Игорь Свинаренко

Беседы с великими

Петр Авен

Писатель, охотник и все еще банкир

Коротко о главном (но до кризиса)

– Петр, в отличие от некоторых других солидных людей, которые в связи с некоторым изменением обстановки распродали все свои активы в России и переселились в Лондон, ты, как это ни странно, живешь здесь. – Нет, это не странно. То, что человек живет и работает там, где родился, – это как раз не странно. Это менее странно, чем эмиграция. Ты не находишь? – Не нахожу – как человек, уехавший с Украины и живущий в эмиграции уже 30 лет. Но речь не обо мне. Когда так уезжают миллиардеры, то невольно думаешь: эти ребята быстро соображают, судя по их достижениям. Может, и сейчас они быстрей других просчитали наперед, потому и отвалили? Просчитать будущее… А ты бы смог жить в эмиграции?

– Я бы не драматизировал тему эмиграции. Я вообще уже жил за границей: в Австрии. Должен сказать, у меня были туманные планы насчет возвращения. Мы с женой (детей тогда еще не было) были вполне готовы там остаться. Чем плоха карьера академического ученого? Я выступал с лекциями в университетах Европы и Соединенных Штатов. В принципе я не умер бы в эмиграции.

– Но ты тогда вернулся в Россию, тебя в правительство позвали. А сейчас вот для тебя лично – какой набор условий должен сложиться, чтоб ты эмигрировал?

– Свобода; для меня все упирается в свободу. Надо сказать, что масса людей уезжала всю жизнь. Одна из фундаментальных причин эмиграции – дети, их будущее. Сейчас у меня двое детей двуязычных. Они космополитичны, они могут жить не только в России. Мне бы хотелось, чтоб они читали те же книжки, что и я, чтоб они были русскими людьми; мне бы очень этого хотелось. Но если жизнь пойдет так, что им в России будет трудно и тяжело, – ради чего терпеть?

– Если уезжать, то – куда?

– Это не Франция и не Швейцария, я рассматриваю только Англию и Штаты. Но не провинция, а Нью-Йорк или скорее даже Лондон. Я житель большого города, да и детям так лучше.

– А через 70 лет твои внуки приедут в Россию. Как это сделал Борис Йордан.

– Я считаю, есть большие шансы на то, что наши дети будут жить здесь. Уедут, приедут обратно – я бы этого не драматизировал.

– Смешная вещь; помнишь, лет 5 назад я тебя спрашивал: не обидно ли, что Березовский богаче тебя и влиятельней? И ты тогда ответил: ничего, жизнь длинная, посмотрим еще… Прошли годы, как говорится. И где теперь Березовский – и где ты?

– Без комментариев – чтоб не обидеть Бориса Абрамыча.

– Но тем не менее нам со всей неизбежностью придется констатировать, что теперь у него денег и влияния меньше, чем у тебя.

– Это правда!

– Ты, значит, лучше считаешь, чем он…

– Ну, жизнь длинная. Посмотрим, что будет через 10 лет.

– Да и сейчас ситуация непростая: новый русский капитализм пока выглядит не очень. Вот в 1917-м свергли первую версию нашего капитализма, но до сих пор повсюду видны его впечатляющие следы: железные и просто дороги, заводы, даже города. А теперешний капитализм, не дай Бог, прикроют – и через месяц от него следа не останется. Ни заводов, ни дорог, ни городов – ничего, никаких материальных следов. Трубопроводы, нефтянка, оборонка, космос – все было при старом режиме построено. А новый русский капитализм пользуется природными богатствами, да еще инфраструктурой, построенной при большевиках. От отмененного нового капитализма останутся пустые коробки – бывшие офисы с разворованными компьютерами и диванами и разоренные дома, где были богатые магазины. Что касается самого удивительного достижения нашего капитализма – радиоволн, которыми сейчас торгуют сотовые компании по 20 центов за минуту, – так они будут, как и прежде, бесплатно летать по эфиру. Надо признать: настоящей экономики за эти годы построено не было.

– А чего это у нас ненастоящая экономика? Это безграмотный бред – то, что ты говоришь! У тебя радиоволны бесплатно летают! А сколько нужно было миллиардов потратить, чтоб вышки поставить? А нефть? При большевиках катастрофически падала добыча, а мы ее подняли! А банк чем хуже завода? Банк – необходимый инструмент рыночной экономики; без банка люди не могли бы заниматься бизнесом! Деньги ведь надо собрать в одном месте, а потом дать их тому, кто их лучше умеет использовать. Собрав их, можно построить завод… Банк, завод, магазин – это одно и то же. Ты просто получил дурацкое большевицкое образование, и тебе кажется, что завод – это настоящее предприятие, а банк или магазин – ненастоящее. Я даже не хочу на эту тему разговаривать. Бессмысленно на эту тему спорить. Потому что это бред.

– Я тебе описываю понимание экономики большинством населения. Это как у бедуинов: ездили на верблюдах, жили в шатрах, а потом начали качать нефть – и наконец зажили, стали себе все покупать, ничего не умея в жизни и не делая. Ты согласен с тем, что общество должно одобрять деятельность тех, кто это общество держит в руках?

– Нет, не согласен… Не вполне согласен.

– Гм… А мне кажется, что элита, власть и бизнесмены, должна делать себе некий пиар, такой, чтоб все выглядело так, будто низы и верхи довольны друг другом. Если этого нет, верхи и низы едут в разные стороны, общество разрывается на непримиримые части – и получается Октябрьская революция. Очень просто. Какой пиар сработал бы? Вот, к примеру, у нас нет ни одного автобана, нет скоростных железных дорог, какими покрыта вся Япония. Построили бы – на вас бы иначе смотрели.

– Дороги строят не капиталисты. Дороги, как правило, строят при участии государства. Если уж говорить, куда тратить деньги из стабилизационного фонда, то вот это было бы не самое плохое им применение! Чтоб строить дороги, нужны колоссальные деньги, которых у нас пока нет. Мы еще маленькие… Но пройдет лет двадцать, и дороги будут построены, безусловно.

– Да-да. «Пока что надо терпеть, все трудности временные, а потом будет построено светлое будущее». Где-то я это уже слышал. Но пока что надо признать: новый, второй русский капитализм не изменил страну.

– Не изменил? Ты шутишь? Это аморально – говорить, что страна не поменялась! Построено столько магазинов и гостиниц, даже в деревнях есть нормальное питание. Сфера услуг, по сути, создана с нуля – это и есть экономика… В нормальной экономике сфера услуг дает больше пятидесяти процентов ВВП. Нормальные магазины – это тоже русский капитализм! Он изменил страну! И производство появилось, особенно пищевка – соки, водка, кефир, колбаса…

– Что – колбаса? А где дешевый автомобиль для народа? Даже у фюрера был «фольксваген»… Вон Березовский собрал денег на концерн АВВА – но ни машин, ни денег…

– Да сделали мы этих машин кучу! «ДЭУ» – чем не машина для народа? Много чего сделано, только никто в это не верит… Это же очевидная вещь: уровень жизни людей вырос! Если тебе интересно, вот цифры: у нас 10 миллионов человек каждый год отдыхает за рубежом. За последние 10 лет жилья построено больше, чем за 30 лет при советской власти. Это что, не результат? Это менее важно, чем автозавод, который никому не нужен? Путиловский завод сегодня никому не нужен, а вот жилье нужно!

– Ты мне привел свои цифры. Дай я тебе приведу свои. Да ты их сам знаешь не хуже, чем я твои, – данные опросов публикуются регулярно. Евреев не любит половина граждан, олигархов и чеченов – еще больше, посадку Ходорковского тоже большинство одобряет… По мне, так это все – проблема для правящего класса.

– Да-да, а 80 процентов опрошенных считают, что приватизация была проведена нечестно. Ощущение глубокой несправедливости общественного строя есть, но это никак не связано с реальными достижениями, с уровнем жизни.

– Вот видишь – есть такое ощущение в обществе. Надо трезво на это смотреть, чтоб не пойти вслед за советскими начальниками: они друг другу много рассказывали про рост благосостояния народа. И, кажется, сами в это поверили. Но те ребята плохо кончили… Зря вы недооцениваете опасность и реальную возможности бунта.

– Вот что провоцирует на бунт, так это как раз глянцевые журналы! Когда нищие в провинции видят в журналах картинки красивой жизни, тусовки и «бентли»…

– Да, что-то в этом есть: во всем виноваты журналисты. Действительно… Это гениальное объяснение. Люди зря не скажут…

Писательство

– Хочу обратиться к теме твоего литературного творчества. Ты ведь после пятидесяти планировал начать писательскую карьеру. А полтинник тебе уже стукнуло, пару лет назад.

– Литература мне, как всегда, интересна. Это с детства. Помню такую забавную ситуацию. Я был маленький, лет двенадцати, и поехал с родителями в гости к одному крупному партийному работнику на дачи ЦК на Рублевку. И я там прочитал вслух стихотворение Окуджавы (частично могу перепутать – много лет не вспоминал): «Хороших (в оригинале – настоящих. – Ред.) людей очень мало, их в мире совсем ерунда, в России одна моя мама, но что она может одна?» Поэт все-таки опальный, так что настало довольно тягостное молчание. Его прервал гость хозяина, тоже крупный партиец: «Неправильные стихи, мальчик! У нас много хороших людей»… Никуда не делся мой интерес к литературе. Сейчас, как и прежде, читаю много популярного литературоведения, мемуаров. Вот прочел английскую переводную книгу «Жизнь Чехова». Там много неожиданных фактов. Просто и без всяких русских изысков объясняется: какие женщины Чехову давали, какие нет, с кем дружил, в какие публичные дома ходил, почему писал лучше и больше других.

– Это Чехов; а что касается тебя, то времени осталось не так много! Еще каких-нибудь 30 лет, и тебе уже надо будет уходить из дома на станцию Астапово, с посохом, лишив семью наследства. Пора тебе уже начинать писать и издаваться…

– Я собрал все свои статьи, которые были в периодике, и думаю издать их книгой.

– Ты от этого сборника ждешь успеха?

– Я даже не думал об этом.

– А тираж какой?

– Ну, тыщу напечатаю.

– А дальше романы будешь сочинять?

– У меня нет таланта придумывать сюжеты. Но что-то публицистическое я напишу. Обязательно.

Охота

– Петр Олегович! Вот смотри: об охоте общественность знает не так широко, как о других твоих увлечениях. При том, что охоте ты уделяешь побольше времени, чем литературе. Расскажи-ка подробней, когда и с чего это все началось.

– Первый раз в жизни я попал на охоту по приглашению малоизвестного тогда бизнесмена Романа Абрамовича. Это случилось в 1994 году. Поскольку Рома в то время поставлял нефтепродукты в Румынию, мы туда и отправились. Он собрал группу людей: я, Фридман и Хан – мои партнеры по «Альфе», кто-то еще, всего человек десять. Партнеры Ромы в Румынии были охотники, вот они и пригласили. Там хорошая охота – фазаны, много уток. Позже выяснилось, что не обязательно за утками лететь в Румынию, – но в то время мы в России ситуацией не владели. Да и стрелять еще толком не умели. Кроме того, в 94-м году заграничные путешествия еще считались романтической вещью, это было приятно. После того раза мы в Румынию ездили два или три года. Примечательно, что жили в охотничьих домах Чаушеску…

– Которого – продолжая тему румынской стрельбы – и самого застрелили.

– Но не на охоте. Надо сказать, что после Чаушеску охотхозяйства, и без того советские, нешикарные, пришли в упадок. Но фазанов и кабанов была много. Егеря очень любили Чаушеску, потому что он серьезно занимался охотой.

