорий”, не без издевки говорил о наивных людях, полагающих, что война-де имеет цель освободить бедных русских на все времена от большевизма.

“Мы не видим никакого смысла кормить русский народ избытком продукции, добытой на этих территориях, — подчеркнул Розенберг. — Мы знаем, что это суровая необходимость. Русских ждут впереди очень тяжелые годы”. Нацисты, следовательно, заранее планировали голодную смерть миллионов людей на оккупированных территориях СССР, что входило в их планы истребления “неполноценной расы”.

В составленных нацистами 23 мая 1941 г. “Общих указаниях группе сельского хозяйства экономической организации “Ост” говорилось: “Производство продовольствия в России на длительное время включить в европейскую систему, ибо Западная и Северная Европа голодают... нуждаются в ввозе продуктов питания”.

В сентябре 1941 г. Гитлер заявил: “Восток будет для Западной Европы рынком сбыта и источником сырья” (цит. по:   К о ж и н о в   В.   Россия. Век ХХ. 1939—1964).

То, что не удалось Гитлеру, осуществили Горбачев и Ельцин.

А доктор Нольте всерьез предлагает читателям обсудить вопрос, какой характер носила война нацистской Германии с Советским Союзом: “Решающей битвы? Освободительного похода или войны на уничтожение?”.

*   *   *

Исторические факты, документы свидетельствуют о том, что Сталин сделал все, чтобы не допустить войны с Германией. Он понимал, какая угроза исходит от Гитлера. Он говорил об изменении политики Германии, о том, что после прихода к власти нацистов там началась борьба между двумя политическими линиями, между политикой “старой”, получившей отражение в известных договорах СССР с Германией, и политикой “новой”, напоминающей в основном политику бывшего германского кайзера, который оккупировал одно время Украину и предпринял поход на Ленинград, превратив прибалтийские страны в плацдарм для такого похода, причем “новая” политика явным образом берет верх над “старой”.

И тем не менее приход к власти в Германии нацистов Сталин не считал препятствием для поддержания добрососедских отношений с ней. “Фашизм в Италии не помешал СССР установить наилучшие отношения с этой страной”, — заявил Сталин (С т а л и н   И.   Сочинения. Т. 13).

Понимая, однако, неизбежность конфликта, Сталин стремился выиграть время и пространство, чтобы лучше подготовиться к нападению со стороны Германии. В 1939 г. он заключил с Германией Договор о ненападении. Об этом Договоре писано-переписано. Каких только собак не навешал на Сталина за этот пакт Александр Яковлев, идеологический вдохновитель “взрыва СССР изнутри”.

На мой же взгляд, Сталину удалось расколоть этим шагом антисоветский фронт, сложившийся в Мюнхене в 1938 г. Глубокий смысл познается не сразу. Великие шахматисты выигрывают у своих противников, потому что просчитывают комбинации на семь-восемь ходов вперед. Какие цели ставил перед собой Гитлер, заключая договор с СССР? “Все, что я предпринимаю, — сказал Гитлер в беседе с международным комиссаром по Данцигу Карлом Бургхардтом 11 августа 1939 г., — направлено против России. Если Запад слишком глуп и слеп, чтобы не понимать этого, то я буду вынужден договориться с русскими, разбить Запад, а после его поражения объединенными силами выступить против Советского Союза. Мне нужна Украина, чтобы нас, как в прошлую войну, не уморили голодом”. Непосредственная цель пакта, отмечает Нольте, для Гитлера состояла в том, чтобы после нападения на Польшу “удержать западные державы от вмешательства на стороне Польши”. Если бы это ему удалось, то Сталин, выходит, “напрасно заключил этот пакт, поскольку он остался бы один на один перед огромной мощью Гитлера”. Но Гитлер ошибся, а Сталин правильно предвидел, что западные державы не уступят еще раз, а Гитлер не устоит перед искушением линией Нарев—Висла—Сан” (не устоит перед искушением захватить польскую территорию до линии Керзона. — В. Р. ).

Тем самым Сталин, считает Нольте, “добился большего, чем Ленин: он не только разыграл капиталистические державы друг против друга, но и вовлек их в междоусобную войну, а сам стал победителем над ними, после их взаимного истощения”.

С последним утверждением трудно согласиться, поскольку в результате разгрома англо-французских войск и оккупации Европы мощь Германии возросла многократно.

И тем не менее Нольте считает, что Гитлер допустил роковую ошибку: “ради незначительной выгоды он заключил союз со своим врагом и напал на своих друзей”. Вот тут Нольте показал свое “классовое нутро”. Его можно понять: зачем, мол, Гитлер поссорился со своими потенциальными союзниками в исторической борьбе европейской цивилизации против “варварской России?” Ведь войне против России Гитлер стремился придать характер “крестового похода” в “защиту европейской культуры от московско-азиатского потока”.

Заключив договор с Германией, Сталин не сидел сложа руки. Он предпринимал усилия, чтобы лучше подготовиться к отражению гитлеровской агрессии. Он присоединил к СССР Прибалтику и другие территории, утраченные Россией в Первую мировую войну, и восстановил ее территориальную целостность в границах 1914 г. Сталин лишил Гитлера, по крайней мере в начале войны, возможности использовать Прибалтику в качестве плацдарма для броска на Ленинград .

Тяжелой и кровопролитной войной Сталин отодвинул от Ленинграда финскую границу (поскольку Ленинград нельзя было отодвинуть). Эта война показала слабость Красной армии. Сталин сознавал это. О какой превентивной войне с Германией могла идти речь?

Посол Германии в СССР граф фон Шуленбург убеждал Гитлера в своих донесениях, что разговоры о том, что Россия собирается напасть на Германию — миф. “Если Сталин не мог идти вместе с Англией и Францией в 1939 г., когда эти две страны были еще сильны, то сегодня, когда Франция разгромлена, а Англия жестоко побита, он тем более не примет такого решения”. Мы должны помнить, подчеркивал Шуленбург, что “Сталин всегда выступал в поддержку дружественных отношений между Германией и Советским Союзом”. Оценивая в целом политику Сталина в европейских делах, Шуленбург пришел к выводу: “Сталин поставил себе целью уберечь Советский Союз от конфликта с Германией” (цит. по:   Ш и р е р   У.   Крах нацистской империи).

Если рассматривать действия Сталина в 1939—1940 годах под этим углом зрения, то становится понятно, почему он так скрупулезно выполнял все договоры и соглашения с германским правительством. В ущерб обороне страны отдал приказ не сбивать германские самолеты-разведчики, внеся большую сумятицу в действия наших войск.

Подмяв под себя всю континентальную Европу, Германия приобрела колоссальное военное превосходство перед СССР. И Сталин, в отличие от таких лихих полководцев, как Ворошилов, прекрасно понимал это. Одни лишь заводы “Шкода” произвели с сентября 1938 г. по сентябрь 1939 г. почти столько же военной продукции, сколько вся военная промышленность Англии.

В 1940 г. Гитлер приступил к непосредственной подготовке нападения на Советский Союз. Германия оккупировала Румынию, Болгарию и Венгрию, ввела войска на территорию Финляндии, приступила к концентрации ударной группировки в Восточной Польше. Но в тылу у Гитлера оставалась Англия. Продолжая свою политику — разделяй и властвуй, — Гитлер решил разыграть Советский Союз против Англии, чтобы сломить сопротивление Черчилля. Гитлер был убежден, что решимость Англии продолжать борьбу против Германии связана с надеждой на Советский Союз. Значит, надо разгромить СССР или присоединить его к военной колеснице Германии, то есть заставить русских “таскать немецкие каштаны из английского огня”. Гитлер дал указание Риббентропу пригласить Молотова на переговоры в Берлин, которые состоялись 12—13 ноября 1940 г.

Молотов беседовал с Гитлером и Риббентропом. Министр иностранных дел Германии предложил Молотову проект Соглашения о присоединении СССР к Тройственному пакту.

Уильям Ширер так описывает эти переговоры: “...в то время, как английские бомбардировщики проносились в ночном небе над Берлином, а зенитные орудия били по ним без особого успеха, двуличный нацистский министр иностранных дел пытался последний раз втянуть русских в Тройственный пакт Германия — Италия — Япония. В секретном протоколе к нему были определены “территориальные устремления” участников пакта, в частности России — “к югу от государственных границ Советского Союза, в направлении к Индийскому океану”, но Молотов, подчеркнул Уильям Ширер, “did not rise to the bait” (не клюнул на эту приманку).

В ходе переговоров с Гитлером Молотов “обрушил град вопросов” на немецкого диктатора, который, по свидетельству стенографа фюрера Шмидта, “едва ли был готов к этому”. Ни один иностранный визитер “никогда не разговаривал с ним так в моем присутствии”. — “Что замышляет Германия в Финляндии? Что означает “новый порядок” в Европе и Азии, и какая роль отводится Советскому Союзу? Каково значение Тройственного пакта?” — спрашивал Молотов.

Особое внимание Молотов уделил вопросу о проливах Босфор и Дарданеллы. Он заявил, что Россия “хочет иметь гарантию против вторжения агрессора через проливы в Черное море, “причем не на бумаге”, “а на деле”, и надеется договориться об этом с Турцией.

Проект Соглашения Молотов повез в Москву для доклада Сталину.

Предложение Гитлера поставило Сталина в сложное положение. Отказ означал ухудшение отношений с державами оси и в перспективе — войну на два фронта (13 апреля 1941 г. Сталин заключает с Японией Договор о нейтралитете). Сталин потребовал материальные, а не бумажные гарантии для безопасности СССР :

1) немецкие войска будут немедленно выведены из Финляндии, которая входит в сферу влияния Советского Союза;

2) в течение ближайших нескольких месяцев безопасность Советского Союза в проливах будет обеспечена заключением договора о взаимопомощи между СССР и Болгарией созданием базы для сухопутных и военно-морских сил Советского Союза в пределах Босфора и Дарданелл на основе долгосрочной аренды;

3) район к югу от Батуми и Баку в общем направлении к Персидскому проливу признается как сфера устремлений Советского Союза;

4) Япония аннулирует свое право на концессии по добыче угля и нефти на Северном Сахалине (Ш и р е р   У.   Крах нацистской империи).

Ответ Сталина привел Гитлера в бешенство. В случае принятия указанных требований Гитлер, как считают немецкие историки Ф. А. Круммахер и Гельмут Ланге, “оказался бы в экономической, политической и военной зависимости от Сталина”.

При нападении на Советский Союз — а от этого плана Гитлер не собирался отказываться — фланги военной коалиции европейских стран во главе с Германией оказались бы ослабленными (Черное море, Балтика). Военно-морской флот Германии не смог бы пройти в Черное море. Отношения Германии с Турцией, Болгарией, Финляндией и Японией были бы сильно испорчены.

В любом случае я не разделяю мнение о том, будто Сталин решил пойти с Гитлером на новый передел мира. В 1940-то году, когда война уже была на пороге Советского Союза, Сталину было “не до жиру”.

“Сталин умен и коварен”, — заявил Гитлер своим приближенным. Потерпев провал в попытках превратить СССР в вассала Германии “мирным путем”, Гитлер решил вернуться к своей идее-фикс — военного разгрома СССР.

Грабительской, варварской войне Гитлера с Советским Союзом Сталин противопоставил патриотизм русского народа. Он выдвинул идею освобождения народов Европы, в том числе и самого немецкого народа от нацизма. Эта идея, достойная великой нации, была поддержана народами США и Англии, ставшими союзниками СССР в борьбе с Германией. После Победы сталинская идея стала основой для примирения между русскими и немцами.

Не мстителями, а освободителями пришли наши солдаты на немецкую землю. В Трептов-парке в Берлине стоит памятник советскому солдату. В правой руке он держит меч, рассекающий свастику, а в левой — спасенного ребенка. Немецкого ребенка! А рядом на гранитных плитах выбиты слова Сталина: “Гитлеры приходят и уходят, а немецкий народ остается”. На одной из стен внутри отремонтированного здания бывшего рейхстага, а ныне бундестага, сохранены надписи, сделанные нашими солдатами в 1945 г. И не только сохранены, но и покрыты специальным составом, чтобы они не стерлись никогда !

*   *   *

Если отбросить пропагандистскую шелуху, то Сталин должен войти в историю России таким же собирателем русских земель, как Иван Калита. Сталин использовал победу над Германией и ее союзниками, победу над Японией, чтобы вернуть России все земли, утраченные в годы “смуты”. Сталин восстановил престиж СССР—России, подорванный поражением от Японии в 1905 г. и от Германии в 1918 г.

Чтобы раз и навсегда покончить с “восточными походами” Европы против России (Наполеон, Гитлер), Сталин привел к власти в странах Восточной Европы дружественные Советскому Союзу правительства. И он был бы профаном в политике, если бы не сделал этого. Так считали американцы, хотя громко не говорили об этом.

Согласен с Вадимом Кожиновым в том, что границы Варшавского Договора не были “геополитическими границами” России. Но на 50 лет вперед Сталин обеспечил безопасность СССР — России. Несущей опорой безопасности СССР — России на западных рубежах стала Германская Демократическая Республика, любимое детище Сталина. А уж как распорядились богатым наследством его “политические внуки” — профаны, недоумки и пьяницы, — другое дело.

В настоящее время граждане России с удивлением наблюдают, как в Восточной Европе, откуда мы под музыку духового оркестра вывели свои войска, идет лихорадочная подготовка к размещению военных баз США. Военная база США будет сооружена прямо у нас под носом — в Польше. Одновременно ЕС и НАТО медленно, но неотвратимо приближаются к границам России. Какую же цель преследует Европа? Закрепить экономическими, политическими и военными средствами “новый геополитический статус” России как источника сырья, рынка сбыта товаров и международной свалки ядерных отходов.

Какой же выход остался у нас? Единственный выход, на мой взгляд, в том, чтобы создать из России, Украины, Белоруссии и Казахстана ядро Евроазиатского союза. Это откроет перед нами возможности для свободного передвижения идей, товаров и людей. Сама собой отпадет и проблема Крыма. Наши государства будут согласовывать не только единую экономическую, но и правовую, миграционную политику. Вместе обеспечивать свою безопасность. Альтернативы этой идеи нет. В одиночку мы не выдержим конкуренции с ЕС. Нас сомнут. А Россию, как государство без границ, тем более. Но чтобы привлечь к этой идее наших соседей, Россия должна стать экономически сильным государством, как это было в свое время с ФРГ, ставшей локомотивом объединения Европы.

Мы должны перестать верить пришельцам, разрушающим нашу мораль и нравственность, и вернуться к истокам своей культуры, историческим ценностям русского народа.

Мы желаем дружить с Европой. Но Европа будет больше уважать нас, если мы вновь станем русскими, как призывал нас Федор Достоевский, то есть “перестанем презирать народ свой... Став самими собой, мы получим наконец облик человеческий, а не обезьяний. Мы получим вид свободного существа, а не раба, не лакея... нас сочтут тогда за людей, а не за международную обшмыгу, не за стрюцких европеизма, либерализма и социализма”.

Владимир РОДИН,

советник 1-го класса МИД России в отставке

Экономика: от мифов к научной стратегии

В настоящее время построить современную высококонкурентоспособную экономику и закрепиться в мировой глобализирующейся системе без долгосрочной стратегии невозможно. Советский Союз на два десятилетия запоздал с разработкой такой стратегии, а в 90-е годы Россия вообще была отброшена к ступени дикого капитализма. Отметим, что в Японии уже в 1972 г. был разработан “План построения информационного общества как национальная цель 2000 года”. Он во многом предопределил последующие успехи Японии. По нашему мнению, разработка жизнеспособной долгосрочной стратегии в России невозможна без преодоления “букета” мифов, догм и концепций торможения, накопившихся в нашей экономической науке и хозяйственной практике.

*   *   *

В сознание россиян настойчиво вбивается утверждение о том, что развитие экономики в более чем семидесятилетний советский период носило тупиковый характер. В методологическом отношении такой подход глубоко ошибочен. Из десяти этапов, которые принято выделять в развитии советской экономики, в течение пяти были достигнуты выдающиеся результаты (нэп, этап форсированной индустриализации, перемещение промышленности на восток в годы ВОВ, послевоенное восстановление экономики и, наконец, косыгинский этап в развитии экономики).

Проведем сопоставления темпов развития промышленности в дореволюционной России и СССР.

Темпы развития промышленности в России после отмены крепостного права неуклонно повышались. За 40 лет (1861—1900 гг.) промышленное производство увеличилось более чем в семь раз. За последнее десятилетие этого периода (1891—1900 гг.) объем промышленного производства удвоился.

За 13 лет (1901—1913 гг.) перед мировой войной вся промышленность возросла в 2,5 раза, а обрабатывающая в 3 раза.

Если объединить оба периода, то за 53 года промышленное производство дореволюционной России возросло в 17,5 раза. За такой же период мирного развития СССР (1928—1940 гг. и 1948—1987 гг.) промышленное производство возросло в 215 раз.

Американский экономист, лауреат Нобелевской премии В. Леонтьев отмечал “достойный внимания сильный экономический рост в пятидесятые, шестидесятые и семидесятые годы...”.

Авторитетный японский исследователь Хисао Канамари подчеркивал: в 1970 г. в результате косыгинской реформы ВНП СССР достиг 830 млрд долларов, что составило 83% от уровня США, 100,3% от уровня стран ЕС и четыре ВНП Японии. Страна располагала огромными инвестиционными ресурсами. В течение трех пятилетий объем капитальных вложений был равен либо превышал их уровень в США. (В 1970 г. — 100% от уровня США, в 1989 г. — 96%.)

Итак, в результате первых 5—7 лет реформы А. Н. Косыгина (которого за рубежом считали звездой советской экономики) была создана прекрасная экономическая, научно-техническая и энергетическая база для стремительного продвижения вперед. А. Н. Косыгин понимал необходимость разработки новой стратегии реформ, призванной обеспечить превращение научно-технического прогресса в главный фактор экономического роста. Однако работа была парализована силами торможения. В последующем — в горбачевский и ельцинский период — эта проблема также не была решена.

*   *   *

Другая группа догм связана с проблемой хозяйственного механизма, с яростной борьбой товарников и антитоварников, сторонников централизованного планирования и рыночного хозяйства, которое будто бы должно быть избавлено от государственного вмешательства. Советская и американская ветви мировой экономической науки занимали по этому вопросу диаметрально противоположные позиции. Но характерно — та и другая исходили из того, что план и рынок несовместимы.

Япония первой преодолела догматический барьер о несовместимости плана и рынка, создала новый тип хозяйственного механизма, соответствующий этапу всесторонней интенсификации экономики и переходу к информационному обществу. Ныне большая группа стран Юго-Восточной Азии — Малайзия, Таиланд и др., следуя примеру Японии, сочетает разработку общеэкономических планов с развитием рыночной экономики.

Наличие крупных различий в хозяйственных механизмах США и Японии признают ортодоксальные сторонники американской модели рыночной экономики. В работе М. Х. Мескона, Ф. Хедоури “Основы менеджмента”, своеобразной библии американского бизнеса, выделены 12 параметров, характеризующих различия систем управления в Японии и США. Отметим важнейшие.

Япония                                               США

Пожизненный найм                         Краткосрочная работа по найму

Коллективная ответственность       Индивидуальная ответственность

Согласованное решение                 Индивидуальное решение

Управление “снизу вверх”               Управление “сверху вниз”

Долгосрочная ориентация               Повышенное внимание к текущим

результатам

В свое время в Японии были созданы и утверждены правительством Комитет по рационализации менеджмента и Японский центр производительности. Они провели масштабную работу по изучению зарубежного опыта управления, как в условиях рыночной, так и централизованной экономики, и умело адаптировали его к условиям Японии, бережно относясь к национальным традициям. Приведенные выше пять параметров — одно из подтверждений того, насколько успешно они использовали опыт СССР.

К сожалению, руководство постсоветской России отказалось от богатейшего отечественного опыта. Выразительную оценку хода российской реформы дал президент американского Института долгосрочного экономического прогнозирования доктор Майкл Хадсон. Он считает, что США ведут экономическую войну с Россией. Разрушение российской экономики, по его мнению, во многом результат ошибочных рекомендаций американских экономических советников и консультантов.

В развернутом докладе, переданном депутатам Российской Госдумы, Хадсон советует:

“...России... нужна стратегия, обходящая ловушки, помещенные на ее пути МВФ, Всемирным банком и прочими учреждениями, стратегия которых доказала свою несостоятельность по всему миру”.

Не менее резкие критические оценки реформирования нашей экономики содержатся в работе четырех известных американских авторов М. Эмсдена, М. Интрилигейтора, Р. Макинтайра и Л. Тейлора “Стратегия эффективного переходу и шоковые методы реформирования российской экономики”. Выделены четырнадцать подразделов. Приведем названия некоторых из них:

Экономический кризис в России не был неизбежен.

Рыночный фундаментализм — плохая политика.

Разрушение, а не модернизация государственных предприятий.

Псевдоприватизация.

Зарубежные инвестиции: иллюзорное и ненужное решение.

Псевдокапитализм.

Почему игнорируется восточноазиатский опыт?

За кулисами шоковой терапии и неолиберальной псевдонауки.

Не менее интересны позиции японских исследователей. Сэйдзи Цуцуми, представитель группы компании “Сэзон”, реалистично отмечает: “...Чистая экономика свободного рынка и чистая экономика централизованного планирования могут мыслиться в теоретическом плане, им не дано существовать в качестве реальных экономических систем”. Цуцуми убежден, что рассуждать следует не о “смешивании двух закостеневших систем (подчеркнуто мною. — И. Ш. ), а о создании новой экономической системы”.

Преодоление кризисного состояния экономической науки, разработка и реализация долгосрочной стратегии развития экономики должны обеспечить возрастание доли нашей страны в мировых доходах. Ситуация здесь сложная и даже крайне неблагоприятная.

Реализуемый в настоящее время вариант глобализации мировой экономики ведет к резкому усилению неравномерности в распределении мировых доходов. В ряде исследований это иллюстрируется следующей схемой. Население земного шара по уровню доходов делится на пять блоков с равной численностью населения. Каждый блок охватывает по 20% населения планеты. Мировые доходы между блоками распределяются крайне неравномерно.

На долю первого блока приходится 82,7% мировых доходов. В этот блок входят в основном страны, образующие так называемый “золотой миллиард”. На долю второго блока приходится 11,7% мировых доходов, третьего — 2,3%, четвертого — 1,9%, пятого — 1,4%. По данным Всемирного банка, население пятого блока (1,2 млрд человек) живет в крайней нищете, менее чем на один доллар в день. Доходы населения, охватываемого четвертым блоком, колеблются в пределах от одного до двух долларов в день. Большая часть населения России (90%) входит в пятый и четвертый блоки, а США — в первый и частично второй блоки.

Характеризуя тенденции в развитии нового мирового порядка, отметим, что разрыв в доходах между первым блоком, с одной стороны, четвертым и пятым, с другой, за последние четыре десятилетия резко увеличился, что таит в себе опасность общепланетарных социальных потрясений.

*   *   *

Устойчивое, гармоничное развитие планеты возможно лишь в том случае, если процессы глобализации и информатизации будут осуществляться с учетом интересов всех стран. Для решения этих проблем необходимы огромные инвестиции. В 1997 г. (год азиатского финансового кризиса) объем прямых иностранных инвестиций в мире составил около 600 млрд долларов. В последующий период они быстро росли. Только в 2000-м они увеличились на 14% и составили 1100 млрд долларов. Из них 900 млрд долларов пошло в промышленно развитые страны и лишь 17% — в развивающиеся. Россия, погрязшая в 90-е годы в трясине ростовщических внешних долгов, может спасти экономику лишь на основе принципиально новой инвестиционной политики.

Возможные варианты инвестиционных процессов рассмотрим применительно к трем возможным сценариям.

Характеризуя первый сценарий — глобализацию мировой экономики в условиях однополюсного мира, отметим некоторые параметры американской экономики, как положительные, так и негативные.

На долю США приходится свыше 30% мирового ВВП, а по численности населения (273 млн) их доля составляет 4,6%. Им принадлежат 55% акций, имеющихся в мире, как правило, наиболее доходных. У США самый крупный научно-технический потенциал в мире. Доллар является мировой валютой, что приносит США огромные выгоды.

Переходя к менее благоприятным для США параметрам, прежде всего отметим многолетнее нарастающее превышение импорта над экспортом. В 1999 г. доля США в мировом экспорте составила 12,7%, а в импорте 18,7%. Аналогичная ситуация и в Великобритании — 4,9 и 5,6%, хотя разрыв здесь менее резок. В других крупных странах экспорт значительно превышает импорт. Доля Германии в мировом экспорте равна 9,5, а импорта — 8,4%; Японии — 7,6 и 5,5; Китая — 3,6 и 2,9; Канады — 4,3 и 3,8.

В мире, по данным Фелиции Уиггинс (США), обращалось в минувшем году 560 млрд наличных долларов. Из них в США — 170 млрд, а во всех других странах — 390 млрд.

Фелиция Уиггинс считает, что Россия является страной, где циркулирует наибольшее количество наличных долларов (разумеется, кроме США).

Насколько защищены, гарантированы сбережения россиян в долларовой форме? Обеспеченность доллара золотовалютными резервами США крайне низка. По разным оценкам, она колеблется от 2—3 до 7—10%. В случае дестабилизации мировой экономики и обесценения доллара эти сбережения могут сильно пострадать либо будут вовсе утрачены.

Второй сценарий — двухполюсный мир. Если верить З. Бжезинскому, то главным звеном второго полюса может стать Германия. Позиции евро после войны в Югославии восстановились, и процесс “германизации” Европы активизировался. В 2000 г. прямые иностранные инвестиции в США составили 260 млрд долларов, а в Германии — 250 млрд долларов.

Третий сценарий — многополюсный мир. В печати появляются сообщения о переговорах Китая, Японии, Республики Корея и стран АСЕАН о создании азиатской валюты. Разрабатываются и запасные варианты, связанные с созданием “зоны иены”, “зоны юаня”. Китай, по утверждению лондонского еженедельника “Санди телеграф”, учредил фонд в размере 100 млрд долларов, который может быть использован для нанесения экономического удара по странам, которые угрожают безопасности КНР. Третий сценарий, при эволюционном пути его реализации, наиболее благоприятен.

Однако вернемся к США и абсолютным показателям.

Отрицательное сальдо торгового баланса США стремительно увеличивается. Со 123,4 млрд в 1990 г. оно увеличилось до 363,9 млрд долларов в 1999 г. и до 423 млрд в 2000 г.

Как же США при такой ситуации удается не только избегать краха своей экономики, но и сохранять свое технологическое и экономическое превосходство?

Попытка объяснить покрытие гигантского внешнеторгового дефицита импортом капитала из других стран не является достаточной. Это становится очевидным, если сопоставить дефицит внешнеторгового баланса за 2000 г. — 423 млрд долларов — с суммарным объемом прямых иностранных инвестиций — 260 млрд за этот же год. Добавим, что за минувшие десять лет суммарный внешнеторговый дефицит составил 2186,5 млрд долларов. Для функционирования американской экономики необходимы периодические крупные финансовые инъекции извне. Их организуют, провоцируя финансовые кризисы типа азиатского либо российского. Инфляционные процессы и экономическую нестабильность “экспортируют” в другие страны.

*   *   *

Исходя из долгосрочной стратегии развития России и возможных сценариев глобализации необходимо четко сформулировать концепцию формирования инвестиционных ресурсов страны. Эта концепция должна быть многовариантной. России при любом из вышеназванных сценариев потребуются огромные инвестиционные ресурсы, хотя наиболее экономным является третий вариант. Располагает ли Россия таковыми ресурсами?

В течение определенного времени главным источником инвестиционных ресурсов и локомотивом экономического роста будут отрасли топливно-энергетического комплекса — нефтяная и газовая. Обе отрасли являются экспортно ориентированными. По экспорту нефти Россия занимает второе место в мире и является одним из крупнейших экспортеров газа. Инвестиционная база страны подрывается бегством капитала за пределы страны в размере 20—30 млрд долларов (в 2000 г. — 25 млрд). Отметим, что 70% “убегающего” капитала приходится на частные компании топливно-энергетического комплекса.

Авторитетные ученые и политические деятели, такие как академик Д. Львов, решительно выступили за деприватизацию отраслей ТЭКа, за возврат природной ренты государству и за ее использование на инвестиции и увеличение доходов граждан.

Вторым по значимости источником инвестиционных ресурсов является ВПК. Третьим — при компетентном управлении — может служить научно-технический потенциал и интеллектуальная продукция (патенты, программное обеспечение, создание научно-технологических комплексов на принципах взаимовыгодного партнерства).

Принципиальное значение имеет вопрос о соотношении собственных и иностранных инвестиций. В Китае за время реформ совокупный объем инвестиций в экономику составил 2 трлн долларов, в том числе иностранных 300 млрд долларов, то есть 15%. Мировая практика показывает, что при таком соотношении переход к новым формам технологического развития происходит в короткие сроки и надежно обеспечивается национальная независимость.

*   *   *

Отрицательное влияние на ход экономической реформы в России и большинстве ее регионов оказывает развитие банковского дела. По числу банков наша страна вышла на второе (после США) место в мире. Хуже обстоит дело с качественными параметрами, характеризующими результаты их деятельности, особенно если использовать такой показатель, как сумма активов на 100 тыс. населения.

Прежде всего отметим скачкообразную неравномерность в размещении банков и их финансовых ресурсов по территории страны. В 1993 г. из 100 крупнейших банков России в Москве находилось 38, в 1994 г. — 39, в 1995 г. — 58 и в 1999 г. — 69%. Их доля в общей сумме активов была выше и соответственно составляла 64,4%, 74%, 87% и 93% (“Рынок ценных бумаг”, № 5, 2000). В большинстве регионов страны (за исключением нефтегазодобывающих) финансово-банковская инфраструктура крайне неразвита.

Все это стало большим препятствием на пути инвестиций в производство, способствовало расширению кризиса неплатежей.

Другой крупный недостаток — это сочетание кризиса неплатежей с ростовщической функциональной направленностью в деятельности коммерческих банков. Как в средствах массовой информации, так и в научной литературе внимание сосредоточено на анализе тяжких последствий кризиса неплатежей и примитивно пожарных мерах по его преодолению, и в тени остается вопрос о его причинах.

Кризис неплатежей — не изобретение последнего времени. Как эффективное средство межгосударственной борьбы он был применен при разрушении Второго Рима — Византийской Империи. Противостоящие Империи силы организовали скупку и вывоз из страны золотых монет. Исчезновение золота парализовало торговлю, товарообмен, производство.

В нашем веке “кризис неплатежей” как инструмент борьбы банковского капитала с промышленным был применен в США. Сошлемся на одну из новых работ. “В 1930 году этот механизм был целенаправленно реализован в экономике США. Путем намеренного изъятия банкирами 8 млрд долларов из циркуляции”.

Ф. Рузвельту удалось вывести страну из кризиса, только проведя ряд жестких государственных мер по преодолению кризиса неплатежей.

В ходе реформ Е. Гайдара равновесие в экономике не только не было восстановлено — на страну был обрушен небывалый по разрушительности кризис неплатежей (см. подробнее “О путях выхода России из социально-экономического кризиса”. Часть I. М.: “Система”, 1995 г., с.76—77).

Колоритное признание по этому вопросу сделал один из “прорабов перестройки” первой волны Н. Шмелев, дистанцирующийся от стратегии реформаторов второй волны. “В стране искусственно создан огромный дефицит денег. В этом смысле реформаторы, начиная с Гайдара и кончая сегодняшними, явно перестарались. Они держат денежную массу на нарочито “голодном уровне” — примерно в 6—8 раз меньше, чем она должна быть в нормальной экономике”.

Употребляя термины “искусственно”, “нарочито”, Н. Шмелев дает предельно четкий ответ на вопрос, является ли “кризис неплатежей” результатом некомпетентности или сознательной злонамеренной деятельности.

В прежние времена силы торможения, нарушая экономическое равновесие (сбалансированное развитие экономики), создавали ситуацию “дефицит товаров” и “избыток денег”. В настоящее время эксплуатируется диспропорция иного рода, более разрушительная — “дефицит денег и избыток товаров” в условиях обвального падения жизненного уровня населения.

Благоприятствует этому и хаотично-нерациональная организация финансово-банковской системы. В предшествующий период регулирующая деятельность Центрального банка (ЦБ) России благоприятствовала ростовщической деятельности коммерческих банков.

Отметим еще один недостаток — нерациональные формы консолидации банков в промышленности. Прекращение падения производства и устойчивый экономический рост невозможны без консолидации их деятельности, без интеграции инвестиционных ресурсов.

В мировой практике наибольшее распространение получили два пути консолидации национального капитала. В экономике США доминируют финансово-промышленные группы (ФПГ). Их стержнем являются банки, что и предопределяет функциональную направленность деятельности этих групп. В Японии — другой подход. Здесь сформированы и господствуют в экономике промышленно-финансовые группы. Их стержень — промышленные компании, а банкам отводятся обслуживающие функции и приоритет отдается инвестиционной деятельности.

Имеется и третий путь — формирование семейных групп. Он получил распространение прежде всего в Южной Корee.

Наша страна отдала предпочтение первому пути, что и было закреплено в соответствующих официальных документах. До их принятия обсуждение вопроса шло спокойно и объективно. Так, в одной из солидных, обстоятельных работ отмечалось, что принципиально важной особенностью экономики Японии “является объединение крупных промышленных, а также торговых компаний и банков в промышленно-финансовые группы”.

Именно эти группы определяют ключевые проблемы промышленной политики страны, ее глобальный экономический курс, приоритетные направления развития научно-технического потенциала.

В монографии “Япония” (М.: “Международные отношения”, 1991) отмечалось, что в стране “шесть основных промышленно-финансовых групп играют главенствующую роль в экономике. Три из них сформированы вокруг старых “Дзайбацу” — “Мицубиси”, “Мицуи”, “Сумитомо”, три сформировались в послевоенный период — “Дайти-Кангим”, “Фуе”, “Санва”. ...Из 100 крупнейших производственных фирм более 70 являются членами той или иной группы”.

После того как Россия выбрала первый путь консолидации банков и промышленности, трактовка данного вопроса в литературе, да и в СМИ, существенно трансформировалась. Путь создания финансово-промышленных групп стал трактоваться как единственно возможный, опыт Японии игнорируется. Идя по пути формирования ФПГ уже в течение нескольких лет, Россия не добилась перелома ни в экономике, ни в инвестиционной деятельности.

Майкл Хадсон отмечал: “...созданная в России банковская система была паразитической, а не производительной”.

Возможно ли создать эффективный финансовый сектор? Убежден — модернизация российской экономики во многом зависит от ответа на этот вопрос.

И. ШИЛИН,

д. э. н., профессор

Москва

"...Является главным маяком" (Наш современник N5 2004)

“...ЯВЛЯЕТСЯ ГЛАВНЫМ МАЯКОМ”

Уважаемые сотрудники “Нашего современника”,

дорогой Станислав Юрьевич!

Простите, что пишу с запозданием, ибо потрясла меня, как и многих, безвременная кончина очень близкого мне по духу Юрия Поликарповича Кузнецова. Поэта огромной провидческой силы, пронзительного и чистого таланта. Милые и дорогие! Я, мои близкие и друзья скорбим вместе с вами.

Совсем недавно, случайно, попала ко мне книжка советской поэзии за 1985 год. В ней было несколько стихотворений Юрия Кузнецова: о царевне-лягушке — “Атомная сказка”, о Куликовской битве — “Поединок” и об отце, не вернувшемся с войны. Стихи настолько свежие, современные, что сразу же захотелось заучить их наизусть. Поразило то, что была напечатана книга в далеком теперь 1985 году. Мне сперва подумалось, что поэту, наверное, много лет. И вдруг увидел его сразу же узнаваемые, “еще большей силы” стихи — на страницах “Нашего современника” (“Тамбовский волк”, “Пуля-дура” и др.). Это была большая, светлая радость: поэт совсем не стар, он рядом с нами, работает, пишет свои изумительные стихи...

Есть у меня внук, тринадцати лет. Читает маловато, к стихам, что задают учить в школе, относится как к наказанию. Но стихи Юрия Кузнецова в вашем журнале прочел, задумался. Потом переписал их в свой дневничок, выучил и читал в школе. В классе стояла тишина... Учительница литературы даже попросила его переписать эти стихи для себя. Вот такой урок русской словесности получился...

Последние годы я живу в деревне под Ростовом Великим, в Москву приезжаю редко. В прошлом году был в столице 16 ноября. Очень хотелось познакомиться с Юрием Кузнецовым, но не пришлось. 17-го его не стало...

Светлая память тебе, дорогой Юрий Поликарпович, и низкой поклон.

А. СТРОКИН,

с. Ново-Троицкое Ярославской обл.

Уважаемая редакция “Нашего современника”!

Глубоко скорблю о кончине вашего автора, выдающегося русского ученого Александра Сергеевича Панарина. Прошу вас передать искренние соболезнования родным и близким Александра Сергеевича.

А. С. Панарин поднял отечественную гуманитарную мысль на ту высоту, с которой бесконечные писания сонма заказных “интеллектуалов” выглядят худосочными фальшивками, каковыми они на самом деле и являются. Теперь, когда замечательного ученого нет с нами, следует более внимательно отнестись к его творческому наследию... Конечно, задача состоит не в том, чтобы надергать цитаток “из Панарина”, а в более внимательном изучении трудов ученого.

Теперь несколько слов о публикациях “Нашего современника”. Честно признаюсь, что не все материалы вызывают у меня интерес. Что касается прозы и поэзии, то, как правило, я их только “пролистываю”. Интонации “плакальщиков” меня не привлекают (впрочем, это лишь мое субъективное мнение, которое можно оспорить). А вот публицистика, мемуары у вас на высоте! Статьи А. Казинцева, мемуары Ст. Куняева читаю всегда с большим интересом.

Мне думается, что потуги врагов России в очередной раз окажутся бесплодными. Раздавить русский народ им не удастся. И пусть мы еще несем тяжелые потери, для уныния все же нет оснований. Наоборот, наша бедность приучила нас оценивать вещи не по “рыночной” (рекламной), а по их истинной стоимости. Многие из тех, кто раньше мечтал об обществе потребления, теперь одумались и ценят картошку больше, чем жвачку и сникерсы. Сложнее обстоят дела с “пищей духовной”. Устав от печатной и телевизионной лжи, люди перестали доверять слову. Они ничего не читают. Но такое положение не может быть вечным. Жизнь требует осмысления, а развлекательное ТВ и компьютерные игры не могут заменить настоящую литературу, заставляющую думать. Так же обстоит дело и с пресловутой “аполитичностью” населения. На самом деле наши люди свой политический выбор уже сделали. Им нужна только реальная политическая сила (с внятной программой и яркими лидерами), которая бы не побоялась взять на себя ответственность за страну и провести назревшие преобразования. А то, что ваш журнал стоит на правильном пути, свидетельствует круг читателей, которые не побоятся открыто высказывать свои мысли на ваших страницах.

Сам я продлил подписку на “Наш современник”, несмотря на поднявшуюся цену и рост всех прочих расходов. Люди не только должны набивать брюхо, но и держать свой интеллект “в тонусе”. Иначе им счастья не видать.

Хотелось бы выразить вам свою глубокую благодарность за самоотверженный труд всего коллектива журнала и его авторов.

Юрий ЕПАНЧИН,

кандидат исторических наук

г. Саратов

Здравствуйте, глубокоуважаемый Станислав Юрьевич!