Где еще я охотился? Испания: куропатка; Шотландия: фазан и олень; Аргентина: дикие голуби, их там страшное количество, в день по 600 птиц бьешь – на это уходит тысяча патронов. В Марокко их тоже много. Впрочем, голубей я не очень люблю – ни есть, ни стрелять… В Венгрии очень красивая охота на зверя и на фазана. Словакия, Польша, вообще все бывшие соцстраны… Южная Африка: утки, цесарки и прочие птицы. Замечательно интересно! Обедали на фермах у буров – совершенно диких. Чтоб был понятен их уровень, скажу: никто из них представления не имел, что такое Россия и где это. У них там непросто: на ночь буры выставляют пулеметы и выпускают собак. Они там на осадном положении.

– И мы еще на что-то жалуемся.

– Да, жалуемся совершенно необоснованно… Надо сказать, что вначале я стрелял ужасно, попадал крайне редко. На одной из охот я стал объектом насмешек товарищей – поскольку убил сову, приняв ее за фазана. И вот уже десять лет с лишним подкалывают меня этой совой. Но как бы то ни было, я стал интересоваться охотой. И постепенно втянулся. Начал учиться: два года достаточно плотно занимался с тренером стрельбой по тарелкам, – что, конечно, дало результат. Я ведь если чем занимаюсь, то уж серьезно.

– А какой у тебя результат по тарелкам?

– Восемнадцать-девятнадцать из двадцати пяти. Это не мастерский результат, тут мне далеко до выдающихся стрелков – Владимира Лисина или Олега Киселева: те бьют двадцать три – двадцать четыре из двадцати пяти. Но мне этого достаточно… Важно, сколько патронов ты тратишь на одну птицу. К примеру, я сперва тратил четыре-пять патронов на одну куропатку, а сейчас – два и два – два и пять на одну. Думаю выйти на два патрона. Это будет неплохой результат.

– Скажи, а вот на охоте ты свою какую потребность удовлетворяешь?

– Много составляющих. Тяга к путешествиям, например, удовлетворяется. На охоте идет общение с людьми не по делу, что очень важно. А то все по делу да по делу…

– А, к тебе все приходят просить денег, и тебе просто приятно разговаривать с людьми, которые денег не просят!

– Да. Совершенно верно. И еще – там абсолютное переключение, такого, даже когда в теннис или футбол играешь, не бывает. Ну и еще когда в хоккей играю, выключаю телефон – нельзя ж с телефоном бегать. Но на хоккее я все равно думаю про банк. На охоте отключение более полное. Так-то все думаешь – а что в банке и вокруг делается, кому надо звонить… А на охоте я реально выключаю мобильный телефон – если это происходит в таких местах, где он еще ловит. Когда ты ждешь зверя, то надо быть очень внимательным и не думать ни о чем постороннем. У меня была смешная ситуация – в Новгородской области, в гостях у Пруссака Миши. Я стоял в загоне тихо, шуметь же нельзя, а то кабан услышит. И вот я слышу метрах в пятидесяти от себя шум; смотрю, а это Гафин шуршит и ерзает. Я подхожу к нему и говорю: «Саша, тихо, не дергайся!» Отхожу от него – и как раз его мобильный звонит! Мобильная связь – отвратительная вещь: ты, с одной стороны, подсаживаешься на нее как на наркотик, а с другой – это же полное разрушение privacy…

– То есть это для тебя одна из немногих возможностей жить не как олигарх, а как обычный человек.

– Ну да.

– А где ты больше всего любишь охотиться?

– Для меня главное счастье на охоте – это русская природа. Мне всегда не хватало леса, я всегда в детстве переживал, когда надо было с дачи возвращаться в Москву… Я очень люблю ходить по лесу, собирать грибы. Общение с русской природой – очень для меня важно. Это, пожалуй, главная составляющая охоты. Больше всего меня привлекает Россия… Я в России во многих местах охотился.

– От Москвы до самых до окраин.

– Точно, до самых до окраин. Прежде всего это горный Алтай, феерически красивое место, дико интересное. Там же, кстати, и Шамбала недалеко. Горный Алтай и Аляска – самые красивые места на Земле. Там как? Как-то мы с егерем прилетели в горы, вертолет нас высадил и улетел, обещал вернуться. «А если, – спрашиваю, – не прилетит, что тогда?» Егерь говорит: «До ближайшей дороги я буду идти неделю, а ты не дойдешь». До ближайшей дороги, понимаешь? Не до деревни… В такие дикие места разве ж попадешь, если не охота?

– Но вертолет тогда пришел?

– Пришел. Но с опозданием. Мы должны были одну ночь ночевать в палатках, а ночевали две. Ночью минус шесть, днем – плюс двадцать пять… В течение дня мы убивали куропаток и ловили хариуса в реке… Гуляли, гуляли – и нашли старую подкову – может, XVI века… Еще мы с группой друзей летали в Уссурийскую тайгу, это километров семьсот на север от Владивостока. Совершенно нетронутая тайга. Идешь по лесу, гуляешь, рябчиков подманиваешь на манок… Рябчики сидят и едят клюкву, жирные такие рябчики, которые, как известно, очень хорошо с ананасами сочетаются…

– Непуганые. Как бизнесмены в начале бизнеса в России в 90-е годы.

– Приблизительно. Дальше – Западная Сибирь. Я был на охоте недалеко от Уренгоя. Это феерическая совершенно охота на боровую дичь, на глухаря прежде всего. Для западного европейца или даже для москвича увидеть за день десятки глухарей и нескольких к тому же застрелить – это такая редкость… Они сидят на отмели и глотают камешки. Я был с женой, мы там за два часа наловили больше тридцати щук. Плюс я еще бывал в тех местах, где компания ТНК добывает нефть. Они там колышки забивают, а мы охотимся, пользуясь случаем.

– А тебе там надо заниматься нефтью? Ты любишь ею обливаться, как в фильмах про Дикий Запад? И стонать от счастья? Нет у тебя такой потребности?

– Нет. Сейчас в стране очень много мест, где можно хорошо охотиться. Архангельская область фантастическая, я туда езжу каждый год, там охота на медведя. Местный предприниматель Володя Буторин построил потрясающее хозяйство; ты там попадаешь в дикую местность, а на берегу красивейшей реки стоит дом со всеми удобствами. С Лисиным (я с ним периодически охочусь) летали в тундру на гусей. И еще Таймыр, Краснодар, Ростов… В России возможности для охоты неиссякаемые. Оренбург еще… Карелия, где мы каждый год бываем с Гариком Ханом.

– Русская охота – это вещь литературная.

– Ты прав: охота – это вопрос новых ощущений, романтических впечатлений; я очень люблю зимнюю загонную охоту на кабана. Это простая охота, очень русская. Идти по снегу, ждать, увидеть кабана, который неожиданно откуда-то возникает… Пить водку, закусывая луком, салом и черным хлебом, и есть свежую печенку – это счастье.

В России уникальная охота на глухаря с подхода на току – на Западе такой никто не знает, даже их самые известные охотники. Весной глухари прилетают в места, называемые токами. Это лес, как правило, на краю болота, куда сбиваются в определенное время в течение двух или трех недель в году глухари и глухарки, где знакомятся и играют в брачные игры. Это все ночью… Глухарь привлекает глухарку: поет песню, издает звуки – так-так-так, з-з-з! И под это «з-з-з» он закрывает уши и глаза, ничего не видит и не слышит. Это примерно три-четыре секунды, можно сделать два три шага. Как только он замолк – стой! Ему что-то не понравилось, он может молчать минуты две, три, четыре, – ты стоишь не двигаясь. Так ты к нему подкрадываешься минут сорок. Тут вопрос – кто кого раньше увидит. Если ты шевельнулся, когда он молчит, – все, тут же улетает. Но если все хорошо, ты подходишь совсем близко, стреляешь – и он падает. Ты, значит, не зря пробирался ночью по болоту! Короче, думаю, что это самая интересная русская охота, и никакой медведь или там лось не сравнятся с глухарем! Нигде такого нет, это самая красивая и азартная охота. Еще хороши рябчики, это и весной и осенью, их специальным манком подзываешь. У каждого рябчика своя территория. Когда он слышит, что кто-то свистит на его территории, прилетает выяснять отношения. Надо увидеть, куда он сел, и сразу выстрелить – иначе он очень быстро тебя увидит и моментально улетит. Так гуляешь часами по лесу, свистишь в дудочку, рябчик прилетает, ты стреляешь – и он падает или улетает. Если пятерых за день убьешь, здорово. Это тяжелая охота. Тоже очень русская, то, что я больше всего люблю.

– А с собакой?

– Охотился. Мы в охотхозяйстве банка около десяти собак завели. Идешь по полю с собакой, она находит птицу, подбегает – и делает стойку, встает в начале птичьего следа. Ты подходишь, делаешь знак, что готов, собака делает шаг, птица взлетает – и ты бьешь ее.

– А кого ты считаешь лучшими охотниками страны?

– Из тех, кого знаю, – это, конечно, Паша Гусев, к которому я отношусь с большой симпатией. Отчасти и он виноват в том, что я пристрастился к охоте. Мы с ним в 95-м году ездили в Ростов, и там он убил 40 уток, а я 12. Именно после этого я стал заниматься стрельбой… Еще – Леня Огородников и Олег Андреев. К лучшим я причисляю такого выдающегося стрелка, как Лисин, – полон энтузиазма и много охотится. Еще б я назвал таких людей: Сергей Ястржембский, Фархад Ахмедов, Костя Гусаков, Олег Киселев. Говорят, что еще Сергей Караганов хорош – но я с ним не охотился, поэтому ничего про него сказать не могу.

– Расскажи теперь про свои трофеи, как это водится у вашего брата.

– Трофеи? Я их не собираю. У меня и так картины висят всюду, и мне еще трофеи вешать? Места нет. Это первое. И второе. Мне это неблизко и непонятно. Не держу трофеев. Я был в гостях у Огородникова и Андреева, так они устроили огромное кладбище в своем охотничьем доме. Там у них огромный ангар, завешанный тысячами голов убитых зверей, и они, мертвые, смотрят на тебя со всех сторон! В этом видится даже какая-то маниакальность. Просто неприятно смотреть. Как будто люди поставили себе цель перестрелять все живое на Земле, а теперь представляют отчет о проделанной работе. То же самое я испытывал у Лисовского на даче. Голову дохлого зверя повесить на стенку – мне это кажется странным. У меня, правда, висит голова кабана, которого я убил – первого в жизни, и еще одна висит – этот второй просто угрожал моей жизни; поэтому я их повесил на стену. Но в принципе мне это непонятно.

– В продолжение темы чучел как трофеев можно сказать, что Сталин убил Ленина и выставил трофей на всеобщее обозрение.

– Абсолютно похоже! Но почему ты думаешь, что убил? А презумпция невиновности?

– Думаю, Сталина она меньше всего волновала, эта презумпция.

– Ты прав. Когда кругом развешаны трофеи, это ощущение мавзолея полное… А собачка помрет – тоже чучело сделать? В этом какое-то глубокое язычество, Средневековье. И потом, вот еще почему я не интересуюсь трофеями: я на большого зверя охотиться не хочу. Меня не тянет убить льва или зебру.

– Жалко?

– Жалко. Но не только это. Трофеи – это Африка. А я кайфа от африканской природы не получаю. Чужой мир, который меня не влечет. Я, конечно, был в Африке, но мне там понравилось другое: фотосафари. Ездишь на машине, смотришь на львов с очень близкого расстояния… Они ищут зверя, у тебя на глазах его ловят. Помню, видел, как в пятнадцати метрах от нас львицы рвали еще живого кабана, – это сильно! Он орал страшно, когда ему отрывали задние ноги. Лазить по Африке и убивать больших зверей – это не я, это не мое. Мне нравится русская природа… И стрелять больше люблю по птицам, чем по большому зверю.

– А что у тебя с оружием?

– Ты знаешь, как я не фанатирую на трофеях, так я и на оружии не фанатирую. Достаточно много у меня разного оружия, стволов этак пятнадцать, на все случаи жизни, – но ничего выдающегося нет у меня. Не покупаю инкрустированного оружия дорогого. Никаких там гравировок. Мне нужно, чтоб оно было удобное и хорошо стреляло. И все. Конечно, иногда оружие бывает очень дорогим… Holland-Holland, к примеру. У меня их несколько, причем последний карабин мне подарил на пятидесятилетие все тот же Лисин. Cosmi есть, итальянское многозарядное дробовое ружье. Потом есть карабин Manlicher, который я купил у небезызвестного Лисовского. Есть еще Blaser, есть Browning – карабин-автомат, двустволка Merkel, подаренная опять же Лисиным.

Кстати, про оружие. Я был в Индии в гостях у одного махараджи. У них в стране запрещена охота – вся, любая, вообще. Но поскольку махараджа большой человек, он устроил для меня охоту на куропатку. Мне дали Holland-Holland XIX века с огромными рубинами и здоровенными бриллиантами. И из этого ружья, что удивительно, я сразу убил несколько куропаток удачно. И так приобрел авторитет. Как ни странно, это ружье хорошо стреляло.

– Серьезное место у тебя в жизни охота заняла…

– Да.

– Ты захеджировался на все варианты. Если представить себе глобальную катастрофу, в которой погибнет банковская система наряду с прочей цивилизацией, то ты с голоду не помрешь.

– Гарантия сто процентов, что не пропаду. Если будет ружье и патроны…

Личное дело

Петр Олегович Авен родился 16 марта 1955 года в Москве. Дед Авена был латышским стрелком, отец – профессором, членом-корреспондентом АН СССР, специалистом в области вычислительной техники.

Учился в математической спецшколе, окончил экономфак МГУ, аспирантуру, защитил диссертацию. В 1981—1988-х работал во ВНИИ системных исследований, в 1989–1991 годах был советником Министерства иностранных дел СССР. В это же время работал по контракту в Австрии, в Международном институте прикладного системного анализа.

Осенью 1991 года вошел в состав «правительства реформ» Егора Гайдара в качестве председателя Комитета внешнеэкономических связей, первого замминистра иностранных дел РСФСР. В январе 1992 года – министр внешних экономических связей России.

В 1993 году депутат Госдумы. В 1994 году отказался от депутатского мандата ради работы в «Альфа-банке».

В настоящее время президент группы «Альфа-банк»; председатель совета директоров ЗАО «Сеть телевизионных станций» (телеканалы СТС и «Домашний»); председатель совета директоров Golden Telecom; член попечительских советов Большого театра и Российской экономической школы.

Коллекционирует картины художников Серебряного века, что заметно поднимает цены на их работы.

«Мне просто повезло»

Многим Авен видится тонким, почти бесплотным интеллигентом, наивным романтиком из гайдаровской команды, который хотел сделать этот мир лучше и верил в старые идеалы. На эту сомнительную репутацию работали и статьи бывшего министра, в которых он сокрушался по поводу нехватки морали и нравственности в нашем обществе. Но это, как легко догадаться, далеко не весь Петр Олегович. На самом деле ничто человеческое ему не чуждо! Вот сейчас он вместо борьбы с ветряными мельницами, как раньше, успешно кует деньги ради денег – на то и банковский бизнес! Впрочем, и это Авену начинает наскучивать. Он не исключает того, что в ближайшее время бросит бизнес и посвятит себя литературным занятиям. Вот в юности не пустили человека на филфак, так теперь же можно наверстать…

Везение

Беседовали мы в ресторане. Мы ж с ним не кто-нибудь, а два литератора, так что пошли в ЦДЛ. Авен заказал каких-то овощей без хлеба, на аперитив – воды без газа, а напитком назначил чай.

– Это тонко! Я смотрю, ты постишься. В первый раз?

– Да не соблюдаю я пост! Вот не надо меня с постом связывать. Я просто мало ем. Если захочется, я съем что-нибудь скоромное.

– Но так ты ведь еще и не пьешь.

– Я просто после выходных не хочу. В выходные был на охоте и много пил. А пост создает общественную атмосферу, в которой легче не пить и мало есть. Когда ты просто приходишь куда-то и не ешь, не пьешь, на тебя смотрят как на идиота. А так – сидишь с умным видом, съел чего-нибудь легкого, и все говорят – о, пост соблюдает…

Когда-то он из академической среды ушел в правительство (был министром у Гайдара), а оттуда в большой бизнес. Сгинули, пропали, ушли на обочину, в изгнание – из московских профессорских семей, из науки, из бизнеса – многие люди, которые тогда были позаметней и повлиятельней Авена. Они – были. А он и сейчас цел, жив, здоров и не утратил ни темпа, ни вкуса к жизни. Ему везет. И все, что ли? Вроде нет. Еще у него есть цитата из него самого – «готовность рисковать и брать ответственность плюс умение быстро соображать, решать… Контактность, вероятно». Но, скромно поясняет он, «это вытекает из предыдущего», то бишь из везения. Авен говорит очень быстро. Эта быстрота становится особенно явной, когда прослушиваешь кассету с записью беседы. Там, где я долго и путано объяснял, чего хочу от него услышать, он вставлял нетерпеливые, но вежливые реплики, показывая, что давно все понял и хочет ответить поскорей, чтоб не терять времени. Так отличник в классе знает ответ быстрей всех…

– Я был бы последним самодовольным дураком, если бы выводил свой успех только из личных исключительных добродетелей, – говорит о себе Петр Авен. – В жизни всегда есть место везению. Нас всегда учили, что подвигу, а оказалось, что везению – тоже.

– Да, повезло тебе. А если б ты родился где-нибудь в Урюпинске, да еще бабой – что было б тогда?

– Да даже и мужчиной в Урюпинске… Тогда, думаю, шансов у меня было бы не много. Да и от времени много зависит. Я думаю, мой отец был не менее способный, чем я. А в общем, шансов больших жизнь ему не дала. Нам, конечно, ужасно поперло со временем. Деньги сейчас можно зарабатывать! Мне лично ужасно повезло – с биографией, с семьей, со всем остальным… Хотя обычно про везение говорят заурядные слабые люди, ничего в жизни не сделавшие. Вот они говорят: «Вам все прет». Ну как так – одним все прет и прет, а другим не прет и не прет? Бизнес – это вообще риск. Это готовность рисковать благополучием семьи, тем, что у тебя сегодня уже есть. И тут кто-то угадывает, а кто-то – нет…

– А что ты испытываешь к людям, которым не повезло, у которых слабые силы, маленькие задачи… Сочувствие?

– Никакого сочувствия. Сочувствия к слабости я не испытываю. Презрение – да… Я не склонен жалеть человечество. Ну, больным я сочувствую, это такое дело фатальное, и старым. Мне бывает жалко людей, которые стараются, пытаются, хотят, но по объективным причинам у них не получается. Но они по крайней мере стараются и хотят. А кто боится, кто рисковать не хочет, сидит у себя в норке – тем совершенно не сочувствую. Кто приходит домой и ложится на диван с газетой и с бутылкой пива – таким я ужасно не сочувствую… Если я буду сочувствовать бедным, давать им деньги за бедность – они все равно будут бедными всегда. Всю жизнь.

Латышские корни

– Петр! Все думают, что ты еврей, типичный еврейский банкир. А ты говоришь – латыш… Люди страшно удивляются!

– Да. В общегражданском паспорте у меня написано «латыш». Мой дед – из латышских стрелков. Он плохо говорил по-русски. Я его не застал, его расстреляли в 1937 году, как и второго моего деда – профессора-металлурга. Рос я без них… А если копать еще глубже, так корни Авенов на самом деле не латышские, а шведские. Когда остатки разгромленной армии Карла XII отступали через Латвию, то в Яунпиеболга – там на востоке есть такое место – у кого-то из шведских солдат случилась любовь с поселянкой. От этой любви и пошли Авены.

– Красивая история! Но откуда ты это все знаешь?

– Как-то Мауно Койвисто, в то время финский президент, приехал в Москву и в разговоре заинтересовался моей фамилией. У него хобби – генеалогия. А когда я попал в Финляндию (Ельцин туда поехал с ответным визитом и взял меня с собой), Койвисто уже все про меня знал.

– А что значит для тебя быть латышом? Sveiki milais Salateti, barda taka lapsta, tu davanas mums atnesi? Darbam slava! Latviesu strelnieki, dodiet man ludzu trissimt gram degvinu, es gribu dzert?[1]

– Я не говорю по-латышски. Латышское во мне – это некий миф; ничего – культурологически – во мне латышского нет. Да и в отце уже не было. Он рос с русской матерью, с украинским отчимом. Моя мама – еврейка. (Сын может считаться латышом, но уж никак не по галахе. – Ред.) Вид у меня смешанный. Во мне есть и еврейское, и латышское, и русское. Вот. Поэтому трудно сказать, кто я… Хотя в Латвии у меня есть родственники. Я ездил на хутор, где родился мой дед…

– Эх! Если б не эти ваши латышские стрелки, то все б в России было хорошо.

– Это легенда. Это легенда, абсолютная легенда.

– То есть, по твоей версии, вы не виноваты?

– Мы точно совершенно не виноваты. Хотя, безусловно, латышские стрелки сыграли вредную роль в российской истории; вредную – и очень страшную. Мой дед был одно время следователем Питерской ЧК. Думаю, они там зверствовали… Но даже если они и виноваты, то за свои заблуждения заплатили своими жизнями – их почти всех расстреляли. Искупили, не искупили – но заплатили полную цену.

Вспомнить молодость

– Сейчас, конечно, капитализм, но некоторые и при советской власти неплохо жили. Кто ж это мне рассказывал – не ты ли сам? – как тебе из «Арагви» на дом доставляли с утра пиво на опохмелку и горячие закуски?

– Нет, ну не дословно так. Не на дом! Где «Арагви» – и где Ленинский проспект, на котором я в молодости жил… Ну, у меня была пара знакомых официантов в «Арагви», это было очень удобно – они нас пускали, была ж проблема войти в ресторан… И благодаря такому знакомству что-то более вкусное можно было заказать. Товарно-денежные отношения ведь уже властвовали, и с официантом можно было договариваться о качестве продукта…

– И вы там устраивали разгул?

– Нет, пьяный разгул, громкая музыка – меня это не прельщало. Тихо посидеть с девушкой в углу – это намного интеллигентней…

Попал в Вену: кайф!

– Ты вообще какой-то баловень судьбы. Тебе столько делали заманчивых предложений, что просто физически ты их не мог принять. Лично Березовский тебя звал миллионы зарабатывать. Потом послом тебя хотели назначить… Всем отказал! А вот в Вену все-таки поехал – при советской власти еще – наукой заниматься. Расскажи, пожалуйста, как протекала твоя жизнь в Австрии – в бытовом плане.

– У меня была квартира трехкомнатная в неплохом районе Вены, которую мне оплачивала советская власть, поскольку я уехал официально по контракту от Академии наук. У меня была машина «Жигули». Я каждое утро выезжал на работу на этой машине к девяти утра. Институт находился за городом… Вечером я возвращался, и, поскольку у нас тогда не было детей, мы с женой гуляли по городу. Заходили в недорогие рестораны, если были на это деньги. А нет – сидели дома, смотрели телевизор, книжки читали, учили немецкий: жена его хорошо выучила, а я – нет, потому что в институте работал с английским. Это все длилось три года.

– Ты когда приезжал в отпуск, все говорили, наверно: «Вот это да!»

– «Вот поперло, а!» – говорили. Безусловно.

– Джинсы, кроссовки…

– Конечно! Уехать за границу, в капстрану – такое желание у многих было. Когда я, пусть на «Жигулях», ехал по автобану к себе в институт в потоке иномарок… Было чувство: я такой же, как они! Ты можешь спокойно купить банку пива, съесть на улице сосиску и даже зайти в ресторан, и это все в капстране, – это наполняло таким экстазным восторгом! Особенно первый год. В это не верилось, я думал – вот сейчас проснусь, и все кончится… Жизнь за рубежом, безусловно, относилась к разряду мечт.