Пишет Вам из г. Калуги 18-летняя студентка. Ваш журнал мне очень нравится. В наше столь “демократическое” время журналов появилось много, но настоящих, русских (особенно литературных) — очень мало. “Наш современник”, как никакой другой журнал, является главным маяком в жизни тех людей, которые не забыли такие понятия, как Россия, литература, духовность, и не до конца загрубели от страшной реальности нашей жизни. Меня очень радует, что Ваш журнал печатает такие замечательные стихи, прозу. В особенности мне интересны материалы о событиях Великой Отечественной войны. За последнее десятилетие в жизни общества произошло много “переоценок”, менялись нравственные и идейные установки. Особенно пострадала от этого отечественная история...

Огромное спасибо за Ваш нелегкий труд и чудесное творчество Ваших авторов.

ГУЩИНА Наталья,

г. Калуга

Уважаемый Станислав Юрьевич!

Спасибо за Ваш журнал. Он дает силы жить и надеяться. Так уж повелось у нас в России, что многое в важном деле зависит от личности (и правителя, и главного редактора). И я счастлива, что не перевелись у нас в России стойкие, мужественные люди, которые не меняют своих взглядов, не продаются за деньги и почести. Помнится, один из журналистов назвал наше правительство “правящей элитой”. Неверно! Настоящая духовная элита — это писатели, поэты, публицисты, ученые, объединившиеся вокруг “Нашего современника” — великого русского журнала. И главная в этом заслуга — Ваша. Низкий поклон Вам и всему коллективу журнала.

Вашу книгу “Поэзия. Судьба. Россия” прочла, как говорится, “на одном дыхании”. Хотелось бы, чтобы чаще выступали на страницах журнала его авторы — В. Белов, В. Крупин, А. Сегень, радовал нас своей прозой В. Личутин. Вместе с этим хочется отметить, что проза “Нашего современника” не всегда блестящая, но мы понимаем, что сотрудники редакции, по мере возможности, стараются поддержать молодых авторов, хороших, честных писателей. Зато поэзия в журнале изумительная, а публицистика (информативная и объективная) — выше всяких похвал. Радуюсь, что подрастает “молодая смена” — Ваш талантливый сын, зав. отделом критики Сергей Куняев, хороший роман о Шолохове вышел у А. Воронцова. До слез было обидно, когда прочитала в “Литературной газете”, чьи произведения были представлены на книжной ярмарке (занудные творения Маканина, маразматические сочинения Петрушевской и т. д.). Ваших, дорогих для меня имен там не было. Какие писатели творили в сталинские годы! М. Шолохов, А. Толстой, А. Твардовский, К. Симонов... Теперь же власти замучились бесконечно награждать Жванецкого и Войновича. Вот как низко пали интеллект и вкусы “правящих верхов”. Но ничего, переживем и эти подлые времена.

С уважением

БЕРЕЗИНА Элина Федоровна,

г. Белорецк, Башкирия

Здравствуйте, уважаемый Станислав Юрьевич!

Вот уже 15 лет выписываем с мужем журнал “Наш современник”, прочитываем его “от корки до корки”... Из передач православного радио “Радонеж” узнала о подвиге и мученической гибели русского мальчика Евгения Родионова. Когда же я прочла очерк Ольги Дубовой “Солдаты России” (“НС”, № 10, 2003 г.), мне захотелось выразить ей свою благодарность за правдивый материал и смелую гражданскую позицию. Автор очерка — умница, талантливый публицист.

Станислав Юрьевич! Передайте, пожалуйста, Ольге Дубовой наше огромное спасибо и пожелания доброго здоровья, дальнейших творческих успехов и долгих лет жизни.

С уважением

КУЗНЕЦОВА Ирина Лаврентьевна,

КУЗНЕЦОВ Михаил Васильевич,

г. Санкт-Петербург

Г-н Куняев!

В № 1 за 2004 г. вашего журнала помещена статья г-на Семанова “Из нашей борьбы”, где он добрался до Грибова, а заодно и Колосова, которого назвал “ничтожество такое же”.

А знает ли бывший “комсомолец” Семанов, что Михаил Макарович прошел всю войну и брал Берлин, дважды был ранен, награжден орденами и медалями. И что его командир батальона т. Дорошенко до сих пор мне пишет письма из Воронежа и восхищается немногословностью М. М., деловитостью на войне, дисциплиной и другими типично русскими качествами: не кричать, а делать дело.

В гражданской жизни Колосов окончил два института, поехал по распределению в г. Курск, где проработал 12 лет, создал курское отделение Союза писателей и был его первым ответственным секретарем. Тихо и мирно поднял звание писателя в области на недосягаемую высоту.

Потом М. М. пригласили в Москву в газету “Сельская жизнь” собкором. Какие он очерки писал! Потом было издательство “Советская Россия”, где он печатал молодых писателей-“деревенщиков” из областей и республик.

Я удивлена, что вы, г-н Куняев, работая рядом с Колосовым и раскланиваясь почти каждый день, поместили без редакторской правки эту галиматью г-на Семанова.

Вдова писателя, ветеран ВОВ,

житель блокадного Ленинграда

Нина Петровна Колосова

Дорогие Станислав Юрьевич и Александр Сергеевич!

На “одном вздохе” прочитал в журнале дневники и воспоминания нашего музыкального гения Г. В. Свиридова. Какое великое дело вы сделали, какой огромный вклад внесли в борьбу за раскрепощение русского национального самосознания!

О гражданской и патриотической позиции великого русского композитора мне было известно и раньше. Но я не предполагал, что у него была такая глубокая сердечная боль за русский народ, за все муки нашей многострадальной Родины. Да, эти заметки, дневники — воистину настольная книга по истории русской музыки, национальной культуры. Хочется сказать ещё об одной особенности мемуаров композитора — о поразительной скромности Свиридова. О себе, о своих страданиях, житейских невзгодах — почти ничего (не то что у известного “воспоминателя” И. Эренбурга, в его книге “Люди, годы, жизнь”). Уже в одном этом — характер русского человека, его достоинство.

Ваша публикация — помощь всем сражающимся за нашу Россию. Спасибо Вам.

ИВАНОВ Иван Илларионович,

майор в отставке,

г. Всеволожск Ленинградской обл.

Уважаемый Станислав Юрьевич!

Разделяя и поддерживая мнение читателей о деятельности редакции журнала “Наш современник”, Вашей личной деятельности как редактора, патриота и гражданина, хотел бы поддержать просьбу читателей: постарайтесь подготовить и издать однотомник Вашей книги “Поэзия. Судьба. Россия”. Она в таком виде нужна в первую очередь за пределами России. Мы оторваны от информационных источников, и приходится по крупицам вылавливать сведения, а Вы вовлекли в оборот огромные пласты разнообразных источников информации. В Белоруссии к традиционным для России разрушительным силам добавляется Польша, которая для Мирового правительства является удобным плацдармом для атаки на славян и Православие в странах бывшего СССР.

Отсюда и второе пожелание: расширить в журнале тематику, посвященную единению славянских народов. Белорусы и русские хотят жить вместе, но многочисленные барьеры создают противники данного Союза. Со стороны может показаться, что в Белоруссии при патриотически настроенном Президенте интеграционным силам работать проще. К сожалению, Западом выделены огромные средства на разложение творческой интеллигенции, подкуп работников СМИ, обработку подающих надежду студентов. Действуют через Польшу и католичество, и в этом направлении русофобские силы многого достигли...

И ещё о Польше... К прекрасной Вашей статье “Шляхта и мы” (“НС”, № 5, 2002 г.) позволю себе добавить некоторые данные.

12—13 октября 1943 года около деревни Ленино Могилевской области 1-я Польская дивизия им. Тадеуша Костюшко, сформированная на территории Советского Союза, впервые участвовала в боях. За двое суток потери с польской стороны составили, по официальным данным:

погибли — 502 человека;

ранены — 1776;

пропали без вести — 663 человека.

По неофициальным данным, потери составили:

погибли — 502 человека;

ранены — 1711;

пропали без вести — 902 человека.

Эти данные сообщены мне бывшим директором музея, созданного в дер. Ленино. Бросается в глаза слишком большое число без вести пропавших. В советские времена приведенные выше данные замалчивались (нельзя было омрачать советско-польскую дружбу)...

В заключении моего письма хотелось бы пожелать, чтобы усилия редакции по сплочению патриотических сил России приносили положительные плоды. Легче было бы работать и нам.

С искренним уважением

И. МАРТЫНОВ,

проректор Могилевского госуниверситета,

член бюро Международного союза бывших малолетних узников фашизма

Станислав Юрьевич, здравствуйте!

Ваши книги передаём из рук в руки, как эстафету. Ваши мысли нас объединяют, мы согласны с Вами.

Мне думается, что наиболее дееспособное поколение для опоры — это молодые пенсионеры. Мы — послевоенные люди. Наши матери, прошедшие войну, очень нас любили. Мы не знали нужды, наша молодость — пора “оттепели”. На производстве мы тоже не очень “вытягивали жилы”, поэтому, мне думается, наступил наш черед подставить свои плечи под это время.

Имея какую-никакую пенсию, мы должны оставшиеся силы отдать нашей стране. Но как нас объединить?! У каждого 6—15 соток земли, лопата и грабли. Мы колотимся на этом кусочке, и он даёт нам определенный доход. Самое уязвимое место — брошенные поля. Они, политые потом и удобренные несколькими поколениями крестьян, зарастают очень быстро. Земля пустеет, кругом — урочища... Но! Ведь возможна другая жизнь! Я имею право это писать, так как построила дом на хуторе, и рядом 7 семей построились. И когда смотришь вдаль, на соседнюю деревню, то вспоминаешь сияющие огнями ленинградские дома и думаешь: “Вот бы рассыпать эти огни по земле — как бы засияла наша земля этими огнями, на сколько километров вокруг зацвели бы сады, родники бы очистили, пили бы родниковую воду, радовались бы каждому дню...”.

Какой опасности подвергают себя люди, скапливаясь в миллионных городах! Какой опасности подвергает себя государство, когда содействует запустению деревень!.. Я попробую реализовать здесь, в деревне, свои намерения. Надеюсь, что-нибудь получится...

Желаю Вам здоровья, долгих лет и успехов во всем.

С уважением

Елена Сергеевна ТУР,

г. Псков

Уважаемый Станислав Юрьевич!

Я русский, вынужденный гражданин Украины, пенсионер, проживаю в Крыму 25 лет. В последние годы пришел к горькому выводу: русские на Украине никому не нужны. Украинское руководство под давлением националистов и их заокеанских советников продолжает политику вытеснения русского языка и культуры, то есть, по существу, воюет с собственной историей и своим народом. Ежегодно на Украине закрывается 130 русских школ, а количество обучающихся на русском языке уменьшается на 145 тыс. человек. Высшее образование на русском языке уже фактически ликвидировано.

Принятый Украиной Закон о ратификации Европейской Хартии о региональных языках или языках меньшинств в мае сего года, после длительной семилетней проволочки, носит откровенно издевательский и унизительный характер в отношении русских и русскоязычных граждан. Хартия предусматривает положение о том, что чем больше численность языковой группы, тем большими должны быть обязательства государства по защите языка данной группы населения. Но в результате русский язык, на котором говорит половина населения Украины, приравнивается по степени защиты к гагаузскому языку (его считают родным лишь 0,001% населения). Украинское государство не дает никаких гарантий того, что русские могут получать среднее и высшее образование на родном языке — всё отдано на усмотрение местных чиновников. Не обеспечены самые элементарные права граждан в их взаимоотношениях с органами власти (право подавать заявления на русском языке, оформлять на нем документы и т. д.). Украина не приняла для себя те положения Хартии, которые законодательно закрепляют право использовать русский язык при оформлении технической документации, инструкций, трудовых договоров, финансовых документов и т. д.

Продолжается практика продажи медикаментов с аннотациями только на украинском языке даже в русскоязычных регионах Украины. Как отметили аналитики партии “Русский блок”, закон Украины о ратификации Хартии противоречит её духу и принципам. Этот закон не препятствует массовому закрытию русских школ, русских театров и СМИ, загоняя проблему в глухой угол.

Президент Кучма, “верный” друг России и “защитник” русских на Украине, ранее выступавший за придание русскому языку государственного статуса (что и привело его к победе на президентских выборах), на последних выборах уже заявлял, что государственным языком может быть только украинский, а русскому языку следует предоставить статус официального. Кучма дважды обманул доверчивых русских избирателей, представив в свой парламент выхолощенный, издевательский вариант Хартии. Мало того, недавно из печати вышла его книга “Украина не Россия”. В самом её названии содержится элемент отчуждения и противопоставления двух братских народов. Очевидно, таким путём президент Кучма пытается избежать гнева “дружественной” Америки. Подчеркивая своё отчуждение от России, Кучма совершает великий грех перед украинским и русским народами. Ведь украинское руководство во главе с президентом, да и националистическая начинка этого руководства вместе с русофобствующей частью украинской общественности и интеллигенции не могут не знать, что по крайней мере на 2/3 нынешней территории Украины русские являются коренной, государствообразующей нацией. Этим деятелям известно, как заселялась Слобожанщина (Харьковщина), Новороссия и другие земли на востоке и юге нынешней Украины, земли, принадлежавшие Российской империи. Известно, как были переданы в административные границы Украины Донецк, Луганск и Крым. А теперь русские на этих землях — нацменьшинство? Большего издевательства и кощунства придумать невозможно. Поистине — “за мое сало мени и попало”. Все прекрасно понимают, что русский язык де-факто является государственным языком на Украине. Без русского языка невозможна деловая жизнь в стране, без русских газет и книг, без русских радио- и телепрограмм немедленно заглохнет общественная и культурная жизнь. Все злобствующие представители национал-“интеллигенции” не смогли бы реализоваться как украинские писатели и ученые — без русского языка.

Что же нужно сделать, чтобы остановить процесс разрушения русского языка, культуры и духовности? Только организованность русских и массовость их борьбы за свои права могут переломить ситуацию. В своё время терпение и стойкость русского народа обеспечили историческую победу над фашизмом, что признавал не только Сталин, но и весь мир. Нынешнее терпение русских людей, когда на всем постсоветском пространстве они оказались самой униженной и беззащитной нацией, дошло до неприличия и может сыграть с русским народом злую шутку.

Я неоднократно обращался к президенту России, его администрации, в Думу — не оставлять русских на растерзание бандеровцам, оказать реальную помощь соотечественникам. Конечно, я не один, многие организации и граждане обращались к матушке России, но все ограничивалось общими словами и обещаниями. Неужели непонятно, что через 10—15 лет вместо русской молодежи Россия получит манкуртов, иванов, не помнящих родства? Отвечает ли это интересам самой России? Более чем прохладное отношение Российского государства к судьбе русских проявилось в ходе последней избирательной кампании на Украине. США не стеснялись, находясь за десятки тысяч километров от Украины, нагло вмешиваться в дела Украины, обеспечивая победу Ющенко, и вести антироссийскую игру на украинском политическом поле, тогда как Россия, кровно заинтересованная в успехе 15-миллионной части единого русского народа на выборах в Верховную Раду, в очередной раз упустила блестящую возможность консолидировать русских в борьбе за свои права. Кто мешал российскому руководству, общественности, СМИ, политологам разъяснять русским, что они на Украине государствообразующий народ, а не нацменьшинство? Не требовались даже финансовые расходы из бюджета... В деле единения русских людей крайне необходимы усилия Православной Церкви и добропорядочной местной интеллигенции. Не следует доводить русских на постсоветском пространстве до отчаяния...

С глубоким уважением

ИВЛЕВ Николай Данилович,

Крым

Уважаемая редакция!

Нередко можно услышать, а порой и прочитать берущие за душу слова о важности сохранения всего того, что относится к историческому прошлому нашей Родины. Чтобы не превратились мы в эдаких иванов, родства не помнящих, и не утратили драгоценный опыт и завоевания своих близких и далеких предков.

В этой связи особо важное значение имеет сохранение сведений об исчезнувших за последнее столетие сельских поселениях, берущих свое начало из глубокой старины и времен расцвета крестьянства. Тогда поля и луга на Валдае занимали до 70% территории, то есть чуть меньше, чем сейчас находится под лесами (80%).

Мысли об этом неизбежно приходят в голову, когда бродишь по валдайским лесам и причудливо вкрапленным в них, ныне заброшенным, пахотным и сенокосным угодьям.

За прошедший век, со времен Первой мировой войны, коллективизации крестьянства, индустриализации страны, Великой Отечественной войны, восстановления порушенного войной народного хозяйства, подъема целинных и залежных земель в Казахстане, мелиорации земель в Нечерноземье и кампаний по переносу и укрупнению деревень, многие из них исчезли с лица земли. Только в центральной части территории Национального парка “Валдайский” прекратило существование более двадцати деревень и хуторов. Об их древности говорят самобытные звучные названия: Алешня, Апаницы, Батово, Березка, Буяково, Волчиха, Закратово, Заручевье, Заозерье, Каменка, Кобелево, Козьяки, Лисичино, Нерцы, Поддубье, Пустошка, Рудово, Сафрониха, Старое Село, Старые Киты, Фалево.

Мне, приехавшему на работу в Валдай по распределению в 1965 году, еще удалось застать некоторые из них. Запомнились эти деревушки уютными домиками, ухоженными огородами и садами, где росли неприхотливые яблони местных сортов — сосненская, чулановка, грушовка. Цветущие яблони украшали деревушки весной, как нарядные невесты. Осенью тонкие ветки сгибались под тяжестью многочисленных некрупных ярких плодов, часть которых почти всегда оставалась неубранной. Приходилось не раз наблюдать, как эти перезимовавшие яблочки расклевывали кочевавшие на свою родину в Норвегию стайки нарядных хохлатых свиристелей. Теперь не обходят их стороной кабаны с медведями.

Валдайские деревушки обычно располагаются посреди полей и окружены лесами, у которых первопоселенцы отвоевывали тяжким многовековым трудом землю под пашни и покосы. На многих таких полях и лугах пришлось поработать со своими коллегами в качестве шефов почти тридцать лет. В настоящее время большинство старопахотных полей и лугов заброшено и запущено. Но в памяти еще сохранились картины цветущего льна и клевера, колосящейся ржи, овса и ячменя. Лес возвращается на свои исконные места густыми зарослями ольхи, березы и ивняка, а местами сосной и елью. Кое-где островками возвышаются в траве мощные поросли дикой гречихи и гигантские дудки и зонтики борщевика, бездумно завезенных в эти края с Камчатки. На заброшенных полях вольготно чувствуют себя кабаны. Только они и перепахивают сейчас эти угодья к поисках сытных корешков и личинок.

Когда попадаешь в места, где еще кое-где сохранились следы постоянного проживания человека в виде одичавших садов, запавших колодцев, старых деревьев с изрезанной корой, то испытываешь чувство горечи. Ведь сколько пришлось потрудиться людям, чтобы окультурить эту землю. Каждое поле, каждый лужок и полянка, каждая горка и болотце, каждый ручеек и приметный камень когда-то имели свое собственное название. А теперь это безвозвратно утрачено. Еще угадываются по мощным зарослям жгучей крапивы места, где когда-то стояли дома и дворы, проходила улица. Но уже с трудом вспоминаются названия оставленных человеком деревень и хуторов.

В раздумьях возникла идея: чтобы следующие поколения совсем не забыли покинутые деревни, их названия и местонахождение, нужно установить памятные знаки в виде природных камней с памятными плитами. В надписи указать название, годы основания и исчезновения деревни, а также численность ее жителей и дворов в период наибольшего расцвета. Валунов в нашей богатой на камень ледниковой местности пока достаточно. Даже в покинутых деревнях можно подобрать подходящий камушек на 1—2 т весом. Что касается памятной плиты, то ее можно отлить из чугуна на местном механическом заводе. Благо такой опыт в Валдае уже имеется со времени установки памятного знака на месте летописного Игнач-креста. Тогда усилиями ряда валдайских предприятий и была выполнена вся эта работа.

Однако нужно учитывать, что при большом количестве требующихся памятников понадобятся определенные средства для оплаты наиболее материально- и энергоемких работ.

Ввиду дефицитности местного бюджета было бы правильным организовать сбор таких средств среди выходцев из исчезнувших деревень, независимо от места их нынешнего проживания, а также принять помощь от спонсоров. Поступающие средства аккумулировать на специальном счете при районной администрации и учредить распорядительный фонд для их рачительного использования.

Хочется надеяться, что валдайцы, так же как это было при восстановлении летописного Игнач-креста, откликнутся на наше предложение и примут активное участие в этом благородном начинании. Это и будет нашим конкретным вкладом в дело сохранения исторического наследия и патриотического воспитания подрастающего поколения.

Виктор Васильевич РОГОЦКИЙ,

заместитель директора Валдайского национального заповедника

Семен Борзунов • Бросок: Берлин — Прага (Наш современник N5 2004)

Семен БОРЗУНОВ

БРОСОК: БЕРЛИН — ПРАГА

“...Майор Борзунов С. М. с первых дней организации фронтовой газеты “За честь Родины” работает в частях Воронежского, а затем 1-го Украинского фронта в качестве корреспондента-организатора. Он непрерывно находится в действующих частях, организуя боевые, оперативные материалы с передовой линии.

Во всех решающих боях частей фронта: в зимнем наступлении 1943 г., в весеннем и летнем наступлениях 1944 г., а также в последних наступательных боях 1945 г. тов. Борзунов неизменно находится с передовыми частями...

В последнем наступлении частей фронта тов. Борзунов все время находится в действующих частях танковой армии Рыбалко, продвигается с ее передовыми отрядами...

Организуя материалы на передовой линии под огнем врага, он показал себя как бесстрашный советский журналист...

Майор Борзунов С. М. достоин награждения орденом Красного Знамени.

Ответственный редактор фронтовой газеты “За честь Родины”

полковник (С. Жуков)”

1 марта 1945 г.

*   *   *

Теперь, спустя многие годы, можно признаться, что все мы, фронтовые журналисты, когда еще вместе с войсками, изнывая от жары и непрерывных боев, отходили на восток, когда ночами пробирались лесами Украины и Белоруссии, переплывали Буг и Днепр, утопали в Синявинских болотах под Ленинградом, а потом держали оборону на Дону и Волге, уже тогда мы мечтали написать первую корреспонденцию об изгнании вероломного врага с нашей земли и о поверженном Берлине. Мне посчастливилось осуществить эту мечту. Вступив в войну в первые ее часы на западной границе, под Перемышлем, я в конце марта 1944 года в газете “За честь Родины” опубликовал сообщение о выходе наших частей на государственную границу СССР, а чуть позже, 11 апреля, напечатал большую статью “К западным границам Родины”. В начале 1945 года на страницах “Комсомольской правды” появился наш с Александром Безыменским очерк, посвященный вступлению Красной Армии на территорию гитлеровской Германии. И, наконец, 26 апреля 1945 года мы с военным журналистом Александром Верхолетовым, находясь в оперативной группе 3-й гвардейской танковой армии генерала Рыбалко, телеграфировали в редакцию своей фронтовой газеты о том, что советские танкисты — в Берлине...

Несколькими днями позже вместе с частями той же армии, “верхом” на танке, я через Рудные горы добрался до столицы Чехословакии — Праги. Оттуда 9 мая 1945 года послал в газету информацию, которая стала последней с боевых фронтов. Но об этом боевом марш-броске с Берлина на Прагу следует рассказать особо, хотя бы потому, что он был последним, заключительным аккордом не только нашей Великой Отечественной, но и всей Второй мировой войны.

“Надо спасти Прагу!”

...Уже третьи сутки войска 1-го Украинского и 1-го Белорусского фронтов буквально прогрызали берлинскую оборону. Только за один боевой день было подбито и уничтожено 129 танков и 140 самолетов врага — это почти втрое больше, чем 16 апреля, когда началось наступление на Берлин.

Маршал Конев, с которым я имел возможность в те дни встретиться, был доволен тем, как успешно развивались бои по окружению и уничтожению берлинского гарнизона: основные ударные войска фронта, особенно 3-я и 4-я гвардейские танковые армии, по его приказу повернули на северо-запад. 30 апреля они соединились с танкистами 2-го Белорусского фронта, замкнули кольцо окружения вокруг Берлина и после совместного с войсками 1-го Белорусского фронта штурма города поставили гитлеровцев в безвыходное положение.

Минуло еще два дня. Канонада в Берлине стала заметно стихать — лишь доносились отдельные взрывы да в некоторых районах города продолжалась автоматная перестрелка. Это наши подразделения уничтожали смертников и фаустников, которые не знали, что сопротивление берлинского гарнизона прекратилось, а его остатки во главе с начальником обороны Берлина генералом Вейдлингом сдались частям Красной Армии.

Началось массовое пленение врага. А еще раньше, в ночь на 1 мая, над зданием рейхстага взвилось Красное Знамя Победы.

Рано утром 1 мая по ВЧ раздался телефонный звонок из Москвы. Иван Степанович сразу узнал глуховатый голос Верховного:

— Здравствуйте, товарищ Конев.

— Здравствуйте, товарищ Сталин! Поздравляю вас с Первомаем!

— И вас поздравляю, товарищ Конев. Как у вас дела, как празднуете в Берлине?

— Дела идут хорошо, товарищ Сталин. Хороший Первомай.

— Молодцы. Передавайте мои поздравления всем вашим войскам. — Сталин немного помолчал, потом, перейдя на “ты”, добавил: — Послушай, Конев, ты знаешь, что в Праге готовится восстание?

— Нет, товарищ Сталин.

— Надо помочь нашим братьям. Я хотел, чтобы именно ты взял столицу Чехословакии. Понял?

— Понял, товарищ Сталин. Малиновскому (2-й Украинский фронт. — С. Б. ) дальше, чем нашим войскам...

— При чем тут Малиновский? — возразил Сталин.

— Я о том, что мы ближе, чем наши друзья, — сманеврировав, Конев сделал ударение на последнем слове, давая понять, что под этим подразумевает американцев, которые тоже стремятся побыстрее занять Прагу, так как ближе нас находятся от нее.

...План операции по освобождению столицы Чехословакии, срочно разработанный Коневым и посланный в Москву, был рассмотрен в Ставке. Уже в полночь Сталин сообщил маршалу, что можно приступать к его реализации.

— Прошу Прагу не бомбить! Надо сохранить древнюю столицу Чехословакии от разрушений...

Иван Степанович и сам давно решил освобождать крупные города своей страны, Польши и Чехословакии без бомбежек и, по возможности, без специальной артиллерийской подготовки, чтобы как можно больше сохранить людей, ценностей и жилых зданий.

*   *   *

При наступлении на Прагу ответственный редактор фронтовой газеты С. И. Жуков приказал мне продолжать действовать вместе с частями 3-й гвардейской танковой армии, с которой у меня еще с осени 1943 года установились добрые отношения. Меня там знали не только политотдельцы, но и командиры, включая члена Военного совета генерала С. И. Мельникова и командующего генерала П. С. Рыбалко.

Мы с поэтом Александром Безыменским, вооружившись автоматами и гранатами (тогда всего этого было в достатке), на трофейной автомашине, не дожидаясь утра, отправились догонять танкистов 55-й бригады. Не зная, что бригада находится уже в глубоком тылу врага, мы с выключенными фарами помчались на запад по широкой асфальтовой дороге, обгоняя впереди идущие обозы и автомобили. Справа и слева были видны орудийные вспышки и слышен гул танковых моторов. Кое-где раздавались даже пулеметные выстрелы. Но за рулем сидел опытный и смелый шофер, который безостановочно гнал машину вперед. Во время крупных наступательных действий никакой линии фронта не существовало и часто происходило смешение частей Красной Армии с немецкими.

Когда мы оказались в расположении танкистов 55-й бригады, те были удивлены: как это мы на легковой машине пробились сквозь вражеское кольцо и целехонькими предстали пред их очами. Наверное, нас спасло то, что ехали мы на немецкой машине: гитлеровцы ночью приняли нас за своих...

И вот я стою перед комбригом с золотой Звездой Героя на гимнастерке. Полковник Драгунский встретил меня дружелюбно.

— Думали, что война закончится в Берлине, — говорил полковник, — но ошиблись... Чехи подняли против немцев мятеж, и из Праги пришла радиограмма. Вот ее текст: “Эсэсовцы ввели в бой танки. Артиллерия расстреливает баррикады. Мы истекаем кровью. Братья, ждем помощи... Красная Армия, сотвори еще одно чудо — спаси нас!..”. Так что вовремя ты к нам прибыл, товарищ корреспондент, — подытожил комбриг. — Люди наши воюют так умело и дерзко, что хоть о каждом пиши увлекательный роман, — с завидной гордостью и определенной долей хвастовства добавил Давид Абрамович. — Так что запасайся чистыми блокнотами и строчи себе на здоровье.

Пока Драгунский отдавал распоряжения командирам танковых батальонов о подготовке к совершению марш-броска длиною почти в 200 км, я знакомился с танкистами, готовившими свои машины к трудному переходу.

На меня, свежего человека, обрушился поток самых разных вопросов. Они касались прежде всего обстановки в Берлине: все ли гарнизоны и группы немецких войск сложили оружие, куда направляют огромные толпы пленных и почему мы должны кормить не только их, но и всех берлинцев? Когда, мол, гитлеровцы захватывали советские города, то, наоборот, они сами питались за счет наших жителей, у которых выгребали из погребов все, что там было.

Многого, конечно, я и сам не знал, да попросту и не успел увидеть в огромном незнакомом городе, наполовину заваленном грудой разрушенных зданий, разного рода военной техникой, баррикадами и железобетонными нагромождениями. Но о том, что знал, что увидел, рассказывал охотно. Прежде всего сообщил, что удалось побывать у рейхстага и полюбоваться тем, как на его куполе гордо реет Красное Знамя Победы.

Наше Знамя! Наша Победа! Трудно было тогда назвать чувство более радостное, более возвышенное, торжественное, всеобъемлющее. Это великое, ни с чем не сравнимое состояние в полной мере испытывал каждый советский воин, когда ставил подпись на стенах рейхстага.

Сам рейхстаг в те дни еще дымился, кое-где пробивались языки пламени. Его темно-серые колонны и стены быстро превращались в гранитные страницы народной летописи частей и соединений нашей армии. По некоторым надписям и автографам, сделанным бойцами и командирами, можно было узнать о боевом пути полков и дивизий. Я, конечно, тут же вытащил свой “Берлинский блокнот” и в ответ на вопросы стал перечитывать некоторые надписи: “Мы — с Волги!” — крупно, углем начертил кто-то и тут же рядом, как бы в ответ: “А мы — из Москвы!”. Боец Каратаев добавил: “Не Фриц пришел в Москву, а Иван взял Берлин!”. “Ржев—Рига—Варшава”. “Мы пришли из Киева”. “Мы шли сюда 4 года”... Люди ставили свои автографы на колоннах, на стенах, лестницах, уцелевших дверях. Все надписи перечитать невозможно, от них рябило в глазах... И всюду красные флаги, флажки и знамена полков-победителей. Они заполнили чуть ли не все улицы поверженного Берлина.

Мои новые товарищи — автоматчики и танкисты, — несмотря на оживленность, выглядели уставшими и озабоченными. С 24 апреля они постоянно находились в боях и были вправе рассчитывать на отдых. А тут поступила новая задача, не менее сложная и не менее опасная, чем бои за Берлин. Она была связана с преодолением труднодоступных для танков Судетских и Рудных гор. К тому же сначала необходимо было овладеть стоящим на пути Дрезденом, а затем нанести мощный удар во фланг группе немецких армий “Центр”.

В ночь нашего выступления разразился сильнейший дождь. Не было спасения ни в брезентовых палатках, ни в плащ-накидках, которые имелись далеко не у всех. Автомашины то и дело юзом сползали с грунтовых дорог в кюветы и не могли самостоятельно из них выбраться: то тут, то там образовывались пробки. Безнадежно застряли тыловые службы: бензоцистерны, а также транспорт с разными боеприпасами, походно-полевыми кухнями, повозки с продовольствием и всем необходимым для личного состава.

Но, несмотря ни на что, танкисты уже на следующий день перерезали автостраду Дрезден—Хемниц вблизи германо-чехословацкой границы. У одного из перевалов через Рудные горы генерал Рыбалко по радиостанции разрешил сделать небольшую остановку, чтобы осмотреть и привести в порядок технику, заправить машины горючим, накормить людей горячей пищей.

О чем говорят перед боем?

...Танк, на котором мне довелось вместе с десантниками совершать марш-бросок, был уже у подножья высоких черных гор, и вдруг — остановка. В чем дело? Спрыгнул на землю. То же сделали и десантники. От командира узнаю, что решено на танках перевернуть часть гусеничных траков обратной стороной и тем самым усилить сцепление боевых машин с грунтом. Эта, казалось бы, нехитрая русская сметка помогла механикам-водителям тяжелых ИС и KB более уверенно совершать движение на наиболее опасных горных участках, успешнее одолевать крутые подъемы на самые высокие перевалы гор и спуски с них. Но в тот момент напряжение не покидало ни механиков-водителей, ни тех, кто вроде меня сидел на броне: вдруг не выдержат тормоза и танк полетит в пропасть или перевернется. Сидевший рядом пожилой десантник вдруг обратился ко мне:

— Вот думал я, возьмем Берлин, и войне конец. Ан нет. Война продолжается. Гибнут люди, а они, гитлерюги, еще сопротивляются в Праге. Конечно, мы уничтожим их, но обидно погибать уже после капитуляции врага в его собственном логове, правда ведь?

— Конечно, обидно, — подтверждаю. — Но чехи и словаки — наши братья по общей борьбе, и мы должны помочь им, чего бы нам это ни стоило. Кто же еще им поможет? Не отдавать же их американцам или генералу-предателю Власову, который, говорят, тоже идет освобождать Прагу... Неизвестно лишь, от кого и для кого он будет их освобождать? В этом вся суть вопроса. Поэтому нам надо спешить.

— Так-то оно так, — продолжал десантник, — но слишком много жертв это потребует от нас. Что мы ответим тем, кто спросит: почему уже после войны погибли их близкие и родные? Почему?

— Народы скажут нам спасибо, по достоинству оценят подвиг нашей армии, будут помнить долго о наших жертвах... Ну а если забудут — Бог им судья. Кровь людская — не водица...

Наступила тягостная пауза. Не все десантники, видать, поверили в то, что освобожденные нами европейские страны будут долго помнить и благодарить нас за избавление от фашизма. Чтобы снять напряжение, в разговор вступил учитель литературы из Сталинграда (он потом еще не раз будет помогать мне вести нелегкие беседы с бойцами).

— Я тут, пока на броне трясемся, сочинил стихи. Хотите послушать?

— Конечно, с удовольствием, — сразу отозвался мой сосед, чтобы разогнать грустные мысли. — Может, о любви или что-нибудь веселенькое?

— Нет, опять о войне: о любви напишем после того, как произведем последний выстрел.

Вхожу в Берлин

Не для захвата.

И жить не собираюсь в нем.

Уже близка Победы дата,

Уже рейхстаг объят огнем.

Быть может,

Я на камень черный

Паду

И вновь не поднимусь.

А может быть,

В парадной форме

На Волгу мирную вернусь...

Любителей поэзии среди десантников оказалось немало. Кто-то с собственными вариациями стал читать строки из “Василия Теркина”: “Нет, ребята, я не гордый, не заглядывая вдаль, так скажу: зачем мне орден, я согласен на медаль... На медаль — и то не к спеху, вот закончится война, вот в деревню я приеду, вот тогда медаль — нужна...”.

Другой вспомнил “Жди меня” Симонова, третий “Землянку” Суркова, и пошло-поехало. Сердца начинали оттаивать. Больше всего люди говорили о будущей мирной жизни: о том, кто куда поедет, чем станет заниматься, какую профессию облюбует и т. п. Чувствовалось, что десантники устали от долгой кровавой войны.

— Скорее бы вернуться в родные края и начать жизнь для себя, для семьи, для страны всей, — заключил сталинградский учитель, и все его дружно поддержали.

Кто-то даже тихонько, грустно запел:

Эх, как бы дожить бы

До свадьбы-женитьбы

И обнять любимую свою...

...Слушая бередящие душу разговоры, я про себя подумал: сколько же труда, солдатского пота, горечи и обид пронесли эти люди в своих сердцах за четыре года войны. Сначала они, как и я сам, под натиском превосходящих сил гитлеровских орд с тяжелыми боями отступали от наших западных границ на восток, мужественно защищали Москву, Ленинград, Воронеж, Сталинград и другие города. Потом, собравшись с силами, перешли в наступление и упорно пробивались на запад по разоренной, испепеленной, сырой от слез и крови родной земле. Путь этот отмечен миллионами могил. И теперь вот уже год, как эти вдоволь настрадавшиеся и навоевавшиеся бойцы так же мужественно и решительно освобождают от врага землю Европы. И, может быть, снова тысячами могил будет отмечен их путь.

И горы покорились

Во время очередной остановки я подошел к комбригу, который по рации принимал донесение от командира танкового батальона, действовавшего в головном отряде уже на чехословацкой территории. Тот доносил:

— Дальше продвигаться не можем. Сплошные ущелья и отроги. На узких лесных дорогах немцы устроили завалы из толстых бревен, закрученных колючей проволокой, а между ними напичкали противопехотные и противотанковые мины. Пришлите саперов...

Комбриг тут же формирует небольшую группу опытных минеров, указывает по карте местонахождение батальона и отправляет их в путь...

Кстати, саперы в этом марш-броске потрудились как следует, даже, можно сказать, на славу, непрерывно обследуя, расчищая от мин и прокладывая дороги танкистам. Непосредственно в предгорьях, где действовала бригада, никаких обходных путей не оказалось. Свернув с дороги, можно было завалиться в пропасть, очутиться на непроходимых горных кручах, заросших лесами. Приходилось расчищать завалы, обезвреживать минные поля, сбивать огнем вражеские подразделения, прикрывавшие эти очаги сопротивления.

Тяжело поднимались танки на кручи Рудных гор. Натруженно работали моторы, перегретые машины задыхались и делали частые остановки. Командир все видел и знал. Его приказы подхлестывали: “Топчетесь! Быстрее — вперед!”. А тут еще пражская радиостанция взывала о помощи. Все понимали нетерпение восставших, сами заражались им. И все же последние километры горного хребта удалось преодолеть с большим трудом. Не выдерживали тормоза, вода в радиаторах закипала, нередко машины пятились по круче назад. Автоматчики, связисты, минеры то и дело толкали плечами машины, тащили на руках пушки и минометы. Да и сами механики-водители танков, используя все свое мастерство, совершали порой почти невозможное. И общие старания были вознаграждены: почти все танки успешно преодолели подъем на главный хребет Рудных гор и благополучно спустились с него. Перед ними открылись живописные долины и лесистые пригорки чехословацкой земли.

Повеселевший полковник Драгунский вдохновенно рассказывал:

— Слышу вдоль колонны сквозь рев моторов, сквозь скрип и лязг гусениц зычный голос командарма генерала Павла Семеновича Рыбалко: “Командира бригады в голову колонны!..”. Добираясь до батальона Гулеватого, я думал: “Зачем это меня?”. Ведь сделано как будто все: только что уточнил задачу авангардному подразделению, проинструктировал его, выслал разведку. Но еще издали заметил на дороге легковые машины, на обочине стоял бронетранспортер с автоматчиками. А когда подъехал вплотную, увидел командарма в окружении генералов и офицеров штаба армии. Соскочив с машины, я подтянулся и приготовился доложить о трудном ночном броске и о готовности бригады к дальнейшему маршу. Но командарм не дал мне и слова сказать.