– И какое-то время на этом эмоциональном топливе – «как это круто, жить на Западе» – ты и продержался. Это давало кайф. А потом это ведь кончилось, так?

– Потом это приелось, конечно.

– И тогда ты со спокойной совестью, когда кончился контракт…

– Нет, не так было.

Родина-мать зовет. Ну-ну…

– Контракт не кончился, я мог еще там жить и работать – но меня же Гайдар пригласил в правительство работать. Он пригласил меня работать – обращаю твое внимание – министром! Я понимал, что происходят новые какие-то вещи. Я видел, что приезжают из Москвы люди, которые уже заработали большие деньги. И мое самолюбование, в том числе когда я в Москву приезжал со своими деньгами, заработанными в Вене, становилось смешным! Потому что люди, которые занимались бизнесом в России в 91-м, зарабатывали другого порядка деньги. И я понимал, что, в общем, я в Австрии живу приятно, но это не то – мне хотелось уже тоже деньги зарабатывать…

– Это где ты их хотел зарабатывать? В правительстве? С этого места, пожалуйста, подробнее.

– Как раз в правительство я поехал не деньги зарабатывать. Приглашение в правительство – это как билет в элиту. Когда я шел в правительство, то, конечно, впрямую о деньгах не думал. Более того, в правительстве Гайдара никто о деньгах не думал и взяток по определению брать не мог.

– Почему? Потому что долбоебы?

– Ты как будто цитируешь Фридмана. Но на самом деле деньги берут тогда, когда нет ощущения миссии, нет идеи, ради которой работаешь. Я думаю, большевики в 18-м году работали за идею, а потом оказалось, что никакой идеи нет, одно говно. И тогда появились казенные дачи, спецпайки и прочая ерунда. Вот и у нас точно так же. Правительство Гайдара ощущало свою особую миссию, предназначение – Россию выводили на новый уровень. Правительство Черномырдина никакой миссии не имело – так, работали себе и работали. Вот тогда и началась реальная коррупция.

– Модный арт-дилер Метелицын (он в молодости был поэтом, учился в мореходке, строил Зейскую ГЭС, а потом уехал в Нью-Йорк) обратил мое внимание на повтор слова «пока» у Пушкина: «Пока свободою горим, пока сердца для чести живы, мой друг, отчизне посвятим…» Понимаешь, это все временно, а потом проходит! Высокие порывы с возрастом угасают.

– Обалденно глубокая мысль.

– Пушкин, будучи гением, об этом догадался еще в молодости…

– Да. Но даже если бы не было истории с Гайдаром и с правительством, я, возможно, все равно бы вернулся; возможно. Я, в общем, думал тогда о возвращении…

– Это было даже несколько легкомысленно – в тот момент – вот так бросать налаженную жизнь на Западе и ехать в Москву работать чиновником…

– Тогда была другая ситуация – фундаментально иная! Было ощущение, что нам дали шанс сделать то, к чему мы себя готовили всю жизнь – образованием, нелегальными семинарами, чтением книжек… Я видел это так, что еду в Москву реализовать историческую миссию! И во-вторых, это была самореализация профессиональная… Такой юношеский идеализм присутствовал… Хотелось изменить страну к лучшему… Понимаешь, да?

– Чего ж тут непонятного.

– Ты ж тоже что-то надеялся поменять в стране в то время! Наверняка!

– А то.

– Даже циничный Кох, я думаю, этим бредил…

– Да конечно! Скажи-ка, а сейчас нет у тебя чувства неловкости – ну, что ты был такой наивный…

– Есть чувство неловкости за несколько вещей. За желание работать в правительстве. Мне этого так хотелось в то время! Но сейчас-то я понимаю, что роль правительства в жизни фундаментально преувеличена. И роль тех, кто в нем работает, – тоже преувеличена! Вон люди совершенно спокойно живут, не думая ни о каком правительстве… И если правительство им не мешает жить, то они неплохо со своей жизнью справляются. Это первое. И второе: есть неловкость от моей тогдашней веры в экономический детерминизм. Люди, которые получили экономическое образование, думают, что если в обществе поменять правила, законы прописать, как деньги зарабатывать и как тратить, то в стране начнется новая жизнь. Мы в этом глубоко были уверены! Но сейчас я хорошо понимаю, что можно принять кучу законов, да их уже, кстати, и приняли – но что-то жизнь от этого не меняется. Потому что – я писал об этом – в умах нужна революция.

Вот за такую наивную свою веру в то, что можно все поменять, за свой такой энтузиазм юношеский – немножко стыдно. Еще стыдно, что мы так переживали из-за всего. Из-за всякой ерунды – из-за отношения к нам Бориса Николаича Ельцина переживали! Стыдно, что мы пытались нравиться Борису Николаевичу. С годами пропадает желание, чтоб тебя любили. Желание нравиться кому-то, кроме любимой женщины, особенно начальникам – постыдно. Раболепие, желание нравиться царю или президенту – у нас ужасно сильно развито. В 1991–1992 годах мы многое не сделали потому, что хотели понравиться Борису Николаевичу. А если б вместо этого отстаивали свою позицию, сделали б больше!

– А Фридман говорит, что у него никогда не было желания нравиться начальству. И кумиров у него не было…

– Да. Это правда. Он более трезвый, чем я. Такому отношению я у него частично научился… Не надо было думать о себе как о великом историческом деятеле. И о нас, министрах, как об историческом правительстве, которое поменяет страну. Да ничего оно особенно не поменяет… Да… Это была такая идиотическая вера в силу законов и указов. Во всей деятельности правительства Гайдара было очень много наивности и ребячества.

– Вот про вас некоторые и говорили – что вы мальчики в розовых штанишках. А?

– Это Руцкой говорил. Может, он и прав в чем-то. Хотя все революции делали идеалисты, жизни не знавшие. А Руцкой – мудак.

– Дело давнее, и все-таки: почему вам пришлось тогда уйти?

– Да ведь вся команда Гайдара ушла в 1992 году! Черномырдин нас не хотел. И что по большому счету я мог делать в этом новом правительстве? Ельцин не решился сохранить гайдаровское правительство, и это была огромная тактическая ошибка.

– А говорили же, что был стратегический выигрыш – иначе катаклизма было б не избежать…

– А его что, избежали? Страну бросили с недоделанными реформами, на полпути! Ну ушли мы – но за девяносто вторым, между прочим, наступил девяносто третий, когда по Белому дому стреляли. Я не хочу сказать, что у команды Гайдара не было ошибок. Были, и немало: у Гайдара не было собственной политической линии, он был недостаточно жёсток и последователен. Мы не разработали толком механизмов компенсации «сгоревших» сбережений. Предвидели опасность финансовых пирамид (к нашим услугам был мировой опыт по этой части), но не сумели вовремя с ними разобраться.

Застой. По новой?

– Вот ты говоришь, что ничего принципиально нового у нас в стране не происходит.

– Ну да, люди привыкли к серьезным социальным потрясениям, а сейчас их нет. Да они нам и не нужны совершенно! Социальная активность упала – и хорошо, теперь можно больше времени отдавать личному общению. И спорту. Сейчас такое время – время общения.

– Это что, застой?

– Ну, в какой-то степени это реакция. Слово «реакция» в нашей советской историографии всегда содержало отрицательный контекст. Ведь реакция, она на что? На революцию! А поскольку революция мне не очень нравится, то реакция для меня не самое отрицательное состояние общества. Наоборот, это хорошо: стабильность, спокойствие, частная жизнь…

– А у тебя нет такого чувства сейчас, что стало как-то скучно вокруг? Отвалили Гусинский с Березовским – а ведь они так нас развлекали! А Ельцин как нас развлекал! Теперь же все какие-то вялые…

– Мне кажется, это были очень искусственные развлечения, очень внешние, очень поверхностные. Понимаешь, в эпоху революций поднимается пена, а пена, она всегда такая яркая – на солнце блестит, развлекает. Но это всего лишь пена! Это наша собственная тупость, что мы не можем развлекать себя спокойно в нормальных условиях. Может, лучше книжки читать или писать, чем следить за постоянными скандалами. Было время, все бегали, коробки из-под ксерокса носили наши общие товарищи… И так далее. А сейчас тихо, спокойно. Мне нынешние времена нравятся больше.

– Тебе нравятся? А у меня есть чувство, что все как-то обмельчало кругом.

– И у меня такое!

– О! Вот видишь! Или это мы стали умные, что на хромой козе к нам не подъедешь?

– Может, и это тоже. Но ведь действительно нет сегодня людей уровня Олега Ефремова, который создавал новый театр. Да и в кино все великое уже снято какое-то количество лет назад. Артистов масштаба Борисова или Лебедева я тоже не замечаю… А писатели? Я вот раньше Пелевина читал, очень серьезно к нему относился, – но, мне кажется, он перестал развиваться совсем. Сейчас нет поэтов уровня Окуджавы и Вознесенского, не говоря уже о Бродском. Ни одного большого поэта! В первый раз в истории России за последние 200 лет – ни одного по-настоящему большого поэта! Ни одного большого художника.

– Провал это, что ли, какой?

– Не знаю…

– Как-то одиноко, блядь, в такой России! Одиноко… Но с другой стороны, уже не так беспокоит культурная продукция, уже ее можно потреблять мало, – в нашем-то возрасте…

– Потеря юношеского восторга, юношеского интереса к самому себе и к миру – это большая беда.

Рисковая профессия

– В большом бизнесе – большие неприятности. Скольких твоих знакомых бизнесменов застрелили уже?

– Из тех, кого убили, двух человек я знал близко. Это Сергей Мажаров – он был веселым аферистом, и Феликс Львов – это такой металлургический магнат.

– Ты это считаешь нормальными издержками в работе бизнесменов?

– Я считаю это, безусловно, ненормальными издержками. Совсем ненормальными издержками больного общества.

– А стебаться тут ты можешь?

– Над чем? Над обществом? Над памятью убитых? Над чем ты хочешь, чтоб я постебался?

– При чем тут я? Это, согласись, одна из главных тем анекдотов! Помнишь, два киллера ждут клиента, и один говорит, что волнуется – Иван Иваныч задерживается, не случилось ли с ним чего… Ваш брат в этом не видит юмора? У вас там, на самом верху, к этому другое отношение? Вы испытываете какой-то суеверный мистический ужас?

– Ну, суеверного ужаса нет. Это действительно стало частью мира, над которой вполне можно стебаться, которая трагически не воспринимается. Это правда, тут ты прав…

– Но охрана у тебя богатая. Джипы, то-се…

– Да.

– Ты олигарх у нас?

– Бывший. А сейчас олигархов нету.

– Какой у тебя сейчас масштаб влияния?

– Да никакого масштаба.

– Можешь поднять или опустить курс доллара?

– Нет. Не могу.

– А можешь позвонить, сказать, что какой-то министр тебе не нравится – и чтоб его сразу выгнали?

– В сегодняшней политической реальности – нет.

– А раньше мог?

– Раньше можно было договориться внутри олигархической группы, привлечь тех же Гусинского и Березовского – и снять министра. А сейчас это абсолютно невозможно.

– А что ты сейчас можешь сделать? Можешь приказать, чтоб, допустим, облака разогнали над Москвой?

– Да это все хуйня.

– «Среди крупнейших российских предпринимателей сегодня, честное слово, попадаются вполне порядочные люди». Что стоит за этой твоей фразой?

– Есть perception (это американское словечко, кстати, любил употреблять Малашенко, задолго до того как ему пришлось спасаться бегством из России. – Авт.), что все олигархи, вообще все люди из большого бизнеса – абсолютные подонки, что они все наворовали, украли… Что жизнь бизнесменов – постоянная разводка… В этом есть некоторое преувеличение.

– Это очень тонко ты заметил – не «преувеличение», а всего лишь «некоторое преувеличение».

– Есть достаточно большое количество людей, которые абсолютно нормальны – в интеллигентском понимании этого слова. Это Володя Лисин, Каха Бендукидзе, Витя Вексельберг, ну и, разумеется, мои партнеры.