— Почему стоите на месте? — строго спросил он. — Калинин и Попов уже на подходе к Праге.

— Через несколько минут выступаю.

— Хорошо, — уже более мягко сказал Павел Семенович. — Сегодня ночью надо вступить в Прагу. В бои не ввязывайтесь. Противник уже обречен, но мы должны спасти столицу Чехословакии от разрушения. Главное — быстрота, натиск, внезапность. Конев требует этого. — Затем командарм расспросил о состоянии бригады, о запасах продовольствия, наличии горючего.

— Дотянем, товарищ генерал, — заверил я.

— “Дотянем” — не то слово, — заметил Рыбалко. — Мы идем к нашим друзьям, братьям. Они должны увидеть нас, гвардейцев, подтянутыми, во всей красе и силе. Ясно, товарищ комбриг?

— Ясно, товарищ командующий!

“Прага спасена, товарищ Сталин!”

Так все и произошло. Рано утром жители северных районов Праги увидели, как в город ворвались краснозвездные танки 3-й гвардейской армии генерала Рыбалко. Тем временем с северо-западной стороны входили танкисты 4-й гвардейской армии генерала Лелюшенко, а с юго-востока двигались войска 2-го и 4-го Украинских фронтов. На освобожденные от врага улицы дружно выбирались жители столицы. Всюду громко слышались радостные возгласы: “Наздар!.. Ура!.. Браво!..”. Мне казалось, что все жители Праги вышли на улицы и площади, забрасывая советских танкистов цветами. Приобретали праздничный вид и сами здания города. Всюду из окон домов люди махали красными флажками и звонко аплодировали. На улицах, где останавливался хоть один советский танк, собирались толпы любопытствующих горожан. Даже инвалиды на колясках выбирались на улицы. На центральных площадях слышались песни и музыка, бурлило веселье, молодежь танцевала под русскую гармошку. На многих общественных зданиях были вывешены советские и чехословацкие государственные флаги и лозунги на русском и чешском языках.

A танкистам, находившимся внутри боевых машин, и сидевшим сверху на броне автоматчикам, осуществившим боевой рывок и отмерившим последние, самые тяжелые километры, было не до торжеств. От чрезмерной, нечеловеческой усталости люди буквально валились с ног. Были случаи, когда десантники, несмотря на шум и грохот музыки, засыпали на броне или в кузовах грузовых автомашин. Заснув, некоторые спали почти сутки. И какое это было счастье проснуться и осознать: все невзгоды и опасности войны — позади. Главное — ты остался жив! жив! жив!

...Занятый экстренными делами и докладами в Ставку о положении войск на фронте, маршал Конев не смог в первый день выбраться в Прагу. Он сделал это 10 мая.

Неожиданное появление на еще не остывших от боев улицах города командующего 1-м Украинским фронтом вызвало восторг пражан. Без эскорта сопровождающих машин, без спецохраны, положенной человеку его ранга, на открытой машине, осыпаемый цветами, Конев с трудом продвигался сквозь толпу ликующих жителей столицы. Таким его запечатлели фотографы и кинорепортеры, таким он и останется в истории Второй мировой.

Еле вырвавшись из толпы возбужденных горожан, Конев заехал в штаб 3-й гвардейской танковой армии и срочно позвонил по ВЧ Верховному главнокомандующему. Разговор был кратким и радостным:

— Поздравляю вас, товарищ Сталин, с нашей победой, — по военному доложил Иван Степанович.

— И вас поздравляю, товарищ Конев. Хорошая победа. Очень хорошая победа! — в ответ послышался глуховатый, но бодрый голос Сталина. — Как с Прагой?

— Прага спасена, товарищ Сталин. Народ ликует...

— Ну вот и прекрасно! Мы выполнили свой братский долг. Это — главное. Передайте мои дружеские чувства чехословацкому народу и благодарность всему личному составу фронта.

— Обязательно передам. Сейчас еду на общегородской митинг: буду выступать перед жителями.

...И вот маршал Конев поднялся на импровизированную трибуну. Раздалась громовая овация. Иван Степанович дважды пытался говорить, но его слова тонули в многотысячных выкриках: “Наздар! Ура! Наздар! Ура!..”

Наконец площадь стала успокаиваться, и Конев начал свою речь. Воцарилась тишина. Вацлавская площадь буквально замерла: люди слушали с большим вниманием, боясь пропустить хотя бы одно слово.

— Граждане города Праги! От имени войск Красной Армии, освободившей дружественную нам Чехословацкую республику, приветствую вас и поздравляю с победой, одержанной Красной Армией и армиями союзников — американцами и англичанами — над фашистской Германией.

Дружба народов Чехословакии и Советского Союза, скрепленная кровью их армий на полях ожесточенных сражений против фашистско-немецких армий, мы надеемся, будет прочной и даст дальнейшие плоды в послевоенном обеспечении мира и безопасности в Европе.

Советские люди и Верховный главнокомандующий товарищ Сталин желают вам счастья и трудовых успехов в мирном добрососедском развитии.

Да здравствует чехословацкий народ!

Да здравствует прочная дружба между Чехословакией и Советским Союзом!

6 июня Ивану Степановичу было присвоено звание Почетного гражданина столицы Чехословакии. В честь этого события на стене древней ратуши была прикреплена памятная бронзовая доска и состоялся массовый митинг. Затем для журналистов, главным образом западных, была организована своего рода пресс-конференция. Коневу задали много вопросов:

— Господин маршал, правда ли, что вы были кадровым офицером старой русской армии?

— Вы участвовали в знаменитом прорыве генерала Брусилова? В каком звании? Чем вы тогда командовали?

— В каком царском военном училище вы получили специальное образование?

— Кем был ваш отец? Как велики были ваши поместья?

И, наконец:

— Чем вы, господин маршал, объясните столь убедительные успехи ваших войск, особенно в последний год войны?

Иван Степанович Конев терпеливо выслушал всех, потом поднял руку, улыбнулся и со свойственным ему спокойствием сказал:

— Позвольте, господа, ответить на все ваши вопросы сразу. Боюсь, что вас разочарую. Я сын бедного крестьянина и принадлежу к тому поколению русских людей, которое встретило Октябрьскую революцию в свои молодые годы и навсегда связало с ней судьбу. Военное образование у меня наше, советское, а следовательно, неплохое. Успехи фронтов, которыми мне посчастливилось командовать, неотделимы от общих успехов Красной Армии. А эти успехи я объясняю, в свою очередь, тем, что мы, советские люди, идя через нечеловеческие испытания и трудности, познали ни с чем не сравнимое счастье беззаветно служить социалистической Родине. Мы, советские труженики в солдатских шинелях, всеми своими помыслами связаны со своим народом, живем его жизнью, боремся за его идеи и счастье...

Тут маршал остановился, немного помолчал, давая возможность журналистам записать его слова, и в заключение сказал:

— В этом наша сила. Была, есть и будет. Спасибо!

*   *   *

Что касается моих публикаций о танковом марш-броске через Рудные горы, то они появятся уже в другой, мирной обстановке, когда не будет военной спешки. Для нас, теперь уже бывших фронтовых спецкоров, собкоров и военных историков, наступила новая эпоха. Вот уже более полувека правдиво рассказываем о том, что видели, пережили, делимся опытом.

Приходится, однако, отметить, что опыт минувшей войны, ее уроки и выводы нынешними власть предержащими остаются невостребованными. Можно было бы привести много подтверждающих примеров. Но это уже другая тема и для другой статьи.

Михаил Делягин • Пенсионная реформа: забудьте о пенсии (Наш современник N5 2004)

Михаил Делягин,

руководитель Института проблем глобализации,

доктор экономических наук

ПЕНСИОННАЯ РЕФОРМА:

ЗАБУДЬТЕ О ПЕНСИИ

1. НЕОБХОДИМОСТЬ МОДЕРНИЗАЦИИ

ПЕНСИОННОЙ СИСТЕМЫ

Пенсионная система, унаследованная Россией от СССР, носит распределительный характер и основана на выплате пенсий за счет работающих, облагаемых своего рода “пенсионным налогом”. Когда работающих много, а пенсионеров мало, такая система эффективна, но по мере старения населения (в мире — из-за роста уровня жизни, в России — из-за низкой рождаемости вследствие продолжающегося “реформационного шока”) на каждого пенсионера приходится все меньше работающих, которым становится все тяжелее.

Так, в России, по данным бывшего председателя правления Пенсионного фонда М. Зурабова, за последние 3 года выплачиваемые пенсии выросли более чем в 1,5 раза — с 4 до 6,1% ВВП. Причина этого роста — не только увеличение размеров пенсий, но и демографические изменения.

Современная Европа (в первую очередь Франция и Германия) “прозевала” демографический перелом, несмотря на исключительную инерционность и долгосрочность этого процесса, что и обусловило крайнюю болезненность проведения в них пенсионной реформы.

В России дискуссии на эту тему начались еще в 1995 году. Наиболее активно выступал тогдашний сотрудник Института Карнеги М. Дмитриев, которому именно благодаря теме пенсионной реформы удалось стать первым заместителем министра экономического развития и торговли (а во времена “команды молодых реформаторов” — заместителем министра экономики).

Основным принципом стал переход к системе, при которой часть средств будущих пенсионеров инвестируется с тем, чтобы к моменту прекращения работы человек получил значительный дополнительный доход — так называемую “накопительную” пенсию.

Структура пенсии приобретает в результате следующий вид (за образец, как и в большинстве постсоциалистических стран, взята шведская трехуровневая система):

— первый уровень — базовое пенсионное обеспечение (перераспределительная система; в России выделяется общая для всех базовая пенсия — она повышена с 450 до 600 руб. — и трудовая пенсия, зависящая от стажа и характера работы);

— второй уровень — всеобщая накопительная система (предмет рассмотрения данной статьи);

— третий уровень — добровольное (самостоятельное) пенсионное страхование.

По мере развития реформы все больше полномочий и возможностей передается частным структурам — управляющим компаниям и негосударственным пенсионным фондам, которые, как предполагается, смогут участвовать в накопительной системе.

Пенсионная реформа обеспечивает лишь недопущение коллапса распределительной пенсионной системы в будущем и не направлена на улучшение жизни нынешних пенсионеров. Поэтому тех, кому до выхода на пенсию осталось 10 лет и меньше, реформа не касается — небольших средств, которые можно отщепить от уплачиваемых ими налогов и обязательных сборов за этот срок, не хватит для того, чтобы принести им сколь-нибудь заметную прибавку к пенсии.

Существенно, что пенсионные взносы нельзя вкладывать в иностранные ценные бумаги, хотя они и надежнее российских. Причина в том, что пенсионные накопления — самый серьезный инвестиционный ресурс: огромные деньги, которые поступают в значительных объемах по полностью прогнозируемым графикам, инвестируются надолго и изымаются также абсолютно прогнозируемо. В силу этих особенностей они являются незаменимым и необходимым двигателем экономики. Разрешить вкладывать их в стратегических конкурентов России — значит добровольно отказаться от возможности модернизации экономики и от собственного будущего.

Именно поэтому, несмотря на сопротивление лоббистов, пенсионные деньги оставлены в стране. Однако непроработанность механизмов их использования обесценивает это решение.

Реформаторский дьявол, как обычно, кроется в мелочах.

2. ОСНОВНЫЕ ПОРОКИ ПЕНСИОННОЙ РЕФОРМЫ

2.1. Отказ от информирования населения

С самого начала пенсионной реформы государство отказалось от информирования граждан о ее ходе и значении. Информационный вакуум был создан не только по недомыслию, но и для прикрытия собственных недоработок и реальных целей реформы.

Реформа разрабатывалась в рамках сообщества реформаторов (в том числе на западные гранты) и сконцентрировалась в Минэкономразвития и регулировавшем деятельность пенсионных фондов Минтруда (затем Минфина). Информационная активность свелась в основном к личному и корпоративному пиару. Информирование населения было сброшено на государственный Пенсионный фонд, который не справился с задачей не только из-за перегруженности техническими проблемами, но и из-за объективной невыгодности для него: чем меньше граждане будут знать о реформе, тем больше денег останется у фонда в управлении.

Между тем защита потребителями своих прав невозможна без их информированности; чтобы защититься от некачественных товаров и услуг, надо сначала понимать их особенности. В случае пенсионной реформы государство создает качественно новую услугу — управление пенсионными накоплениями, но, по сути, отказывается давать необходимые пояснения.

В этом отношении очень показателен срыв сроков рассылки уведомлений о пенсионных накоплениях (что государство обязано сделать по закону). Заявления о том, что люди могут выбирать управляющие компании до получения “писем счастья”, носят откровенно фарисейский характер: большинство, не получив этих писем, вообще ничего не узнает о своем праве выбора.

Люди не знают, что означают приведенные в извещении цифры, а текст извещения составлен так, что понять его невозможно. Чиновники же рассуждают о неграмотности и лености граждан — всё нашим реформаторам не везет с народом!

По мнению ряда экспертов (в том числе экс-министра труда Починка), несколько миллионов человек (из 38 млн) получат извещения с нулевой суммой. Тогда нужно будет обращаться к работодателю и в региональные отделения ПФ, — однако люди не знают алгоритма своих действий, а система консультирования, насколько можно судить из официальных заявлений, отсутствует.

По данным ФОМа, в начале октября 2003 года 70% граждан знали о пенсионной реформе, но лишь 15% — о том, что именно предполагается изменить, 29% знакомы с новой системой начисления пенсий лишь в общих чертах.

ПФ получил на информирование населения 149 млн руб., но предпочел их “сэкономить”. Правительство в рамках кредитной линии от Всемирного банка выделило на эти нужды 700 тыс. долл. — но за 3 года освоило менее 10%. Первый значимый шаг сделан лишь 13 октября — по понедельникам по 3 часа (с 14.00 до 17.00) работает “горячая линия” Минтруда при участии МЭРТ и минфина. Такой график работы смахивает на издевательство, ставшее обычным в рамках пенсионной реформы (“горячая линия” эффективна лишь при постоянной работе).

Подобное положение совершенно недопустимо, так как потенциально пенсионная реформа является одной из самых важных для россиян.

2.2. Пенсионный фонд: объективно обусловленный конфликт корпоративных и общественных интересов

Весной 2003 года Пенсионный фонд России (ПФ) наотрез отказался прикладывать к “письму счастья” список управляющих компаний, разъяснив, что он как госорганизация не обязан рекламировать своих частных конкурентов.

Оповещение населения о возможности перевода средств в частные управляющие компании было переложено на сами компании как на единственную заинтересованную сторону, — но при этом их лишили права вести рекламу до подведения итогов конкурса. При этом “Тройка Диалог” получила от ФКЦБ запрос даже по поводу простого информирования граждан о пенсионной реформе.

К тому же частные управляющие компании неминуемо будут заниматься рекламой, а население нуждается в первую очередь в объективном информировании.

В конечном счете Пенсионному фонду (как органу, непосредственно проводящему реформу) все равно пришлось организовать оповещение населения об управляющих компаниях, но он сделал это пассивным образом, разместив соответствующие списки в своих региональных отделениях. В результате получить информацию об управляющих компаниях смогут только люди, приложившие значительные усилия (ибо региональные отделения ПФ часто непросто даже найти, не говоря уже о том, чтобы отстоять в них очередь). Рассылка же оповещения не дает людям должной информации о возможности выбора.

Существенно, что ПФ абсолютно закрыт информационно. В отличие от многих госструктур, он не имеет сайта. Предоставляемая ПФ информация заведомо недостаточна для принятия гражданами обоснованных решений. Людям сообщают название управляющих компаний, но они остаются в неведении об их финансовой успешности, профессионализме, наличии серьезных клиентов и длительности работы.

Ситуация напоминает ваучерную приватизацию, когда люди были лишены возможности ориентироваться в инвестиционных фондах иначе, как по красивым названиям. Но то, что могло быть объяснено в момент революционного рождения фондового рынка, не имеет никакого оправдания сейчас, на втором десятке лет его существования.

Информационная блокада приносит свои плоды Пенсионному фонду. В конце августа 2003 года, по данным РОМИРа, 66,5% населения соответствующих возрастов еще не решило, как они распорядятся своими счетами. 28,3% собиралось оставить их в управлении ПФ, а 5,2% — передать в управляющую компанию. При этом опрос не собиравшихся передавать пенсионные накопления в управляющие компании показал, что главной причиной этого является именно недостаток информации — о пенсионной реформе (34,8%) и об управляющих компаниях (23,5%).

Правда, и самому ПФ доверяет менее четверти россиян (23,1%).

Характерно, что половина заявлений от граждан, которые пожелали передать свои пенсионные накопления от Пенсионного фонда в частную управляющую компанию, из-за информационной блокады оказалась неправильно оформлена. Даже среди 800 самых информированных и активных граждан (Москвы, где их доля выше, чем по России в целом) половина не знала, что подписи надо заверять — и ни один человек не знал, что это можно сделать не за 120 руб. у нотариуса, а бесплатно в одном из 11 уполномоченных банков.

Причина проста: отказ от всякого информирования граждан, являющийся осознанной политикой ПФ. М. Зурабов, заявив, что ПФ “не потратил ни копейки” на рекламу, “сэкономив” выделенные на эти цели 149 млн руб., подчеркнул: “Мы идем абсолютно верным курсом”.

ПФ милостиво согласился дать этим людям второй шанс — “при наличии обратного адреса” и если он получит их заявление до 20 ноября. После 20 ноября деньги жертв информационной блокады будут оставаться у ПФ — что, вероятно, тому и требовалось.

*   *   *

В том, что государственный ПФ не заинтересован в рекламировании конкурентов, проявляется конфликт корпоративных и общественных интересов, созданный государством. Как госструктура ПФ обязан предоставлять максимальную полноту информации, но как корпоративный участник рынка он заинтересован в ее сегментации и дозировании, то есть в искажении.

Подобный конфликт интересов — повсеместное явление, так как государство, будучи не в состоянии справляться со своими полномочиями или просто не желая утруждать себя их исполнением, сплошь и рядом делегирует их первой же структуре, которая выразит желание взять их на себя. По понятным причинам такая структура обычно оказывается заинтересованным участником рынка и немедленно начинает влиять на него в своих корыстных целях, подавляя действующих или потенциальных конкурентов (классический пример — роль РАО “ЕЭС России” в регулировании электроэнергетики и ОАО “Газпром” в регулировании газовой промышленности).

2.3. Юридическая неопределенность

Наплевательское отношение государства к пенсионной реформе наиболее ярко проявляется в неопределенности юридического статуса государственной управляющей компании — Внешэкономбанка СССР — и самого Пенсионного фонда (действующего на основании Постановления Верховного Совета РСФСР аж 1991 года!).

На момент назначения государственной управляющей компанией Внешэкономбанк СССР, насколько можно понять, не имел лицензии, позволяющей ему заключать договор доверительного управления с ПФ. Это — прямое нарушение основополагающего для пенсионной реформы Закона “Об инвестировании средств для финансирования накопительной части трудовой пенсии в Российской Федерации”.

Принципиально важно, что ВЭБ, по мнению ряда экспертов, находится вне существующего в России правового поля. Его функция — банковское обслуживание внешнеэкономической деятельности несуществующего государства (СССР). Он имеет банковскую лицензию СССР — но не имеет российской. Он ведет операции с ценными бумагами, но не имеет лицензии профессионального участника рынка ценных бумаг. Один из ведущих российских специалистов в области пенсионной реформы Р. Кокорев отмечает, что “у него нет вообще никакой организационно-правовой формы по российскому законодательству; его устав утвержден Советом Министров СССР, и понять из этого устава, как устроена эта компания, нельзя. Кто ее контролирует, какие в ней есть органы — неизвестно. Для нормальной работы ВЭБа нужно определить его правовой статус вообще, во всех сферах его деятельности. А сейчас он живет вне закона”.

Возможно, именно юридическая неопределенность его положения, крайне затрудняющая предъявление любых претензий и даже простой анализ деятельности, и стала главным аргументом в пользу назначения ВЭБа государственной управляющей компанией.

*   *   *

Неопределенность существует в вопросе о наследовании пенсионных вкладов. В законе указано, что близкие умершего могут получить средства накопительного пенсионного счета в соответствии с порядком — однако не указано, кто именно устанавливает этот порядок.

Поэтому реально пытаться вернуть деньги можно лишь по суду — в котором неминуемо всплывет норма о том, что накопительные пенсионные взносы являются либо государственной собственностью (если они находятся в ПФ), либо собственностью негосударственного пенсионного фонда и, соответственно, родственникам умершего не возвращаются.

Это логично и с экономической точки зрения — за счет умерших раньше расчетного времени будут финансироваться пенсии долгожителей, однако включение в закон нормы о наследовании пенсионных взносов, вселяющей в людей необоснованные надежды, совершенно не оправдано.

2.4. Либерализм подбора управляющих компаний —

гарантия непрофессионализма

Разрушительный фактор пенсионной реформы — безбрежный либерализм, проявленный при лицензировании управляющих компаний: из 60 поданных заявок было удовлетворено 55 — при том, что, по мнению профессиональных участников рынка, жизнеспособны из них 15—20 компаний. Люди, доверившие деньги остальным, практически обречены на их обесценение (страхование распространяется только на случаи банкротства компаний, доказанные случаи ошибок, мошенничества и атак хакеров, но не на медленное угасание фирм, которое наиболее опасно).

По мнению аналитиков, вследствие либерализма выдачи лицензий “к управлению пенсионными деньгами неизбежно будет допущено большое количество непрофессионалов” (из 55 компаний три были сразу выставлены на продажу, причем одна была продана еще к началу октября 2003-го).

Большинство пенсионных вкладов получат наиболее известные компании. Менее известные могут получить в управление слишком небольшие суммы, что предопределит их низкую рентабельность или вообще убыточность. В результате они не смогут приобретать нужные для качественного управления и прироста пенсионных вкладов ресурсы (интеллектуальные, оранизационные, информационные и т. д.).

Реформаторы считают большое число управляющих компаний благом: “вначале пусть все имеют возможность управлять, а потом уже конкуренция всех paсставит по своим местам”.

Однако в условиях информационной блокады потребитель почти гарантированно лишен необходимой информации и в принципе не может сделать осмысленный выбор. Поэтому конкуренция будет “расставлять всех по местам” дорогой ценой — за счет будущих пенсионеров.

2.5. Отсутствие ответственности

за управление пенсионными взносами

Основной недостаток пенсионной рефомы — полное отсутствие гарантий не только доходности, но и сохранности взносов. Помимо абсурда с житейской точки зрения (государство берет у меня деньги для передачи мне дохода, но ничего не обещает), это еще и юридический нонсенс. Ведь пенсионные взносы формально находятся в доверительном управлении у субъектов накопительной пенсионной системы, но при этом являются госсобственностью. А при доверительном управлении все риски, по стандартным юридическим нормам, ложатся на собственника — то есть на государство (или НПФ). Государство же, как организатор пенсионной реформы, должно отвечать за ее плоды перед выгодоприобретателем, то есть будущим пенсионером (перекладывание на него рисков инвестирования неправомерно вдвойне, так как он даже не является стороной договора доверительного управления, который заключают ПФ и управляющая компания).

Отсутствие механизмов экономической (а при “управляемой демократии” — и политической) ответственности государства оставляет стойкий привкус МММ и иных афер прошлой эпохи “политической стабильности”. По слабости контроля система инвестирования пенсионных взносов напоминает “финансовые пирамиды”. Отличия — отсутствие каких бы то ни было обязательств перед населением, долгосрочность вложений (позволяющая долго скрывать их реальную эффективность), но главное — принудительный характер изъятия средств. В МММ или “Чару” люди несли свои деньги, хотя и одурманенные пропагандой, но по собственному желанию. В пенсионную же систему деньги изымаются по закону — принудительно, так же как налоги.

Казалось, что естественней: раз новую пенсионную систему создает государство, раз основная доля денег пойдет через государственный ПФ — значит, государство должно пообещать гражданам, что хотя бы не растранжирит переданные ему деньги. Однако оно принципиально отказывается от любых гарантий. Неужели оно уже знает судьбу средств будущих пенсионеров?

Принудительно создавая долгосрочные пенсионные вклады граждан, государство осознанно подвергает их риску, которого они по своей воле, скорее всего, избежали бы, — и принципиально не желает защищать их от него.

Простой житейский опыт подсказывает, что в течение 10 лет наша страна теоретически, просто в силу низкой конкурентоспособности, не избежит финансовых потрясений — и, следовательно, незащищенность долгосрочных вложений означает их гарантированное обесценение.

Правительство сможет выпускать для ПФ специальные, выгодные для себя, по сути нерыночные госбумаги — долгосрочные, с заранее определенной невысокой доходностью. Для него наиболее удобны рублевые госбумаги, и, соответственно, оно будет при помощи пенсионных денег замещать относительно краткосрочный внешний долг долгосрочным внутренним. Это создает для граждан значительный валютный риск, которого им самим, как правило, удается избегать.

Ситуацию усугубляет ограничение возможностей инвестирования средств государственного ПФ. При неразвитости рынка гарантируемых Минфином ипотечных облигаций (неизбежной при стойкой неприязни Минфина к госгарантиям) ограничение этих возможностей госбумагами и банковскими счетами означает, что доходность этих вложений будет ниже инфляции. То есть для граждан, доверяющих государству, пенсионная реформа усилиями этого государства, принципиально не желающего видеть разницу между консервативной и грабительской стратегией инвестирования чужих денег, будет носить выраженный конфискационный характер.

Таким образом, пенсионные средства населения, инвестируемые государством, скорее всего, будут не прирастать, но обесцениваться. Под это уже подведена идеологическая база: представители ПФ указывали, что доходность по вложениям в Пенсионный фонд и должна быть ниже инфляции, чтобы выталкивать население в частные компании.

С точки зрения развития экономики инвестирование пенсионных средств в государственные бумаги не имеет смысла: это простое перекладывание денег населения из одного кармана государства в другой. Вложения же в акции и облигации, во-первых, рискованны, а во-вторых, носят спекулятивный характер и могут и не вести к развитию экономики.

*   *   *

В силу изложенного (даже без учета значительных в долгосрочной перспективе системных рисков) плоды пенсионной реформы для населения будут смехотворными. По оценке Б. И. Златкис, при зарплате в 5 тыс. руб. (это немного меньше средней зарплаты в России) мужчина 1967 года рождения при “наиболее вероятном”, по ее оценке, росте рынка в среднем на 5% в год получит ежемесячную прибавку к пенсии в 73 руб. (в ценах 2003 года). Это слишком похоже на те издевательские прибавки, которые российские пенсионеры массово возвращали Путину (интересно, что стало с ними в администрации президента?).

Конечно, 5 тыс. руб. в месяц — небольшие деньги. Но и обеспеченным нечему радоваться: при легальной зарплате в 1 тыс. долл. прибавка возрастет до 14,4 долл. в месяц.

Понятно, что ни один нормальный человек не будет ссориться с работодателем и принуждать его к легализации фонда оплаты труда из-за подобной суммы.

Для понимания ее смехотворности достаточно отметить, что средняя пенсия, выплачиваемая НПФ в первой половине 2003 года — 642,3 руб. в месяц!

Представители ПФ заявляют, что речь идет лишь о “прибавке” к базовой и трудовой пенсии, создавая впечатление некоего подарка, который сделает нам государство. Однако этот подарок делается за счет наших же средств (а большинство людей, откладывающих деньги “на черный день”, демонстрируют более разумные стратегии). Кроме того, нет никаких гарантий, что реальную покупательную способность обычной распределительной пенсии удастся поддерживать хотя бы на нынешнем нищенском уровне. Скорее наоборот: вследствие объективно обусловленного кризиса пенсионной системы она будет снижаться (собственно, это и потребовало введения накопительной схемы), и нет никаких гарантий того, что ее покупательную способность удастся поддерживать хотя бы на сегодняшнем уровне даже с учетом накопительной “прибавки”.

3. РЕАЛЬНАЯ ЦЕЛЬ —

ПРИБЫЛЬ ФИНАНСОВЫХ СПЕКУЛЯНТОВ

Изложенное шокирует, но позволяет ответить на главный вопрос — о реальных целях, то есть подлинных выгодополучателях  от пенсионной реформы.

Население здесь ни при чем: даже мизерную прибавку “съедят” долгосрочные риски.

Парадоксально, что и нефинансовый сектор тоже получит немного: хотя “длинные” пенсионные деньги придут на фондовый рынок, в России, как показывает опыт, в условиях незащищенности собственности и произвола монополий путь от его роста до увеличения инвестиций в реальный сектор и модернизации производств может оказаться очень длинным и непростым.

Характерно, что наиболее распространенной в мире ставкой отчислений в накопительную пенсионную систему является 10%; наиболее передовые в СНГ в области финансовых реформ казахские специалисты, в частности, полагают, что отчислений в 2—6% гарантированно не хватит для исправления недостатков распределительной системы.

В то же время их вполне достаточно для создания значимого финансового ресурса. Уже в 2004 году, по оценке Зурабова, объем пенсионных накоплений россиян достигнет 162 млрд руб., в 2005 — 250 млрд руб., а к 2008 году пенсионные накопления приблизятся к 1 трлн руб.

Основным выгодополучателем от пенсионной реформы являются, по-видимому, менеджеры, управляющие созданным качественно новым ресурсом — пенсионными взносами населения. Это чиновники Пенсионного фонда, который консолидирует основную часть пенсионных взносов, ВЭБа СССР и владельцы частных фирм пенсионного сектора.

Смысл реформы, похоже, заключается в изъятии под благовидным предлогом из текущих доходов населения 2—6% этих доходов, консолидации их в ресурс уникального качества и вполне безответственной работы с ним “в свое удовольствие”.

Обидно: каждый смог бы найти своим деньгам более достойное и разумное применение.

Но главное: при подобных подходах к пенсионной реформе даже поколение современного “среднего возраста” не сможет жить на пенсию. Кризис распределительной пенсионной системы сделает традиционную пенсию еще менее значимой, чем сегодня, и нам предстоит либо жить на свои сбережения, либо садиться на шею детям, либо не выходить на пенсию вовсе (говорят, это предложил Ясин). Впрочем, российские мужчины в среднем и так следуют этому рецепту и не доживают до пенсионного возраста. Осталось решить вопрос с женщинами?

Чтобы изменить ситуацию, надо пересмотреть основные принципы пенсионной реформы и исправить хотя бы основные ее пороки.

4. НЕОБХОДИМЫЕ ИЗМЕНЕНИЯ: КАК ПОСТАВИТЬ

ПЕНСИОННУЮ РЕФОРМУ НА СЛУЖБУ ГРАЖДАНАМ

1. Главное — обеспечить хотя бы сохранность покупательной способности пенсионных вкладов (то есть их доходность должна быть не ниже инфляции).

Подобная гарантия — неотъемлемая обязанность государства, но оно сможет выполнить обязательства такого рода только в случае использования пенсионных взносов для обеспечения модернизации экономики (никаких других долгосрочных гарантий не может быть в принципе).

Это значит, что пенсионные взносы должны инвестироваться государством в долгосрочные крупномасштабные инвестиционные проекты, недоступные для частного бизнеса (так как иначе возникнет недобросовестная конкуренция со стороны государства), но обладающие гарантированной коммерческой эффективностью и обеспечивающие модернизацию страны. В современных условиях это ряд инфраструктурных проектов (развитие трансъевразийского железнодорожного транзита, строительство государственных экспортных трубопроводов, освоение месторождений газа, модернизация ЖКХ и энергетики страны и т. д.).

Подобная деятельность, в свою очередь, требует создания достаточно глубоко проработанной программы развития производительных сил страны, своего рода ГОЭЛРО-2.

2. Необходимо устранить юридическую неопределенность, в первую очередь принять специальные законы о Внешэкономбанке и Пенсионном фонде Российской Федерации (по аналогии с законами о Центробанке и АРКО), устанавливающие их функции, полномочия, организационно-правовые формы, порядок принятия решения и контроля за их деятельностью. Эти законы должны обеспечивать их полную информационную прозрачность.

3. Обеспечить полную информационную прозрачность пенсионной реформы, включая:

— предоставление широкой информации по частным управляющим компаниям и негосударственным пенсионным фондам с внятным разъяснением, что эта информация значит;

— обеспечение информационной прозрачности всей пенсионной системы, включая ПФ и ВЭБ;

— систематическую публикацию информации о предпочтениях населения и об успешности работы субъектов пенсионной системы (в первую очередь о доходности, обеспечиваемой управляющими компаниями и пенсионными фондами).

4. Следует также:

— выплачивать материальную помощь пенсионерам с пенсией ниже прожиточного минимума ежемесячно, а не раз в полгода, как сейчас;

— увеличить базовую часть пенсии в два раза с 75 лет, а не с 80;

— включить в трудовой стаж время ухода за детьми (до определенного возраста) и инвалидами I группы, а также годы обучения в высших учебных заведениях.

Ирина Василенко • Человек в информационном обществе (Наш современник N5 2004)

Ирина ВАСИЛЕНКО,

доктор политических наук, профессор

Человек

в информационном обществе

Вы — продукт нашей эпохи. Или нет. Это слишком легко — всё валить на эпоху. Вы — просто продукт. Поскольку глобализация больше не учитывает отдельных людей, вам пришлось стать продуктом, чтобы общество интересовалось вами. Реклама превращает людей в йогурты — скоропортящиеся (то есть смертные), зомбированные Зрелищем, — иными словами, нацеленные на уничтожение себе подобных.

Фридерик Бегбедер

Добро пожаловать в прекрасный новый мир!

Писатели и художники во все времена первыми ощущали наступление кризиса на новом витке цивилизации. Оноре де Бальзак и Виктор Гюго увидели судороги феодальной эпохи и наступление рыночного общества, Олдос Хаксли и Роберт Оруэлл предвосхитили закат буржуазной демократии и торжество тоталитаризма. В самом начале информационной эры появился роман Фридерика Бегбедера “99 франков” о кризисе виртуального общества, стремительно деградирующего под воздействием рекламы. Роман, выполненный в жанре острой сатиры на рекламный бизнес, разоблачает безумный и полный превратностей мир, в котором все продается и покупается, — мир, где правит Его Величество Реклама, а человек — такой же товар, как и все остальное.

Бегбедер нарисовал яркий художественный портрет виртуального общества, в котором любую критику глотают не поперхнувшись, наглость всячески приветствуется, донос оплачивается, поношения заказываются теми, кого поносят. В этом мире собираются учредить Нобелевскую премию за Лучшую в мире провокацию: бунт входит в правила игры. Прежние диктатуры боялись свободы слова, искореняли инакомыслие, сажали писателей, сжигали вольнолюбивые книги. Достославные времена мерзких аутодафе позволяли отделить агнцев от козлищ; но рекламный тоталитаризм — вещь куда более тонкая.

Чтобы обратить человечество в рабство, реклама избрала путь въедливого, умелого внушения: “Это первая в истории система господства человека над человеком, против которой бессильна даже свобода. Более того, она — эта система — сделала из свободы свое оружие, и это самая гениальная ее находка. Любая критика только льстит ей, любой памфлет только усиливает иллюзию ее слащавой терпимости. Она подчиняет вас в высшей степени элегантно. Все дозволено, никто тебя не тронет, пока ты миришься с этим бардаком”*.

Главная тайна информационного общества проста и уродлива — производители рекламы стали тайными Повелителями Виртуального Мира: реклама везде, от нее невозможно укрыться, она запрещает скучать, она мешает думать. Она заставляет каждого мечтать о вещах, которых у него никогда не будет: о вечно лазурных небесах, о неизменно соблазнительных красотках, об идеальном счастье, подкрашенном с помощью яркой компьютерной графики. Терроризм, именуемый “новинкой”, помогает продавать пустоту. Для того чтобы зародить в душе человека жажду приобретательства, надо возбудить в его душе зависть, горечь, алчность — это оружие рекламы.

Сегодня производители рекламы определяют, что есть Истина, что есть Красота и что есть Добро. И чем смелее они играют с человеческим подсознанием, тем безропотнее им покоряется послушный потребитель: “М-м-м, до чего ж это приятно — влезать к вам в мозги! До чего сладко владеть вашим правым полушарием! Ваши желания больше вам не принадлежат — я навязываю вам свои собственные. Я запрещаю вам желать, как Бог на душу положит. Ваши желания должны быть результатом многомиллиардных инвестиций в евровалюте. Это я решаю, чего вы захотите завтра”*.

С этим почти невозможно бороться. Нельзя одолеть противника, который вездесущ, виртуален и нечувствителен к ударам. Но на дне этого мира зреет протест: главное — НЕ участвовать! Молодежь сжигает чужие автомобили, и это происходит не потому, что она не может купить себе такие же — она их сжигает именно для того, чтобы не хотеть покупать автомобили.

Когда-то на заре мануфактурной эпохи рабочие разбивали первые машины, которые лишали их работы, — это было движение луддитов. Однако это движение так ничем и не завершилось, этот наивный протест лопнул в новом индустриальном обществе под грудой других проблем, как воздушный шарик. “Новые луддиты”, протестующие против виртуального общества, в котором “всем внушают желания, которые нас удручают”, также обречены на провал.

Решение проблемы не может состоять в разрушении или в бегстве от виртуального мира. Прежде всего надо понять: что в действительности произошло с человеком под воздействием виртуальной реальности.

Виртуальный мир и распад идентичности

Энтони Гидденс и Зигмунд Бауман принадлежат к числу пессимистов. Они утверждают, что мы живем в эпоху кризиса идентичности: виртуальный мир средств массовой информации разрушает “связь времен”, навязывая человеку сенсации сегодняшнего дня, заставляя забыть о прошлом и не думать о будущем. Человек информационного общества погружается в виртуальную реальность, словно в наркотическую нирвану: он бежит от скуки повседневности к экрану телевизора или монитору компьютера, набирая номер телефона или погружаясь в Интернет, забываясь в видеоиграх или листая картинки модных журналов.

Человек перестал участвовать в реальной жизни и эмоционально живет как бы в другом измерении — ведь тот, кто смотрит на телеэкран, или участвует в интерактивных опросах, или звонит по сотовому телефону, или играет в компьютерные игры, ушел в иной мир. Это особое состояние, отличное от жизни и от смерти — состояние виртуального Зазеркалья: “Интересно было бы подсчитать, сколько часов в день мы отсутствуем в реальной действительности и сколько времени пребываем в Зазеркалье, — размышляет Ф. Бегбедер. — Ручаюсь, что все измерительные приборы зафиксируют наше отсутствие (“Абонент недоступен в данный момент!”) и нам трудненько будет разубедить их. Люди, критикующие индустрию развлечений, имеют дома телевизоры. Люди, осуждающие общество потребления, имеют карточки “Visa”. Ситуация необратима. Она не меняется со времен Паскаля: человек продолжает спасаться от страха смерти в развлечениях. Просто оно, развлечение, стало таким всемогущим, что заменило самого Бога”.

На смену миру индустриальной эпохи, сконструированному из прочных долговременных объектов, приходят дешевые изделия, спланированные для краткосрочного использования. Приобщая человека к наркотику под названием “новинка”, информационное общество искусственно стимулирует спрос: каждая следующая новинка обращает предыдущую в бросовое старье. “Приготовься хотеть!” — вот самый яркий рекламный плакат потребительского общества и одновременно — самый откровенный из всех. В таком мире и сам человек убежден: разные идентичности можно при необходимости принимать и сбрасывать, как при смене наряда*.

Ключевым словом в отношении человеческой идентичности в эпоху постмодерна З. Бауман считает “вторичное использование”. Когда-то материальным носителем модерна была фотобумага: желтые страницы распухавших семейных альбомов отражали медленное приращение необратимых и неизгладимых событий становления идентичности. В информационном обществе носителем постмодерна стала видеокассета с магнитной лентой, записи на которой можно стирать и перезаписывать. Кассета не рассчитана на то, чтобы хранить что-нибудь вечно — она несет в себе идею трансформации: любое событие в мире достойно внимания лишь до тех пор, пока не попадется на глаза следующая достопримечательность. Если в новые времена главной заботой в связи с идентичностью была забота о долговечности, то сегодня заботятся о том, как уклониться от обязанностей. Если модерн строился из бетона и стали, то постмодерн из вырожденной органики — пластмассы**.

Понятие “идентичность” отражает определенную проблему самосознания человека, поскольку об идентичности вспоминают тогда, когда нет уверенности в своей принадлежности: человек не может или не знает, как убедить окружающих в том, что свое место в обществе он занимает по праву. Однако информационная революция перевернула перспективу: впервые для человека стало актуальной не идентификация с группой, государством или обществом, а стремление уйти от общественных связей. Ведь “идентичность” означает прежде всего принадлежность к определенному человеческому сообществу.

Человек перестал стремиться к самоутверждению в политической сфере — и общество пока не оценило катастрофическую опасность такого выбора. Помните, еще Аристотель предупреждал: человек вне политики — либо животное, либо божество. Так что же в действительности произошло с человеком?

З. Бауман исследовал особые жизненные стратегии информационного общества, направленные на то, чтобы “избавиться” от всякой идентичности. Он описал четыре основных антропологических типа нашего времени — “бродягу”, “фланера”, “игрока” и “туриста”.

Ни один из этих типажей не является изобретением информационного общества — все они были хорошо известны задолго до наступления постмодерна. Но прежде игроки, бродяги и фланеры были маргиналами традиционного и индустриального миров, они существовали где-то на обочине цивилизации, их презирали как бездумных “прожигателей жизни” или клеймили как “люмпенов”. Сегодня эти антропологические стратегии находятся в центре информационного общества, они поистине превратились в стиль жизни. И если человек — это стиль, то мы имеем возможность через эти жизненные стратегии оценить современного человека и задуматься: так как вместе с понятием “идентичность” человек утрачивает и качество политичности, в какой роли он востребован в современном обществе?

Фланер, бродяга, турист и игрок: кто следующий?

Поэты и художники считают символом современного города фланера.

Фланер боится ответственности реальной жизни и реальных поступков и потому воспринимает жизнь как кинематограф — не всерьез. Он играет с реальностью, словно с виртуальным полотном: создает для себя полностью приватный, безопасный, замкнутый и защищенный от вторжений мир одинокой монады, где физическое присутствие посторонних не скрывает и не нарушает их психическую недосягаемость***.

Мы все встречали таких “фланеров” на вечерних проспектах крупных городов, в ночных клубах и кафе: на их лицах маска безмятежной отрешенности, часто их уши плотно закрыты наушниками, — они погружены в виртуальный мир музыки, чтобы еще сильнее отрешиться от реальности. Стремление избежать идентичности прочитывается в их безликой универсальной одежде, в бессодержательном времяпрепровождении в развлекательных заведениях.

Несколько другой антропологический тип представляет собой “бродяга” — человек “без определенного места жительства”, жупел современной цивилизации, ночной кошмар подземных переходов и конечных станций метро. Мегаполисы становятся центрами притяжения бродяг по чисто экономическим причинам: там можно немного подработать и получить столько, сколько в маленьком городе на тяжелой работе не получишь и за месяц.

Более высокое положение в современном обществе занимает “турист” — достаточно обеспеченный человек, который сознательно и систематически ищет приключений, новых переживаний, хочет погружения в незнакомую, экзотическую атмосферу. Как правило, большую часть своего времени он должен работать, но душой принадлежит миру туристических грез: он вынужденно соглашается на ежедневный нудный труд, чтобы хотя бы на краткий миг недельного отпуска претворить в жизнь манящие картинки ярких туристических проспектов — отпуск на Антилах, или в Кении, или  в Таиланде, а может быть, в Аквитании.

Туристский мир целиком и полностью структурируется по эстетическим критериям. То, что турист готов купить и за что он платит, можно определить как право не скучать и свободу от всего, кроме эстетического измерения. Туристские фирмы, планирующие поездки, обязаны продемонстрировать, насколько сенегальские, сейшельские, кенийские, тайские пейзажи в действительности похожи на их рекламные проспекты: “Лазурь, лазурь, лазурь... у них уже передозировка лазури...”.

В отличие от бродяги у туриста есть дом, что входит в “предохранительную упаковку” как место, где можно отдохнуть от походов и приключений. Безмятежность домашнего уюта гонит туриста искать новых неизведанных радостей, но домашний тыл превращает поиск приключений в безопасное, невинное занятие. В современной России туристический бизнес переживает невиданный бум: некоторые мировые курорты специально ориентируются на туристов из России, учитывая, как легко и охотно тратят нувориши свои капиталы.

Принципиально другую жизненную стратегию выбирает “игрок”— человек, которого привлекает напряженный мир риска, азарта и охоты. Цель игры — победа, и потому игра не оставляет места ни жалости, ни сочувствию, ни состраданию, ни взаимопомощи. В чем-то игра похожа на войну, но это война, которая не оставляет ран. Игра освобождает от угрызений совести. Отличительная черта взрослых людей эпохи постмодерна — желание полностью отдаться игре, как это делают дети*.

Мир сегодняшнего российского бизнеса — это мир азартных “игроков”, где часто ставкой является человеческая жизнь, где заказные убийства стали печальной повседневностью. Игра без правил — самый опасный вид игры, в ней нет компромиссов, победитель здесь получает всё — но остальные всё теряют. Такая игра грозит перерасти в гражданскую войну и расколоть общество.

Политическая неполноценность всех четырех стратегий состоит в том, что “фланер”, “бродяга”, “игрок” и “турист” бегут от общества, от человеческих обязательств и связей в мир игры, развлечений, зрелищ и случайных отношений. Стремительно утрачивая свои политические качества, человек информационного общества превращается в потребителя “хлеба и зрелищ”.

Homo consommatus — человек потребляющий

Основная антропологическая проблема современного общества состоит в том, что у него сегодня нет концепции гражданина, на смену ей пришла концепция человека-потребителя. Подобно жителям Телемского аббатства у Франсуа Рабле, человек потребительского общества видит свой единственный “долг” в ведении приятной жизни. Как отмечает Жан-Франсуа Лиотар, “мир превратился в склад потенциально интересных объектов, и задача состоит в том, чтобы выжать из них как можно больше занимательного”*.

Согласно вездесущей статистике, на среднего жителя Запада ежедневно обрушивается 4 000 рекламных объявлений. Гигантские рекламы  красуются на стенах домов и автобусных остановках, на крышах и на асфальте, на такси и грузовиках, в метро и даже за городом. Тишина также оказалась на грани исчезновения: невозможно спастись от включенных транзисторов и телевизоров, магнитофонов и телефонов. Все средства массовой информации призывают человека к одному — к активному потреблению.

“Человек вошел в пещеру Платона. Греческий философ описывал людей, прикованных к скале и созерцающих тени реальности на стенах темницы. Пещера Платона нашла свое воплощение в нашей действительности — теперь она зовется телевидением... это походило на реальность, имело цвет реальности, но не было настоящей реальностью. ЛОГОС на сырых стенах нашей пещеры уступил место ЛОГОТИПУ. Человечеству понадобилось две тысячи лет, чтобы дойти до этого”**.

Исчезновение Гражданина и замена его Потребителем в антропологическом смысле представляет собой настоящую катастрофу. Гражданин как человек политический был связан с миром сильными эмоциональными связями: он стремился к человеческому общению, видел себя частью какой-то группы или коллектива, идентифицировал себя с ними, обрастал корнями, и общество предлагало ему определенную систему координат, которая помогала выжить в самых сложных ситуациях.

Человек потребляющий решает проблему экзистенциальных потребностей принципиально по-другому: он вступает в отношения исключительно с самим собой и с неодушевленными предметами потребления, проявляя крайний нарциссизм. В результате он сам для себя становится целым миром и любит целый мир в себе самом: общество его больше не интересует. Но современная психология доказала, что нарциссизм как психологическая установка весьма опасен: в экстремальном варианте он ведет к деструктивному желанию уничтожить всех остальных людей. Как заметил Эрих Фромм, “если никто, кроме меня, не существует, то нечего бояться других и мне не нужно вступать с ними в отношения. Разрушая мир, я спасаюсь от угрозы быть уничтоженным’’***.

Человек потребляющий отворачивается от живого мира — от людей, от природы, от идей — и все свое внимание устремляет на мир искусственный — на предметы, вещи, машины, механизмы, автоматы. Для такого человека мир превращен в объект купли-продажи, в совокупность артефактов. Его лицо неизменно обращено к экрану — он хочет созерцать не живой мир, а сверкающие автоматические конструкции из стекла и алюминия.

Такого человека психологи называют “моноцеребральным” — человеком одного измерения. И сегодня это измерение — виртуальное. Для моноцеребральной личности характерна определенная форма нарциссизма, при которой все нацелено на достижение успеха. И вершина успеха — попасть на экран: стать звездой. Любимая песня современных подростков имеет только одну строчку припева: “Круто, ты попал на TV, ты звезда, ты звезда!”. Моноцеребральная личность настолько сильно вписана в современную автоматизированную систему, что механизмы также становятся объектом ее нарциссизма: современный человек обожает свои машины не меньше, чем самого себя.

Эрих Фромм одним из первых поставил диагноз, назвав подобного человека аутистом — больной личностью больного мира. Отличительные черты аутизма — неразличение живой и неживой материи, отсутствие привязанности (любви) к другим людям, использование языка не для общения, а для манипуляции, а также преимущественный интерес не к людям, а к машинам и механизмам. Если патологические процессы распространяются на все общество, то они теряют индивидуальный характер: тогда вся культура настраивается на этот тип патологии и находит пути и средства для ее удовлетворения*.

Однако помимо психологического, есть и политическое измерение этой общественной патологии: распад гражданского общества, утрата социально-политических связей, отсутствие интереса к политике и деструктивные формы протеста. Не случайно во всех развитых странах мира сегодня в среднем на выборы приходит около 53% избирателей. Особенно велико число аполитичных среди молодежи. Культ потребления разрушает гражданские качества современного человека — и это грозит подорвать политические основы современного общества.

Индивидуализация как политический феномен

Распад идентичности, рост нарциссизма и культ потребления привели к становлению нового социально-политического феномена — индивидуализированного бесклассового общества. Однако, оказавшись “по ту сторону классов и слоев”, современный человек не обрел социального равенства, как когда-то ему обещал Карл Маркс: напротив, неравенство в предельно индивидуализированном сообществе только усилилось и приобрело новые формы. Но если раньше мы могли говорить об обнищании классов (например, пролетариата и крестьянства), то теперь каждый в одиночку противостоит грозным факторам безработицы и инфляции.

По данным немецкого Федерального ведомства занятости, каждый третий трудоспособный немец в течение 10 лет по меньшей мере один раз испытал на себе, что значит быть безработным. Ни одна квалификация или профессиональная группа не гарантирует сегодня от риска безработицы. Новая индивидуализированная бедность растет в современном обществе, при этом неравенство не устраняется, а только переносится в область индивидуализации социальных рисков. Сами общественные кризисы кажутся теперь индивидуальными. Многие политические аналитики именно здесь усматривают корни современной “войны психозов” и массовых самоубийств в высокоразвитых странах.

Одновременно сильно возрастает значение ориентации на индивидуальный успех — при забвении всех общественных обязательств. Исследования социологов свидетельствуют, что для современного человека главным становится развитие личных способностей, самоосуществление, высокий уровень личных доходов и идея о том, что “нужно постоянно двигаться вперед”. В поисках самоосуществления люди меняют профессии (невиданная прежде популярность “второго высшего образования”), разрушают браки и вступают в кратковременные связи (распад традиционной семьи и рост нерегистрируемых гражданских браков), увлекаются нетрадиционной медициной, йогой, переходят из одной психотерапевтической группы в другую (психоаналитика стала самой модной профессией).

Все это ставит под сомнение прежние политические концепты: классы, партии, идеологии как формы институализации политической активности современного человека. Развитие индивидуализирующего процесса сопровождается похоронным звоном по всем прежним политическим институтам. Как отмечает Ульрих Бек, в современных западных демократиях партийные центры теряются в догадках по поводу растущей доли “переменных избирателей”, которые на каждых выборах голосуют по-новому: из-за них политические перспективы становятся непредсказуемыми. Если всего несколько десятилетий назад такой “кочующий электорат” оценивался круглым счетом в 10%, то в начале XXI века его доля составляет уже 40%**. Политические аналитики единодушны в диагнозе: переменные избиратели с его ртутной текучестью станут на выборах решающей силой.

Это означает полную переориентацию политической борьбы: партии уже не могут опираться на постоянный электорат и вынуждены всеми доступными силами перевербовывать гражданина. Растет пропасть между индивидуализированными притязаниями населения и их представительством в спектре политических партий. Отсюда рост влияния прежде периферийных политических сил: движений гражданских инициатив и общественных организаций —женских, молодежных, движений ветеранов и пенсионеров, жителей городских районов и даже кварталов. Все это позволило Ульриху Беку выдвинуть идею “размывания границ политики” в информационном обществе.

Человек политический и политика не исчезают в современном мире: они реализуют свою активность в новых формах. Что же толкает индивидуалиста и потребителя на путь политического участия?

Общество риска как политический феномен

Обескураживающим парадоксом современного потребительского общества, ориентированного на предельный гедонизм обывателя, стал невиданный прежде рост рисков — социальных, экологических, экономических, политических. Риски в информационном обществе — это большой бизнес. Они являются следствием все возрастающих запросов потребителей, которые невозможно удовлетворить. Круг замкнулся: потребительское общество с помощью информационных технологий раздувает потребности, потребности превращаются в “бездонную бочку”, генерируя безудержный рост производства, что приводит к непредсказуемым экономическим, экологическим, социальным и политическим последствиям.

Современные риски, как правило, не поддаются чувственному восприятию и выражаются в физических и химических формулах — в содержании ядов в пище, радиоактивной опасности, токсинах, заражении воды и воздуха. В целом все эти риски являются побочными продуктами высоких технологий и с их дальнейшим совершенствованием будут только усиливаться. В результате социально признанные риски, как это стало, например, с экологической проблематикой, несут в себе своеобразный политический детонатор: на первый взгляд совершенно аполитичные проблемы (например, умирание лесов, потепление климата) становятся актуальной политикой.

Без всякой доли преувеличения можно утверждать: все надвигающиеся неполитические катастрофы в современном обществе имеют ярко выраженный политический потенциал. С этой точки зрения самым важным политическим центром власти общества риска является МЧС — Министерство по чрезвычайным ситуациям. Уже сегодня С. Шойгу — глава МЧС — одна из самых известных фигур партии власти в современной России.

Цивилизационные риски — вот что способно по-настоящему встряхнуть современного обывателя и привести его вновь на тропу политики. Для преодоления проблемных зон своей жизни люди вынуждены объединяться в общественные и политические коалиции. Сегодня они уже не несут никакого классового характера: коалиции возникают и распадаются по ситуационным и тематическим признакам. Борьба с шумом жителей квартала вблизи аэродрома или борьба потребителей за качество определенных товаров на рынке (протест против ввоза “ножек Буша”) может объединить представителей разных специальностей, социальных слоев и политических партий. Новые конфликты информационного общества взрывают старые политические схемы конфликтологов и заставляют искать нетрадиционные политические решения.

Глобализация современных экологических и политических рисков предопределяет глобализацию общественных движений экологистов и антиглобалистов, которые изначально развиваются как транснациональные. Вместе с тем существует целый ряд устойчивых конфликтных линий, которые имеют цивилизационную специфику: это проблемы расы, цвета кожи, этнической принадлежности (иностранные рабочие), конфессиональные конфликты. Все эти движения становятся центрами субполитики, и тем самым политика утрачивает центральное место в обществе, где принимаются решения и формируются контуры будущего развития.

С большой долей иронии У. Бек заметил: экология, экономика и наука не могут больше притворяться, что не вмешиваются в политическую жизнь — они своими средствами вершат политику. И в этом нет ничего неприличного, ничего такого, что стоило бы утаивать и прятать*. Пора признать, что политика никогда уже не сможет вернуть себе монопольный статус в решении всех общественных проблем. Но при этом существует важнейшее отличие политики и центров субполитического влияния: в то время как экологисты, экономисты, религиозные деятели и эксперты в частных науках могут спорить и отстаивать отдельные интересы, политика обязана говорить об общественном консенсусе и выступать верховным арбитром нации.

“Гоббсова проблема” информационного общества

Современное информационное общество образовано множеством изолированных индивидов, обуреваемых страхом и неуверенностью в завтрашнем дне. Возникает закономерный вопрос: каким образом возможны порядок и стабильность в таком предельно индивидуализированном социуме, где каждый преследует только личную выгоду?

Когда-то на заре Нового времени эту проблему в философии политики поставил Томас Гоббс. Его концепция “общественного договора” исходит из того, что изолированные индивиды, каждый из которых вел “войну всех против всех”, вынуждены были под страхом самоуничтожения заключить договор. Основой их солидарности стал страх за свою жизнь: именно страх выступил источником договора об общественном мире. Так родилось политическое решение проблемы — страх был перенесен внутрь государственной конструкции: отныне только государство стало обладать правом на легитимное насилие против тех, кто нарушает общественный порядок.

В современном мире все риски носят транснациональный характер, провоцируя тем самым транснациональный характер политических конфликтов и транснациональное поле политической борьбы, где современный индивидуалист вновь ведет войну “всех против всех”. Терроризм, миграционные потоки, наркотрафик, экологические проблемы — все эти конфликты имеют глобальный характер и не могут быть решены только национальными правительствами. Однако международные организации — ООН, ЮНЕСКО, ОБСЕ — оказались не готовыми предложить конструктивные решения глобальных проблем, расписавшись в своей беспомощности остановить новые глобальные конфликты.

В этих условиях возник опасный разрыв между неэффективной системой международного права и эффективным лозунгом “прав человека”, который был превращен в новый боевой клич силовой международной политики. Носители прав человека — это изолированные индивиды, независимо от их социальной и национальной принадлежности. Носители международного права — конкретные государства, и почти в каждом из них есть какие-то меньшинства, способные заявить о том, что с ними обращаются не должным образом.

Сегодня вопрос о новом глобальном “общественном договоре” — это вопрос войны и мира. Нормы международного права должны вновь стать эффективным инструментом международной политики. Однако нельзя забывать, что стандарты и ценности имеют специфический характер в разных культурах, и поэтому всякие попытки сформулировать права человека исходя из морального кодекса только одной культуры и распространить их на все человечество недопустимы.

До сих пор в основе Декларации прав человека лежат постулаты одной лишь западной цивилизации. Неудивительно, что в незападных странах эта Декларация все чаще характеризуется как “империализм прав человека”. Современное международное право должно уйти, наконец, от жестких технологий навязывания единых универсальных норм и правил политической игры и освоить новые — понимания и интерпретации ценностей разных политических культур.

Сергей Куняев • И Свет и тьма (к 80-летию писателя Виктора Астафьева) (Наш современник N5 2004)

Сергей Куняев

И Свет и тьма

(К 80-летию писателя Виктора Астафьева)

Вот уже три года, как нет с нами Виктора Астафьева, а страсти вокруг его имени и его прозы не утихают и очень еще не скоро утихнут. Пристрастный, безоглядный, беспощадный к своим современникам, он постоянно накалял температуру вокруг себя, поднимал воздушную волну, многих сбивающую с ног и возвращающуюся к нему же самому. Вроде и время прошло, и пыл прижизненный, казалось бы, иссяк, и несправедливости и обиды утихли в душах его бывших друзей и единомышленников, и можно уже со словами “Бог простит” спокойно и не торопясь размышлять о его творческой и человеческой судьбе. Но спокойствия как не было, так и нет.

В последние годы он стал “своим” в чуждой и враждебной ему по сути среде. Обласканный демократическими сиренами, захваленный теми, кто еще 15 лет назад без зубовного скрежета не мог слышать его имени — понимал ли он цену похвалам всей этой братии, люто ненавидящей традиционные русские ценности, без которых не мыслил Астафьев своего существования? Думаю, что понимал. И что самое интересное — эта компания также все прекрасно понимала. Расчетливо поднимая Астафьева на щит, объявляя романы “Прокляты и убиты” и “Веселый солдат” лучшими среди всего им написанного, восторгаясь его запальчивой и неумной публицистикой, они ждали своего часа. Непродолжительное время Астафьев был нужен им как знамя, которое потом, по истечении необходимости, можно превратить в половую тряпку…

И вот час расчета с писателем настал. В сентябрьском-октябрьском номере “Вопросов литературы” за 2003 год появилась статья Константина Азадовского “Переписка из двух углов Империи”, полностью посвященная приснопамятной распре Виктора Астафьева и Натана Эйдельмана. Более 10 лет либералы, нося Астафьева на руках, расчетливо не вспоминали об этом эпизоде литературной жизни, в свое время всколыхнувшем весь читающий Советский Союз. Все проклинавшие тогда Астафьева напрочь “забыли” о своих проклятиях и включились в единый славословящий хор — бывший “патриот” и “заединщик” стал рьяным демократом. Ну как после этого не утереть нос “твердолобым консерваторам”. Вот, смотрите, даже “ваш” Астафьев...

Славили — и ненавидели. В то время, как русские патриоты — Владимир Бушин, Борис Куликов, Ксения Мяло — вели с Виктором Петровичем открытый, жесткий, прямой и честный разговор, выдержанный, надо сказать, в неизмеримо более мягком тоне, чем астафьевские проклятия по адресу вчерашних друзей-патриотов.

Константин Азадовский начинает свою статью с похвал Астафьеву-писателю. “Особость и сила Астафьева-писателя — в его внутренней честности, органичности, удивительной поэтичности, слиянности с русским словом. И конечно — в его человечности. Астафьев живет и мыслит сердцем; его неподдельная искренность сквозит во всем, что он пишет... Любовь ко всему живому, к природе и человеку, одушевляет написанные им страницы. Его умение опоэтизировать окружающий мир, услышать душу природы местами завораживает, кажется подчас немыслимым…” После этих общих словес идет плавный переход к последующему развенчанию: “О ненависти Астафьева можно сказать так: сердце, беззащитное перед ликом любви, беззащитно и перед личиной ненависти. Человек, всего себя отдающий Любви, способен с такой же страстью устремить нa другого свой безудержный гнев…” И все последующие двадцать пять журнальных страниц посвящены “безудержному гневу” писателя.

Конструкция статьи Азадовского слишком уж напоминает конструкцию приснопамятных “Злых заметок” Бухарина. Тот тоже начинал свое сочинение о Есенине с комплиментов: “Есенин талантлив? Конечно, да. Какой же может быть спор?.. Есенинский стих звучит нередко как серебряный ручей...” А дальше шли такие мерзкие поношения поэта и “так называемого “национального характера”, цитировать которые нет здесь никакого смысла.

Свой анализ “безудержного гнева”, содержащегося в произведениях Астафьева, Азадовский начинает с “Печального детектива”, выдирая из контекста “словцо “еврейчата” и определяя его “как некий симптом антисемитизма”. Больше о “Печальном детективе” по сути ни слова. Сразу идет переход к рассказу “Ловля пескарей в Грузии”. “Рассказ Астафьева поднял в Грузии волну негодования, всплески которой продолжались на протяжении нескольких лет. “Вы своим рассказом о Грузии, Виктор Петрович, наступили прямо на сердце наше, — обращался к Acтaфьeвy писатель Бyaчидзе, — и мы почувствовали его боль”. Но громче других прозвучал тогда голос Натана Эйдельмана, замечательного историка России, прямо обвинившего Астафьева в национализме и расизме” .

Прежде чем перейти к “замечательному историку”, стоит отметить следующее. Те, кому довелось прочесть “Такое длинное, длинное письмо Виктору Астафьеву и другие послания с картинками в черно-белом цвете” Карло Буачидзе, изданное в 1989 году в Тбилиси, знают: это “Письмо” — воинствующий антирусский документ, содержащий безудержные похвалы Сталину за тот расцвет, который наступил при нем в Грузии, и самые благодарные слова, адресованные автором отцу — рапповскому критику Тенгизу Буачидзе, неустанно боровшемуся с “великорусским шовинизмом”. В свете дальнейших рассуждений автора статьи в “Вопросах литературы” о “ядах ненависти, которыми был насыщен воздух Империи”, и его проклятий советской эпохе подобная ссылка более чем симптоматична.

Далее Азадовский переходит к переписке Астафьева и Эйдельмана — к тому, ради чего и писалась вся его статья. После короткой отсылки к Эйдельману следует инвектива в адрес Астафьева: “Его письмо к Эйдельману — яркий образец воинствующего антисемитизма. Омерзительные слова про “гной еврейского высокоинтеллектуального высокомерия” соседствуют с утверждениями о “зле”, которым якобы пропитано письмо Эйдельмана…” Воистину омерзительное обвинение в “расизме”, брошенное Эйдельманом Астафьеву, остается фактически бездоказательным.

И немудрено. Ведь Эйдельман применил определение “расистские строки” к отрывку из рассказа “Ловля пескарей в Грузии”, в котором речь идет об осквернении в XII веке татаро-монголами грузинского православного храма в Гелати. А далее, передернув все, что можно было передернуть, автор продолжил: “Удивляюсь молчанию казахов, бурятов. И кстати бы вспомнить тут других монголоидов — калмыков, крымских татар — как их в 1944 году из родных домов, степей, гор “раскосыми мордами в дерьмо”…”.

Дескать, не молчите народы, ответьте на оскорбление ваших “предков”! Учитывая то, что сия переписка распространилась не только по Москве и Ленинграду, но и по столицам союзных республик, историк-провокатор вполне мог бы поставить и себе в заслугу алмаатинские погромы, произошедшие в конце того же 1986 года. И тувинские тоже. Астафьев, по словам Азадовского, “куражился — подыгрывал себе, желая “сохранить образ”. Неужели он, умудренный жизнью, не знал, как дальше развиваются такие сценарии? Не понимал, что конфликт, начавшийся с оплеухи, может кончиться пулей? Что слово известного писателя подхватывают макашовы, зовущие к погрому? Не помнил Освенцим и Бабий Яр?”.

Такова демагогическая логика Азадовского.

Уж лучше бы он вспомнил расстрел на берегу Валдая на глазах жены и детей выдающегося русского публициста Михаила Осиповича Меньшикова, объявленного вне закона после известного декрета 1918 года об антисемитизме. Вспомнил бы расстрелянных и невесть где зарытых людях из “Союза русского народа”, вспомнил судьбы крестьянских поэтов, кстати, героев многочисленных публикаций нашего автора, также осужденных в том числе по статье “антисемитизм”. Эти действия, причем доведенные до конечного результата, в корне отличались от мифических “погромов”, из которых наш автор только и смог вспомнить приснопамятный “черносотенный шабаш, устроенный 18 января 1990 года в ЦДЛ, когда погромщики пытались сорвать собрание “Апреля” (движение писателей в поддержку перестройки), и возникшее вслед за этим “дело Осташвили”. И, кстати, не мог автор “Переписки из двух углов Империи” не знать о том, что весь этот “шабаш” был изначально спровоцирован публичным поведением самих “апрелевцев” на сцене, как и то, что единственной настоящей жертвой сего “погрома” стал Константин Осташвили, убиенный в тюрьме.

Рассуждая о причинах, побудивших Эйдельмана пустить переписку с Астафьевым по рукам, Азадовский пишет: “Чутье историка подсказывало Эйдельману, что письма такого рода — это прежде всего документы , и они не должны залежаться в его личном архиве... А что касается резонанса, произведенного Перепиской , то правильней говорить, на наш взгляд, не о скандале, а о событии. В истории русской общественной мысли и публицистики именно письма не раз становились значительным, подчас центральным событием (известное письмо Белинского к Гоголю), и честный гражданственный жест Эйдельмана — безусловно в том же ряду”.

Провокаторское лицемерие бьет струей из каждого слова этого пассажа. “Письмо Белинского к Гоголю”, наполненное обвинениями в адрес великого русского писателя, действительно стало значительным событием своего времени, но смысл этого события стал бы куда более правильным, если бы тогдашняя общественность ознакомилась с ответным письмом Гоголя к Белинскому.

А что касается бесчестного жеста Эйдельмана, якобы продиктованного “чутьем историка”, то продиктован он был отнюдь не “чутьем”, а совершенно конкретной задачей: выставить всесоюзно известного прозаика напоказ в качестве “антисемита” и расиста. Поэтому при всем желании трудно поверить лицемерным словам К. Шилова об Эйдельмане, которые цитирует Азадовский: “Несколько дней (…) он ходил оглушенный, вновь и вновь подходил к столу и перечитывал текст ответа, не веря своим глазам...” Лукавый тон первого эйдельмановского письма полностью исключает возможность поверить, что астафьевский ответ стал для Эйдельмана неожиданностью. Пушкинист тоже начал с комплиментов писателю (“Главное же — писатель честен, не циничен, печален, его боль за Pоссию  — настоящая и сильная: картины гибели, распада, бездуховности — самые беспощадные”), чтобы затем высказать свое главное неприятие прозы Астафьева: “Итак, интеллигенты, москвичи, туристы, толстые Гоги, Гоги Герцевы, косомордые еврейчата, наконец, дамы и господа из литфондовских домов: на них обрушивается ливень злобы, презрения и отрицания. Как ни на кого другого; они хуже всех…” Ханжеская демагогия Эйдельмана была слишком очевидна, как и яд, которым было пропитано каждое “невинное” слово его послания. Это понял не только Астафьев (“Более всего меня в Вашем письме поразило скопище зла. Это что же Вы, старый человек, в душе-то носите? Какой груз зла и ненависти клубится в Вашем чреве?”), но и многие евреи. Сам же Азадовский цитирует слова Ю. Штейна, назвавшего письмо Эйдельмана “провокационным по сути своей” , и Марии Шнеерсон: “Неприятен (…) и общий тон его (Эйдельмана. — С. К. ) письма, и плохо скрытое высокомерное отношение к адресату, а выпады по поводу рассказа “Ловля пескарей в Грузии” просто несправедливы”. Цитирует с тем, чтобы оспорить их и показать (отнюдь не доказать!) “уважительное” отношение Эйдельмана к своему оппоненту. Но нельзя доказать того, чего нет в природе.

Это точно понял и автор письма к Эйдельману Валерий Хатюшин, письма, правда, без подписи, также разошедшегося достаточно широко (у Азадовского в разговоре о переписке нет о нем ни единого упоминания). “Лично вас задело у Астафьева не изображение спекулянтов-грузин (хотя они — действительность нынешней России, ведь они у  н а с  торгуют,   н а с   грабят * ). Кто же, как не русский писатель, должен об этом сказать? Но плевать вам на грузин! Вас оскорбило слово “еврейчата” из “Печального детектива”. Вот тут-то вы и ухватились за “несчастных” грузин, чтобы отомстить писателю, выразить свое, видите ли, возмущение. Без вас тут никак не могло обойтись. Ругают грузин, а евреи тут как тут. Издалека чувствуют, где жареным пахнет. Из любого скандала они стараются для себя пользу выудить, на любой проблеме мечтают нажиться. И такой у них обиженный вид, как будто это их “торгашами” обозвали!.. Грузины уже давно успокоились, а евреи все галдят и воздух в ступе толкут... Вы спровоцировали эту переписку, теперь не жалуйтесь, что русские люди начнут вам отвечать”.

Публикация писем в журнале “Даугава” в 1990 году “пришлась на время, — пишет Азадовский , — когда рушились устои советской Империи и многие правовые и даже моральные нормы казались в тот исторический час не столь безусловными, как несколько лет назад.... История, увы, нередко разъединяет мораль и право, особенно в “судьбоносные” времена”. Изящно сказано! Только если отбросить весь словесный флёр и называть вещи своими именами — за этой фразой стоит утверждение права на подлость и пренебрежение элементарной человеческой нравственностью, если впереди маячит цель, которую необходимо достигнуть. Тут годится и постулат: “время все спишет”. Оно, дескать, виновато, а не подлецы, грязные дела творящие.

От частного факта переписки Азадовский переходит к широким обобщениям. “Открыто, во весь голос заявил о себе антисемитизм (серия статей в “Нашем современнике”, “Русофобия” Шафаревича и др.) — это о времени “перестройки”. “Виктор Астафьев тяжело и, как выяснится, неизлечимо страдал ксенофобией” — это о писателе, которому в начале статьи была отпущена порция похвал, словно сквозь зубы. Вообще термины “антисемитизм”, “ксенофобия”, “национализм” горохом рассыпаны по статье “Переписка из двух углов Империи”, что волей-неволей заставляет поставить ее в один ряд с творениями Авербаха, Лелевича, Сосновского, Луначарского и прочих неистовых ревнителей 20-х годов. Сплошь и рядом встречается применительно к Астафьеву словечко “юродство”, оно же, кстати, довольно часто употребляется на страницах книги Азадовского “Жизнь Николая Клюева”. Поистине, человек, держащий камень в кармане, неспособен поверить в искренность даже собственных героев. Везде мерещится подвох, игра, маскарад.

А дальше начинается самое интересное. “Астафьев умер в 2001 году, пережив Эйдельмана на двенадцать лет, то есть на целую эпоху, которая, как бы ее ни называть (“переходной”, “ельцинской” или “реформенной”), оказалась для нашей страны великим очистительным потрясением”. Вымирание русского народа (почти по миллиону в год), унижение 25 миллионов русских людей, ставших “негражданами” в национальных республиках, разгул воровства, уголовщины и наркомании, десятки миллионов живущих за гранью нищеты — при том, что в руках 10 % собственников, преимущественно еврейского происхождения (подтверждением служит хотя бы нашумевшая статья Радзиховского “Еврейское счастье”), сосредоточена большая часть общенародного богатства, накопленного за годы “злосчастной” советской власти — все это для Азадовского “очистительное потрясение”! Естественно, каждый несогласный с подобным “очищением” оказывается в его глазах сторонником “десятилетий государственных репрессий, унижений, надругательств и геноцида” . Кстати, пишущий об “испепеляющей и бесконечной ненависти, которой и поныне пылают друг к другу бывшие “братья”: армяне и азербайджанцы, русские и кавказцы, русские и молдаване”, мог бы сообразить, что все это — тоже следствие “очистительного потрясения”.

“Астафьев решительно осудил (в телеинтервью) памятное “Слово к народу” — идейную предпосылку августовского путча... В напряженной политической схватке 1990-х годов между парламентом и президентом неизменно поддерживал последнего. Решительно выступил против “большевистской нечисти” в 1993 году. Общественная позиция определила астафьевский вектор и в российском литературно-журнальном мире: порвав с “патриотическим” “Нашим современником”, он становится автором “Нового мира” и “Знамени”...” Казалось бы, все эти “достоинства” Астафьева, перечисленные Азадовским, перекрывают все предыдущие “грехи” писателя в глазах либералов. Я сам хорошо помню телерепортаж с одного из сборищ “свободомыслящей интеллигенции” в Питере во время приснопамятного референдума весной 1993 года, объявленного после ельцинского “опуса” (“Особого порядка управления страной”). Среди участников этого заседания был и Азадовский, державший там пламенную речь с проклятиями в адрес “красно-коричневых”. Писатель и его нынешний критик оказались в одном лагере. Казалось бы, живи да радуйся! Но не тут-то было.

Азадовский, правда, выговаривает похвалы Астафьеву, производящие весьма двусмысленное впечатление:

“Астафьев не только поставил знак равенства между германским фашизмом и русским коммунизмом, но и — сравнивая два этих мировых зла — открыто сказал о том, какое из них страшнее.” Это — общее место всех наших либералов — вплоть до Швыдкого с его “Русский фашизм страшнее немецкого” в “Культурной революции”. “Вновь и вновь, надрывая голос, напоминал Астафьев о том, что такое коммунизм...” Замечательно само это “надрывая голос” — наглядно показывает вынужденность похвал Азадовского, похвал, от которых воистину не поздоровится писателю. “Обличение своего, родного занимает в прозе и публицистике Астафьева (начиная с “Печального детектива”) заметное место”. Положим, это обличение начинается уже в “Краже”, да и “Царь-рыбу” здесь можно вспомнить. Но  там фигурирует Гога Герцев, отношение Астафьева к которому очень не нравится как Эйдельману, так и Азадовскому. “И самое парадоксальное: как публицист и как гражданин Астафьев отстаивает те же ценности, которые отстаивал бы — проживи он подольше — Натан Эйдельман”. Самое жуткое, что здесь Азадовский, возможно, прав. Только интересно, почему он при жизни Астафьева не высказал этого весьма любопытного соображения — и какова была бы реакция писателя, если бы он услышал нечто подобное? На 33-й странице журнального номера критик отмечает еще один небезынтересный факт: “Любопытно, что и “власть”, и демократическая интеллигенция, чествуя в 1990-е годы писателя-антикоммуниста, присуждая ему премии и т. п., стыдливо закрывали глаза на его антисемитизм, очевидно, предполагая, что речь тут идет о странностях или слабостях выдающегося человека, которому “позволено”. Причина совсем не в этом. “Власть” молчала, как и Азадовский со всей “демократической интеллигенцией”, тогда, когда Астафьев был ей нужен. Необходим. Жизненно важен. Относилась как к “сукиному сыну”, но “нашему сукиному сыну”. Ничего при этом не забывая.

Не забыл и Азадовский. И улучил случай вспомнить всё и свести все счеты от имени “демократической интеллигенции”. “И всё же новый Астафьев во многом остался прежним”. “Писатель вовсе не отказался от косных националистических взглядов, в которых упрекал его Натан Эйдельман”. “Астафьев продолжал ненавидеть”. “К “еврейской теме” Астафьев возвращался постоянно, и всегда со свойственной ему болезненной резкостью… Астафьев начисто переписал весь рассказ (“Ловля пескарей в Грузии”. — С. К. ), превратив его в пространный комментарий к событиям того времени. Этот комментарий, изначально предназначенный для печати,— быть может, самое позорное, что когда-либо вышло из-под пера Астафьева... Особенно же, как и десятью годами ранее, достается Натану Эйдельману. “Некий Эйдельман” (это о прославленном на весь мир историке!), “опытный интриган, глубоко ненавидящий русских писателей” (это о выдающемся пушкинисте!), “точно рассчитал, когда и кому нанести удар...” “И гнусные антисемитские шуточки относительно цитат в письме Эйдельмана…”.

В чем же, по мнению Азадовского, дело? Оказывается, в бескультурье, в ксенофобии, “коренящейся в недрах человеческой природы”… Но дело не только в этом, причина, по мнению критика, глубже. “Астафьев во многом оставался именно советским человеком. Имперские предрассудки, как и национальные пристрастия, впитывались нашими гражданами с молоком матери, не говоря уже о святом “для каждого советского человека” понятии Родина, — для Астафьева, о чем говорилось, оно было внутренне важным… Отравленный смолоду ядами ненависти, которой был насыщен воздух Империи, он остался в плену расистских предрассудков, до конца сохраняя в своей крови опаснейшие вирусы советского коммунизма”.