– Чем они отличаются от прочих?

– Уровень порядочности другой, уровень культуры другой…

Компромат

– Про вашу команду часто пишут в таком духе: «Партизаны в Думе», «“Альфа” берет Белый дом»… Волошин, Сурков, Бойко – все они изображаются вашими людьми, вот якобы вы их поставили и теперь через них рулите страной. В обход народовластия, то бишь легальных ветвей власти.

– Это такой мифический мир – мир богатых… Так же как и мир власти. Он всегда опутан какими-то легендами, мифами, которые к жизни не имеют серьезного отношения. Поэтому тут трудно комментировать… Действительности это вообще не соответствует.

– Что не соответствует? Скажешь, что Сурков и Волошин – тебе не друзья?

– Ну, мы знаем многих людей, многие люди знают нас. Ну вот как Сурков, например, или как Саша Абрамов. Работали тут, работают там… Но то, что отношения наши мифологизированы, – безусловно.

– Ну, допустим… А еще была интересная история с твоей дачей.

– С бывшей дачей Алексея Толстого. Многократно описанная история. Неинтересно повторять. Если кратко, то это была абсолютно чистая покупка за беспрецедентную цену – восемьсот тысяч долларов.

– Ну, в общем, это логично. Если ты входишь в большой бизнес, все на тебя смотрят – так тогда уж хрен с ним, «лимоном» больше, «лимоном» меньше, но пусть будет чисто… Чтоб детям на старости лет говорить: «Дети, ваш папа копейки не украл у государства!» Ты этого хочешь?

– Безусловно.

– Вот тебе как-то сказали – вы-де все такие, пришли во власть и украли там, а после ушли. А ты ответил: «Вон Керенский полгода покомандовал, так ему потом до конца хватило». Было такое?

– Это я сказал? Не помню, чтоб я такое говорил… Керенский скорее всего ничего не утащил – там утащить было трудно. Но ничего плохого нет в том, что работа во власти дает какой-то трамплин, это естественно. Это во всем мире так, это нормально. Создавать себе некую интеллектуальную базу и связи, которые потом дадут возможность работать, – в этом ничего плохого нет. К нам пришел Олег Сысуев, например, который занимал пост первого зама главы администрации. И конечно, он к нам пришел потому, что мы познакомились, когда он работал в Кремле. Разумеется, тогда он нам не помогал (никто тут Авена за язык не тянул. – И.С.), но мы познакомились, и теперь он у нас работает. Это нормально. Подобные вещи – что в этом дурного? И я в банк попал благодаря тому, что был министром. Я попал в «Альфу» потому, что они искали людей, которые знают что-то, понимают в устройстве власти. Я же бывший министр. А не было б у меня в жизни периода работы во власти, то я остался бы скорее всего академическим ученым.

– Ты в одном интервью замечательно сказал: «По сути, наши крупнейшие бизнесмены сыграли в отношении власти роль змея-искусителя, соблазняющего дружбой. И мелкими дружескими услугами. Действительно, во Франции пустует вилла, а рядом в море болтается тоже пустующая яхта. Почему бы тебе не отдохнуть там с семьей? Мы же друзья. Типичное предложение бизнесмена чиновнику. И никаких взяток. Есть, правда, отдельные деловые вопросы. Но их все равно надо решать. В интересах не столько моего бизнеса, сколько России. А заодно и семья отдохнет». Это все еще актуально?

– Да.

– Но мы не будем называть знакомых имен?

– Конечно, не будем.

Интеллигенты. Мораль. Кремль

– Петр! Вот ты довольно часто пишешь и даешь интервью про мораль. Типа: «Отсутствие высокого авторитета Церкви породило интеллигенцию как истинно русский феномен… Без высокого уровня деловой морали невозможно взаимное доверие партнеров, построение стабильных долгосрочных отношений… А дефолт 17 августа? Более всего ночью с 16 на 17 августа в Белом доме меня поразило полное отсутствие переживаний по поводу безнравственности происходящего. И равнодушие к чужим потерям. Тысячи людей теряли свои сбережения, данные в долг государству. Кому-то было стыдно? Кто-то извинился? Или молча ушел в отставку? Обычное у нас отсутствие добровольных отставок – яркое свидетельство безответственности и порочной морали… Твердые моральные принципы власти – необходимое условие успеха страны… нельзя ограничивать перемещения капитала из страны в страну. Это тоже вопрос свободы, а посему морали… четкое формулирование основополагающих принципов общественного устройства и следование им – главная задача нового Президента России. Так как нет у нас другого авторитета и воспитателя».

И так далее. Ты это зачем делаешь? «Мама, ты меня правда любишь – или это пиар?» Ты тут как белая ворона. Ведь наши люди стесняются выглядеть хорошими, они косят под хулиганов и циников, скрывают свои добрые поступки… И от стеснительности всё уже обстебали, чисто как тинейджеры какие-нибудь…

– Ну, жанр выбирается по настроению. Иногда можно стебаться, а иногда не стебаться. Можно сказать женщине: «Я тебя люблю», – а в другой раз ей же предложить: «Давай займемся чем-то грязным». Когда у людей лирическое настроение, им хочется быть лучше. А иногда бывает настроение грязное, им хочется быть хуже. Когда мне хочется думать о нравственности, то иногда возникает желание что-то об этом написать. И я это делаю.

– Вообще вас мало. Мало людей со сверхнормативными запасами энергии, чтоб ее хватало не только на добычу хлеба насущного, но еще и на большие проекты. Их столько, что они знакомы друг с другом, они там рядом размещаются на каком-то общем высоком энергетическом уровне…

– Это правда, мало таких людей, особенно у нас сейчас.

– Ну вот берешь какого-то простого инженера, начинаешь с ним разговаривать… С ним не потому неинтересно, что у него денег мало и опыт ограниченный, а…

– …а у него энергетики нет…

– …и он любит обсуждать всякую чепуху.

– Да, согласен. Одна из проблем России – что большую долю талантливых энергичных людей истребили и выгнали. С людьми у нас такой провал…

– Качество человеческого материала нам в советское время казалось очень высоким. Но мы его переоценивали, так?

– Какое уж тут качество человеческого материала… После революции пять миллионов человек уехало! А остальные были добиты на войне и в лагерях – это еще 20 миллионов. Одна из колоссальных проблем России сейчас – это отсутствие необходимой критической массы талантливых, сильных, энергичных людей…

– Да нешто, к примеру, в Америке больше талантливых людей? Что-то я не заметил… Хотя они симпатичные.

– Там сегодня, безусловно, больше талантливых людей, потому что Америка их аккумулировала в течение столетий. Люди, которых теряли мы, в основном в Америку уехали. Это очень заметно на идентичных выборках. Мы с Фридманом однажды в течение двух дней общались плотно с большим количеством руководителей американского конгресса и сената. Это был произвольный выбор. Их было человек двенадцать – пятнадцать. Они, может, не гении, но они были абсолютно готовы к своей работе. Все они – за исключением одного человека – произвели на нас глубокое впечатление компетентностью, энергией и прочим. А приди в нашу Думу, посмотри, кто у нас там… Это сравнение было для меня шоком! Это такая фундаментальная вещь! То же самое в университетах. Слой интеллектуалов в Америке сегодня существенно мощнее, чем у нас. И большой миф, что якобы у нас было такое особенное культурное общество, сильная интеллигенция… У нас, безусловно, есть много отдельных талантливых людей, но запас этот бедный. Есть академические институты в Москве… Ну еще Питер плюс Академгородок в Новосибирске… Самара, Нижний… А ведь до революции в каждом городе была своя культурная элита – писатели, композиторы. Прекрасные гимназии были во всех губернских городах, провинциальные университеты давали серьезное образование – бабушка моя, кстати, училась в Томском. То, что случилось после революции, описывается известными стихами Георгия Иванова: «Невероятно до смешного – был целый мир, и нет его…» Целый мир исчез. Он занимал всю территорию страны. Сегодняшняя концентрация интеллекта в одном-двух городах – свидетельство того, что этот мир был.

– Ты часто говоришь, что у нас нет интеллигенции. Так если ее нет, ты тогда кто такой?

– Ну, я представитель умирающего класса интеллигенции, я, безусловно, советский интеллигент по своему воспитанию… Я не раз говорил, что русская интеллигенция – это такой феномен…

– …что она вместо Церкви?

– Вместо Церкви, конечно. Кто-то должен быть носителем нравственности и морали. У нас это Солженицын, Лихачев – это как бы интеллигенты. А сегодня, я думаю, нравственного центра в обществе не существует вообще. Таким центром может стать верховная власть. Она в большей мере, чем кто-то еще, задает ориентиры.

– Ты хочешь сказать, что вся надежда – на Кремль?

– Я не вижу ничего другого. Власть в России всегда играла большую роль в определении нравственных ориентиров общества, всегда. При том что была Церковь, потом была интеллигенция. А сегодня я просто не вижу другого центра навязывания морали…

– Ну да, у нас же общество родоплеменное, только мы этого – в отличие от чеченцев – стесняемся. Уважения к закону нет, верховное начальство у нас каждый раз заново сочиняет всякие общественные нормы. Каждый начальник на свой вкус задает правила, и все их принимают. Нет ни прошлого, ни традиций, ни преемственности, а как-то все так…

– Эти родоплеменные вещи… они, безусловно, атавистичны и, безусловно, восточны. Мы находимся посередине между Западом и Востоком. Советский Союз совсем уж был обществом взаимной поддержки и дружбы. А мы сейчас в бизнесе видим, что значение личных связей, дружбы, неформальных отношений, безусловно, падает.

– Падает?!

– Падает, конечно, падает. Мы становимся значительно более западным, более формальным – и менее тейповым обществом. Вот!

– Не выходит ли так, что мы получаемся какие-то сильно умные для этой страны? Она вроде и дикая, и неустроенная, и непонятная, и речь идет чуть ли не о необходимости эту территорию, дикие пространства колонизировать?

– Да. Мы, как мне представляется, с достаточной долей силы должны пытаться идти на Запад. И это, конечно, предполагает какую-то ломку какой-то части общества, которая не хочет быть западной. Я считаю, что у России просто нет другого выбора, кроме как стать частью Европейского сообщества.

– А самобытность, то-се?

– Я думаю, что русская национальная идентичность сможет вполне сосуществовать с высокой правовой культурой. Доказательства? У нас была большая группа людей, воспитанных в рамках западной культуры… Офицерская честь была – до 1917 года. У нас были купцы – мы даже по Островскому это помним, по той же «Бесприданнице», – которые на слово заключали сделки. Вот так вот пожали руки и поехали, без обмана и без кидняка – это не русская традиция, это западная культура, западная! И это было уничтожено, как мне кажется. И движение в эту сторону не угрожает русской идентичности – хотелось бы в это верить… Вот люди приходят работать в «Альфа-банк». Оставаясь вполне русскими, слушая русские песни, они тем не менее воспринимают элементы нормальной бизнес-культуры. И тот набор ценностей, который делает их более западными… Сотрудники нашего банка более западные люди, чем те, кто живет в двухстах километрах от Москвы. Эти люди мне ближе…

– Люди приходят работать в банк и попадают как бы в эмиграцию?

– Они не попадают в эмиграцию, это не так. Вот тоже дурацкий тезис: что они Россия, а мы, типа того, не Россия. Но это мы Россия, а не они! Мы Россия будущего! А они Россия прошлого. Это глубокий комплекс, думать, что народ – это они, что они правильные и хорошие, а мы козлы, сидим тут, внутренние эмигранты, смотрим на Запад. У меня такого комплекса совершенно нет. Нет! И будущее России связано с нами, не с ними. Вот у меня теща работает в ФИАНе, там много интеллигентных людей с высоким правосознанием. Мы и они – вот Россия!

– И у тебя нет, значит, чувства, что русские – восточный народ, что он никогда не станет западным и надо с этим смириться и из этого исходить, строя планы на будущее?