Ненависть, ничем не прикрытая, здесь бьет ключом из каждого слова. Прекрасно знает Азадовский, что “с молоком матери” мы впитывали уважение и добросердечное отношение к человеку любой национальности, как и то, что одной из основных констант коммунизма являлся интернационализм, причем интернационалистическое воспитание, растворение в нем любых проявлений национального начала (а в первую голову это касалось русского народа — с конца 1910-х годов борьба с “великорусским шовинизмом” велась не на жизнь, а на смерть), доведенное до предела, привело к тому, что мы оказались внутренне совершенно не подготовлены к взрыву националистической злобы на окраинах Советского Союза во второй половине 80-х годов. То, о чем пишет Азадовский, скорее свойственно евреям с их устойчивой верой в ветхозаветное “око за око” и с младых ногтей внушенным чувством собственной избранности и усвоенной идеей “извечного антисемитизма”.

Единственный раз на протяжении статьи критик словно отходит на некоторое расстояние от объекта своего “исследования” и тогда высказывает совершенно верную и здравую по сути мысль. “Астафьев и Эйдельман, два родившихся в России писателя, для которых русский был родным языком, принадлежали, в сущности, к разным культурам и говорили на разных языках. Авторы писем, столь взбудораживших в то время Империю, находились по разным ее углам — не только географически, но и духовно. Они были антагонистами по внутреннему своему складу, воспитанию и мышлению, и понять друг друга им не удалось бы ни при какой погоде”.

И здесь вполне уместно вспомнить великого русского композитора Георгия Васильевича Свиридова, его записные книжки, объединенные в книгу “Музыка как судьба”:

“Ненависть в литературной среде к Астафьеву, Абрамову, Белову, Распутину — это ненависть к народному сознанию, народному строю чувств и мыслей ”.

“Эпоха брежневского консерватизма была не так уж плоха. Это была эпоха глубоких предчувствий. В ней вызревала большая национальная мысль, находившая себе сильное творческое выражение. Я имею в виду творчество Ф. Абрамова, В. Шукшина, плеяды поэтов: Н. Рубцова, А. Передреева, С. Куняева, А. Прасолова, Вл. Соколова, О. Чухонцева (еще кто?), Викт. Астафьева, В. Белова, Ю. Бондарева, Е. Носова, В. Крупина, В. Распутина, русскую критику: В. Кожинова, М. Лобанова, В. Гусева и др. Деятельность этих людей невозможно сбросить со счетов”.

Но и русские патриоты не прощали Астафьеву его роковых противоречий, если вспомнить мудрую статью Ксении Мяло “Мертвых проклятья”, посвященную роману “Прокляты и убиты”, или строки из книги бывшего блокадника, профессора Ленинградского университета Сергея Лаврова “Лев Гумилев: судьба и идеи”:

“В отличие от В. Астафьева, не думали блокадники о сдаче города и в те дни, когда казалось — все кончено и вот-вот... Я был в Ленинграде до марта 1942 г., и ни в очередях за хлебом, ни в разговорах знакомых моих родителей (а это была вузовская интеллигенция, казалось бы, изначально “трусоватая”), ни в школе (а мы до ноября 1941 г. учились в Петровской школе — ныне Нахимовское училище) не слышал я подобных разговоров. Можно, конечно, объяснить это боязнью, но власть ругали отчаянно, не стесняясь; нажим органов был ослаблен. Умереть, но не быть под немцем — это была не фраза, а настрой, практически всеобщий” .

“Снисходительно-благодушный к своим оппонентам из “русского лагеря”, с которыми он все более расходится в 1990-е годы, Астафьев мгновенно загорается яростью, как только речь заходит о не угодивших ему евреях-авторах, особенно если кто-то из них позволил себе, не дай Бог, критику по его, Астафьева, адресу” , — пишет Азадовский. Какова эта “снисходительность” и каково это “благодушие”, видно из книги “Крест бесконечный. В. Астафьев — В. Курбатов: Письма из глубины России”, прекрасно известной Азадовскому. В письме от 4 апреля 1998 года Астафьев пишет Валентину Курбатову, сообщая о работе над собранием сочинений в 15-ти томах, профинансированным Ельциным: “Последние тома выдались особенно трудоемкие: 12-й — публицистика, 13-й сборный — новая повесть, восстановленный рассказ “Ловля пескарей в Грузии” и послесловие к нему более самого рассказа (“самое позорное”, по мнению Азадовского. — С. К. ), где позволил себе сказать все, что было, все, что я думаю по поводу сего времени, и попутно о гнусных воспоминаниях Викулова и не менее гнусном поведении журнала “Наш современник”, его нонешнего редактора и авторов вроде Василия Белова, который совсем сдурел, или, лучше сказать по-хохляцки, “с гдузду зъихав”, и никто не смеет ему суперечить”. Это, “позволенное себе” Астафьевым, Азадовский не цитирует, не ставит слова Астафьева в укор Белову и “Нашему современнику”, ибо задача критика кардинально поменялась. Астафьева надо добить. Дотоптать. Чтобы ни одного “светлого пятнышка” в глазах “демократов” не осталось.

А сама по себе переписка В. Астафьева с В. Курбатовым читается с огромным интересом.

*   *   *

Обращает на себя внимание один небезынтересный факт: на всю книгу “Крест бесконечный” приходится одно-единственное упоминание о переписке с Эйдельманом, причем в письме Валентина Курбатова. “Посмотрел я тут и письмо Эйдельмана у Бологова. Наглости и раздражения много, а смысла, увы, куда меньше, чем я ждал. Письмо очень вяло и уязвимо, и очень хорошо, что Вы не стали пускаться с ним в длительные объяснения — оно того не стоит” .

Если Астафьев включил свое мнение об Эйдельмане в последнее собрание сочинений — трудно поверить, что в частной переписке, отвечая критику, он со своей импульсивностью ни разу не высказался на всю катушку об этом судьбоносном эпизоде своей жизни, да еще и по горячим следам. Отсутствие слов о “Переписке” в письмах Астафьева поначалу озадачило, но внимательное чтение книги “Крест бесконечный” убедило меня, что это отсутствие не случайно.

Письма в книге распределены по годам, и начало каждого раздела открывается с факсимильных строк двух адресатов — писателя и критика. “Дорогой Валентин! — пишет Астафьев в письме от 13 ноября 1974 года. — Меня очень взволновало и тронуло Ваше письмо из Дубулт. Вы очень точно схватили суть происходящего в нашей литературе. А значит, и во всей духовной жизни”. В опубликованном тексте, в отличие от факсимильного кусочка, нет никаких “Дубулт”, точка поставлена после слов “Ваше письмо”. Письма самого Курбатова тоже нет, есть его примерный пересказ, сделанный самим критиком. То ли оно не сохранилось, то ли по каким-то причинам не попало в книгу, хотя, судя по пересказу и по ответу Астафьева, было довольно-таки значимым в контексте всей переписки.

Письмо от 27 февраля 1979 года. “Дорогой Валя! Из всех провинциальных литераторов (включая и меня тоже), мне известных, ты самый из них мнительный и ранимый, хотя комплексами всех нас Господь не обошел. Вон у Васи Белова...” Читаешь это факсимиле, переходишь к печатному тексту и останавливаешься в недоумении: вместо “не обошел” напечатано “не обидел”, но главное в том, что дальше нет никакого “Васи Белова”. Все, что имеет к нему отношение в письме Астафьева, попросту изъято. И безо всякого обозначения купюры. Дескать, как было написано, так и напечатано. И предположить здесь можно все что угодно. Вплоть до того, что редакторы предпочли оставить в тексте книги все ругательные инвективы Астафьева в адрес Белова, но изъять все добрые слова о нем. То есть преподали Астафьева в препарированном виде.

Кто занимался этой цензурой — редактор А. Ф. Гремицкая, составитель Г. Сапронов или сам Валентин Курбатов руку приложил — неведомо. В свое время в “Библиографическом указателе”, изданном к 75-летию Астафьева, отсутствовала опубликованная в “Даугаве” eгo переписка с Эйдельманом. Теперь из книги писем Астафьева изымают строки самого, видимо, не очень удобного Астафьева!

“Дорогой Валентин! Вот подвезли мне в деревню остальные переснятые фотографии — посылаю. Какие не подойдут, оставь себе на (память?)...” Бесполезно искать в разделе, обозначенном 1991 годом, это письмо Астафьева. Его там попросту нет. Как нет и ответа Астафьева на письмо Курбатова от 15 октября 1993 года: “Дорогой Виктор Петрович! Сразу (чтобы не мучиться самым тяжелым) — я был очень расстроен, увидев Вашу подпись под категорическим призывом Черниченко и Нуйкина “разогнать, остановить, прекратить” (“Раздавите гадину”, обращение писателей в газете “Известия” в дни октябрьских событий в Москве, 3—4 октября 1993 г. — Сост.). Так русские литераторы еще не разговаривали. Это уж, простите, от холопства, которое успело процвести в наших новодельных демократах, от привычки решать вопросы райкомовскими способами. Судя по тому, что Ваша подпись вопреки алфавитным ранжирам явилась за г-ном Чулаки, Вас “приписали” простой телефонной просьбой. Но понимание случайности не избавляет от горечи. Хотел не говорить об этом, но осталась бы заноза умолчания, так что уж лучше начистоту”.

После всех художеств, произведенных с текстами Астафьева, на которые натыкаешься в этой книге, уже невозможно поверить, что писатель не высказал свое отношение к памятным событиям и не рассказал историю появления своей подписи под тем людоедским документом. Но... дальнейшее — молчанье.

“Дорогой Валентин! Я все здесь же, все в той же позицьи — праздной пенсионера и вольного художника. А М.С. не сидится, затеяла ремонт квартиры и средь штабелей имущества, книг (слово неразборчиво) и прочего барахла ходит, шатаясь, да внук дорогой ее еще добивает, этакий оболтус...” Это — факсимильный отрывок из письма 1999 года, которое также изъято, очевидно, “правом составителя”.

*   *   *

Возвращаясь к статье Азадовского, думаешь, что вся эта история преподала наглядный  урок каждому из нас. Ни в состоянии сиюминутной обиды, ни в эмоциональном перехлесте, ни на поводу какой-либо идеи — ни при какой погоде   н е л ь з я   из каких бы то ни было тактических соображений становиться по одну сторону с ними, а тем паче идти к ним на поклон. Особенно на последний. Отношение, при всем показном единении, будет только одно: презрительное. Как к шабес-гою. Как к “еврею субботы”. Только так они и могут воспринимать даже самых замечательных русских писателей, склонившихся к ренегатству.

Что же произошло в Виктором Астафьевым в последние годы его жизни? Многие задавались этим вопросом и по-разному пытались на него ответить. Говорили о приспособленчестве, о желании остаться на плаву, о духовной порче, о жажде почестей у новой власти, о природной злости к людям, которую он так и не смог в себе побороть. Какая-то доля правды, возможно, есть в этих утверждениях, но не более чем доля. Правда, Астафьев и сам давал не один повод так думать о себе.

“У президента мы выпросили полтора миллиарда на культуру, и теперь, хочешь не хочешь, приходится молить Бога, чтоб его не свалили коммунисты до той поры, пока он эти деньги нам не выдаст”. (Из письма Валентину Курбатову от 3 августа 1994 года. Речь, видимо, идет о даре Ельцина на 15-томное собр. соч. Астафьева).

Мне думается, что если не все, то многое объясняют строчки, написанные им в последний год жизни, адресованные родным:

“Эпитафия

Я пришел в мир добрый, родной и любил его безмерно.

Ухожу из мира чужого, злобного, порочного.

Мне нечего сказать Вам на прощанье.

Виктор Астафьев”.

Это написано не бывшим друзьям и не временным “союзникам”. Это написано “Жене. Детям. Внукам” — и оттого производит неизмеримо более тяжкое впечатление. Поистине, вырвалось из души.

Если мир стал “чужим, злобным и порочным”, то гори все гаром! Апокалипсическое чувство перехода из одного мира в другой оказалось поистине катастрофичным для Астафьева. Осталось одно желание — успеть как можно больше сказать, не заботясь о справедливости к современникам, правде жизни, милосердии к ушедшим. Отсюда мрачность и злость его последних вещей, исторические нелепости в многочисленных интервью и остервенелой публицистике. Чувство чужести, злобности и порочности мира, при всех благах, отваливаемых лично писателю, становится определяющим, заслоняет весь белый свет. И невдомек было Астафьеву, что и сам он каждым своим словом добавлял каплю “злобности и порочности” окружающей атмосфере.

Это не упрек. Это попытка понять свершившееся с ним.

А когда-то мир действительно был добрым и родным, и любовь Астафьева к нему была неподдельной.

“Я люблю родную страну свою, хоть и не умею сказать об этом, как не умел когда-то и девушке своей сказать о любви. Но очень уж большая земля-то наша — российская. Утеряешь человека и не вдруг найдешь.

Но ведь тому, кто любил и был любим, счастьем есть и сама память о любви, тоска по ней и раздумья о том, что где-то есть человек, тоже о тебе думающий, и, может, в жизни этой суетной, трудной и ему становится легче средь серых будней, когда он вспомнит молодость свою — ведь в памяти друг дружки мы так навсегда и останемся молодыми и счастливыми. И никто и никогда не повторит ни нашей молодости, ни нашего счастья, которое кто-то назвал “горьким”. Нет-нет, счастье не бывает горьким, неправда это! Горьким бывает только несчастье” .

Это — финал повести “Звездопад”, в которой достаточно жестких, реалистичных и неприглядных картин быта военного госпиталя. Но как же отличается его пафос от тональности, интонации и пафоса “Чертовой ямы”, да и всего романа “Прокляты и убиты”! Над чертовой ямой не падают звезды, они не осеняют своим благодатным светом тех, кто не только убит, но и проклят. Их души не вотворятся во благих. Над ними нет звездного неба, есть лишь тьма и мрак.

И снова хочется вернуться к заключительным строкам “Звездопада”.

“В яркие ночи, когда по небу хлещет сплошной звездопад, я люблю бывать один в лесу, смотрю, как звезды вспыхивают, кроят, высвечивают небо и улетают куда-то. Говорят, что многие из них давно погасли, погасли еще задолго до того, как мы родились, но свет их все еще идет к нам, все еще сияет нам”.

Таким хотелось бы помнить Виктора Петровича Астафьева.

Наталья Корниенко • "...Душою плачешь и смеешься от души" (Наш современник N5 2004)

Наталья Корниенко

“…ДУШОЮ ПЛАЧЕШЬ

И СМЕЕШЬСЯ ОТ ДУШИ”

Письма читателей Михаилу Шолохову

1933—1938

Наверно, когда-нибудь, ради объективности, ушедший век двадцатый назовут веком читателя. О том, что в русском литературном процессе XX в. появилась авторитетная фигура народного читателя, в первые десятилетия XX в. говорили и писали многие. Правда, даже весьма осторожный в предоставлении трибуны реальному читателю еженедельник “Читатель и писатель” просуществовал всего один год (1928). Быстро забылись и вышедшие на рубеже десятилетий “Письма к писателю” (1929) М. Зощенко и “Крестьяне о писателях” (1930) А. Топорова. Наступил “реконструктивный период”, и массового читателя, как и других участников литературного процесса, надо было вновь образовывать и перевоспитывать, ибо портрет неискушенного читателя, да и сами читательские симпатии давали неутешительную для критики разных направлений картину. Не скрывал сложной пестроты коллективного портрета “неискушенных читателей” и автор “Писем к писателю” — как в иронических комментариях, так и в предисловии к книге: в подборке читательских писем “можно видеть настоящую трагедию, незаурядный ум, наивное добродушие, жалкий лепет, глупость, энтузиазм, мещанство, жульничество и ужасающую неграмотность” (цит. по:  З о щ е н к о  М. Уважаемые граждане. М., 1991. С. 345).

Рапповская критика одержала победу и на развернутом ею в год “великого перелома” фронте борьбы с “топоровщиной”, то есть крестьянскими суждениями о литературе. Здесь возмущало все, начиная с убеждения крестьян, что литературные агитки, конечно, нужны для политического воспитания, только не для них, много повидавших на своем веку. Тогда для кого же они пишутся? — естественный вопрос. Многие крестьянские отзывы вообще не вошли в книгу “Крестьяне о писателях”. Не прошел в книгу крестьянский Пушкин, еще ранее отвергнутый либеральной “Красной новью”. Крестьяне непременно в отзывах о Пушкине весьма нелестно отзывались о современной литературе, а в прочтении самого Пушкина демонстрировали склонность к “буржуазной теории” чистого искусства, в борьбе с которой на рубеже десятилетий неизменно поминался Афанасий Фет. Да и отзывы о современной литературе, первоначально печатавшиеся на страницах сибирских журналов “Сибирские огни” и “Грядущее”, не все вошли в книгу, а вошедшие претерпели редактуру. “Новый читатель”, на идеологическое образование которого в 1920-е годы были потрачены огромные средства, традиционно критиковал “новую прозу” за отсутствие правды. Он не считал правдой искусства мат, натуралистические сцены и блатные “смехульки”, хотя и признавал, что по жизни мужик груб, матерщинник и любит крепкое словцо. Когда же крестьяне высказывались о связи советской литературы с жизнью, то литературная ситуация порой выглядела просто нелепой. Лишь один пример. В статье “О живом человеке нашей деревни” любимец лефовской “теории факта”, известный прозаик-очеркист А. Исбах утверждал, что роман Ф. Панферова “Бруски” является исключительной и большой победой пролетарского фронта литературы: “Панферов впервые показал нам жизнь нашей новой советской деревни и ее живых людей во всем многообразии. Книга Панферова проста и вместе с тем глубока. Его тема — борьба за артель, борьба за коллективное хозяйство. Панферов умело и тонко показывает расслоение деревни” (На литературном посту. 1928. № 9). Однако полюбившие чудесное у Пушкина “живые люди” из топоровской коммуны с фетовски красивым названием (“Майское утро”) не оценили почему-то приемов художественной идеализации и чудесных “выдумок” в романе Панферова: “Роман о колхозной жизни, но я, колхозник, ничему в нем не верю. Глядите: на другой год у “Брусков” (название коммуны в романе. — Н. К. ) приобретен трактор, и бабы начали жирнеть, полнеть!.. Конечно, врет! Факт: мы живем в коммуне — скоро девять лет, а ни одна еще баба не пополнела”; “Самого чувствительного колхозного дела автор не захватил, а брехал и выдумлял” (Настоящее. 1929. № 2).

Сегодня, кажется, уже стало аксиоматичным противопоставлять первое и второе советские десятилетия, романтизируя двадцатые и демонизируя тридцатые годы. В первом — якобы цветение литературы, издательский плюрализм, свобода критики и т. п. Во втором — огосударствление всего и вся, в общем, тоталитарная культура. Подобная примитивная периодизация, как это ни парадоксально звучит, исходит из вульгарно-материалистического понимания свободы, полной зависимости и прямой детерминации такой феноменологической категории, как свобода, условиями и обстоятельствами. Даже платоновский пролетарий Сафронов не склонен к подобному упрощению, а потому пожалеет авангард за его мученические усилия по организации жизни и совсем скоро сам “нечаянно” затоскует о вечном.

Неопубликованное и ненаписанное суть не одно и то же, когда речь идет о художественном уровне литературы и измерениях свободы: первое относится к обстоятельствам, литературному процессу, а второе — к собственно русской литературе и самой жизни. Но самым невероятным в принятом разделении первого и второго десятилетий представляются обвинения, выдвинутые массовому читателю, которого в годы перестройки сделали чуть ли не ответственным за все грехи советской литературы. Подобное мышление создатель бессмертного Козьмы Пруткова называл “ложным либерализмом”, признаваясь в одном из писем о двух “отвращениях” в составе его “ненависти к деспотизму”: “отвращение к произволу” и “ненависть к ложному либерализму, стремящемуся не возвысить то, что низко, но унизить высокое” (письмо А. Губернатису от 20 февр. (4 марта) 1874) //  Т о л -с т о й  А. К. Собр. соч. в 4-х тт. Т. 4. М., 1964. С. 426). Фигура читателя, без преувеличения, относится к “высоким” понятиям в русской культуре. Так это понимали в веке девятнадцатом. И в тридцатые годы XX в. эта аксиома не ставилась под сомнение. Критика напрасно считает, писал в 1935-м П. Романов, что она заменила читателя. Да, “многие писатели загипнотизированы этим и относятся к писаниям критиков как приговору читателя”. И здесь же: “И вот для писателя находится неожиданная отдушина — письма читателей”; “Для писателя является неожиданная находка — друг и помощник в лице читателя” (Р о м а н о в  П. По поводу писем читателей // РГАЛИ. Ф. 613, оп. 1, ед. хр. 171, л. 1—3). Никогда более в истории русской литературы не было написано столько читательских писем, как в тридцатые годы. “Наш народ, — утверждал А. Платонов в статье о Лермонтове 1940 г., — это читатель по преимуществу; равно есть другие народы, для которых то же значение, что для русских чтение, представляют музыка, зрелища или живопись”.

Симптоматично, что большая неправда о массовом читателе 1930-х постоянно идет в связке с дискредитацией понятия народности, базового для русской литературы как мирового феномена. Скажем об одной достоверной детали из культурного процесса 1920-х, многое определившей в тридцатые. Самые масштабные (и затратные!) государственные программы первого десятилетия по отлучению читателя от классики не принесут желаемых результатов, и этому участнику литературного процесса, сохранившему “крестьянскую наследственность” в отношении к литературе, можно действительно поставить в “вину” процесс возвращения русской и мировой классики в массовые библиотеки второго десятилетия. “При первом же знакомстве с читателем выявляется характерная черта — чтение книг начинается с классиков русской литературы. Первый вопрос читателя — что есть Пушкина. За Пушкиным идет Лермонтов — “Герой нашего времени”, Толстой, Гоголь— весь. И когда был поставлен вопрос— что надо переиздать в первую очередь еще раз подчеркнули и даже потребовали переиздания классиков, указывая на такой факт, что некоторых авторов не переиздают (Достоевский)”; “Классики, как русские, так и иностранные, пользуются огромным спросом со стороны рабочего читателя. Например, “Воскресенье” Л. Толстого в общем абонементе ежедневно спрашивают от 75 до 100 читателей” — это из хроники жизни районных библиотек Советской России 1933—1934 гг. (РГАЛИ. Ф. 613, оп. 1, ед. хр. 163, л. 6; ед. хр. 164, л. 3). Можно привести сотни других примеров. Казалось бы, ради справедливости параллельно с возвращением запрещенных произведений необходимо было реабилитировать народного читателя и вызволить из архивов писательско-читательские документы тридцатых. Но этого, к сожалению, не произошло. Смеем утверждать, что без реконструкции реальной картины читательских симпатий и антипатий наши суждения о тридцатых, в том числе о литературе и литературном процессе, неизбежно будут страдать односторонностью.

Конечно, сбор и систематизация читательских писем — это весьма объемная и трудоемкая работа. Читательские письма-отзывы имеются в писательских архивах, архивных фондах газет и журналов, Союза писателей. Но, пожалуй, самый большой массив читательской почты находится в архивах разных издательств. И это естественно, ведь каждая книга завершалась обращением к читателю с предложением написать отзыв о прочитанной книге.

В нашей публикации представлен крохотный фрагмент из истории жизни читателя тридцатых годов, взятый из фондов Государственного издательства художественной литературы (далее — ГИХЛ). В книгах этого крупнейшего издательства обращение к читателю печаталось на последней отдельной странице:

“Читатель!

Сообщите Ваш отзыв об этой книге,

указав Ваш возраст, профессию и адрес,

Государственному издательству “Художественная литература”

Массовый сектор

Москва, Центр, ул. 25 Октября, д. 10/2”.

Читатель был волен писать и не писать, согласовывать написанное с библиотекарем и учителем или не согласовывать, указывать или утаивать адрес и другие данные. Он более, чем критик, был свободен в своих суждениях о колхозном и производственном романе, классическом и социалистическом реализме, когда “сообщал” отзыв о романах Горького и Панферова, А. Толстого и Леонова. Он не переставал задавать и формулировать крамольные для литпроцесса вопросы ко многим советским “энциклопедиям народной жизни” и никак не мог понять сути новаторства — после Толстого и Достоевского (!) — многих советских романов. На одном романе в это десятилетие читатель по-шукшински “забуксовал” — это “Тихий Дон” Шолохова. Такой разноголосицы, как в отзывах о Шолохове, нет более в отзывах ни о ком из писателей. Даже письма о романе “Поднятая целина”, который в это десятилетие критика не без усилий вписывала в определенный тематический ряд советской прозы о новой деревне и коллективизации, ряд, справедливо открываемый “Брусками” (1928—1937) Панферова, оказались не столь однозначными. Более того, почта сознательных читателей о “Поднятой целине” позволяет нам утверждать, что роман о коллективизации не облегчил, как то принято считать, отношения Шолохова с советским литпроцессом, а скорее осложнил. Примеры же мотивированной читателями “выписки” “Поднятой целины” из привычного ряда скорее могут быть сопоставлены не с официальной советской критикой, а с суждениями русской эмиграции, тогда же утверждавшей на страницах журнала “Возрождение”: “Ни в одной книге так, как в романе Шолохова, не раскрыт роковой, подлинно трагедийный характер «социалистического переустройства деревни»” (цит. по: О с и п о в  В. Михаил Шолохов. Годы, спрятанные в архивах // Роман-газета. 1995. № 3. С. 13). На страницы же советской периодики попадали лишь мнения “сознательных” читателей о “Поднятой целине”, да и то в отфильтрованном виде. Если на страницах “Правды” в 1936 г. полюбившие “Поднятую целину” утверждали — “Мы ждем, что в следующей книге “Поднятой целины” М. А. Шолохов покажет нам борьбу за осуществление сталинских лозунгов на берегах Дона. Мы надеемся, что писатель покажет в книге обновленный Гремячий Лог” (цит. по:  О с и п о в  В. Указ. соч. С. 28), то в реальных письмах об этом романе к 1936 г. читатели формулировали совсем другие вопросы, ибо все чаще связывали “Поднятую целину” с “Тихим Доном”. По количеству материалов читательская почта о романах Шолохова — одна из самых объемных.

Подытоживая в начале 1939 г. обзор читательских откликов, поступивших в редакцию журнала “Литературное обозрение” и посвященных современной советской литературе, критик Я. Рощин нисколько не преувеличивал, когда отмечал особый статус Шолохова и ни с кем из советских писателей не сопоставимую интонацию читательских писем о “Тихом Доне”: “Кровная заинтересованность в судьбе героя, пламенное желание делить с ним эту судьбу — немногим книгам дано пробуждать подобные чувства. На первом месте среди этих немногих бесспорно “Тихий Дон”. Шолохов, кажется, единственный писатель, к которому читатель адресуется только со словами любви и восхищения” (Р о щ и н  Я. Голос читателя // Литературное обозрение. 1939. № 11 (5 июня). С. 71—72).

Этот выбор читателя подтверждают и собранные в 1937 г. массовым сектором издательства ГИХЛ анкеты библиотек СССР, где в графе о книгах современных прозаиков, необходимых для укомплектования библиотек, автор “Тихого Дона” неизменно занимает первое место: чаще всего вместо заглавия просто пишется имя (Шолохов) или “все произведения” (РГАЛИ. Ф. 613, оп. 1, ед. хр. 768, лл. 15, 280). Об этом говорят и письма, присланные в издательство: да, стояли в очередь в библиотеке, прочитали “Тихий Дон”, но хотим иметь эту книгу дома, а потому пришлите наложенным платежом, за любые деньги. Отметим также, что очевидное предпочтение читатель в это десятилетие отдавал русской классике, а у Шолохова не “Поднятой целине”, а именно “Тихому Дону”: “Больше всего ждем 4-ю книгу “Тихого Дона” (Там же, л. 28). Для полноты и правдивости картины также отметим, что читатель этого десятилетия, романтизированный на советский лад в советские годы и унижаемый в конце XX в., демонстрировал, не ведая о том, чудеса свободы: он читал Достоевского и просил в 1937 г. издать полное его собрание сочинений (Там же, л. 7 об., л. 115), он “все время спрашивает Есенина” (лл. 32 об., 34 об., 52 об., 219 об.), и потому в графе об издании советских поэтов естественно знавшие о запрете Есенина библиотекари то вписывали, то, вписав, вычеркивали (не очень, правда, жирно) запрещенное с 1927 г. имя: Есенин (л. 65 об.).

Ко многим папкам с письмами читателей о “Поднятой целине” и “Тихом Доне”, судя по регистрационному листу, никогда не обращались — со времени их сдачи в РГАЛИ в конце 1940-х годов. Это кажется невероятным, ибо читательские письма тридцатых приоткрывают тайны народности Шолохова, тот сложный ее состав, что явлен разнохарактерностью читателя-народа, бескомпромиссностью в исканиях правды, любовью-ненавистью к Григорию Мелехову, жесткостью в формулировках, утопичностью и антиутопичностью, тоской о чистой красоте и жаждой социальной справедливости, переплетением трагического и комического. Дискуссия, развернувшаяся в год публикации последней книги романа (1940), наведет порядок в этом жизненном разноречивом потоке. Тогда же будут определены основные направления в интерпретации романа и будущих многотомных концепций пути Григория Мелехова: “историческое заблуждение”, “отщепенство”, “художественный образ” и т. п. С эпохи “оттепели” изложение этих концепций неизменно входило в программы гуманитарных факультетов университетов и педагогических институтов, и тогда же “Тихий Дон” исчезнет из школьной программы... Подобный “прогресс” свободы кажется невероятным, когда читаешь письма молодежи о “Тихом Доне” эпохи тоталитаризма.

Сегодня, благодаря разысканиям и публикациям исследователей Шолохова (В. Осипов, Ф. Бирюков, С. Семанов, Л. Колодный, В. Васильев, В. Запевалов, Ф. Кузнецов, Ю. Дворяшин, Г. Ермолаев и др.), мы много больше, чем раньше, знаем о жизни и творчестве М. Шолохова в тридцатые годы. Знаем, что не о литературе, а о голоде народа, который принес “великий перелом”, писал Шолохов Сталину в начале 1930-х. Знаем отосланный Сталину скорбный рассказ 1938 г. о зверских пытках, что шли в январе 1937 г. в застенках Вешенского НКВД. Сегодня мы можем как-то объяснить очевидный пробел в публичной широкой дискуссии 1940-го о “Тихом Доне” — на страницах периодики на самое крупное литературное событие года, каким несомненно являлось завершение публикации “Тихого Дона”, собратья-писатели не откликнулись. Материалы обсуждения “Тихого Дона” в Союзе писателей (май 1940 г.) и в Комитете по Сталинским премиям (ноябрь 1940 г.) стали известны совсем недавно, и они о многом рассказывают и много предвосхищают. Для 1940-го вопрос А. Толстого к финалу “Тихого Дона” — “Замысел или ошибка?” — звучал вполне риторически, с ударением на последнем: конечно, ошибка. До конца XX в. материалы этих обсуждений, зафиксировавших в целом негативное отношение ведущих советских писателей к финалу “Тихого Дона”, оставались неизвестными. Никогда не напоминали своих высказываний о “Тихом Доне” и участники тех дискуссий. В 1940-е — потому что знали мнение Сталина (об отношении Сталина к “Тихому Дону” не раз уже писали) и боялись перечить вождю, почему-то взявшему под защиту роман, разрушивший краеугольные основы метода социалистического реализма. Кажется, об этих материалах можно было говорить в эпоху оттепели, однако для писателей, критиков культа личности материалы обсуждения “Тихого Дона” обладали (да и обладают) колоссальной саморазоблачительной силой.

Почти все выступавшие в 1940-м неизменно апеллировали к советскому читателю, который-де ну никак и никогда не примет предложенное Шолоховым завершение судьбы Григория Мелехова и в целом такой финал романа “Тихий Дон”. Получалось, что Шолохов не только обманул писателей и деятелей советской культуры, но и ожидания читателя. В последнем утверждении было много лукавства. В остроумном высказывании Н. Асеева о “Тихом Доне” — “Порочное, но любимое произведение Шолохова” — таился намек на психологические истоки ситуации “странной” любви-ненависти деятелей советской культуры к автору романа. Не любить Шолохова было за что. Были свои причины и для зависти. Действительно. Сидит себе в Вешенской в “контрреволюционном” окружении и никакими организационными усилиями его не заставить перебраться в литературную Москву. Практически не появляется на писательских пленумах и совещаниях. Не участвует в бурной событиями литературной жизни 1930-х. Все десятилетие ведущие советские критики выстраивали концептуальные модели “правильного” завершения “Тихого Дона” — и вдруг такой то ли демарш, то ли своеволие писателя, а на самом деле — демонстрация желанной всегда творческой свободы... Шел 1940-й год, 17-й год существования советской литературы, с прагматической идеологией которой (искусство подчинено высокой цели воспитания народа) все было понятно. И вдруг чистый финал, с откровенной демонстрацией старого тезиса “искусства для искусства”. К этому добавим, что воспитываемый советской литературой читатель демонстрировал все десятилетие странную склонность к этой буржуазной теории: на первом месте — русская классическая литература, на втором из советской прозы — “Тихий Дон”. Напомним, что Алексей Константинович Толстой, в XIX в. один из апологетов теории “чистого искусства”, настаивал, что в глубинных своих основах понятия гражданственности, народности и свободы базируются на развитом в народе чувстве прекрасного, а подавление и разрушение этого тонкого и нежного чувства, составляющего “потребность жизни”, неизбежно оборачивается ущербом для жизни и нравственного здоровья человека-народа: “Не признавать в человеке чувства прекрасного, находить это чувство роскошью, хотеть убить его и работать только для материального благосостояния человека — значит отнимать у него его лучшую половину, значит низводить его на степень счастливого животного, которому хорошо, потому что его не бьют и сытно кормят. Художественность в народе не только не мешает его гражданственности, но служит ей лучшим союзником. Эти два чувства должны жить рука об руку и помогать одно другому” (Т о л с т о й  А.  К. Письмо к издателю (1862) // Т о л с т о й  А. Собр. соч. в 4-х тт. Т. 3. С. 450—451).

Венчание этих двух чувств — художественности и гражданственности — определяет пафос финальных глав другого Толстого, автора трилогии “Хождение по мукам”, написанных в начале 1941 г. не без глубинной полемики с финалом “Тихого Дона”. Весной 1922-го возвращается в хутор Татарский Григорий Мелехов, весной 1920-го собираются в Москве, на съезде Советов, герои Толстого. У Шолохова финал в высшем смысле символический, у Толстого — аллегорический, начиная с даты съезда, утвердившего еще в годы гражданской войны программу строительства новой России (доклад об электрификации), и завершая формулами героев, персонифицирующих базовые идеи толстовской концепции национальной истории и русской литературы (чувство прекрасного + гражданственность + народность + нравственность). Для европейски образованного Толстого финал “Тихого Дона” так и остался мучительной загадкой, об этом говорит, в частности, и известное его высказывание, прозвучавшее уже в годы Великой Отечественной войны в докладе “Четверть века советской литературы” (1942). Утверждением, что нельзя протянуть генетическую связь от Григория Мелехова к красноармейцу, бросающемуся с гранатой под вражеский танк, Толстой вновь возвращался к теме “чистого искусства” и воспитания читателя. Получалось, что читатель, для которого, без преувеличения, встреча с героями “Тихого Дона” стала сердечным событием и частью его жизни, неспособен к подвигу — высшему выражению гражданственности и народности. Получалось, что художественный смысл пути Мелехова (“очарование человека”, о чем позже скажет сам Шолохов) бесполезен и органически чужд современности.

В нашу публикацию мы включили практически все письма читателей, в которых опасения А. Толстого были высказаны автору “Тихого Дона” в еще более жесткой форме ультиматума. В количественном плане подобных читательских писем-отзывов не так много, но мы печатаем все полемические отклики: письма участников описанных в “Тихом Доне” событий гражданской войны; письма с откровенно политическими обвинениями в адрес автора романа; письма “сознательных читательниц”, предъявлявших претензии к шолоховским женским образам (напомню, что подобное недовольство уже прозвучало на Первом съезде советских писателей). Для социологического анализа важно, что основной массив читательских писем о романах Шолохова (нами просмотрено несколько тысяч) имеет совсем иной характер и свидетельствует о небывалом по масштабу интересе народного читателя к “Тихому Дону”. По читательским письмам к Шолохову можно представить внутреннее сознание народа этого десятилетия. Как сознание сложное, противоречивое и таинственное в своей сокровенности. Письма — это рассказы о жизни и от жизни, уникальный читательско-писательский роман XX в. Богат и язык читательских посланий. Здесь и зощенковские словечки: “ряд примеров, которыми вы ужасающе поражали моих слушателей”; “От имени меня...”, “пожирая каждое слово, словно от него зависит какая-либо судьба”. Примеры платоновской тавтологии и перегрузки смыслами фразы: “много памятных слов осталось в памяти”; “квартира мирных условий”, “знаю мыслью”, “впечаталось во мне и глубоко зарылось в мою память”. Кстати, к народной орфографии восходят у Л. Добычина в “Городе Эн” (1935) модернистские, как то принято считать, стилистические приемы типа: “— Ты читал книгу “Чехов”? — краснея, наконец спросила она” (“Город Эн”). А вот лишь некоторые по-модернистски экзотические примеры из читательских писем: “железный поток «Серафимовича»”; “учебник «Поляк и Тагер»”, “роман тихого Дона”, “две книги «Шолохова» тихий дон”, “«Роман» тихого Дона” и т. д.

Не всегда человек формулирует, почему он любит воздух, так и читатели чаще не объясняли причины своей сердечной озабоченности судьбой героев романа, и потому много таится в самих вопросах. — Что с Мелеховым Григорием? Когда закончится гражданская война? Красноармеец-гражданин понимал, что положительными героями он должен считать Штокмана и Кошевого, но пишет он письмо “тов. Шолохову” совсем по другому поводу — просит ответить на вопрос о Мелехове, вопрос сокровенный, составляющий потребность его личной жизни. Кстати, помимо чистой любви к герою романа очень многие читатели уже в 1936—1937 гг. утверждали, что губить Мелехова не следует хотя бы и потому, что в будущей войне этот честный и храбрый воин очень даже будет нужен и полезен.

По читательским письмам к Шолохову можно составить некий реестр характеристик советской текущей литературы и ответить, почему и за что читатели не любили классические “учительные” произведения советской литературы: художественная вторичность, отсутствие художества, дидактичность, неуважение к читателю и недоверие к его эстетическому опыту, полное незнание жизни человека и страны. Массовый читатель, малоосведомленный в хитросплетениях литературной борьбы, не ведал о разгроме социологической и формальной школ и потому явил себя в отзывах о текущей литературе как прирожденный социолог и одновременно формалист. В отличие от критики (да и позднего литературоведения) первой семантическую нагрузку религиозных мотивов в романе “Тихий Дон” проанализировала все-таки учительница из Иркутска. Никогда не задавался в исследовательской литературе вопрос, что стоит за простым упоминанием в “Поднятой целине”, что друг Тимофея Рваного гуляка Дымок был исключен из комсомола,— въедливая читательница-комсомолка проведет анализ этого формального сюжетного компонента со всей филологической тщательностью. И, конечно, в потоке читательских писем причудливо переплетаются трагическое и комическое, как они переплетаются в жизни, да и художественном мире самого Шолохова.

Все заложено в тексте-произведении, а потому так разнятся читательские письма этого десятилетия. Узнавая в рассказах Зощенко о собственной приватной жизни, читатели сообщали писателю все новые и новые эпизоды и детали из бытия массового человека, писали о своих тревогах и сомнениях (см. публикацию писем читателей к М. Зощенко этого десятилетия: Михаил Зощенко. Материалы к творческой биографии писателя. Вып. 1. СПб., 1997. С. 193—225). Своими выступлениями в центральных газетах Горький фактически определил, в каком направлении должны читатели образовываться при чтении его произведений. Отклики оказались запрограммированными, и в тайны “Жизни Клима Самгина”, пронзительной горьковской исповеди, читатель особо не погружался. Читая романы Гладкова, Панферова, Шагинян, одни читатели гневались, другие отписывали ожидаемые отзывы, что по прочтении романа будут жить по-другому и равняться на тот или иной созданный писателем положительный образ. Именно отписывали. Ни одному из бесчисленных в советской литературе положительных героев читатель особо не доверял — об этом, в частности, говорит феномен читательского успеха сначала не замеченного критикой романа Н. Островского “Как закалялась сталь”: подвиги и страдания героя были не выдуманными, а достоверными, биография не исключительной, а скорее массовой.

На “Тихом Доне” сошлись все вопросы. Художественная достоверность описаний из письма в письмо рождала вопросы. Выдуманное это или не выдуманное? Если не выдуманное, то где хутор Татарский, сообщите адреса героев. В романе ведь зачем-то сказано, что Ягодное находится в 12 километрах от Татарского — что сегодня там, можно ли узнать, как прошла там коллективизация? Шолоховская хроника гражданской войны рождала желание у читателей, участников описанных в романе событий, уточнить эту самую хронику. Но не только уточнить, но и понять эпоху гражданской войны — как со стороны красных, так и белых. Фантастической достоверностью текста только и можно как-то объяснить, почему в середине 1930-х (!) читатель, знавший, что гражданская война окончилась в конце 1920 г., вновь и вновь задавал только Шолохову странный вопрос о сроках окончания “кровопролитной” гражданской войны... Не этим ли читательским вопросом, главным вопросом русской жизни XX в., объясняется публикация в начале января 1937 г., в дни пушкинского юбилея 1937 г., на страницах самой массовой газеты “Известия” некоторых фрагментов 4-й книги романа: “Семья распадаласъ на глазах у Пантелея Прокофьевича. Oни сo старухой оставались вдвоем. Неожиданно и быстро были нарушены родственные связи, утрачена теплота взаимоотношений , в разговорах все чаще проскальзывали нотки раздражительности и отчуждения . За общий стол садились не так, как прежде, — единственной и дружной семьей, а как случайно собравшиеся вместе люди. Война была всему единственной причиной...” Этот непростой шолоховский ответ читателю можно прочитать как пушкинское слово автора “Тихого Дона”, как комментарий к политическим процессам рубежа 1936—1937 гг. и как формулу преодоления ненависти.

Читатель вылавливал из немногочисленных выступлений Шолохова на страницах газет информацию о завершении работы над романом и сразу слал в издательство письма с просьбой выслать последнюю книгу. Если учесть, что в это десятилетие отвечали на все читательские письма, то можно представить объем работы издательства, на который его обрекал “Тихий Дон”. “Сами не знаем”, — эта редакторская помета 1937 г. на одном из писем о сроках появления последней части “Тихого Дона” высвечивает весьма интересные и непростые вопросы, напрямую связанные с творческой историей романа.

Мы не знаем, докладывались ли Сталину читательская картина “Тихого Доне”, ее обширная география (письма со всех регионов страны, от зарубежных читателей, в том числе от русских эмигрантов), социальное представительство всех слоев (рядовые колхозники и сельская интеллигенция, рабочие, учителя, рядовые красноармейцы, политработники, белогвардейцы, школьники, студенты, преподаватели техникумов). Докладывались ли странные для советского писателя отзывы читателей и картина общенародного ожидания финала “Тихого Дона”... Исключить этого нельзя. Как свидетельствуют материалы архива ГИХЛ, письма (выборочно) перепечатывались в нескольких экземплярах. Для кого — конечно, для автора “Тихого Дона”. Шолохов ценил читательские письма.

Но не только автору “Тихого Дона” адресовались машинописные копии читательских писем. Они передавались также готовившему роман к изданию редактору. Замечания о противоречиях, описках, фактические данные, требования по чистке языка романа — “сознательные читатели”, без преувеличения, проделали колоссальную редакторскую работу (в каком-то смысле она и станет основой “исправленного” издания 1953 г.). Скорее всего, что именно машинописи читательских писем использовались также при подготовке обзоров — их писали критики, писатели, члены рабочего редсовета издательства (см.: Обзор отзывов читателя на романы Шолохова // РГАЛИ. Ф. 613, оп. 1, ед. хр. 156). Подобные обзоры готовились по всем заметным изданиям 1930-х, и не вызывает сомнения, что они также передавались в высшие инстанции. Продолжение читательской истории “Тихого Дона” нужно искать, на наш взгляд, в архивах Кремля и Лубянки. Историю ожидания финала “Тихого Дона” можно было прервать, к тому были весьма веские формулировки в письмах “сознательных читателей” (планируемый в 1938-м Вешенским НКВД арест Шолохова не обошелся без санкции Москвы). Тем более что в 1937-м классический соцреалистический пример завершения “народной эпопеи” был уже написан, его дал влиятельный Ф. Панферов, и “сознательные читатели” одобрили безбрежно-эпический финал “Брусков” и не раз при этом попинали “Тихий Дон” (отзывы на роман “Бруски” находятся в архивах ГИХЛ). Правда, в ситуации с финалом “Тихого Дона” все оказалось сложнее, ибо она не исчерпывалась “сознательными читателями”, а это было всенародное ожидание весьма сложного состава. Даже “сознательные читатели” проговаривались, что “Тихий Дон” — самая любимая их книга, и не скрывали, что читатель-народ в лице известных им “малосознательных” читателей неправильно читает романы Шолохова.

Между публикацией 3-й (1932) и 4-й книги “Тихого Дона” образовался большой временной разрыв. Его нельзя было списать на критику и редакцию, как в случае с задержкой публикации 3-й книги (1929 г. — начало, 1932 г. — завершение публикации). 4-ю книгу Шолохов планирует завершить в 1934-м: “В этом году мне крайне необходимо разделаться с “Т. Д.” и “Целиной”...”* (письмо Е. Левицкой от 15 янв.; 9, 157); “В этом году хочу непременно закончить «Тихий Дон»” (письмо Е. Левицкой от 7 апр.; 9, 159). В 1935-м: “К весне сдам “Тихий Дон”. Осталось еще одно последнее сказание — и все!” (письмо Е. Левицкой от 27 мая; 9, 164); “Кончу его в конце года, если добрые люди не помешают” (письмо Е. Левицкой от 16 окт.; 9, 165). В 1936-м: “4-я книга будет готова не раньше конца этого года” (письмо читательнице Кадышевой от 17 янв.; 9, 167); “В Сочи непременно приеду, как только разделаюсь с окаянной книгой” (письмо Н. Островскому от 14 авг.; 9, 167); “Яростно корплю над 4-й “Тих. Дона” и уже зрю конец” (письмо Ф. Князеву от 30 сент.; 9, 168). В 1937-м: “Я еще не закончил последнюю книгу “Тихого Дона”...” (письмо Г. Борисову от 5 янв.; 9, 169). Только в декабре 1936 г. и январе 1937-го начинают печататься главы 4-й книги. В 1938-м — публикация в первых трех номерах “Нового мира”, и — вновь остановка. В большом письме к Сталину от 16 февраля, полностью посвященном репрессиям 1936—1937 гг. в Вешенском районе, о “Тихом Доне” лишь в конце письма: “За пять лет я с трудом написал полкниги. В такой обстановке, какая была в Вешенской, не только невозможно было продуктивно работать, но и жить было безмерно тяжело” (письмо от 16 февр. 1938 г.; 9, 188). В письме от 16 октября — ни слова о романе: “Приехал к Вам с большой нуждой. Примите меня на несколько минут. Очень прошу” (9, 191). О том, что эта “большая нужда” заслонила литературные дела, признается в письме к Е. Левицкой: “...не пишу “Тих. Дон” вот уже 8 месяцев”. И здесь же: “Пишут со всех концов страны, и, знаете, дорогая Евгения Григорьевна, так много человеческого горя на меня взвалили, что я уже начал гнуться. Слишком много для одного человека” (письмо от 23 нояб.; 9, 19). 1939-й: “Полтора месяца не брался за перо и вот только сейчас сажусь отвечать на письма, а за “Т. Д.” что-то боюсь браться там уж возьмусь и докончу этот осточертевший мне и добрым людям «Т. Д.»” (письмо Е. Левицкой от 30 июля 1939 г.; 9,193); “На днях, после тринадцатилетней работы, я кончаю «Тихий Дон»” (письмо И. Сталину от 11 дек.; 9, 194). 1940-й — публикация последних глав романа (февральский и мартовский номера “Нового мира”).

За такой долгой дорогой к финалу романа, как мы теперь знаем, стояли свои веские внелитературные причины. О них рассказывают ставшие известными совсем недавно шолоховские письма Сталину 1930-х гг. (а сколько историй еще неизвестно!). По своему пафосу история ходатайств Шолохова по делам народным — пушкинская, в высшем смысле понятия традиции. Здесь явлен тот пушкинский выход из литературы и ее прямое “остранение” (вспомним лаконичный ответ Пушкина в письме П. Вяземскому от 3 авг. 1831 г.: “Когда в глазах такие трагедии, некогда думать о собачьей комедии нашей литературы”), которые скажутся и в самой стилистической ткани 4-й книги романа.

Публикуемые нами письма читателей хронологически относятся ко времени работы Шолохова над 4-й книгой романа и являются, как нам представляется, важнейшим компонентом ее творческой истории. В интервью 1937 г. Шолохов говорил о шкафах с письмами читателей. В годы Великой Отечественной войны дом в Вешенской был разрушен, и потому точно описать полки с читательскими письмами мы вряд ли когда сумеем. Поэтому архивные фонды ГИХЛ приобретают особое значение. Многие из публикуемых нами писем дошли до Шолохова. И в них тоже “много человеческого горя”. Много ненависти и того горя человеческого познания жизни, в организацию которого советская литература внесла свой существенный вклад. Шолохов, как известно, отвечал на письма читателей — можно ли найти эти письма, вопрос не из простых, но этот пласт шолоховского наследия нельзя упускать из виду в наших размышлениях о творческой истории и истории текста романа. Впереди была война, и многие из читателей “Тихого Дона” ушли на фронт...

В интервью 1937 г. Шолохов признавался, что он занят “перепроверкой материала”, на которую его наталкивает читатель: “Всякая ошибка, даже самая мелкая, не проходит мимо внимания читателя. Я работаю тщательно, не торопясь, однако и я получаю много замечаний от читателей. Когда писатель грешит против истины даже в малом — он вызывает у читателя недоверие. “Значит, думает читатель,— можно соврать и в большом”. С нашим читателем беда! Где-нибудь попадешься, а тебя сразу наколят! Диву даешься, как это читатель замечает всякую мелочь. Словно рассматривает каждую строчку в лупу. И не прощает оплошностей” (Э к с л е р  И. В гостях у Шолохова // Известия. 1937. 31 дек. С. 3). Это высказывание является одним из самых точных и лаконичных описаний чтения “Тихого Дона” читателями 1930-х и одновременно прямым ответом Шолохова не абстрактному читателю, а ответом в 1937 г. на конкретные письма, авторы которых представлены в нашей публикации. Много позже Шолохов не раз возвращался к теме участия читателей в работе над 4-й книгой и благодарил участников Красной и Белой армий за устранение фактических ошибок в хроникальной части повествования (см. стенограмму беседы писателя в декабре 1965 г. после получения Нобелевской премии со студентами факультета славистики шведского университета — 9, 44). И ни одного упрека читателю-народу Шолохов не выскажет, а уж материала для публичных откровений, скажем в эпоху оттепели, по поводу террора массового читателя у писателя было предостаточно.

Сегодня не только оппоненты, но и доброжелатели Шолохова пишут к “Тихому Дону” собственную хронику гражданской войны на Дону, некий параллельный исследовательский роман, по тем или иным причинам не написанный Шолоховым. Юмористический характер этим многотомным исследовательским проектам придают письма яростных читателей, совсем не по-книжному оппонировавших в 1930-е автору “Тихого Дона”. Комментарием от жизни к сцене последней встречи Мелехова и Кошевого может послужить письмо командира погранотряда с требованием провести уже в 1936-м дознание по известным и неизвестным преступлениям Григория Мелехова. Богатейший материал для понимания одной из сложнейших сцен в финале романа — диалогу Мелехова и Капарина о “мыслящей интеллигенции” — представляет пришедший в те же годы из эмиграции пронзительный рассказ-исповедь рядового корниловца. Кажется также вероятным, что советы читателей по поводу иллюстрирования “Тихого Дона” были переданы Шолоховым художнику С. Королькову и не потеряли даже сегодня своего специального значения. И конечно, в грустно-смешном сюжете читательницы романов Настасьи Филипповны Звягинцевой в романе “Они сражались за Родину” присутствуют фигуры многих “сознательных” читательниц “Тихого Дона” и “Поднятой целины”.

И все-таки, читая письма, нельзя отделаться от мысли, что финал “Тихого Дона” создается не только вопреки пожеланиям ведущих критиков и писателей. Он пишется в сложнейшем диалоге с читателем. Это был ответ “по существу” главных вопросов жизни, о которых ведала старая необразованная казачка Ильинична, чью волю наконец-то в финале романа исполняет ее любимый сын Григорий.

Текст Шолохова не вычисляет из массы прочих своего читателя, ибо все читатели (от идеальных до вовсе не идеальных, воспитанных на советской политической риторике) только и представляют состояние целого — не абстрактного, а реального народа. Лабиринты повествования в последней книге образуют идеальное и противоречивое эстетическое единство текст — читатель, предлагая последнему пройти (прочитать, пережить) труднейшую “эстетическую дистанцию” между горизонтом его представлений о финале и горизонтами, на которых настаивает финал романа. Этой эстетической дистанцией также по-своему обозначается граница размежевания авторов двух романов XX в. — “Тихого Дона” (4-я книга) и “Архипелага ГУЛАГ”, включивших в свою эстетику письма реальных читателей и представляющих читателя как историко-функциональные условия актуализации содержания текста. И Шолохов, и Солженицын приняли условия, выдвинутые им реальными читателями. Однако в отличие от Шолохова Солженицын выбрал “своего читателя”, выделив его из прочих читателей советской литературы, утвердил фигуру этого читателя во всем повествовании, отдав ему функцию манифестации правды в реальном и идеальном пространстве романа. Шолоховское повествование в широком смысле этого понятия упразднило сложившуюся в советской (и антисоветской) литературе парадигму отношений “учителя” и “ученика”, “своего” и “чужого” читателя. Все возможные формы раскола в читателе-народе были описаны уже в 1-й книге романа “Тихий Дон”.

Автографы и машинописи публикуемых писем хранятся в РГАЛИ (ф. 613, оп. 1, ед. хр. 699—710).

Дорогой тов. Шолохов!

По особому мотиву дышат Ваши книги от Ваших крестьянских писателей. Ставский походит на Панферова, у Шухова* тоже чего-то взятое у кого-то. Вообще многие из наших современников идут по готовому, уже созданному, в то время у Вас, тов. Шолохов, имеется свое — кровное . А это свое подошло под масть нашему советскому читателю. Зачастую приходится бывать в политотдельской библиотеке, в которой видишь, какие книги больше в расходе. “Поднятая целина” и “Тихий Дон” всегда на руках, их трудно захватить. “Поднятую целину” читает и рядовой колхозник, и начальник политотдела. А как много выпущенных книг не читает и не знает колхозник, у меня у самого заваливаются произведения больших писателей, их колхознику не всучишь, несмотря на ценность книги, а вот Ваши книги вконец потрепаны.

Рахчевский, Средне-Волжский край, Бузулукский район, коммуна “Искра”.

(ед.хр. 706, л. 17)

8 марта 1934 г.

Я лично ожидал, что Гришку Мелехова то ли убьют, то ли он перейдет к красным. И пора бы, пожалуй, уж прибрать его — как говорится — к рукам.

В первых 2-х книгах Шолохов нам ярко показал, что Мелехов (об остальных не говорю) принадлежит к одной из сознательных прослоек, что в Григории живет казачья “кровь” любострастия и он любит одну из красивых баб Аксютку, отвечающую ему взаимностью. Так зачем же растягиваете это в третьем томе (Шолохов породил в сердцах Григория и Аксиньи любовь до гроба — в то время это было уже не нужно). Вот когда читаешь “Поднятую целину” (его же), то там чувствуешь, что, если выбросишь одну страницу из книги, то смысл теряется, а здесь без ущерба можно выкидывать страницами, главами. А он (автор) наверно думает и в четвертой книге не доконать этого Гришку Мелехова. Ведь чувствуется, что он ведет его к перерождению — но тип к “переделке” не удачен. Если он будет и переделан, то плохой из него будет наш человек , а если его расстреляют, то зачем тянуть в четырех книгах — расстреляй его сразу и все, как вредного.

Слушая отзывы читателей — простых читателей, может быть, не придающих значения сознательной типичности героям романа, — выявляется, что мужчины захлебываются слюной в рассказе о красивой Аксютке, а женщины завидуют.

В заключение надо сказать, книга удобоваримая читателю: по стилю, по простоте языка, не как, например, у Шагинян, переворачиваешь слова, как камни тяжелые (“Гидроцентраль”*.), “ажник” спать хочется. У Шолохова все это вьется, как ручеек, журчащий по камням. Можно читать всю ночь — это его достоинство.

А Гришку все-таки надо кончать — к месту, к месту.

Сталинград, экономист, возраст — 30 лет.

(ед. хр. 701, л. 19—19 об.)

26 марта 1934 г.

Дорогие товарищи!

Только сейчас кончил читать замечательное произведение М. Шолохова “Поднятая целина”, и надо отдать справедливость, что прочитана она мною прямо-таки запоем. Как больной алкоголем не может оторваться от водки, так и я не мог оторваться от этого произведения и уделял ему весь свой досуг.

Тема романа отражает то, что мною видено в реальной действительности, и поэтому, читая это произведение, я ярко восстанавливал в памяти все прошедшие события описываемых Шолоховым лет.

“Поднятая целина”, по моему мнению, величественный вклад в сокровищницу советской, подлинно пролетарской литературы, дающая Шолохову мировую славу. И последнее его произведение, по-моему, должно выйти на мировую арену.

А какое разнообразие типов и характеров в нем! Нагульнов, например, никак не может отвыкнуть от партизанских методов работы и в результате несет тяжелое наказание — исключение из партии.

Наряду с вопросами общественного порядка параллельно им отражены вопросы быта, что делает роман еще более красочным и увлекательным.

Сцены трагедии в романе хорошо сочетаются с юмором; дед Щукарь, пустозвон и балагур, где бы ни выступал, везде у него не обойдется без каких-либо приключений, которые у читателя вызывают добродушный смех ото всей души.

Я, студент педагогического техникума, делюсь с вами своими впечатлениями об этом произведении под влиянием необычайного интереса к нему. В среде нашего студенчества “Поднятая целина” завоевала широчайший интерес. За недостатком экземпляров за ней устанавливается очередность в библиотеке. Книги переходят из рук в руки, с ними ходят в столовую и в ожидании, когда подадут, читают ее, а также проводят за ней все свободное время, вплоть до перемен между уроками. Книги не лежат не использованными, кончает читать один — берется другой.

А в заключение пожелаю дорогому товарищу, писателю Михаилу Шолохову много лет здравствовать и написать еще не одно подобное “Поднятой целине” произведение.

А сейчас буду с нетерпением ждать, когда выйдет его 2-я книга этого романа.

Студент  Михайловского  педагогического  техникума  М.  Ф.  Жуков.

(ед. хр. 708, лл. 8—10 об.)

28 марта 1934 г.

Я, проживая в глухом казачьем хуторишке Нехаевского района, куда мало попадает художественная литература и вообще книга, но все же имел большой интерес к книгам. Я с трудом их достаю в киосках Госиздата, через знакомых, за отцовы средства. Через посредство знакомого секретаря с/совета мне удалось прочитать две книги “Тихого Дона”, которые возбудили во мне небывалое чувство и любовь к книгам его сочинения. При поступлении в рабфак через преподавателя литературы удалось прочитать рассказ “Червоточина”. Простой и понятный язык Шолохова, его красочные рисунки обстановок; героическая смерть Степки-комсомольца заставила меня несколько раз прочитать этот рассказ и как комсомольца толкнула на борьбу с остатками кулачества в казачьем хуторе. Много выявлено — 12 человек расхитителей общественной собственности и некоторые суждены сельским судом.

После закрытия рабфака, в котором я учился, меня взяли в политотдел МТС* на работу инструктором по пионерским отрядам, где за полученные авансы купил 3-ю книгу, от которой не отрывался. Два дня с большим интересом читал книгу.

Героическая смерть красноармейцев за дело революции, как Лихачев, списки еланских коммунистов, Ивана Алексеевича, героическая месть Кошевого Мишки, зверский расстрел казаков-повстанцев с коммунистами — во мне возбудили ненависть к богатому классу казачества даже в своем родном хуторе. Описываемая природа Шолоховым и обстановка мне очень и очень нравится. Прочитав эту книгу, я убежден, что после подавления восстания Мелехов, Кудинов, Вороновский, Сафонов и др. белогвардейские сослуживцы расстреляны, а Кошевой получил в награду орден Красного Знамени. Шолохов является моим любимым писателем.

Я прошу, дорогие товарищи, дать возможность прочитать все книги Шолохова.

Я проживаю в хуторе Тушкановском в семье бедняка отца, когда-то приехавшего из Тамбовской губернии на заработки в казаки и оставшегося здесь на местожительство, до 26 года не пользовавшегося наделом казачьей земли, жил портняжеской профессией.

Сейчас семья моя, которая состоит из отца и матери, работает в колхозе, а я учился, но после закрытия рабфака остался оторван от учебы, о которой ужасно жалко, всего мне 16 лет.

Мой адрес: Сталинградский край, Нехаевский район, хутор Тушкановский.

С ком. тов. приветом Шкурин Михаил Васильевич.

(ед. хр. 699, лл. 6—7 об.)

6 апреля 1934 г.

От читателя книги Никитина Ильи Ивановича,

председателя с/совета Братовщины Зеленоградского района

Московской области.

Эту книгу я получил на областном совещании председателей с/советов и председателей колхозов 29/III-34 года. Урывками я ее прочел к 6/IV-34 года. Все время чтения я не раз, прячась от жены и детишек, плакал, не выдерживая себя. Какие трудности переносил Нагульнов. Меня слишком тревожило головотяпское действие районных организаций (т. е. отдельных коммунистов). Я часто сквозь слезы улыбался, читая эту книгу, не показывая слабость переживаний своих присутствующим.

Мне 34 года, работаю в партии с 1929 года, вся коллективизация проходила в непосредственном моем участии. Я при организации колхоза, первого в Звенигороде, вступил в него, и все левацкие заскоки и исправления их проходили при моем участии. Я много перенес на себе за эти годы. По профессии я сапожник, с 1923 г. работаю в активе села как бедняк. Грамотность — 2 зимы ходил в школу. В общественной работе подучился и работаю. Возможно, и с моей стороны были медвежьи услуги для нашей партии, т. к. я бедняк и много претерпел от кулаков. По всевозможным поклепам последних я там же был исключен из партии, после восстановлен. Эта книга все прошлое напомнила мне, и я, не перенося этого, плакал, несмотря на то, что, когда все это было со мной в работе, никогда столько слабости не имел.

Эта книга больно потревожила мои нервы. Зато я знаю, что не один я, а нас много-много подверглись головотяпским подходам к низовым работникам и поклепам кулачества.

Эта книга дала мне больше уверенности в победу. Указала еще больше методов борьбы со всякими ненормальностями внутри партии. Буду искать вторую книгу Шолохова для чтения.

(ед. хр. 708, лл. 19—20 об.)

7 апреля 1934 г.

Письмо от Павлова Егора Павловича. Горский район,

Васильковский с/совет, колхоз “Новый коллектив”, селение Алексино

Товарищи, я инвалид труда города Ленинграда, Путиловского завода, работал сталеваром 10 лет, где и получил глухоту на оба уха, от роду имею 49 лет. С 1920 года проживаю в деревне, и сколько, товарищи, я за это время перенес мытарства по приезду в деревню. В 1921 году меня лишили пенсии, и восемь лет я не получал. Но как я читал книги и газеты, “Крестьянскую газету” я читаю беспрерывно, с 1926 года через которую я добился пенсии, хоть и не той, которая мне полагается как сталевару. Трудно, товарищи, все описать мое положение. Хоть я и совершенно глухой, но книга мне помогла. Когда я читаю книгу или газету, которая волнует во мне кровь, тогда я беру в руки перо. Но только, товарищи, мало получаю чуткости к своей рукописи от товарищей, особенно в настоящее время. Бросаю читать, потому что, прочитавши, не могу, чтобы не писать. Через чего стал всем противный, и меня презирают, презирают со мной разговаривать, даже старые старухи. Но я ничего, товарищи, я это все понимаю, в чем дело, хоть и глухой, человеческого звуку мне мало приходится знать, но книга мне обо всем расскажет.

Товарищи, я прочитал вашу книгу “Поднятая целина”, Михаил Шолохов, книга № 1. Хоть я, товарищи, малограмотный, но в ней понял, потому что эта книга предсказывает вперед. Теперь, товарищи, я вам опишу практику этой книги.

Я в 1929 году вступил в указанный колхоз со своим семейством. Жена — 50 лет, дочь 21 год, сыну 15 лет. Колхоз наш состоит из 12 домохозяев, было больше, но улетели. И я, товарищи, хотел лететь, но книга меня удержала. Но все летуны теперь в колхозе, но только не в нашем. Как наш колхоз организован на бывшей помещичьей земле, поэтому к нам никто не желает, и руководство у нас еще почище, чем у помещика. Я 27 лет батрачил до революции, и такого издевательства не видел никогда, как нашим колхозом руководят два свояка Гаврилов В. и Павлов Василий. Смена руководства только бывает  муж и жена. Эти два семейства нельзя назвать кулацкими. Гаврилов В. — бывший крепкий середняк, Павлов В. — середняк, бывшие партейцы, но теперь исключены из партии. Но жены их еще в партии и руководят колхозом. Но только не по-партейному очень грызутся промеж собой, и людей грызут, но в книгу никогда не заглядывают. На что нам книга, мы и так все знаем. Но я читаю книгу и смотрю на практику, а практика показывает, что у нас было при организации колхоза. Было 37 коров, теперь— 16 коров, было у нас 12 лошадей, теперь — 10, из них 8 маток племенных, и мы за 5 лет не вырастили ни одного жеребеночка. Все надеялись на трактора, была у нас свиная ферма, теперь ее нет. Была у нас водяная мельница, теперь — нет. Были у нас две бани, теперь — нет. Заели вши и обмыть негде. Живем в общежитии и не имеем даже русской печи, чтобы, хотя бы по старинке, влезти в русскую печь попариться, а ведь были две бани, и все нам обещают, что будет. Но когда будет, вероятно, тогда нас не будет. Четыре года наши руководители жили рысково и нам было тогда плохо. Была общая кухня, работал — не работал, а садись да ешь. Четыре года от нас государство не видело ни одного зерна, ни одной копейки, еще нам давало. Несмотря на то, что нам своих было девать некуда. Забрали у государства 9 тысяч, наши руководители говорили: “Рви, ломай, нам дадут”, и верно давали. А я все читал книги и иногда говорил: “Товарищи, не дело вы делаете”. Но мне не давали говорить, раз не работаешь и молчи. Я говорил: “Товарищи, дайте мне по возможности работу”. Говорят: “Вставай с сыном вместе”. Я говорю: “Если бы я мог работать, я бы не ушел с Путиловского завода, как я специалист своего дела”. Они говорят: “С заводу выгнали, с колхозу выгоним”. Кому же, товарищи, верить, книге или же практике? Через книги я был исключен из колхоза. Если бы не московская бригада, может быть, и после находился вне колхоза. Московская бригада меня выручила как старого рабочего и поставила меня ревизионной комиссией нашего колхоза. Хоть я и глухой, стал действовать по всем правилам как селькор. Но не долго это было, только 3 месяца. Меня исключили из ревизионной комиссии безо всяких причин. Только за то, что я читаю газеты. Стал действовать как селькор, ничего не помогло, ни от Москвы, ни от района. Только не знаю как-то наши руководители Гаврилов и Павлов попали на скамью подсудимых за растрату. Без них меня поставили кладовщиком, но не долго это было. Когда Павлов и Гаврилов отбыли принудительные работы, возвратились опять в колхоз, меня снимают с кладовой и начали меня обливать грязью. Товарищи, я обращался два раза в район, чтобы не дать им хозяйничать, райзо* два раза давало предписание, чтобы поставить опять меня кладовщиком, но правление колхоза на это не обращает внимания.

Вот, товарищи, до чего теперь доводят людей книги и газеты. Не знаю, кому верить, практике или книгам.

Товарищи, я вам сообщаю, что эта книга (“Поднятая целина”. — Н. К. ) говорит сущую правду, что будет.

Только пожить, товарищ, хочется. Но жизнь не дорога, эту мы, путиловцы, пенсию имели до революции.

(ед. хр. 710, лл. 17—20 об.)

5 мая 1934 г.

Отзыв на книгу

Мих. Шолохов — “Поднятая целина”, роман, кн. 1-я, ГИХЛ, 1934 г., 1 р. 20 коп.

Книга возмутительно испещрена местными словами (провинциализмами), вернее, она написана не на русском языке, а на донском казачьем говоре, и это смазало ее достоинства. Откройте стр. 271 (это без всякого выбора) и Вы найдете до 14 вывихов: зараз (сейчас), нету (нет), вшов (вшей), про митингу (про митинг) и т. д. Тут же целые фразы: “нету зараз митингов!” Ведь это же целый букет из шипов, никто не превзойдет такого “художественного” языка. Что хотел показать или достичь автор, употребляя такие слова, как “хучь” (хотя), “ажник” (даже), на каждой странице? Фиглярство какое-то!

Шолохов до того защеголял, что часто пишет слова, какие на Донщине никто и не говорит: “раскакую” нужду, “споверх”! — почему бы уж не насповерх или еще что-нибудь нелепее.

Шолохов — донской казак, он старается показать, щегольнуть единственным, что осталось от Всевеликого войска Донского, — исковерканным выговором донским.

Наводит на размышления и тот факт, что такой вывихнутой речью автор наградил главных героев — красных партизан, коммунистов с многолетним стажем — председателя с/совета Разметнова и секретаря партячейки Нагульнова, а наряду с ними дед Щукарь, нигде не бывший за пределом своей станицы и соседних хуторов, говорит правильно.

Удивительно, почему у автора не хватило нахальства испохабить речь ленинградского рабочего Давыдова.

Из-за таких “художеств” книгу читать трудно. Читателю, незнакомому с донским выговором (напр., Московская обл., Ленинградская, Северный край), во многих местах книга непонятна будет.

В таком виде книгу больше издавать нельзя, ее нужно перевести на русский литературный язык.

Читатель , учитель, 40 лет.

Станица Новая Цымлянская Цымлянского района, Азово-Черноморский край.

P. S. Если можно, то перешлите копию этого письма Шолохову, и пусть он не пишет больше на таком вывихнутом языке. Я бы непосредственно послал, да адреса не знаю.

(ед. хр. 710,  лл. 22—23 об.)

15 июля 1934 г.

Уважаемые товарищи!

Я просила бы ответить мне, почему у т. Шолохова так отрицательно выведены женщины? Даже в книге “Поднятая целина” то же самое. Меня это очень огорчило, и я решила написать вам свое мнение.

В романе нет ни одного положительного типа женщины. Все персонажи женщин (получились) выведены Шолоховым с отрицательными чертами. Если взять фигуры мужчин, то некоторые из них привлекают к себе или умом, или храбростью, но типы женщин — это что-то ужасное.

Женщины в изображении Шолохова — это или самка, или просто идиотка. Аксинья, красавица, но ни на что больше не способна, как на “любовь”, это безвольное существо, которое кто приласкает, к тому она идет. Дарья после убийства мужа, что голодная волчица, набрасывается на коммуниста Ивана Алексеевича и убивает его. Какая-то баба очень хорошо сидит в седле и умело правит лошадью. Таковы “героини” романа (III книга) Шолохова, героизм которых выразился или в чрезмерной любви к мужчинам (Аксинья), или в глупой жестокости (Дарья), или хорошей посадкой на лошадь (баба). Спрашивается, а где же участие женщин в гражданской войне? Неужели из нескольких десятков тысяч казачек не было ни одной, которая шла бы вместе с мужчинами в бой или в тылу работала на пользу бойцам? Неужели не оказалось ни одной казачки, сочувствующей Сов. власти? Чтобы ее можно было противопоставлять вот всем этим жалким существам, выведенным в романе.

Книга хорошая, читается легко и весьма интересная. Имеет большое историческое значение, т. к. в ней художественно оформлены походы империалистов всех стран, их попытка всеми силами и средствами восстановить старую власть в России, а тем самым сохранить день империализма, вернуть свои капиталы, вложения и поставить “всемирного жандарма” на Востоке.

М. А. Коркилова, Ленинград, студентка рабочего факультета,

бывшая трактористка.

(ед.хр. 705, лл. 4—7)

20 июля 1934 г.

Не читав произведения Шолохова, я был непримиримо настроен к сословию и знати и особенно казачеству. После прочтения у меня вместо прежней ненависти временно внушилось сочувствие к казачеству, ихнему героизму, стойкости за свои интересы, и даже зародилась некоторая любовь к Григорию как мужественному борцу за честь потомства.

Гунченко К. Т., забойщик, 35 лет, Донбасс.

(ед. хр. 699, лл. 32—33)

10 августа 1934 г.

Уважаемые товарищи!

С трудом мне удалось достать III-ю книгу Шолохова “Тихий Дон”. Прочитав залпом, я все же III-й книгой остался не доволен. Не буду говорить об I-й и II-й части. Я ясно представил жизнь казачества перед войной, но, касаясь Гражданской войны, а в частности, повстанческого движения на Дону, я хотел бы высказать свою мысль.

Почему Шолохов так выставил всю контрреволюционную сволочь (казачество)? Читая книгу, невольно думаешь, что Шолохов действительно всецело на стороне повстанцев. Все они “герои”, смелые, хитрые, маленькие отрядики забирают большие части красных, и что красные — это, по-“шолоховски”, тамбовские, пензенские мужички, плюгавые, трусливые, которых целыми отрядами забирают казаки и расстреливают. А где же выдающиеся рабочие московские полки, где подлинные и преданные герои, революционеры-коммунисты, не такие нытики, как показал Шолохов. Разве противопоставить Григорию или Петру (подлинных прославленных Шолоховым казаков) нельзя было действительно коммунистов и красных комиссаров, тоже громивших белое казачество? Разве только мужички боролись, которых прославленные Шолоховым казаки из станиц Вешенских, Мигулинских, Еланских и др. сгоняли, как овец, и крошили сабельными ударами? Получается так, что действительно у повстанцев и Донской армии и штабы, и комиссары, и планы, и герои, и все прочее, а Красная армия — это сброд без героев, катящаяся лава мужиков. А где же железная дисциплина, а где же подлинное самоотвержение и преданное революции лицо. Его нет. По-шолоховски, это — лава, которая катится в зависимости от ее количества. Нет самоотверженных рабочих полков, которые действительно брали инициативу не количеством, а преданностью и революционным самопожертвованием ради будущей лучшей жизни. И как ни печально, но по-шолоховски погибла так бесславно хорошая часть матросов, которых один человек уничтожил — 6 человек. Но навряд ли так бесславно продавала свои головы матросня. Теперь еще один щекотливый вопрос. Оказывается, у Шолохова нет на Дону бедноты и преданной части середняков-казаков. У него все поголовно повстанцы и противники советской власти. Не может быть и смешно получается, что из хутора Татарского только один-единственный был Мишка Кошевой да Иван Алексеевич. А где же червоне казачество, где беднота?? Оказывается, все желают прежней власти или же везде было одно кулачье. Лицо беднейшего казачества не показано. А во время соввласти на хуторах оказывается правили комиссары — единицы. В советах сидели назначенные вроде Ивана Алексеевича и Мишки. На кого же тогда опиралась советская власть? Разве не было ярых сторонников соввласти из беднейшего казачества? Где же беднота? Неужели она сидела сложа руки? Или же вся пошла опять за своими эксплуататорами? Что плохо — так Шолохов не показал лицо красного казачества и подлинных коммунистов, преданных рабочему классу, и подлинную Красную Армию, не отдающую себя двум-трем казакам, а подлинно боровшуюся во всех трудных обстоятельствах и выходившую из этого геройской армией, а не отдающую себя в плен, лишь увидев казака. Зато чересчур расхвалил и выдвинул контрреволюционное казачество и его героев-офицеров, как некогда царское командование выдвинуло в Германскую войну “героем” Кузьму Крючкова.

Интересно бы очень было, если бы на мой отзыв отозвался сам Мих. Шолохов. Прав ли я или глубоко ошибаюсь, не вдумавшись в эту книгу?

Мой адрес: Воронежская обл., Острогожский район, г. Острогожск, Мельничный переулок, д. 12. Пономареву Николаю Степановичу. Возраст 22 года. Работаю преподавателем ШКМ*.

(ед. хр. 701, лл. 68—70 об.)

11 октября 1934 г.

Чем можно отозваться на книгу “Поднятая целина”?! “Дискуссию вокруг статьи нечего устраивать”, — так советовал Давыдов Нагульнову — в разговорной речи на закрытом собрании ячейки — о статье тов. Сталина.

Да, все это было излишнее.

Книга до того гипнотизирующая действительностью — читая ее, невольно впадаешь в обширные действия в устройстве и организации коллективизации. Читая — на страничках чувствуешь себя Давыдовым, Нагульновым и всем-всем, что беспрекословно связано с героями этой книги — что очнувшись — против воли натуры — содрогаешься.

С 1927 года я выехал 14-летним подростком из деревни. Все время живу в городе. Можно сказать, забыл деревенскую жизнь — жизнь темную, грязную. И читая книгу “Поднятая целина”, ясно припоминается эта жизнь, которую — столь любимый и талантливый писатель Шолохов — так ярко — яркими красками нарисовал на 335-и страничках.

Читая “Поднятую целину” — душою плачешь, и смеешься от души. И главное, чувствуешь ту линию — за которую так с гордостью дерется непобедимая — во главе с Великим Вождем тов. Сталиным— Ленинская коммунистическая партия большевиков. Правдивость колебаний в крестьянстве при коллективизации, отраженной в книге писателя Шолохова, — незабываема, и после чтения оставляет несокрушимый эффект.

Больше таких книг — т. Шолохов! Ваша книга “Поднятая целина” — спутник и агитатор к скорейшему подходу к социализму — бесклассовому пролетарскому строю.

Жду (и миллионы ждут) II книгу “Поднятой целины”.

Рабочий по общественному питанию И. М. Кротов.

Таджикистан, город Сталинабад.

(ед. хр. 710, л. 29—29 об.)

10 ноября 1934 г.

“Поднятая целина” ни к черту не годится, только и всего, что написано только про колхозы, да про ударников, а мы все знаем, что нам уже все это перегрызло шею. Но мы не станем ругать Шолохова за это. Правда, у Шолохова есть мастерство писать, но теперь ведь настала такая эпоха жизни, что даже не о чем писать и нечего рассказывать из этой чертовой жизни. Тут не до книг, когда жрать нечего стало с этими колхозами, с коллективами, пошли они к черту. Вы нас, черти, заморили с голода.