– Нет. Нет. Их надо вести на Запад.

– Масштабная задача! Уровня Моисея!

– Да. И это реальная задача. Я вижу примеры, как целые цивилизации – Корея, например, Япония, Малайзия – очень восточные страны – становятся западными; я имею в виду прежде всего отношения в бизнесе. В такую цивилизацию, где держат слово и не кидают, надо тащить железной рукой. Такое изменение ментальности могло бы произойти через верховную власть. Россия, на мой взгляд – не знаю, в каких границах, – станет членом западного сообщества. Другого пути не существует.

– Думаешь, половина может отпилиться по ходу дела?

– Половина не половина, но что-то может отпилиться…

Путин. Начало

– Говорят, ты очень давно знаком с Путиным.

– С Путиным я и Березовский познакомились одновременно. В самом начале 90-х. Такие бывают в жизни совпадения… А теперь у Березовского и у меня отношения с Путиным – разные.

– А ты сразу мощь в Путине почуял?

– Я не верю в случайную победу на выборах. Он, конечно, незаурядный человек. Даже эта его способность к публичности, к такой смене ролей – она, конечно, незаурядна… Чтоб случайно стать президентом такой большой страны, какая б ни была процедура выборов, – в такое я не верю. Ну, элемент случайности присутствует во всякой жизни. Я сам много раз слышал, что все определяется везением. Да, многое определяется – но не все. Это относится и к Путину. Есть попытки сделать из него заурядного подполковника – но это несправедливо! Это, безусловно, идиотизм.

– Если так, то почему он раньше не раскрылся?

– А шансов не было. Хотя карьера у него была во многом успешная. Попасть в КГБ в то время – это тоже нужны определенные качества… Он там сделал нормальную карьеру. Потом он Питером руководил – реально. Из-под Собчака. Он многие вопросы решал сам. Собчак не опускался до ежедневной рутинной работы… И Путин руководил реально вторым городом в стране. Руководил достаточно жестко и эффективно…

Путин: любит – не любит

– Петр, скажи, пожалуйста, тебя устраивает общество, которое ты построил, будучи сперва во власти, а потом уже в бизнесе? Сильно оно зае…ельское? Доволен ты постройкой?

– Это общество – совершенно не зае…ельское. Странное, странное оно…

– А у тебя нет чувства, что Путин не любит вас – больших бизнесменов?

– Да, Путин не любит нас – бизнес-элиту. Да и не только Путин… Мы это чувствуем…

– А за что ему вас любить? Бабки из воздуха, дети за границей, на Рублевке уже полтинник (были и такие цены! – Ред.) сотка стоит… И когда мы читаем, как молодой неженатый бизнесмен летит в Куршевель или на Лазурный берег на одном самолете, а за ним летит второй, груженный веселыми девицами…

– Что, про это писали?

– А то! Причем с картинками. Вот если б вы были бородатые староверы, вместо публичных домов бы в храмы ходили (ты как человек, безусловно, высокоморальный – не в счет), строили б приюты и школы, как старые купцы, – тогда б вам стоило удивляться: «А что это нас Путин не любит? И еще много кто нас не любит?»

– Да, Путину, который ассоциирует себя со страной, с народом, бизнесменов любить не за что. Безусловно, приоритет национальный у наших бизнесменов находится не на первом месте. Это чистая правда. Это мы видим по масштабам меценатства, точнее, по его отсутствию. Мы это видим по масштабам воровства… Это так.

– Ну да! Кого он должен поддерживать? Покажите мне русского Генри Форда, который построил завод, делает качественные дешевые автомобили для народа и сам по цехам мотается в промасленной спецовке… (А у нас если автозавод, то сразу там BMW и джипы собирают.) Нет – наш Генри Форд летит с блядями на курорт! Кто победней или кого жена не пускает – те завидуют… Кого из куршевельских курортников не упомянула Алена Антонова, те обижаются, дуются…

– Ты в чем-то прав. И он управляет заводом, который не построил, а… скажем так, приватизировал. Мне нечего возразить.

– Или б вы сказали: «Смотрите, мы построили город! Вот он, красавец!» Как китайцы. Вон мы с ними торгуем, но у них с этой торговли строят города с небоскребами, как у взрослых, а у нас бабки куда-то деваются – да в тот же Куршевель. У нас городов не строят! Вон разве только Манежный комплекс отгрохали да на Рублевке коттеджей наставили.

– Да, у нас дикие сейчас совершенно диспропорции. Фантастическая разница в доходах. Которая, кстати, непонятно на чем основана. Все правильно ты говоришь…

– Так что не очень убедительно получается, когда начинается разговор о необходимости поднять абстрактную общественную мораль. А если б ты сказал конкретно: «Братья-бизнесмены! Прекратите себя вести как гондоны! Давайте будем скромнее!»

– Да ну, куда! У нас с элитой сейчас большая проблема. Ну чего ты от меня хочешь услышать? Я ж не спорю…

– Да эта элита, русская интеллигенция, она и до 17-го мало чего стоила – весь этот декаданс, все это братание с бомбистами, сдача позиций – страну отдали разной сволочи…

– Страну отдали, да. Но то, что интеллигенция до и после одна и та же, – большая ложь. Может, советская интеллигенция хочет верить, что она такая же, как русская, но это совершенно не так. Точно так же зря говорят, что у нас в бизнесе и в Америке в бизнесе одно и то же, та же коррупция, те же обманы. Но все всегда – вопрос степени. И пределов допустимого. У них сегодня в бизнесе куда выше мораль. И не поразительный, а поражающий уровень сервильности советской интеллигенции, конечно, аналогов до 17-го года не имел. Она готова… не хочу говорить на что. Фантастическая любовь к власти, трусость – ты все сам знаешь. И интеллектуальный уровень: назови мне десять или пятнадцать человек, которые сейчас могут написать «Вехи»!

– Зачем тебе десять? Можно вдвоем сесть и написать…

Про патриотизм

– Сейчас Максим Соколов наезжает на общечеловеков – говорит, что они слишком широки, он бы их сузил. И еще вот часто указывают, что для американцев Америка выше правды, что общечеловеческие ценности для них на втором месте после узко своих.

– В этом много правды. Самое главное тут то, что каждый должен заниматься своим делом, думать о своих интересах. Вот НАТО отвечает за Североатлантический блок, за себя, а не за нас. Но я думаю, что наши интересы часто совпадают. И со Штатами, и с Европой наши интересы совпадают чаще, чем нам кажется. И для нас лучшим решением было бы стать членом Европейского союза и НАТО.

– Так Россия выше общечеловеческой морали?

– Нет, я так не сказал. Это зависит от того, какую позицию ты занимаешь.

– А вот тебе дали б выбирать: интересы России или высшая справедливость, – ты б что выбрал?

– Это зависит от той позиции, которую я бы занимал. Если б я был Президентом России, то, безусловно, в первую очередь думал об интересах России. А если б я был президентом чего-то еще…

– Латвии.

– Ну Латвии – тогда б я отвечал за Латвию.

– У тебя какой паспорт?

– Российский.

– А еще какой?

– Другого нет. У меня нет никакого другого паспорта. На сегодня. Нигде. И для меня сегодня как для независимого человека это достаточно серьезный конфликт был бы – между российскими интересами и общечеловеческими. Я российский гражданин, но не работаю в российских органах власти. Поэтому для меня больший вес имеют общечеловеческие ценности. А если б я сегодня работал в российском правительстве, то сильнее склонялся бы в сторону российских интересов. Это большая разница… Не бывает интересов, не связанных с позицией. Вот человек, который представляет нефтяную компанию, действует в ее интересах и хочет взять кредит подешевле. А если он работает в банке, то обязан душить эту компанию и работать на банк. Вот это определяет! Интересов, не связанных с позицией, и не должно быть. У меня есть баланс между российскими ценностями и общечеловеческими, и я не знаю, что когда перевесит. Трудный вопрос, вообще говоря. Но для меня российские ценности имеют большее значение, чем для некоторых моих друзей и знакомых. Я вполне патриот, а если точнее – либерал-патриот.

– А ты разве не чувствуешь оторванности от народа? Ты же его не знаешь? В метро ты ведь не ездишь…

– Дистанция, конечно, есть. Но, думаю, я достаточно адекватно представляю себе свой народ. Я родился и жил в коммунальной квартире. В метро не езжу, но зато на охоту много езжу. А на охоте, там много разного народу бывает – от егерей до случайных попутчиков-охотников. Я много летаю по стране, много общаюсь с людьми, практически только в России охочусь (я люблю русский лес, в Африку меня не тянет, в Европе скучная охота). Плюс в этот кабинет приходит большое количество директоров разных заводов, которые начинают работать с «Альфа-банком».

Олигархи вообще

– У нас в центре общественного внимания в основном олигархи. И беда в том, что они – вы – вынуждены выглядеть консервативными. И не могут себе позволить совершать экзотические поступки. Как, например, западные кинозвезды, которые позволяют себе чудить и тем дают фактуру. А у нас артисты не очень интересны, денег у них мало… И мы как зрители, как потребители сенсаций теряем много.

– Там отношение к деньгам более спокойное. А в бедной стране деньги больше являются предметом вожделения. Это такая мистическая вещь – все были одинаковые, в одной группе учились, но потом «он разбогател, а я все такой же, как был»… Вот такое ощущение чуда, которое окружает наших богатых людей… В Америке в первые годы развития капитализма миллионеры были окружены огромным общественным вниманием. Тот же Рокфеллер тоже был мистической фигурой… А теперь там много богатых людей и они никого особенно не интересуют.

– Когда к вам интерес спадет и вы заживете как люди?

– Через поколение. Мои дети, думаю, будут окружены меньшим вниманием, чем я.

– А бабки у них будут?

– Бабки, надеюсь, у них будут.

– Уверенности стопроцентной я что-то у тебя не вижу. Сидит это – даже у тебя, – что могут все отнять?

– Без вопросов. У нас другое, конечно, отношение к собственности. Мы внутренне готовы к тому, что может случиться что-то, безусловно. Мы всегда готовы, что отнимут деньги, бизнес…

– Вот я заметил: когда у человека много денег, он даже может начать серьезно подозревать, что бессмертен.

– Это многих губило в наших условиях. У нас многие зарабатывали деньги и думали, что это навсегда. Сколько людей за время нашей жизни исчезли с поляны… Какие-то деньги, конечно, у них остались… У Смоленского огромная империя была – и где Смоленский? Кто еще? «Микродин», «Империал»… Вообще бизнес – такое дело, что сегодня идет, а завтра может не пойти. К этому надо спокойно относиться. И вот еще что важно: спокойно относиться к своим успехам. Думать: «Вот какой я богатый, и это навсегда», – глупо.

Березовский в частности

– Расскажи про Бориса Абрамыча! Ты по бизнесу с ним познакомился?

– Нет. Никакого бизнеса у меня с ним не было никогда. Березовский был моим личным близким другом в течение многих лет. Я с ним близко дружил.

– Еще когда вы были ученые?

– Да.

– Он действительно подавал надежды?

– Он подавал надежды как организатор советской науки.

– Ты читал книжку Юлия Дубова «Большая пайка»?

– Конечно! Интересная книжка, я там узнавал всех! Я же в этом очень плотно участвовал. Я был на первом собрании, где Березовский предложил скинуться деньгами и создать «ЛогоВАЗ». Это было летом или в начале осени 1988 года, в кафе «Атриум» на Ленинском. На этой встрече было человек пять-шесть. Причем Юлика Дубова, который про это пишет, тогда и близко не было, он появился намного позже! Интересно еще вот что. Я тут как-то увиделся в Лондоне с Березовским и спросил, как ему понравилась книга. И он мне сказал замечательную вещь, очень точно характеризующую Бориса: «Мне было очень интересно, ведь я-то ничего не помню».

– Врет!