Так вот каково ваше будет мнение об этом отзыве.

г. Тара**, ученики педтехникума.

(ед. хр. 708, л. 57)

23 ноября 1934 г.

Мой товарищеский и коммунистический тебе совет, Миша Шолохов: во II книге “Поднятой целины” поднять роль партячейки на должную высоту.

— Вывести Разметнова, Нагульнова и тов. Давыдова в подлинных коммунистов, победителей всех препятствий в борьбе с классовым врагом.

— Вдребезги расчихвостить есауловщину, снять волчью шкуру с Якова Лукича как классового врага и предводителя интересов рабочего класса, чтоб неповадно было другим совать свое свинячье рыло в наш советский огород.

— Откажись от похабных словечек, постарайся избегнуть их, как подлого остатка от враждебного нам капиталистического наследства, замени их другими, более жизненными, полезными и научными, — тебе в карман за ними не лазить.

Миша! Не забывай, что на нашей современной советской литературе воспитываются наши кадры и молодое поколение.

С комприветом с/х рабочий, 35 лет, П. Данилов. Ростов-на-Дону.

(ед. хр. 710, л. 35)

23 ноября 1934 г.

Не касаясь художественных достоинств книги, считаю необходимым сообщить свое мнение по вопросу о политической выдержанности книги, вероятно, вопреки общепринятым взглядам.

Самой яркой, живой и остающейся в памяти фигурой в книге “Тихий Дон” является фигура Григория Мелехова. Как человек он наделен храбростью, сметкою, упорством и настойчивостью, неплохими физическими данными и т. д. Нестойкость и шатание в политических вопросах, неопределенность и смена симпатий к политическим группировкам в незначительной степени могут служить факторами, отрицательно влияющими на впечатления читателя, даже такого, который достаточно искушен в критике или имеет солидное образование и политическую выучку. В подавляющем же большинстве случаев впечатления о Григории Мелехове будут положительные, вызывающие симпатии, восхищение и чувство подражания.

Иными словами, громадное большинство читателей, имея в виду законы художественных восприятий, будет отождествлять себя с Григорием Мелеховым, а не с кем иным из героев.

Но ведь Григорий классовый активный враг пролетариата. Кому же нужны чувства восхищения и подражания нашему классовому врагу? Получается так, что в книге классовый враг (3-я книга особенно) герой и умница , а герои крестьянской бедноты и пролетариата серые, часто ходульные. Такая установка, если можно так выразиться, едва ли приемлема для нас.

В кратком письме едва ли возможно написать критический обзор книги, поэтому я ограничиваюсь вышеуказанными общими замечаниями.

Несколько еще организационных выводов, которые я бы сделал, исходя из указанных предпосылок.

Третью книгу “Тихого Дона” запретить, если в четвертой книге Григорий не осознает правоту пролетариата и не перейдет на сторону красных, где покажет себя таким же храбрецом, каким был у белых.

Всякое другое окончание будет, по-моему, контрреволюционным.

Отзыв прислал врач, 38 лет.

Если издательство интересует подробный отзыв о книге и оно находит мысли автора достаточно интересными, прошу сообщить по адресу: Донбасс, Горловка, больница, М. И. Самохатько .

(ед.хр, 700, лл. 19—20 об.)

Михаилу Шолохову!

Я никогда не писал в Москву и не имел связи с ней. Но за это творчество произведения вашей книги “Поднятая целина” я буду рад сообщить Вам свою одобренность по адресу Автора этой книги.

Я, конечно, мало читал романов, потому что я кончил ликбезное образование и достиг самообразованием хорошо читать. Но мне приходилось читать романы, в которых я утомляюсь от лишне продолжительного развития сюжета каждой сцены. Непонятные слова, которыми, вероятно, автор стремится доказать свою грамотность, затемняет ясность книги.

Я пишу вам выводы вашей книги, но писать нет сил. Если бы я мог говорить устно с вами, то я бы высказал все то, что у меня творится в груди. Я однако скажу. Нам нужна своя книга, понятная, простая, веселая и зажигающая сознание масс в идее коммунизма. Ваша книга в этом соответствует. Я с жадностью прочел ее в часы отдыха за 3 суток и, когда я не думал о конце, прочел “Конец первой книги”, то, как собака, ищущая своего хозяина по следу, который вдруг теряется, она пробегает, а потом, не найдя дальше следа, она ворачивается и перенюхивает след. Так и я. И еще жалко стало, что нет второй книги, и обидно при мысли, что, может быть, я ее не получу.

Ну, пока.

Мой адрес: г. Туркестан, рудник Ачи-сай. Урюпину Ивану Васильевичу.

Пришлите II-ю книгу. Я уплачу.

(ед. хр. 708, лл. 133—134)

1 января 1935 г.

Дорогой товарищ Мих. Шолохов!

Мы, деревенские малограмотные ребята, прочитали совместно ваше большое произведение “Поднятая целина”, и, узнав в конце книги ваш адрес (между прочим, мы сомневаемся в адресе, а потому опасаемся, что наше письмо не дойдет лично к вам), мы решили, если вам не будет противно, сообщить наш отзыв.

Мы вас, Миша, полюбили (особенно я) ровно год назад, читая огромное ваше произведение “Тихий Дон”. Причина, которая заставила вас полюбить, является художественное творчество, которым заражаются окружающие вас, как деревенская, так и городская жадно читающая молодежь. Нам нельзя вас, Миша, не полюбить, потому что мы признаем вас нашим дорогим, чисто деревенским писателем, так как ваше произведение пылает истиной деревенского быта, и потому-то я решился написать.

Я не буду описывать ваше произведение с какой-либо классовой точки зрения, как то делали В. Г. Белинский, Г. В. Плеханов и ряд других. Нет, мне так не описать! Потому что я прожил восемнадцать лет, за время которых не провел единого дня в школе, вследствие чего письмо будет безграмотным, с большим количеством ошибок, за что, я думаю, вы простите от души. Я лишь постараюсь довести до вас, какое производится впечатление на массу при чтении вашего произведения.

Итак, буду краток.

Прежде чем начать описывать главную суть письма, я должен писнуть несколько страниц о себе.

Родился я в глухой и отсталой деревушке Западно-Сибирского края. Когда я дошел до школьного возраста, то мой дородный дедушка не посчитал нужным отвести меня учиться в школу, говоря, что в советских школах учат богохульству; упоминал, если мне не изменяет моя память, какого-то “антихриста”, о котором я и вовсе не имел даже молекулярного представления. Главное упорство было на малое состояние, да к тому же нужно было ехать в районное село, так как в нашей деревне школы не было. Грамоте же я научился у ссыльного эстонца, который знал довольно хорошо по-русски, лишь чувствовал слабо в отношении грамматики за четыре года весьма упорной над собой работы я все же прошел курс семилетки. И так в шестнадцать лет я кончил свое единоличное (если исключить эстонца) учение, которое досталось мне не так дешево. Для того чтобы поехать учиться дальше, мне не представлялось никаких шансов, так как отца нет (его убили в рядах красных), а мой “многоуважаемый дедушка” задыхался в жадной скупости.

Таким образом, закончив свои занятия и не поимев счастья поехать учиться дальше, я, надо сказать, с жадностью набросился на классику. успел прочитать литературу от Петра Великого (исключая полные собрания сочинений и некоторых современных) вплоть до настоящего времени, из которых особенно полюбил М. Ю. Лермонтова, А. С. Пушкина и Л. Н. Толстого. Читая ваше произведение, я так же полюбил и вас. И как будто, если не ошибаюсь, замечаю некоторое сходство с толстовской певучестью. В 1932 году встретил вашу книгу “Тихий Дон”, я догадался, что книга должна быть интересна, так как я уже знал, что на Дону живет народ особенный (кажется, читал исторический роман Чапыгина “Степан Разин”*). Читал я ваше произведение не один, а собирал в большие группы деревенскую молодежь. Обыкновенно во время лета собирались на горе, в березняке. При чтении воцарится такая тишина и блеск вылупившихся кругом меня глаз, что нередко приходится от волнения прекращать чтения. Ведь надо прослушивать с утра до позднего вечера, пожирая каждое слово, словно от него зависит какая-либо судьба. И действительно — с первых строк вашего романа перед нами открывается, я бы сказал, живописная панорама донского края, если можно так выразиться. Заражаясь природным описанием донской местности, мои собеседники начинают проклинать то местожительство, где они живут. Особенно парни (я буду так их называть) заражаются выходками хуторских казаков. Гришка Мелехов, которого особенно полюбили и которому стали подражать в выходках так же, как некогда подражал в книге Л. Н. Толстого “Казаки” казак Назарка своему тов. Лукашке.

— И что за книга! Она так и заглядывает к нам в душу, — воскликнула дрожащим, как струна, голосом восемнадцатилетняя девушка Варя.

Во время чтения нередко можно было заметить, как часто капали с ее румяных щек крупные слезинки. Особенно она заливалась с глубоким рыданием (признаться, и остальные девчата были не менее взволнованы) в тот момент, когда Гришка коварно изменял свою жену, заводя любовную иллюзию с ненасытной Аксиньей. И как та (Наталья), будучи уже отходкой, из-за насмешки над ней хуторских казаков налаживала на себя руки. Только тогда успокоилась наша Варя, когда Степан, будучи в отставке, безжалостно избил Аксинью (что мы и все ожидали последнего). Мало того, что ребята заразились выходками хуторских казаков, они (подражая Коршунову Митьке) позаводили седла с серебряной оправой, не спали ночи — холили своих лошадей. Преобразились в казацкие широчайшие шаровары, с красными лампасами, сапоги с серебряными подковами, а главное — все переняли поговорку “Зараз, кубыть, трошки”.

Я бы вам мог привести еще ряд примеров, которыми вы ужасающе поражали моих слушателей, да опасаюсь, что и так, наверно, наскучил своим умным письмом. Лишь только одно вам, Миша, напишу, что мы, молодежь села Черемшанки, доводим до вас следующее: прочитав большое ваше произведение “Тихий Дон”, причем (по правде сознаться) все поголовно, не исключая и комсомольцев, находились на стороне казачества, вернее, на стороне повстанцев, хотя в душе и признаем их чуждыми нам. Мы не знаем, от чего это зависит, автор ли так передает, или, может быть, потому что на стороне повстанцев действуют знакомые нам герои. Когда победа остается на стороне повстанческой армии, чувствуешь себя как будто превосходно и даже сам превращаешься в лихого казака — покоряющего целые батальоны.

Но когда красные части потрепали до того боевую первую дивизию под командой Мелехова Григория, то сразу разбирает зло: ах, черт возьми, думаешь, неудачно вышло!

Прочитали три книги и думаем, что вы на этом не кончили, а потому постараюсь найти книгу четвертую.

Просим вас от имени нашей молодежи следующее: отписать на наше письмо и указать: есть ли в действительности Мелехов Григорий, Коршунова семья, Астахова, ну да вообще все герои вашего романа, и действительно ли есть хутор Татарский или просто написанная фантазия, подобно фантазии Жюль Верна.

Прочитал первую книгу “Поднятая целина”, в которой встретил лишь одно воспоминание о знакомом мне герое “Тихого Дона” — тов. Подтелкове.

Во время чтения также собирал в большие группы стариков, которые не менее молодых спорили. Особенно их занимательно поражали события деда Щукаря, даже просили перечитывать по нескольку раз.

Говорили, что подобно этой книге происходило и у нас в конце 1929 года. Книга “Поднятая целина” подействовала на стариков ужасно здорово! Некоторые, прослушав с начала до конца и прочувствовав, без агитации подали заявления о вступлении в колхоз.

Мы все от мала до велика шлем вам свой пламенный привет и желаем вам большого успеха в вашем творчестве. Я же вас заверяю, что еще пуще буду следить за вашими произведениями и заражать ими массу.

Мой адрес: Западно-Сибирский край, район Солонешенский, село Черемшанка, Винивитину Василию Потаповичу.

(ед. хр. 700, лл. 8—12 об.)

10 января 1935 г.

Прочитав тов. Шолохова “Тихий Дон”, все три части.

1) Восстание станиц Вешенской, Мигулинской, Чирской и др. нельзя расценивать, как в книге написано, возникло из безобразного отношения красного отряда к женам казаков и вообще к казачкам. Это, возможно, только предлог к восстанию, а само восстание подготовлено раньше. Казаки в своем большинстве относились к сов. власти недружелюбно, а также и к отрядам красных. Пройдя со станции Миллерово до гор. Луганска, ни в станицах, ни в хуторах не встречали теплого приема. Другое дело в городе Луганске, местечке Алчевском, здесь красных принимали, как своих защитников. Вместо затаенной вражды в Донщине тут была откровенная радость, и красные чувствовали, как у себя дома. Враждебность в Донщине посеяна кем-то раньше. Проходили мы в 1919 г. в начале апреля м-ца или в конце марта.

2) Как героев казаков у нас в Воронежской губ. в Бобровском уезде не считали, а считали трусами, любящими нападать на неорганизованную толпу. Любимая их струна — десять на одного, тогда они взахват рубят. Организованный нажим, то они — кум! Микитыч! В кусты. Это говорили наши старики и мы знаем.

3) Дурной поступок Подтелкова: сдался на милость казаков и сдал весь отряд. Хоть и умер с честью. Ведь в то время плена не было.

4) Затем неизвестно, что стало с Мелеховым Григорием и его семьей.

5) Много написано мата, те (сальности) при детях вслух нельзя читать.

6) В заключение можно сказать, книга прелесть, читаешь и забываешь, что сидишь в квартире мирных условий, а воображаешь в хате времени гражданской войны. Большое спасибо тов. Шолохову, но мало героев, по-моему, со стороны красных — как бойцов. Имею 43 года, участник гражданской и империалистической войн.

Адрес: В. Икорецкая медамбулатория Бобровского р-на Воронежской области. Скопенко Петр Михайлович.

P. S. Еще в книге имеется один анекдот, как свекор приставал к снохе и как сын его ударил скалкою вместо телка. Это известно раньше.

Хотя я и написал, но в литературе ничего не понимаю, вы меня извините, может, я и глупости написал. Прошу разъяснить мне.

(ед. хр. 704, л. 74—74 об.)

17 января 1935 г.

В конце третьей книги тов. Шолохова “Тихий Дон” Вы просите, чтобы читатель сообщил свой отзыв о книге. Отзыв мой следующий.

Весь роман “Тихий Дон” является огромным достижением в советской литературе. Но вместе с этим в нем, и особенно в третьей книге, имеют место грубые, непростительные ошибки. Вот эти ошибки:

1. “Но он долго еще выгибался под ним дугой, рыл судорожно выправлявшимися ногами зернистый снег и, стоная, бился головой о взрытую копытами, тучную, сиявшую черноземом землю — на которой родился и жил, полной мерой взяв в жизни — богатой горестями и бедной радостями — все, что было ему уготовлено” (“Тихий Дон”, стр. 277. 1933 г.).

Оказывается, что Григорий, главный герой романа, родился, жил и бил красных — все это было ему “уготовлено”. Кто же приготовлял Григорию его дела и похождения. Кто его сводил и разводил с Наташей, Аксиньей? Почему он бил красных? Неужели бог из библии, которую читает дед Гриша, к делу и не к делу читает всем? Но я знаю, что тов. Шолохов коммунист и в бога не верует. Если не бог приготовлял жизнь и деятельность Григорию, то кто же? Ведь только попы утверждали, что все, что делает человек — это по воле и указанию всевышнего.

Коммунист обязан на любом посту, в том числе и литературном, бороться и активно пропагандировать марксизм. Марксисты признают случайность в том, что родятся герои, великие люди, а тов. Шолохов словами “что было ему уготовлено” не признал, отбросил случайность. Послушаем, что говорит Энгельс о случайности и необходимости в жизни некоторых людей:

“Что Наполеон был тот именно корсиканец, что именно он был военным диктатором, который стал необходим Французской республике, истощенной войной — это было случайностью” (Маркс, Энгельс, стр. 407).

По Шолохову, Григорий родился, жил, бил красных — все это кем-то приготовлено, необходимо. Это идеализм. По Энгельсу, Наполеон родился, жил, бил врагов — все это случайно, конечно, с точки зрения одной личности (Наполеон, Григорий).

2. Нехорошо, путано и политически вредно Шолохов дает тип коммуниста в лице Мишки Кошевого. На 302 стр. Кошевой, Штокман и Иван Алексеевич служат в первом Московском полку, а на 303 стр. они, кроме Кошевого, уже в Сердобском полку. Как они попали в Сердобский полк, одному Шолохову известно, но не читателям. Далее Штокман посылает Мишку Кошевого в Политотдел 1 апреля (304 стр.) и до 19 мая (408 стр.) про Мишку ни слуху ни духу. Где он был, чем занимался, неизвестно. Усугубляет положение то, что на 327 стр. в своем письме к Григорию Кудинов пишет: “Да, чуть было не забыл — захвачены твои земляки-коммунисты Котляров, Кошевой и много еланских”. Как будто ясно, что Кошевой в плену, но когда пленных у хутора Татарского, то татарцы тоже искали Кошевого, как и мы, читатели. Они кричали: “А другой где?”, “Кошевой Мишка где?” Это означает, что в плену с коммунистами его не было.

Как же понимать, если Кудинов пишет, что Мишка Кошевой в плену, а в плену его нет и неизвестно, где он был до 20 мая. Путанно, неясно.

Кошевой самовольно сжигает дома, стреляет без суда и следствия старика Гришаку, и это ему проходит безнаказанно. Мало того, что его не наказывают, а комсостав Красной Армии не только позволяет делать полубандитские поступки, а даже учит Мишку бить людей. Вот слова начальника разведки: “Сам молодой был, девок портил Ежели кто будет пытать, так и отвечай. А ежели какой настырный попадется, кто будет лезть и пытать, где проба, бей того прямо в морду!” (413 стр.).

Я бывший командир Красной Армии и был в аналогичных боях и знаю, что арестами, расстрелами врагов, шпионов занимался особый отдел, но не каждый красноармеец.

Шолохов в лице Григория дал в трех книгах яркого классового врага, который родился, живет, бьет беспощадно красных, и это он только берет от жизни, что ему приготовлено.

Если нужно три книги для того, чтобы описать героя-бандита, то это очень плохо. Если Шолохов хочет сделать Григория положительным героем в четвертой книге, то большевики в чудеса не верят.

После того, как Григорий на протяжении почти всей гражданской войны жестоко бил красных, если сделать его положительным героем, то получится чудо по библии деда Гришаки. Нет ни одного выдающегося красного командира, который бы столько перебил красных, а в конце гражданской войны перешел на сторону Красной Армии и выдвинулся бы в видные командиры.

Шолохов дает в лице Мишки Кошевого не коммуниста, а партизана, более похожего на полубандита.

В “Тихом Доне” роль партии в гражданской войне отсутствует. Был один Штокман, и то его умертвил тов. Шолохов. Спрашивается, кто же будет организовывать разгром белоказаков.

На основе вышеизложенного можно заключить, что весь роман марксистски не выдержан, не отражает действительности, т. е. боевую жизнь Красной Армии, а прославляет героическую борьбу белобандитов казаков с Советской властью.

Очень прошу ответить по существу моего отзыва о книге по адресу: Курская область, Покровский район, МТС, директору по политчасти Сукачеву Ивану Дмитриевичу.

(ед. хр. 700, л. 22—22 об.)

Автору книги “Поднятая целина” т. Мих. Шолохову

Книга замечательная. Только так, по-моему, надо, чтобы герой Макар Нагульнов был счастлив — ведь страстный революционер, краснозвездовец — всю жизнь отдает за революцию, но мало здоров и нервно истощен. Поэтому, когда читаешь, как он любит революцию, то хочется, чтобы он был счастливее всех из героев книги, и особенно мне не нравится то, что жена его развращена, бросила его и сошлась с Давыдовым. Тогда как Давыдов упрекал Нагульнова, что он имеет такую жену, а потом стал сам с ней — мне это не нравится, и кажется — это портит весь сюжет рассказа и лишь потому, что Макар все за жизнь, а жизнь его обидела. А потому будет хороший исход, если автор в дальнейшем II книги покажет, что любовь Лушки к Макару снова растет, и она в конце концов делается его женой, т. е. чтобы Макар был счастлив. Таков должен быть конец книги.

Писал угольщик склада топлива станции Болотное, Западно-Сибирского края Василий Иванович Ламонов.

(ед. хр. 710, л. 53—53 об.)

25 марта 1935 г.

Уважаемый дорогой автор книги “Поднятая целина” т. М. Шолохов. Читаючи Вами написанное произведение, я впервые за свою жизнь был поражен той достоверностью, которую вы преподнесли в том виде, в каком она была действительно.

Я, когда читал “Поднятую целину”, то я видел все то, что у меня творилось наглядах, хотя и я знаю, что то, что вы преподнесли, что творилось в Гремячем Логу, Вы не знали, что творилось в моем селе, где я жил, но в Вашей “Поднятой целине” такое сходство, Вы так сумели обобщить положение, что кое-что измени в “Поднятой целине” — и будто что творилось наглядах. Возьмем коллективизированных крестьян. Я сам участвовал. Из района никаких наставлений нет. Местные руководители дают: проводить коллективизацию под лозунгом “Стопроцентная коллективизация!” и каким порядком. Я работал в штабе в селе. И вот какой чл. ВКП(б) т. Бондаренко так “организовал” коллективизацию, видит, что днем на крестьянина не действует, он ночью пять-шесть раз вызывает дядьки в штаб, требует заявления в колхоз. И что получилося: произошел сплошной колхоз, обобществили все, кроме овец, свиней, птицы, из-за чего много однаково было споров. После чего все население села под кулацко-поповской агитацией восстало против колхоза и приняло такой характер, что местные власти не могли справиться (наподобие в “Поднятой целине” грабеж хлеба, избиение председателя с/совета и колхоза).

Только у нас не разгромили хлебного амбара, испугались или, вернее, нарочились взорвать сургучную печать, которую я успел наложить на дверь. Но выступили в руках с черным знаменем (черным платком, надетым на шест) и не расходились, требуя своего с волнением, не слушали ни секретаря РИКа*, ни сельских. Выходом с положения было то, что вызвали отряд красноармейцев. Что стали даже напирать на красноармейцев, которые по команде, конечно, условной с командным составом, дали залп вверх с винтовок. После чего за такое время, как прочитать мое письмо, никого нигде со свечой не найдешь.

На другой день настало в селе то, что в Гремячем Логу после разгрома. И у Вас все это так показано, обобщено, как будто мы с вами работали в моем селе Черепачинцах Калиновского района Винницкой области.

Интересное и вместе с тем жуткое было положение, когда вспомнишь. Конечно, когда, может, Вам будет интересно, я могу нехудожественно описать все подробности. Я не очень давно (разов несколько) посещал литкружок. У меня еще с того времени коллективизации возникла мысль в каком-нибудь виде зарегистрировать прошлое положение, я стал работать над стихами. Маленькие сдвиги есть, но все-таки ничего получается. Нужно приготовить силы и научиться, и научусь! Стихами напишу!

К сему .

Краткие сведения: Кожутный Евтух Антонович, 1912 года рождения, украинец, крестьянин-колхозник, чл. ВЛКСМ, в РККА* служил вместе с призывом 1910 года добровольно, последний год службы работал командиром отделения, сейчас нахожусь в военизированной охране водного транспорта. В колхозе работал заведующим зерновым складом. Окончил семилетку, после чего был послан комячейкой в рабфак, где проучился год и пошел в армию. Мое местожительство сейчас — г. Баку, № 72, 1-й отряд.

Прошу Вас , как вы работали над “Поднятой целиной” и какие наставления можете дать мне, буду очень благодарен.

(ед. хр. 710, лл. 159—160 об., 55—55 об.)

25 июня 1935 г.

Многоуважаемый товарищ Шолохов!

Исполняя просьбу издательства послать свой отзыв относительно “Тихого Дона”, беру на себя эту задачу, поскольку, конечно, смогу, т. к. будучи бойцом в прошлом и пленником в настоящем, весьма слабо владею пером.

Как участник и свидетель большинства событий, описываемых Вами, в период германской и гражданской войн, констатирую, что Вам удалось изобразить весьма правдивую действительность. Правда, я как пехотинец чувствую тенденцию с Вашей стороны преувеличить роль казачества в германскую войну. Не отрицая, что пришлось им поработать, но все же я считаю, что кавалерийские части в прошлую войну не были использованы надлежащим образом и их положение на войне было несравнимо лучше положения пехотинца. Если пехотинец принял участие в революции благодаря беспросветности, как на фронте, так и в тылу, то казак — прямо по врожденному шкурничеству. Не отрицая индивидуальной лихости, скажу смело, что казак с его прошлой психологией был плохой боец и напоминал разбойника, норовящего ограбить беззащитного, уклоняясь от открытого боя. Я не судья казакам, но, к сожалению, это мое личное впечатление как в германскую, так и в гражданскую войну.

Русский крестьянин, будучи сам беден, знал нужду своих домашних, с жалостью относился к прифронтовому жителю и, если мог помочь чем-либо, с охотой помогал. Казак дома нужды не испытывал и, понятно, не имел чувств таких к бедноте, норовя по традиции привести в станицу трофеи в виде подарков для баб и вещей, могущих убедить станичников в его лихости и участии в непосредственном соприкосновении с противником. Поэтому одиночкам пленным с ценными вещами приходилось очень плохо.

Почему казаки не пошли за Калединым? Не отрицаю, что существенную роль играла усталость, но ведь и красноармейцы и белогвардейцы устали, а все же шли. Первые за своими вождями, вторые за своими. “Да чаво мине надоть. Пущай дерутся, а я посмотрю. Охота погибать, что ли? Баба есть, кресты есть, земля есть”. Часто обывательская психология, или, как говорили до революции, мужицкая, была отличительной чертой казаков. Идеи не было. Красноармеец, ничего не имеющий, усталый, забитый царским начальством в ту войну, комиссарами в гражданскую войну, шел в бой с идеей: или завоевать лучшую жизнь, или умереть. Почему шел в бой так же уставший доброволец? Многие, и даже эмигрантщина, утверждают, что защищал свое имущество и положенье. Ложь! Нам была дорога родина, честь ее, народ и честь его.

Да бойцами-то у Корнилова были в большинстве люди без имущества и положения. Были лишь более индивидуальны, чем красноармейская масса, но политически так же несведущи, как и те. Шли они за Корниловым, веря ему как казаку-генералу, бежавшему из плена и поставившему задачей довести страну до Учредительного собрания и создания фронта против немцев, беззастенчиво шедших в страну, армия которой протянула руку мира. Не думайте, что нам, рядовым бойцам, нужны были помещики и дегенеративные аристократы. Мы шли к одной цели, но разными путями. Ваш путь был более правильный, потому что за Вами пошли массы, наш путь был ложным, потому что за нашими спинами свили гнезда мерзавцы, для которых нет понятия родины, а есть лишь понятие личного благополучия.

Лучшие люди — активные участники исторических событий, кто бы то ни были — офицер ли, солдат ли, казак ли, штатский ли, но раз он сложил свою голову за идею, он заслуживает почтения. Мерзавцы же всегда строят счастье личное на костях павших за идею. Не приди немцы на Дон, вряд ли удалось бы Краснову или Деникину поднять их. В начале события я не был на Дону, но на Кубани. Что побудило кубанцев отозваться на призыв Добровольческой армии? Жадность. Иногородние, будучи ограниченными в правах в станицах в сравнении с казаками, с приходом большевиков выдвинули требования об уравнении их в правовом и земельном отношении. Казак понял, что ему новая власть не в пользу и, конечно, обернулся к белым. Кубань очистили, Дон очистили, вот казак и подумал: “Ну что ж, надоть еще пограбить кацапов, да и довольно”. Так собственно и сделали. Вмешивались ли вначале добровольцы в станичные дела? Никогда. Мы, приходя в станицы, никогда не интересовались ее внутренними раздорами. Расправы, очевидцем которых я был, проводимые самими казаками над бывшими у власти при большевиках, были ужасны. Когда у меня окончательно возникла мысль, что казак по своей психологии обыкновенный мужик-собственник? Да в самом начале гражданской войны. Ему бы так: “Держитесь, да меня не трогайте. Заплатите за сено, за харчи и больше ничего”.

Простите, что я, кажется, уклонился от главного, а именно от оценки Вашего произведения.

Я прочел 3 книги “Тихого Дона” и одну книгу “Поднятой целины”. Читал запоем. Искренность и желание быть объективным чувствуется. Изображение станичной жизни, обихода, взаимоотношений столь рельефно, что читатель невольно переносится в станицу и как бы живет в ней. Страсть, любовные сценки изображены так рельефно и правдиво, что опять-таки видишь жизнь человеческую в том свете, в каком она явствует на самом деле. С моей личной точки зрения считаю, что та часть произведения, которую удалось мне прочесть, будет вкладом в художественную литературу и в то же время дает ценный исторический материал.

Психологический анализ также правдоподобен, и только необходимое участие в революции Штокманов и Валечек (очевидно, Валеток. — Н. К. ), якобы играющих роль реактива в клокочущем растворе революции, давшего положительные реакции и благотворно действующего на ее элементы, — позиция неискренняя. На мой взгляд — реактив, портящий весь процесс. Узнав Европу, ее отношение к народам, населяющим Советский Союз, я возненавидел их всей душой. Если бы колесо истории могло повернуться чуточку назад, а мои познания остались бы интересами, возможно, что не было бы и Вашего литературного труда, навевающего грусть и обиду. Мерзка русская буржуазия, прожигавшая денежки за границей и не заметившая местного зла. Когда прочту все, еще раз побеседую с Вами, если не сочтете эту беседу убогой и не покажется поперек времени. Я очень скромен.

Остаюсь с уважением .

P. S. Кстати, я бы весьма был рад получить от Вас ответ на свое письмишко. 15 лет отделяют меня от пространств родной земли, и все кажется, что это было лишь вчера. Еще чувствую себя сильным и бодрым для того, чтобы вновь вступить в активную борьбу, но уже не как ваш противник, а рука об руку, с врагами, стремящимися расчленить нашу общую землю.

Я не раскаиваюсь в своем прошлом, т. к. мои действия были совершены из любви к родине.

Полученная за границей жизненная школа настойчиво требует в минуту опасности для Вас идти с Вами на общих врагов. Моими единомышленниками являются все рядовые эмигранты-фронтовики.

(ед. хр. 704, лл. 106—109 об.)

31 июля 1935 г.

Уважаемый тов. Шолохов!

На днях я с огромным неослабевающим интересом прочитал ваше творчество, воплощенное в романе “Поднятая целина”, отливающем с неподражаемой правдивостью, а также красотой образов величайший и сложнейший период социалистического строительства — период сплошной коллективизации. Не ознакомившись со второй частью “Поднятой целины”, трудно дать правильный, с моей точки зрения, отзыв, но поскольку нет в обращении 2-й книги, то не откладывать же писание этого отзыва до выхода в свет 2-й книги.

Хочу дать несколько замечаний о некоторых героях романа.

Несмотря на чарующую социальную силу романа, мне кажется, в нем есть и “темные пятна” — суть следующие.

Герой романа рабочий Путиловского завода Давыдов (25-парттысячник, председатель колхоза им. Сталина) выведен недостаточно классово-бдительным, в бытовом отношении неустойчивым, легкомысленным, замаравшим себя близостью с такой потаскухой — пустой и вздорной бабой Лушкой Нагульновой, которая выгнана бывшим мужем не без морального влияния того же Давыдова. Если она окажется его (Давыдова) женой, если она также останется такой же деклассированной в общежитии, стремящейся подальше от какой бы то ни было общественно-полезной работы жить за счет трудов покровителя и кормильца мужа, то сильный образ коммуниста Давыдова сведется к нулю, что крайне нежелательно. Та же Лушка-потаскуха (женщина для всех) имела в качестве друга сердца сына кулака Тимофея Рваного. И, невзирая на все эти отрицательные качества, под влиянием половых страстей (“архиерейского положения”), только под влиянием этого Давыдов оказывается в плену у развратной Лушки, дискредитировавшей своим антисемейным поведением коммуниста, секретаря ячейки Нагульнова, своего первого мужа. Ведь об этом Давыдов говорил Нагульнову, то, на каком основании и для чего вы ее сделали (пока что) любовницей столь симпатичного героя, каким является Давыдов. Для выхода из “архиерейского положения” следовало подобрать иной исход. Подыскание равного друга, помощника-жены, уважаемой окружающими, являющейся либо ревностной и примерной женой семьянинской, не принимающей большой активной жизни в общественных делах, или даже и принимающей активное участие в общественной жизни. Это придало бы Давыдову много плюсов. Очень не нравятся слишком наивные слова Давыдова — зрелого мужчины, много испытавшего и перенесшего в своей жизни, что после первого сближения с такой нахальной отталкивающей бабой стал думать о фактическом оформлении своих связей с Лушкой.

Герой Разметнов выведен очень чудаковатым и с тем же бытовым пороком старого холостяка-неудачника, не могущего найти для себя жену, кроме вдовы белогвардейца вахмистера Марины; да и то 40-летняя, сама наспавшаяся в сожительницы к Андрею, его бросила, в силу чего потерял душевный покой человек, занимающий высокое общественное положение.

Почему у секретаря партийной ячейки Нагульнова и для какой цели жена выведена такой б...? Опять семейно-бытовая драма в семье коммуниста. Мне кажется, пора привыкнуть нашим уважаемым писателям и взять за правило смотреть на семью коммуниста не как на что-то постыдное, глупое, непостоянное и ненадежное, без детей, сожительство двух субъектов разных полов, с разными уровнями умственного развития, с разными общественными идеалами, а смотреть и отстаивать для читателя совместную жизнь коммуниста с женой, поучительно свободную от мелких, нарушающих покой дрязг и сцен, подъедающих устойчивость семейной жизни, мешающих работать и ведущих к неминуемому разводу. Такие картины дали бы благотворное влияние на умы нашего молодняка, а подчас и на людей солидного возраста, в семьях которых не все в порядке.

Почему я останавливаюсь на этой стороне вашей достойной восхищения книги, так это потому, что герой Молчун-полуидиот (характеристика Щукаря), обладающий только огромной силой, оказался более достойным любви белогвардейки Марины, чем коммунист Андрей Разметнов. Разметнова она стала ненавидеть за принадлежность к партии. Следовательно, с этой стороны у коммунистов получается ничем не заполненный разрыв (отсутствие симпатии), преобладание отчужденности, неприязни к коммунисту-холостяку со стороны девиц и женщин; волей-неволей Давыдов, Нагульнов и Разметнов в ущерб своему авторитету и самолюбию вынуждены иметь такую мразь, как Лушка, Марина, связь с женщинами, идущими против общественных интересов, которые близки коммунисту. В жизни это далеко не так. В этом я нахожу большой минус вашего романа.

Созинов И. М., рождения 1903 г., бывший комсомолец,

в настоящее время член ВКП(б), по образованию — юрист. Ленинград.

(ед. хр. 710, лл. 91—92 об.)

9 августа 1935 г.

Выражаться в печатном слове “Твою мать... Глядь, сукин сын, чем детей делают” — недопустимо. В старое время в печати таких выражений не встречалось. Теперь говорят: книги просвещают. Нет уж простите! От таких просвещении избави бог. Да и название книги не соответствует действительности; названа романом “поднятая целина”*. Ничего подобного в ней нет. Деревню целиною назвать нельзя. В течение 17 лет со дня революции деревню не один раз уже перевернули с боку на бок, и в ней теперь живого места не осталось, а не только целины. Было бы правильнее назвать эту книгу не романом, а повестью или былиной о том, как организовывались по СССР добровольные колхозы. Впрочем, надо спасибо сказать т. Шолохову за то, что он, не сознавая своей глупости, описал, как на Украине с помощью побоев организовали колхоз, и об этом, благодаря его книге, будет известно по всему СССР. В нашей местности не били, но в тюрьму сажали, и потом на выселку в отдаленные места. Благодаря этому тоже организовали колхоз. Но да будет ведомо, что эти добровольные колхозы подобны каменному дому, построенному на деревянном фундаменте.

Хотя это не относится до книги т. Шолохова, но два принципа скажу. Раньше попы нам за деньги обещали небесный рай, а при неплате им за требы денег — ад. А теперь партийцы с портфелем в деревне за уплату раньше срока налогов обещают социалистический земной рай, а при неуплате — тюрьма и высылка в другие края, как враги Сов. власти.

Колхозник Иван Петухов, Украина.

(ед. хр. 706, лл. 27—28)

14 августа 1935 г.

Прочитав книгу “Тихий Дон” Мих. Шолохова, прошу сообщить, где в настоящее время находится Мелехов Гр. П., Кошевой Мих., Астахова Аксинья, писатель тов. Шолохов Мих. И когда выйдет 4-я книга (если возможно). Отзыв о книге писать ни к чему (возможно, сами читали), и поэтому убедительно прошу вас сообщить вышеуказанные сведения (ответ прошу не задерживать).

С. Матвеевский, Северный край, Кич.-Городецкий район.

Работаю делопроизводителем РИК, год рождения 1919.

К сему .

(ед. хр. 699, л. 26)

3 октября 1935 г.

Дорогие товарищи!

Я читатель Ваших книг “Тихого Дона”, я с большим интересом читал первую и вторую книгу еще в тридцатом году, но до сего времени никак не мог достать третью книгу, и только в сентябре месяце с. г. я достал и прочел еще больше с глубоким интересом.

Почему мне так интересно их читать? — Потому что я сам уроженец бывшей Донской области, Хоперского округа, станицы Тишанской, хутора Соколова, казак, участвовал и испытал всю Гражданскую войну со стороны красных, и мне в книгах все так интересно, так понятно. Я помню то время и удивлен, как правильно все написано. Я с тов. Подтелковым вместе участвовал на Первом съезде прибывших частей с фронта в ст. Каменской, откуда товарищ Подтелков вместе с остальными товарищами выезжал на переговоры с Донским правительством. Я их провожал на станцию: Подтелкова, Кривошлыкова, Лагутина, Донецкова* и др. Но жаль мне, что мне не пришлось видеть Гришку, а может быть, не помню.

Описывая про Подтелкова и др., точно указано, например, как он говорил, какой у него характер, даже в нескольких местах упоминается его кожаная куртка, в какой он щеголевал, и широкие галифе. Волосы кудрявые, лишь одно не указано, что редкие передние зубы и маленькая щербинка. Но когда я читаю, что победа на стороне красных, я тогда еще более углубляюсь в чтение, но когда на стороне белых, в особенности террористических , я делаю перерыв.

Описан в книгах старый уклад жизни и психология казачества досконально правильно, я застал жизнь казачества, все старые обычаи.

Теперь вот что. Если Вы выпустите 4-ю книгу “Тихого Дона”, то прошу выслать, и есть ли 2-я книга “Поднятой целины”.

С тов. приветом И. М. Максимов, служащий, 40 лет. Сталинградский край, Нехаевский район, Районный Исполнительный комитет.

(ед. хр. 700, л. 34—34 об.)

Не так давно, просто случайно мне удалось в нашей школьной библиотеке книгу Михаила Шолохова “Тихий Дон”. Прочитав ее с большим захватывающим удовольствием, сообщаю Вам свой отзыв.

Роман “Тихий Дон” действительно большой художественный и самый настоящий, глубоко обдуманный и написанный именно потому, что он не преувеличивает и не скрывает того, что было в те времена на Донщине. Автор видно, четко и ясно, с высоким классом художества описывает природу, наречие, законы и обычаи донского казачества.

По-моему, с таким высоким мастерством описывать может только тот, кто сам был в этих местностях и возможно, что даже участвовал на фронте по завоеванию Дона. Мне хотелось знать, был ли там тов. Шолохов? По-моему, был, а если нет, то убедите и поправьте меня. Для того чтобы вам было яснее, я вас познакомлю более подробно, почему именно мне так понравилось описание М. Шолохова.

Я лично вырос на Дону и именно в той местности, где происходило то, что описывает автор. Я жил в хуторе Астаховом у одного богатого казака, пас скотину летом, а зимой за ней ухаживал. В 1920 году мне было 12 лет, помню, не раз гонял чужую скотину с чабанами и пастухами по всему Дону, по ярмаркам, в Каргинскую, Боковскую, знаю все эти места и степи особенно, потому что все лето был в степи. Знаю Топкую балку и буду ее помнить всю жизнь, потому что хозяин Пономарев чуть было не засек меня моим чабанским арапником за то, что я пустил своего стада бугая в чужое стадо и тот начал лазить по чужим коровам. Знаю Жирнов и Осиновские пруды и даже помню каждый кустик, а читая роман, я чувствовал себя якобы участником этого романа. Несмотря на то, что с 1927 года уехал в город на производство, забыть прошлое мне не пришлось. В 1927 году, когда мне сравнялось 17 лет, я стал кое в чем разбираться и решил ехать в город на завод, что и сделал, рассчитавшись с хозяином, 19 сентября уехал в город Макеевку (Донбасс), где и работал до 1933 года. Будучи рабочим шахты “Италия”, я не отставал от жизни, учился на вечерних курсах и повышал свою квалификацию забойщика, стал активным комсомольцем. Учтя это, меня горком комсомола послал учиться в Авиашколу на летчика, где я нахожусь и до сего времени, успехи хорошие.

Правда, вас моя биография не интересует, но для того, чтобы вы имели представление, от кого вы получаете отзыв о книге и кто ее расценивает, я немного об этом написал.

Дело в том, товарищи, я хотел просить вас сообщить мне, как можно выписать у вас данные книги, а то вот уже целую неделю я не могу достать IV книгу “Тихого Дона”, а достать даже необходимо.

Простите, что так плохо сформулировал свое письмо, но, к великому несчастью, я не философ, что знаю мыслью, то и выкладываю на бумаге. А когда кончу школу, тогда и научусь лучше складывать свои мысли.

А теперь до свидания.

К сему А. Лобко.

(ед. хр. 699, л. 59)

18 января 1936 г.

Москва, писателю Шолохову.

Здравствуй, дорогой советский писатель, товарищ Шолохов

Я хочу тебе передать благодарность за твои произведения. Обыкновенно приветствия и пожелания посылаются в юбилярные дни. Но, к великому сожалению, я не знаком с Вашей автобиографией. О чем кратенько вы, выбрав время, мне напишите. Знаю одно то, что вас зовут Михаил. И это знают многие. Я знаю, что критика всегда советует прежде чем изучать то или иное произведение, изучить автобиографию автора этого произведения. Это верно.

Тов. Шолохов, я прочитал все три книги “Тихого Дона”, а также первую книгу “Поднятой целины”. Очень понравились книжки. Я слышал про Вас одну вещь, как будто бы Вы где-то, каким-то образом, будучи на войне, достали материал “Тихого Дона” с помощью некоего офицера, и сами его только обработали. Но когда я прочитал книгу первую “Поднятой целины”, то всякая вера слухам о “Тихом Доне” исчезла. “Поднятая целина” очень сильная современная повесть, материал которой, кроме как из своего ума, позаимствовать негде. Согласно Ваших произведений я Вас, товарищ Шолохов, считаю наилучшим художником литературы. Может быть, Вы, читая это мое письмо, думаете, что, мол, кто ты такой, берешься оценять мои давно признанные хорошие произведения. То на это дано право каждому читателю любого произведения, ибо оно предназначается для его, т. е. читателя.

Пишу от искреннего пожелания. Больше всего мне, как и многим другим, нравится простота и прямота Вашего выражения. Я читал произведение (оно названо Роман) — “Огонь” французского писателя Анри Барбюса*, который мне показался очень скучным. То есть, обратно тому, что от Вашего оторваться трудно, а к “Огню” приступить читать трудно. И вряд ли об “Огне” кто чего знает. Я его тоже почти забыл, а героев романа всех забыл на третий день.

Но забыть из “Поднятой целины” Нагульнова, Давыдова, Разметнова, Островнова Якова Лукича, деда Щукаря, контрреволюционера Половцева, Лушку вряд ли удастся. Они все как живые восстают в памяти.

Насчет слабости в женщинах, т. Шолохов, недостаток, верно. Но очень хорошо (привлекательно читателям), что есть сценки вроде сцены Давыдова с Лушкой. Советую обратить на это внимание. Это подчеркиваю. Больше нужно таких эпизодов, и ты станешь еще более популярнее.

Я, Симаковский Александр Иванович, рождения 1912 года, служу с 1934 года в рядах РККА. Нахожусь в погранотряде войск НКВД, г. Бауманабад, п/я № 5, Средняя Азия.

Т. Шолохов, я надеюсь от тебя получить ответ. Жду.

(ед. хр. 702, лл. 35—36 об.)

15 февраля 1936 г.

У меня есть просьба такого содержания.

Контрреволюционное офицерство вместе с казаками расстреляли отряд красной гвардии Подтелкова.

Я полагаю, что из тех людей контрреволюционеры где-нибудь отсиживаются в разных щелях в Сов. Союзе.

Я прошу вас о ходатайстве перед ЦИКом о розыске их и предании перед нар. массами, судить самой строгостью — “расстрелять”. Судить и расстрелять там же, где был расстрелян отряд героя Подтелкова. А также и просмотреть действия Григория Мелехова по отношению к Подтелкову.

Ответ прошу дать через газету “Правда”.

Суханов Ф. А., 1911 г. рождения, член ВЛКСМ, командир отделения.

УССР, Ямпольский погранотряд.

(ед. хр. 705, л. 90)

26 августа 1936 г.

М. Шолохов. “Тихий Дон”. Книга первая. Гослитиздат, 1935

(отв. редактор Лукин*)

Особенно мне не понравилась и возмутила меня третья часть этой книги.

Откройте стр. 232. В начале 1-й главы читатель узнает, что события происходят в 1914 году (дата империалистической войны). На стр. 237 той же 1-й главы дается Шолоховым пейзаж летний с дикими раскатами грома и палящей молнией.

Дальше: “По ночам на колокольне ревел сыч. Зыбкие и страшные висели над хутором крики, а сыч с колокольни перелетал на кладбище, ископыченное телятами, стонал над бурыми затравевшими могилами.

— Худому быть, — пророчили старики, заслышав с кладбища сычиные выголоски.

— Война пристегнет.

— Перед турецкой кампанией накликал так вот.

— Может, опять холера?

— Добра не жди, с церкви к мервецам слетает.

— Ох, милостивец, Миколай Угодник...”

Дальше: “Шумилин Мартин, брат безрукого Алексея, две ночи караулил проклятую птицу под кладбищенской оградой ”

И в конце концов по Шолохову получается, что сыч накликал беду.

1) Тут же после стона и рева сыча арестовали Штокмана,

и 2) на стр. 275—278 читатель узнает о войне.

“Напророчили” шолоховские старики и Шумилин Мартын. Художественные средства, которыми пользуется Шолохов (пейзаж с молниями, таинственный сыч, диалог между мужем и женой Шумилиными), все это помогает закреплению предрассудка у известной группы читателей.

И главное, автор не вмешивается в эту нелепость, не борется с приметами (предрассудками), а плетется за ними, следовательно, укрепляет, насаждает их.

Апеллировать, предположим, к сознанию читателя? Нет. На это надеяться нельзя. К великому сожалению, еще можно встретить много и таких читателей “Тихого Дона”, которые верят в приметы простонародья, хотя и идущие от темноты и невежества, но слишком впитавшиеся в сознание.

Приведенный мною пример с насаждением примет (предрассудков) у Шолохова не единичный.

В той же 3-й части (откройте стр. 379—380) в гл. XXII у Аксиньи умирает дочка от скарлатины.

“В первый же день, как только болезнь свалила девочку с ног, Аксинье вспомнилась горькая натальина фраза: “Отольются тебе мои слезы”, и она решила, что это ее бог наказывает за то, что она глумилась над Натальей.

“Господи, прости!.. Не отнимай! Пожалей, господи, смилуйся!””

Девочка умирает. Умирает очень трогательно. Получается, по Шолохову, что действительно наказал бог или какая-нибудь другая сила.

Надо сказать, что автор первого тома “Тихого Дона” вообще фактографирует. И, по моему мнению, читатель воспринимает все это так, насколько развито его сознание к моменту чтения этой книги. Но если бы Шолохов развенчивал предрассудки и бытовую необузданность деревни, тогда бы его можно было назвать “инженером человеческих душ”, он бы действительно поднимал читателя на новую высшую ступень сознания.

В этой же 3-й части первого тома в еще один факт невежества не вмешивается автор.

Откройте стр. 368.

“— Дай гляну, как тебя примолвили.

Чубатый силком нагнул голову Григория, хмыкнул носом.

Кошевой концом шашки достал со сруба хлопчатый ком паутины, подал. Острием этой же шашки Чубатый вырыл комочек земли и, смешав его с паутиной и порохом, долго жевал. Густой тянкой массой он плотно замазал кровоточащую рану на голове Григория, улыбнулся.

— Через трое суток сымет, как рукой...”

О результатах невежественного лечения ничего не говорится. Григорий снова, как ни в чем не бывало, участвует в военных действиях и получает новое ранение, но уже в глаз. Его отправляют в глазную больницу в Москву. В больнице глаз ему вылечили.

“Его выписали и направили в госпиталь на Тверской, так как залеченная рана на голове неожиданно открылась и появилось легкое нагноение” (389 стр.).

Вот здесь бы и осудить невежественное, почти знахарское лечение. Но, оказывается, открывшаяся рана на голове у Григория Шолохову просто понадобилась для встречи с императорской “фамилией” в госпитале.

Сделано плохо. И есть основания, что будет калечить некоторых читателей, т. к. вся эта “чертовщина” заключена в конце книги.

Шолохов очень популярен, в особенности, “Поднятой целиной”. Его читают малограмотные. И после “Поднятой целины” первая книга “Тихого Дона” (третья часть) может воспитать в малограмотном или не особенно сознательном читателе скверные качества — веру в предрассудки (в приметы).

Профессия: преподавательница русского языка (стаж — 1 год). Возраст— 32 г. Т. к. я хочу знать, права ли я в своих выводах, то прошу ответить мне по адресу: Восточная Сибирь, г. Иркутск, Дворец труда, А. Н. Щировской.

(ед. хр. 705, лл. 133—141)

26 августа 1936 г.

В 1935 г. я прочел 2 книги (1 и 2) “Тихий Дон” Шолохова, в том же году видел кинокартину “Тихий Дон”. И вот сейчас 1936 г., июль 4—5-го, я прочел третью книгу “Тихий Дон”. Читая 3-ю книгу, я великолепно вспоминаю прочитанные ранее 2 книги, задыхаюсь от волнения при моментах чтения от кровожадного Григория Мелехова. Книги очень хорошие. Ведь я же рожден на Донце в ст. Недвиговской, все мои родные дяди Сердюковы погибли в борьбе за Сов. власть с бандами Деникина и Колчаком. Один командовал красным десантом, был зверски изрублен казаками и другого изрубили дроздовцы. Я с большим нетерпением дочитывал конец 3-й книги, надеясь, что этого злодея, не имевшего никакой жалости к красным бойцам, в конце концов уничтожат, но, нет, он остается, Мелехов, с казаками. Но что же дальше? Чем же кончится это кровопролитие за осуществление Советской власти на Дону?

Автор этих книг так прекрасно просто пишет, что все понимаешь и догадываешься. Читая, представляешь, что вот попасть в те места, где были бои, можно много узнать, увидеть, руководствуясь книгой. Я прочел не менее 500 романов и множество повестей и рассказов, но таких родных мне книг не находил.

Я прошу вас за любую стоимость выслать мне 4-ю книгу по адресу: Азово-Черноморский край, Удобненский район, ст. Исправная. Ковбасюк С. А.

Я буду очень рад, если вышлете.

(ед. хр. 705, лл. 144—145)

16 сентября 1936 г.

Читатель “Тихого Дона”, участник одного из отрядов. Где тов. Шолохов описывает его во 2-й книге, стр. 336, 342 и 371, говорится, что численность отряда — 800 человек, выгрузились в Шепетовке, грабили, изнасиловали, одна треть китайцы; сделали налет восставшие казаки, и за час все было кончено — примерно тов. Шолохов дает понять*. Но не верно. Тираспольский отряд, в котором состоял и я, действительно все время отступал с Украины и выгрузился в городе Луганске, и тов. Шолохов выпустил из виду, что с этим отрядом вместе были и старые полки, шедшие из Румынии: 74 Ставропольский, 5 и 6 Заамурские конные полки, численностью все около 2 тысяч человек. Единственная цель была пробиться в Воронеж — вел этот отряд, если не ошибаюсь, какой-то Венидиктов, где отряд бросил. Старые фронтовики воевать уже не хотели. Грабить никто не грабил и не насиловал. Это не верно. Это пропаганда контрреволюции действительно была такая — мол, красногвардейцы идут, грабят, насилуют — это не верно. У нас говорилось, чтобы как можно лучше обращаться с жителями. Единственный случай был, не доезжая хутора Мешкова, был хуторок, где из наших частей сорвали погоны казаку-уряднику, хуторянину. Вот это только тов. Шолохов говорит — разложившийся отряд, якобы под влиянием уголовных элементов, совсем не так было, я же говорил. Фронтовики указанных полков, когда отступали от гайдамаков и немцев на Украине, считали, что все же имеют дело с немцем, а здесь не захотели воевать, а меньшая часть партизан ничего не могла сделать, как говорит тов. Шолохов. Перед утром сделали налет под командованием какого-то полковника на хутор, около хутора Мешкова и узяли 1 орудие, а в хуторе Мешкове стояла 1 батарея из 4 орудий. Ночью обезоружили. Когда мы входили в хутор Мешков после узятия у нас орудия, то по нас били уже нашими орудиями, и мы без выстрела пришли в хут. Мешков, было замешательство — это наши бьют. Приезжает какой-то делегат-офицер и говорит, что сдайте оружие, а потом пойдете туда, куда вы идете, и сдали оружие. Одни только конные Заамурские части окопались, в общем пробивались, но результата не знаю. А если б замешательства не было, организованно, с боем прошли бы. Сдали оружие, и действительно, “господа казаки” “трофей набрали”, “ободрали”. В одних кальсонах остались, согнали на площадь под хутором Мешковым и начали стрелять в толпу из пулемета и рубить шашками, но благодаря, что посъехались казаки-фронтовики и отогнали стариков и молодежь. И после, как раз на пасху, отправляли под усиленным конвоем на ст. Чертков и сдавали немцам, а часть не догоняли, особенно китайцев одну партию — вот самое место, где мальчик пастух говорит Григорию: порубали целиком по дороге. В той партии был и я. Из каждого хутора выходили старики, врывались в толпу и били, издевались, оставляя за собой мертвых. То почему-то тов. Шолохов умалчивает. И оставшиеся в живых через этап немцев, которым на ст. Чертково трое суток не давали есть и на 4-е сутки дали по 2 селедки, а воды не давали, несмотря на то, что жители несли и пасху, яйца и т. д. нам, но они пожирали сами. Мы попали в Новочеркасск в закрытых вагонах в тюрьму, и из тюрьмы фронтовиков указанных полков выпустили, а партизан каждый день по 20—30 человек расстреливали, пока было волнение жителей г. Новочеркасска, что расстреливают, не закапывают и свиньи заносят домой то голову человека, то руку или ногу. И после оставшихся нас осудили на принудительные работы в шахты Парамонова в Александрогрушевск. Вот все то, что я хотел сказать относительно односторонней оценки тов. Шолохова, как будто шли и грабили и насиловали. Врет тов. Шолохов, грубо так выражаясь, или ты просто получил такие сведения. Не хочу особенно обвинять и Шолохова.

Оценки книг “Тихого Дона” ничего, за исключением вот самого, где можно привести грубую поговорку: говорит девушка постарше себя — хорошо вы, дядя, е-та, тильки торопытися. Хорошо, тов. Шолохов, пишешь, только оцениваешь односторонне. Почему тов. Шолохов не сказал, где этот отряд делся.

Если б люди этого отряда знали, что их участь будет такая, то они б шли и резали б, за собой голое место оставляли. Я, сидя в тюрьме в Новочеркасске, кричал в окна офицерам, казакам: останемся живы, лампасы будем вырезать, топором вырубовать гадам проклятым. И то, что я говорил, сбылось. Я им пощады не давал.

Служащий Рябушенко Митрофан Дмитриевич,

Азово-Черноморский край, Кубанская область, Абинский район, станица Холмская.

В Центрархиве числится 1-я сотня Ставропольского отряда. Но в Бюро учета погибших на фронтах сведений нет. Наверно о расстрелянных этого отряда часто вспоминается, что отцы-матери считают их не то живых, не то мертвых.

Книги “Тихого Дона” — не нашел бы я этой односторонней оценки, как будто донцы правильно сделали, что расстреляли, осудили, потому что те изнасиловали, грабили, а это приказ, — считал бы хорошие.

(ед. хр. 705, лл. 92—94 об.)

Многоуважаемые граждане

Отвечаю на Ваше предложение выразить мое мнение о книге “Тихий Дон” Михаила Шолохова.

Прочел с захватывающим интересом. Это художественная реальная эпопея — равная сочинению Толстого “Война и мир”. Это неоценимый исторический документ для будущих поколений. Это сама правда.

Английский перевод читается с захватом американцами*. О колонии эмигрантов, знающих русский язык, нечего говорить — книга врасхват.

Я польский врач из Варшавы, 66 лет, командированный Польской врачебной палатой для научных изысканий. Участвовал в русско-японской войне и мировой как врач Русской армии.

С товарищеским приветом доктор Эдвард Гликман, Нью-Йорк.

(ед. хр. 702, л. 21—21 об.)

“Тихий Дон” М. Шолохова (отзыв читателя)

Последнюю книгу “Тихого Дона” я прочел уже довольно давно, но “отзыв” выбрал время написать только сейчас. У меня нет под рукой “Тихого Дона”, пишу по памяти, не под влиянием свежего впечатления.

Я не критик, я только читатель и притом анонимный. Поэтому буду писать с полнейшей откровенностью.

“Тихий Дон” прежде всего — высокохудожественное произведение. Там все герои не только имена и формулы, это — живые люди, почти портреты, я вижу их сейчас, как живых. Автор всегда видит их, никогда не забывает их отличительных черт, поэтому их видит и читатель. Заставить видеть своих героев могут только немногие художники. Я припоминаю только Толстого и Достоевского. Уже у Тургенева фигуры туманны — и Григорий, Петро, Пантелей Прокофьевич, и Мишка Кошевой, Астаховы, Христоня, Алеша Шамиль, старый пан, и все другие — все это живые люди, они не выдуманы, они были в действительности, должны были быть — автор написал их портреты — когда читаешь, ну, например, “Цемент” Гладкова*, — иногда думаешь: “А ведь здесь автор врет, он меня уверяет, а я не верю”. Но Шолохову веришь. Вот он описывает уженье сазанов в Дону, свист тугой лесы, режущей воду, струйку воды, бегущую за ней (Григорий вываживает сазана), — и я думаю: “Да, да, так именно и бывает”, или пирушку казаков, или свадьбу Григория, переправу через Дон на пароме, блестящие шары от кровати на уздечке коня Кошевого — и я верю автору, что все именно так. Какой-нибудь мелочью автор убеждает (больше, чем длинными описаниями), что он пишет о хорошо ему известном, о том, что он испытал и видел сам. Да, самые незначительные мелочи — все они замечаются не одним, так другим читателем — ничего не пропадет. Все читатели, вместе взятые, понимают, видят и чувствуют автора куда больше любого критика или даже всех критиков вместе взятых. И вот, поверив Шолохову, когда он описывает то, что я знаю, я уже верю ему и тогда, когда он говорит о том, что я не видел (германский фронт, война и др.). Я живу вместе с его героями, волнуюсь их радостями и горем, хотя все как будто просто, никаких особо сложных, утонченных психологических переживаний и положений вроде нет, герои его ходят по земле, и у них крепкие нервы.

Говорят, Шолохов идеализирует казачество. Думаю, что это неверно. Художник или любит, или ненавидит своих героев. Равнодушный писатель — не художник. Шолохов, конечно, не может ненавидеть казачество — он плоть от плоти его. Но это не значит, что он идеализирует его. Григорий груб (“Если сучка не захочет, то и кобель не вскочит”, — говорит он Аксинье). Пантелей Прокофьевич хозяйственно и бессердечно грабит семью казака, ушедшего с красными. Такие они и есть донские казаки. Есть у него и казаки-звери — одного из них (забыл фамилию, кажется, на букву “Ч”**, лысый, на германском фронте) даже лошади боятся (тоже черта!). Автор не идеализирует, а развенчивает “героя” Крючкова и т. д.

Григорий в гражданскую войну, Григорий-повстанец уже не тот, что в империалистическую войну, теперь он фигура исторически обреченная. Он сам в глубине души не верит в правоту своего дела. Его удаль и риск — это риск отчаянного и отчаявшегося игрока. Он испытал и женскую любовь, и военную славу, в будущем ничего нет, ничего не видно, а потому и ничего не жаль.

Слог Шолохова краток, прост, выразителен. Это не изысканная стилизованность византийской вязи слога Пильняка. Это образный и сочный народный — нет, не народный, а именно донской язык, язык донских казаков. Шолохова понимают все грамотные люди. У него огромный круг читателей.

После окончания “Тихого Дона” и “Поднятой целины” хорошо бы ему написать этакую эпопею “Стенька Разин” (тираж 100 000).

Н. Галковский, г. Моздок, хлопковый техникум,

преподаватель хлопководства и ботаники, агроном, 37 лет.

Анонимный читатель нечаянно подписался, ну да все равно.

(ед. хр. 699, лл. 72—73 об.)

Уважаемый т. Шолохов

Перечитавши несколько раз Ваше произведение “Тихий Дон”, перед моими глазами воскресла героическая эпопея борьбы с повстанцами. Вы добились колоссальных результатов, соединив великое художество с правдоподобностью. Читая третий раз “Тихий Дон”, я невольно уношусь в далекое прошлое, я еще раз начинаю переживать свою молодость, отданную на борьбу с контрреволюцией. Перед глазами обратно проходят картины бойцов, картины жестокого террора казаков. В руках невольно ощущаешь клинок, невольно рука делает взмахи — но все это далекое прошлое. Для полноценности Вашего произведения хотелось бы видеть в нем страницу, отведенную воспоминаниям отряда школы ВЦИКа. А этот отряд (он назывался отрядом школы I Московских командных курсов) записал в историю гражданской борьбы не одну славную страницу. Пройденный путь от Черткова до казацкой станицы увенчал славою участников этого отряда. Недаром наши курсанты в своих фронтовых песнях воспевали этот путь: “Из Черткова в Сетраково на простор Донских степей выезжает батареец первых курсов Москвичей”, и в этой песне звонкой трелью разливается голос нашей славной курсантки Риммы Золкиной, единственной девушки-еврейки, ставшей первым красным командиром-женщиною славной Красной Армии. Я вижу нашего любимца-самородка поэта Володьку Гарпуа . Я вижу высокого, как украинский тополь, т. Зарзара, погибшего смертью славных сынов отечества во время аварии аэроплана в 1932 году. Перед глазами проходят незаметные герои, начальник отряда Маслов, командир батареи Рыбин и много-много других.

Есть чем вспомянуть погибших сынов родины, отдавших жизнь за партию Ленина — Сталина, за рабочий класс. Я думаю, что участники этого отряда, оставшиеся в живых, с большой радостью встретят это добавление в Вашем произведении и охотно помогут Вам в сборе материалов. У меня сохранились отдельные эпизоды борьбы нашего отряда , сохранились отдельные стихотворения нашего волонтера, которые могу передать в Ваше распоряжение. Я уверен в том, что Вы сумеете внести добавление в следующие издания, чем сделаете Ваше произведение нашей настольной книгой, нашей второй молодостью, памятником нашему славному отряду первых курсантов Москвичей.

Гончаров Всеволод Петрович, участник подавления казацкого восстания, бывший курсант I Московских курсов артиллерийских командиров, директор средней школы. УССР, ст. Козелыцина, село Бреусовка*.

(ед. хр. 702, лл. 140—141 об.)

13 марта 1937 г.

Я — ученик 3-го класса. Я прочел сочиненную вами книгу “Тихий Дон”. Книга “Тихий Дон” мне очень понравилась. Я обязуюсь так же бороться за Советскую власть, как боролся Григорий за царя.

Мне 14 лет.

Буров Миша. Западно-Сибирский край, Горношорский район, село Кузедеево.

(ед. хр. 702, л. 72)

22 марта 1937 г.

Я прочитал 2 книги “Тихого Дона” М. Шолохова. Я не обладаю красноречием, но вынужден написать свои чувства. Нравится в романах простота языка автора и хорошее описание героев (Гр. Мелехов и др.).

Я не понимаю, почему герой романа Мелехов не был с этими большевиками, которых расстреляли?

Да, нельзя повернуть колесо истории. Но сколько был неграмотен, неразвит, забит религией и эксплуатацией народ. Действительно, трудно было бороться с самодержавием в годы революции. Только советская власть дала образование, культуру и радостную счастливую жизнь.

Не могу найти 3-й и 4-й книги. Очень хочется прочитать.

Кобзев Алексей В. Мой возраст 19 лет, колхозник.

Куйбышевская область, Алексеевский район, с. Алексеевка.

(ед. хр. 702, л. 74)

12 июля 1937 г.

Прочитав третью книгу Мих. Шолохова “Тихий Дон”, решил дать свой отзыв о ней, ибо недостатков, на мой взгляд, в ней слишком много, чтобы о них умалкивать.

Как известно, первые две книги этого романа привлекли к себе большое внимание нашей общественности, публика с большим удовлетворением “глотала” их. Появившаяся 3-я книга также с жадностью пошла по рукам нашего читателя.

Оно и понятно: роман Шолохова написан простым, всему народу понятным языком, сохранив высокое художественное оформление. Жизнь в романе обрисована такая, как она на самом деле и есть — с ее сложными зигзагами и одновременно простыми обыденными фактами, со сложной структурой человеческого “Я” и самой разнообразной обстановкой. Поэтому, когда читаешь роман, — не видишь перед собой лежащей книги, а видишь жизнь, обстановку, факты, людей и т. д. Этими же художественными качествами отличается и 3-я книга романа “Тихий Дон”.

Но в сути книги есть много недостатков. Ведь каждая книга должна обладать чем-то ценным, чему можно было бы поучиться. Не пишем же мы книги только потому, чтобы писать, а пишем для того, чтобы учить других жизни, работе, классовой борьбе.

Казалось бы, в такой книге, ценной по задуманности (Гражданская война), как “Тихий Дон”, только бы учиться, в особенности нам, молодняку, не принимавшим непосредственного участия в борьбе за революцию.

А между тем, учиться в 3-й книге романа “Тихий Дон” нечему, как ни жаль!

Ибо вся книга обрисовывает Гражданскую войну в контрреволюционном лагере. Книга как бы фактографировала события на Дону в 1918—1919 гг. со стороны противника, поэтому на фоне ее остались лишь дела и люди контрреволюционного лагеря и лишь изредка в книге покажется голова подлинного революционера, да и то зачастую не такая, как нам нужна, чтобы учиться.

В самом деле: центральная фигура романа — Григорий Мелехов — сын кулака, бывший офицер, заядлый контрреволюционер. Да и всё казачество, обрисованное Шолоховым, — контрреволюционное, восставшее против Советской власти.

Значит, одной из основных ошибок книги та, что в ней показано, как боролись с Советской властью , а не как боролись за Советскую власть. А это не одно и то же. Учиться, как бороться с Советской властью, мы не хотим. Мне могут возразить: “Для того, чтобы бить врага, надо знать его силу, тактику. В этом, мол, ценность книги”. Но ведь тактика и силы врага — меняющиеся понятия — сегодня одно, а завтра — совсем другое, но вот классовая линия пролетариата, которой можно было бы поучиться у Шолохова на примере Гражданской войны  на Дону, — это не изменчиво. Научить нас бить и как бить врага — это было бы, пожалуй, ценнее.

Вторым недостатком книги я считаю тот, что в ней не показана классовая борьба среди самого казачества.

Следующим недостатком книги я считаю тот, что в ней не показана героическая борьба Красной Армии, а показано лишь “доблестное геройство” казаков-контрреволюционеров. Почему у Шолохова получается, что везде в бою остаются победителями казаки: казаки перехитряют красноармейцев, казаки ловчее их, отважнее, умнее, мужественнее борются. Ни одного эпизода геройства Красной Армии и ее руководителей. Григорий Мелехов все время умно, умело борется, показан как хороший стратег и тактик, а вот командиры Красной Армии — все глупенькие, маленькие люди. Мне кажется, что очень не мешало бы насытить книгу эпизодами героической борьбы Красной Армии с контрреволюционным казачеством.

В книге также не показан ни один действительно твердый, настоящий коммунист-большевик.

Не нравится мне и фигура Григория Мелехова. Эта фигура у Шолохова вышла почему-то шатающейся. То он зол, как собака, на большевиков, то вдруг появляется чувство жалости к ним. Так, после того, как он изрубил пять красных матросов, он выкрикивает с плачем: “Кого ж рубил...”, сожалея о проделанном. Получается, будто бы невольная стихия вовлекла его в борьбу с Красной Армией. А между тем — он ярый кулак, контрреволюционер, старый офицер, и фигура эта должна вызывать чувство гнева и отвращения. А то иногда сожалеешь о нем: вот, бедный, режет красных, как будто его кто заставляет.

Беспрерывные победы казачества над Красной армией вызывают в книге дикую ярость, и хочется крикнуть: “Черт возьми: Когда же победят наши?!!”

М. Ф. Войтенко, рождения 1911, врач,

окончил в 1934 г. Одесский медицинский институт.

AM CCP, Дубоссарский район, с. Ново-Комиссаровка.

(ед. хр. 702, л. 10)

Сообщаю вам на ваш запрос по поводу книги “Поднятая целина”.

Я считаю, что книга “Поднятая целина” в основном по своему содержанию правильно указывает ход коллективизации в 1930 году. Но в данной книге необходимо указать на некоторые недостатки книги, а именно:

1) Откуда известно Автору, что говорил Хопров в ночь его убийства своей жене после собрания кулаков, на котором он отказался от группы Половцева и ушел с собранья, и в ту же ночь был убит и т. д.

2) На стр. 286, глава 34-я до окончания стиха вписан “курган”, на котором сидит ястреб и т. д. К данному произведению не выносит никакой критики.

3) Считаю, что завхоза Островнова Я. Л. и Фролова Тимофея Рваного нужно было бы разоблачить в данной книге, а не давать дальше действовать по имеющимся данным.

Вот эти данные дают читателю думать, что в книге мало действительности. Кроме того, поступок Давыдова с женой Нагульнова неэтично описан и мало соответствует действительности, так как он сам ему советовал разойтись с ней.

С приветом .

(ед. хр. 710, лл. 132—133 об.)

14 августа 1938 г.

К IV-й книге “Тихий Дон”. 7 часть.

Уважаемый т. М. Шолохов!

О тематике романа говорить не приходится, она прекрасна, и по рассказам товарищей, свидетелей этих времен, описание всех событий дано правильно. Герои книги убедительны, но я лично о некоторых героях думаю так.

Мне кажется, что Дарью Вы убили напрасно, могла еще дойти до наших дней. При хорошей работе над ней из нее вышла бы неплохая работница для нашего времени, она довольно энергична.

Аксинью, думаю, что нужно оставить спокойно умереть от тифа, из нее ничего не выйдет, она слишком развращена, любя Мелехова, она не прочь любить и других. В ней нет никакого духа коллективизма, она сугубо индивидуальна как в своих побуждениях, так и в действиях своих. Дальше своей личной жизни она ничего не видит, и даже на фронт идет не для борьбы, а только опять-таки “любя” Мелехова. Такой тип героя, думаю, что до нашего времени доводить не стоит.

Мелехов — я не могу понять, верит ли он в то дело, за что он борется, мне кажется, что нет, он профессионал-рубака, он любит бой вне зависимости от того, за кого бороться. С большой легкостью перешел он от красных к белым и очень легко, небрежно бросает, “что охоты нету” — на вопрос Прохора, не перейти ли к зеленым и им.

Если Вы убьете Мелехова, ведь не сможете продолжить романа, а оставить его, ведь он в лучшем случае может быть в наше время только недовольным обывателем. Мелехов — тип шатающийся. Честность, правда, относительная у него есть (обрез и пулемет у отца, взгляды на мародерство), кого Вы сможете из него сделать. Председателем с/с он не выйдет, рядовым крестьянином его не сможете вывести, по-моему, это будет не реально, и даже, если и сделаете, из него выйдет крестьянин типа Якова Лукича из “Поднятой целины”. Он не плохой, а даже хороший вояка — но командиром нашей армии быть, конечно, не может.

Кем же он может быть, не оставите же его на перепутье?

Дуняшу, конечно, по моему мнению, надо довести до наших дней, в ней уже чувствуется зародыш девушки наших времен.

Т. Шолохов, убедительно прошу Вас ответить мне на 3 вопроса.

Кто сильнее, Аксинья или Наташа? Зачем Вы убили Наташу, ведь она могла бросить Мелехова, а результат был бы один и тот же, а из Наташи можно было сделать нужного человека.

Любил ли Мелехов Наташу как мать своих детей или как жену, а если любил как жену, чем объяснить его страдания, неужели только угрызениями совести, ибо как мать детей он не мог не жалеть, дети не были оставлены на произвол судьбы.

Ув. т. Шолохов, извините, но еще раз прошу Вас ответить мне на эти вопросы*. Среди группы товарищей у нас по этому вопросу разгорелся большой спор.

Вартанова Елена Эдуардовна, чл. ВЛКСМ, экономист,

одновременно студентка. Москва.

(ед. хр. 703, лл. 62—63 об.)

15 сентября 1938 г.

Товарищи

Сейчас прочла книгу “Тихий Дон” — 7 часть. Под свежим впечатлением сообщаю свое мнение о прочитанной книге. Книга “Тихий Дон” произвела на меня сильное впечатление. Во-первых, это замечательное произведение, которое заставило меня проливать слезы. В начале этой книги есть такие сильные места, что от волнения и слез нельзя было читать. Например: смерть Натальи. Какую грустную и правдивую картину нарисовал нам т. Шолохов! Сколько здесь прекрасного и волнующего, правдивого и скорбного, что женщина не может не плакать. Если бы т. Шолохов собрал все слезы, то он понял бы, какой художественной силы он достиг в этом месте. Я спрашивала у других женщин, которые читали роман, и они признавали, что плакали. Да, тов. Шолохов большой художник! Второй запоминающийся эпизод: смерть отца Григория — Пантелея Прокофьевича. Я работала в госпиталях в империалистическую и гражданскую войну и

Прошлое встало передо мной... Да, тифозные действительно были покрыты вшами, особенно лица.

О, как верно!

Я — участница двух войн — империалистической и гражданской... И вот эти военные эпизоды (напр., с Прохором, который заразился венерической болезнью из-за того, чтобы избежать войны), как это правдиво, это сама жизнь, а не выдумка.

Мне 41 год, в молодые годы я была свидетелем тяжелых переживаний солдат, которые не хотели войны. Они способны были стать сумасшедшими, венериками (даже сифилитиками!), лишались рук и ног — лишь бы не идти на войну. Напр., мне вспомнился один латыш, который сделал себе вливание керосина в область ноги и лишился обеих ног до живота!

Сцена эвакуации белогвардейцев — безупречна.

А отъезд отца Мелехова!

Во-вторых. Язык персонажей романа безупречен. Я далеко живу от станицы Вешенской, разговорного языка казаков не слышала, но, когда я читаю, они встают передо мной как живые, потому что у каждого из персонажей свой особый язык. Напр., язык Григория, попавшего в офицеры, или его отца, или Прохора! Ах, этот Прохор! Он просто замечателен (сцена с мылом!).

Есть у писателя грубые сцены, грубые слова, описание жизненной грязи, грязных и пошлых страстей, но не смакует он их, как Панферов, у которого слюни текут, а Шолохов так описывает, что через эту грязь видна кристальная чистота поэтов, невольно заражаешься его взглядами, его переживаниями и чувствуешь, что книга, написанная этим замечательным художником, нужна, необходима, она имеет большое воспитательное значение для юношества, для подрастающего поколения. Участники империалистической и гражданской войны, пережившие сами много незабываемых моментов, очень требовательны к таким сценам, описаниям, картинам, и маленькая фальшь сразу отталкивает, сразу чувствуешь выдумку, натянутость, пустоту, какие-то потуги... и не хочется ничего читать такого...

Совсем не то у Шолохова!

Я читаю вдумчиво, иные сцены перечитываю по два раза и... придраться не к чему!

И странно мне: тов. Шолохов молод, участником войн не был, а как правдиво у него описано! Каким нужно обладать талантом, чтобы написать такую книгу!

Это только цветочки, а ягодки будут впереди!

Шолохов — новая восходящая звезда. Он пришел на смену М. Горькому. Я считаю его самым лучшим писателем нашей великой эпохи.

Для развития таланта у писателя есть все возможности. Пусть же он творит произведения, достойные нашей социалистической Родины! Какой богатый материал у него, где все творят одно великое дело — строят страну социализма! Раньше писатели искали героев, но их не было, надо было выдумывать. А теперь? Куда ни посмотри, везде герои: от шахтера до тов. Сталина. Какая эпоха! Какие люди!

Как жаль, что я живу в глухом уголке и не видела опер “Поднятая целина” и “Тихий Дон”*! Как бы хотелось пожить в Москве хоть недельку и походить по театрам! Но скорей новый герой перелетит через Южный полюс, чем я вырвусь отсюда.

Да, это так. Спасибо тов. Шолохову за прекрасную книгу, заставившую меня плакать и восторгаться. Еще раз его благодарю и жму заочно его талантливую руку.

Людмила Николаевна Певецкая, беспартийная, в прошлом — сестра милосердия. Курская область.

Пошлите мое письмо из далекого захолустного села Курской области тов. Шолохову**, пусть он услышит мой восторженный отзыв и горячий привет, пусть знает, что его как писателя любят и читают с наслаждением.

(ед. хр. 703, лл. 69—72 об.)

Content

Наш Современник Журнал Журнал Наш Современник №5 (2004)

Владимир Крупин • Выбранные места из дневников 70-х годов (окончание) (Наш современник N5 2004)

От мифов к реальности (Наш современник N5 2004)

"...Является главным маяком" (Наш современник N5 2004)

Семен Борзунов • Бросок: Берлин — Прага (Наш современник N5 2004)

Михаил Делягин • Пенсионная реформа: забудьте о пенсии (Наш современник N5 2004)

Ирина Василенко • Человек в информационном обществе (Наш современник N5 2004)

Сергей Куняев • И Свет и тьма (к 80-летию писателя Виктора Астафьева) (Наш современник N5 2004)

Наталья Корниенко • "...Душою плачешь и смеешься от души" (Наш современник N5 2004)