– Нет! Говорит чистую правду. Он не рефлексирует, поэтому не помнит.

– Там же пафос этой книжки такой, что горстка порядочных людей решила за бесценок присвоить себе здоровенный завод, а подлые государственники, вот ведь гады, не дали им этого сделать.

– Ну да. «Все мое – мое, а все твое – предмет переговоров». Ситуация тогда сложилась действительно такая, что нормой жизни было что-то взять у государства, слегка оглянувшись по сторонам. И действительно, они пытались взять «АвтоВАЗ», это чистая правда. Но – не взяли.

– Значит, приходишь ты в 1988 году на встречу, и Березовский тебя зовет делать с ним бизнес. А ты что?

– А я его спросил – цель какая? Он говорит – заработать миллиард долларов. Это было сказано до начала вообще всего! В 1988 году! А до этого у него другая была цель – Нобелевскую премию получить, он ведь наукой именно для этого занимался. У него специальный план был на бумажке нарисован, как получить Нобелевскую премию, – это правда.

– Так он же математик! А за математику ж не дают…

– Не дают. И поэтому он собирался сделать открытие на стыке наук – химической физики, биологии или экономики – с участием математики. Да… Если человек ставит цель заработать миллиард долларов, то действительно может заработать большие деньги. Не ставя большой задачи, ничего не достигнешь…

– И ты тогда задумался – идти, не идти?

– Я думал – с Березовским идти или ехать работать за границу? Мы тогда решили уехать. И уехали. В Австрию, наукой заниматься. Дело это было не рискованное, а зарплата хорошая: пять тысяч долларов. Правда, тогда был такой порядок, что я все деньги сдавал советской власти – из всей суммы мне оставляли две тысячи. Но с 1990 года забирать перестали и все заработанное оставалось у меня. И жена пошла работать гидом в Вене, получала еще пятьсот долларов. После трехсот рублей зарплаты это было много!

– Потом, когда ты стал банкиром, опять встретился с Березовским. Была такая знаменитая поездка на Карибы, в 1994-м, когда вы туда полетели с Фридманом: он взял с собой Абрамовича, а ты – Березовского. И там, типа, вы придумали, как обустроить Россию… Там ваша эта вся закулиса познакомилась, и пошло-поехало – Береза в Кремль, Рома в Кремль, и Путину вы на Карибах подыскали должность… Так приблизительно?

– Нет, как только Березовский с Абрамовичем познакомились, они сами стали свои планы придумывать. Без нас. Мы только на Карибы прилетели, еще суток не прошло – это было 25 или 26 декабря, – так позвонил Коржаков и Березовский нанял самолет и полетел в Москву. 20 часов летел туда – там пару часов поговорил с Коржаковым – и 20 часов обратно. Березовский в то время занимался организацией ОРТ, и тогда как раз все решалось… Создавался консорциум банков, которым досталось 49 или сколько там процентов акций ОРТ. А Абрамович в то время думал о том, как создать нефтяную компанию. И там просто очень естественно сложилось: Березовскому нужно было финансировать ОРТ, или, во всяком случае, он всем рассказывал, что это он будет финансировать, – а для этого почему б не взять и не создать нефтяную компанию. Они просто придумали очень понятную схему: создать «Сибнефть» – для того чтоб финансировать президентское ТВ. Очень естественная конструкция! Не было б Абрамовича, Березовский что-то другое бы придумал, что-то бы подтянул как бы для того, чтоб финансировать ОРТ. Ну а тут попался Абрамович…

– Ты говоришь, что вы с Березовским были друзьями. А после, значит, перестали.

– Ну, люди в жизни сходятся и расходятся… У нас длинная история отношений. У меня есть свои претензии к Борису, а у него наверняка есть претензии ко мне. На многое мы по-разному смотрим: на мир, на бизнес, на то, что сейчас у нас тут происходит, – у нас совсем разные взгляды.

– Ну да, он же Путина ругает, а ты говоришь, что у нас тут все заебись.

– Ну не то что заебись… Просто я считаю, что можно работать и развиваться в теперешних условиях и при теперешних правилах… И что страна наша в целом идет в правильную сторону. А он говорит, что все совсем не так.

– Ну да, что все должно развалиться.

– А я говорю, что в стране никаких проблем серьезных не предвидится; в ближайшее время по крайней мере.

– То есть когда Береза говорит, что президента скинут к ближайшей осени, что губернаторы возмутятся – это он чисто гонит?

– Гонит. Безусловно, гонит.

– Напоминает о себе?

– Ну, у него есть свои цели. Так он вселяет уверенность в тех, кого вербует. Он убеждает людей: «Мы победим, всех скрутим в бараний рог, они все сядут…» Когда человек уверенно говорит, что можно заработать миллиард долларов, то в это никто не верит, но люди думают: ну 20 миллионов, значит, наберется. И если Березовский говорит, что Путин уйдет этой осенью, – значит, лет через пять Путин может уйти…

– Березовский чем удивляет, так это своей озабоченностью какой-то он выглядит так, как будто не способен радоваться жизни… Это при его-то возможностях и ресурсах!

– Это неправда! Он радуется всегда. Борис – один из наиболее радующихся жизни людей, которых я знаю. Он один из самых внутренне счастливых людей, мне известных вообще. Абсолютно! Это абсолютно, исключительно счастливый человек. И это счастье мало зависит от внешних обстоятельств бытия.

– Ну… тебе видней – ты ж его лучше знаешь. А у него, значит, талант такой.

– Это, безусловно, какое-то генетическое качество. Всегда быть счастливым – это сильнейшее личностное качество.

– Вот мне кто-то из давно знавших Березовского рассказывал, что в молодости ему не давали девушки, он комплексовал – и от этого стал такой великий, могучий и богатый, чтоб это все наверстать. Как думаешь, это правда?

– Я думаю, что для очень многих людей то, что девушки им не давали, являлось стимулом в разных отраслях человеческой деятельности, а не только в бизнесе. Это же Фрейд.

– Да… Вот сейчас многие говорят, что Березовскому сочувствуют. А зачем? Человек ни в чем себе не отказывает, живет в Европе; говорят, еще одну яхту прикупил, еще одно поместье…

– Березовский и трагедия – несовместимые понятия. Это слова-антонимы. Да и по большому счету, какая ж это трагедия – человек живет в замке, в прекрасном месте на юге Франции, там хороший климат… Ну хочет он в Россию… Но и во Франции он счастлив! Как, впрочем, и везде.

– Но ему, наверно, тяжело оттого, что он ушел с большой арены, от больших дел?

– Да не ушел он. И никогда не уйдет. У него с энергетикой все в полном порядке. Есть такие люди, которые никогда не уйдут от больших дел…

– Ты не завидуешь Березовскому, что вот он знаменитый такой? На виду всегда? А ты так все больше в тени работаешь…

– Совершенно не завидую. Я считаю, что мне, в моем положении и с моими результатами жизненными, вообще завидовать кому-то – это просто идиотизм… Нет, таким идиотизмом я, безусловно, не страдаю ни в коей мере. Тут завидовать – это просто ужасно гневить Бога…

– Тебе не хочется, чтоб все каналы с утра до вечера о тебе говорили?

– Не приведи Господь. Мне это не близко, я не хочу, чтоб это произошло. Все строили сами свою жизнь, и каждый получил то, что он строил: и Боря, и Володя, и мы, – все получили свое. Я считаю, что жизнь статистически справедлива и каждый получает то, что и должен был получить, – учитывая, безусловно, везение и время…

– А жалеешь ты, что не пошел тогда к Березовскому? Когда все начиналось?

– Да никогда я не жалею ни о чем. Это совершенно бессмысленно! У каждого своя жизнь, каждый принимает те решения, которые ему в тот момент кажутся рациональными. Зачем оглядываться и думать, что ты сделал так, а что не так? Значит, по-другому было в тот момент, видимо, невозможно.

– И вот в результате Березовский в списках миллионеров – в «Форбсе» идет в верхних строчках, а тебя там вообще нет. Ты получаешься значительно беднее его. (Да, было такое. Как быстро жизнь летит вперед! – И.С.)

– Да, на сегодня, возможно, это так. И заслуженно. Борис брал на себя риски, которые я был не готов брать… Но жизнь ведь длинная – посмотрим, чем это кончится…

Деньги

– У тебя прошло это ощущение праздника? В том смысле, что вот ты, простой профессорский сын, обыкновенный интеллигент, так поднялся? Что ты миллионер? Что теперь к тебе в гости ходят лучшие люди страны?

– Насчет лучших людей. В этом для меня нет ничего нового. Отец был в самом центре московской жизни, у нас дома бывали выдающиеся люди: Олег Ефремов, Игорь Кио, лауреат Нобелевской премии академик Канторович и так далее… Люди, которые бывают у меня в доме… они менее интересны, чем те, что бывали в доме у моих родителей.

– О’кей, лучшие люди – это у тебя давно. А деньги?

– Насчет денег… Я, безусловно, чувствую, что это настоящий праздник, постоянно мне хочется себя ущипнуть за руку – не снится ли мне это все… Потому что я хорошо помню, как жил до того, как у меня появились относительно большие деньги. Не хватало на портвейн, я копил деньги, чтоб пойти с девушкой в ресторан… Ладно, в Москве я был профессорским сыном и тут у меня было с деньгами ничего еще. А вот когда я на Запад выезжал, где помочь никто не мог… Вот я в 87-м в Австрию поехал в краткосрочную поездку… Нашел себе в Вене самый дешевый пансион. Там афганцы жили беглые, проститутки черные – белых людей там, кроме меня, не было. Комната у меня была размером с мой теперешний стол… Там был маленький душик и унитаз, который, когда надо было, откидывался, выезжал из стенки – и после обратно въезжал. Я питался на два доллара в день. Купишь на улице сосиску – я с тех пор их люблю больше всего, – банку пива возьмешь, ну еще банан днем перехватишь. Вот и весь дневной рацион. И это все недавно относительно! У меня был большой список от жены – чего купить. И я вот в компьютер все это занес и решал оптимизационную задачу – как с той суммой денег, которая у меня есть, это все купить. Я ответственно относился к заданиям жены и вечером ходил смотрел витрины и записывал, где чего есть – брюки, туфли, то-се… Это я помню! Еще я хорошо помню, как моя жена подошла к витрине ювелирного магазина, а я ей посоветовал даже не смотреть, потому что мы там никогда в жизни ничего не купим. Я хорошо это помню…

Как-то я поехал лекции читать в Глазго и по пути на три дня остановился в Лондоне, в котором я на тот момент никогда не был. Поселился в гостинице на границе китайского квартала и Soho – это еще до того, как Soho стал приличным районом. Я опять был единственный белый во всем заведении… В номере у меня была только издевательская система с двумя кранами, а туалет и душ – на этаже. Я выходил из гостиницы и оказывался в китайском квартале – там запахи фантастические из ресторанов, а денег у меня не было… Потом приехала моя жена и мы с ней ели только бизнес-ленчи, да и особенно не ужинали. После шотландцы меня стали в гости приглашать и кое-как кормили. Я этого не забуду никогда. Так что радость, которую я испытываю от того, что у меня деньги есть, – она очень сильная… Это очень хорошо. Но сегодняшние рассказы о том, какими мы были бедными, – как кокетство…

– Да нет же, это как раз очень интересно!

– Да? Могу еще рассказать. У меня масса историй. Да вот поездка по Европе на тех же «Жигулях». Там такая штука вылетела – распределитель, что ли, – и машина не заводилась, трогалась только с толчка! И мы с женой ее толкали, я на ходу запрыгивал… Утром мы ее ставили так, чтоб она как бы вниз катилась немножко. Мы так проехали всю Европу – Францию, Италию… Поехали в Венецию, но не могли там жить, потому что денег не было. И мы жили с этой стороны, на материке. И каждый день на поезде ездили в Венецию. Но надо сказать, что ощущение Венеции у меня было никак не слабее, чем сейчас, когда я приезжаю туда и живу в центре города в хорошей гостинице… По-моему, Хемингуэй говорил, что в музей надо ходить голодным. В этом есть здравое зерно… Это был 1989 год, совсем недавно.

– А теперь в твоем распоряжении все удовольствия, какие можно получить за деньги. Уже не хватаешь сосиски на улице. А ешь – что?

– Да ничего особенного. Ничего такого фундаментального я про это не могу сказать. Вкусы ведь сформировались в той жизни. Я в свое время лекции читал в Оше, там на рынке ходил в ресторан, достаточно грязный – пиалу вытирали полой халата, но все водкой дезинфицировалось. А в Москве у меня самый любимый ресторан – «Белое солнце пустыни». Он отличается – но не фундаментально – от «Узбекистана» нашей юности. Для меня вкусней с тех пор ничего не существует, чем эти лагманы, чебуреки…

– А водку ты теперь какую пьешь?

– На «Русский стандарт» я не перешел, потому что я по-другому воспитывался, вкус у меня другой. Я пью «Долгорукий» или черный «Кристалл». Она меня вполне устраивает – более чем, более чем. Она соответствует моему представлению о водке.

– А вот Женя Киселев пьет только виски Single malt.

– Женя – богатый человек. Может себе позволить. Я, если честно, никогда на это внимания сильно не обращал – чего я там пью, ем… Мне это не очень важно. У меня жена занимается покупкой продуктов. Что купила, что в доме есть, то я и ем, то и пью.

– А вино какое ты пил самое лучшее? Типа Chateau Margaux 1942 года?

– Я не большой по винам специалист. Ну выпил и выпил.

– То есть нету больших понтов?

– Нету. Ну хорошее вино и хорошее…

– И что, не спрашиваешь даже, какое? Говоришь официанту: «А ну принесите красного».

– Ну уж не так – «дайте красного»… Такого уже давно нет. Я все-таки выбираю приличное вино. Если красное – то бордо в основном, но не старые года, а чтоб это было полегче, но и не прошлогоднее, конечно. Так – середина девяностых. Я могу тебе напомнить Пелевина фразу замечательную о том, что ничто так не выдает бедного человека, как умение хорошо разбираться в дорогих часах и автомобилях. Вино могу добавить в этот же ряд. Естественно, мы все выучили «Шато марго» или там «От брион» и берем эти вина. Белого несколько марок я выучил – пуйи-пуссе, пуйи-фюме, пюйини-монташе, сансер, и беру всегда эти вина. Может, такие люди и есть, кто глубоко разбирается в этом вопросе, я к ним не отношусь. Я, кстати, очень люблю итальянские вина. Да они и дешевле. Барбареско – замечательное вино…

– Вот известна еще такая твоя концепция, что ты специально обустроил дачу не очень роскошно, чтоб бедные друзья не сильно комплексовали, не сникали сразу.

– Безусловно. Демонстрация богатства – это такая вещь, которая меня раздражает. Мне было бы некомфортно иметь слишком уж богатый дом.

– А где тут граница? Богатый, очень богатый? Что можно, чего нельзя?

– Ну, в доме золота никакого нет. Антиквариата нет почти.

– Что, из IKEA мебель?

– Ну… нет. Конечно, не из IKEA. Мебель достаточно дорогая… Нормальная мебель, хорошая, австрийская. Но у меня никакого специального дизайна нет. Весь дизайн и в квартире, и на даче делала жена. У меня обычная интеллигентская квартира, только большая. Если представить себе нормальную профессорскую квартиру, то моя квартира от такой не сильно отличается. Книг очень много. Ну, картины есть…

– Опиши своих самых бедных друзей. Расскажи, как тебе трудно с ними, как ты демонстративно не замечаешь их бедности…

– Мне кажется, что все нормальные люди все-таки как-то существуют. Таких, кто совсем ничего не зарабатывает, у меня нет, никто на паперти не стоит.

– Они к тебе с бутылкой приезжают, и ты делаешь вид, что ничего не случилось?

– Ну конечно, трудно делать вид… Но приезжают без бутылки – они знают, что у меня есть что выпить.

– Я слышал, у тебя все костюмы исключительно от Brioni?

– Практически все. Но это не потому, что Brioni, а потому, что они на мне хорошо сидят. Мне нравится хорошо выглядеть.

– Удается?

– Я считаю, что да. Brioni – это дорогая, хорошая, красивая одежда, мне нравится. И я ее покупаю. Покупаю в трех местах в мире – в Нью-Йорке, Цюрихе и Лондоне. Давно я не хожу в другие магазины. Это очень эффективно – купил, и все, думать об этом больше не хочу. А шить костюмы, примеривать – не могу. У каждого свой баланс, мне это кажется чрезмерным – как антиквариат в квартире.

– Деньги, заработок, везение. Кому-то повезло, кому-то нет. Ты понимаешь этот механизм – как человек сегодня идет в банду, когда нет других вариантов разбогатеть? Ну нету у человека ни образования ни приличных связей, ни везения, но он хочет получить свою долю и думает: «Такова цена успеха, потом сочтемся, зато дети станут легальными успешными людьми… У Джона Кеннеди отец был гангстер, а сын стал приличным человеком и даже президентом». Вот приблизительно по этой схеме. Чувствуешь ли ты нечеловеческую мощь денег, этой силы, с какой они к себе тянут?

– Я чувствую большую притягательную силу больших денег. Но я также понимаю, что у каждого собственные ограничения в голове. Я не пошел бы, например, в банду. Я не пошел бы… А кто-то – пошел.

– А если сейчас забрать у тебя деньги, чтоб ты был как простой человек, – это крах будет?

Он вздыхает:

– Это будет… Я, конечно, в принципе скажу: да ладно, хуй с ним. Вот еще одно наше отличие от Запада: мы готовы в любую секунду к тому, что у нас могут все отобрать. Есть такое настроение, такое чувство. Поэтому у нас тут так особенно без иллюзий. Но я быстро и достаточно хорошо адаптируюсь; не думаю, что будет фундаментальная проблема. Жить без денег смогу. Да что-то и опять заработаю.

– Отнять могут, или просто может все рухнуть, обвалиться – вся финансовая система.

– У нас другие прогнозы. Ничего не обвалится. При том что мы, думаю, достаточно объективно смотрим на вещи. Мы прокручиваем любые сценарии.

– И даже если все тут конфискуют, у вас есть планы и заготовки?

– Ты знаешь, это то же самое, что планировать свой развод: тогда он точно состоится.

– А у тебя есть еще какие-то умения, кроме как разруливать большие финансы?

– Я руками ничего делать не умею, но, думаю, в любом обществе найду интеллигентную профессию.

– А в лагере если?

– Ну в лагере можно же газету выпускать. Могу математику преподавать детям… Не пропаду.

Личное

– У тебя семья там живет или здесь?

– Здесь живет. Принципиально.

– Расскажи про свою жену.

– Пожалуйста. У меня очень близкие отношения с женой. Нетипично близкие доверительные отношения. Это определяется количеством прожитых лет – мы реально встречаемся с 82-го. Мы долго жили в совершенно другой денежной ситуации, в однокомнатной квартире… У нас были в жизни разные испытания, были и трагические эпизоды… За эти годы мы стали близкими похожими людьми с близкими системами ценностей… Я с женой очень близок, я жене много рассказывал всегда… Семья для меня – это фундаментальная вещь.

– Редко такое бывает. Это удача.

– Безусловно. Я считаю, что женитьба – это самая большая удача в моей жизни и самое большое мое везение. Я говорю это совершенно твердо. Ведь как? Вы встречаетесь, трахаетесь, что-то еще делаете… Но вы же не знаете, как будете каждый день жить. Это такое дело, которое очень трудно прогнозируется… С женой мне повезло даже больше, чем с бизнесом. Тут значительно трудней угадать, от тебя тут меньше зависит.

– У многих это не получается, и они говорят: «А, ладно, тогда будем веселиться, с девками знакомиться…»

– Для меня это было бы невозможно.

– Один мой знакомый генерал КГБ, когда развелся, дал такое видение этого: развод – это серьезная неудача, это как провал; значит, ты все неправильно делал и не выполнил поставленную задачу.

– Да-да! В моей жизни это очень важно – жена, семья… Хотя я как человек свободолюбивый и самостоятельный основные решения принимаю сам… Вот у меня жена не особенно хотела в Москву возвращаться, когда мы в Вене жили.

– Но ты сказал: «Едем, и все».

– «Едем, и все» – это не разговор. Потому что это наша общая жизнь. Я с ней долго разговаривал, советовался… Но вот когда мне Виктор Степаныч Черномырдин предлагал послом поехать – в одну страну получше и покрупней, чем Австрия, – то я отказался сам, советоваться с женой не стал.

– А ваши близнецы – они отличники?

– У них там обучение по новым методикам, оценки не ставят. Но, думаю, все будет хорошо.

– Вот в жизни бывают какие-то принципиально новые вещи, происходят как бы открытия. У тебя идет приблизительно так: наука, любовь, женитьба, Запад, правительство, дети, большие деньги, коллекция картин, путешествия по планете. Тебе уже стало ясно, что музыкой заниматься поздно, картин ты не будешь рисовать… А что осталось еще? Все уже было? Или ты ждешь чего-то нового от жизни?

– Что еще будет? Ну, думаю, что в государственную карьеру я больше не пойду. Вряд ли будут – надеюсь, что их не будет, – фундаментальные изменения в нашем бизнесе. Но это не значит, что жизнь кончена, – жизнь, она будет идти. Ты знаешь, я прежде всего жду нового понимания. Я думаю, что цель жизни – это самореализация и самосовершенствование. А самосовершенствование – бесконечный процесс. Думать, читать книжки – и писать книжки… Жизнь просто не останавливается никогда.

– Как сохранить вкус к жизни, чтоб он не пропал? Или это тебя не волнует?

– Волнует… Я придумываю себе новые увлечения. Есть масса вещей, которыми я хочу заниматься. Их так много, и они доставляют такое удовольствие! Вот я несколько лет назад начал заниматься охотой. Совершенно для меня новая вещь! На кого охочусь? Ну, медведя мне жалко, так что – птица, лось, кабан… Однажды добычу в детский дом отдал – уток мы тогда много настреляли. Это было в Краснодарском крае, в Темрюке, – там, кстати, вино еще хорошее, лучшее в России. Стрелять люблю, езжу иногда на стрельбище… В хоккей стал играть после многолетнего перерыва… Это совершенно бесконечное дело – придумывать себе увлечения. Вот Алик Кох книжки пишет, в Интернете на вопросы отвечает… Я вот статьи в «Коммерсантъ» пишу.

– Они тебе платят?

– Нет.

– Но зато ведь и с тебя денег не берут.

– Не берут. Я б с удовольствием занимался наукой, смотрел бы, что с экономикой происходит, – это интересно. Я, кстати, занимаюсь немного экономикой, книжки читаю…

– Ты как-то говорил, что способен начать новую жизнь. Не прошло еще это чувство?

– Я не исключаю, что вообще перестану заниматься бизнесом. Начну книжки писать, плотно. Это вполне возможно…

Путешествия

– Ты в скольких странах был? В ста?

– Не считал. В Европе я везде был… В Бразилии, в Малайзии на Борнео, у арабов бывал… Я достаточно много путешествовал; много, много…

– Тебе уже удалось съездить во все страны, в которые хотелось?

– Нет, я не был в массе стран, в которые хочу съездить. В Чили я не был, хотя история Пиночета меня очень интересует. В Аргентине тоже. В Кении не был, вообще не был в Центральной Африке – только в Южной. Я не был в Гренландии, что мне очень интересно было бы… Не был на Аляске, не был в Калифорнии никогда. Я не был до сих пор в Японии – вот сейчас только еду. В Китае я был два раза, но Китай знаю плохо. Что я там видел? Один раз был с официальным визитом как министр, другой раз как представитель банка – что тоже недалеко ушло… Так что реальной страны я не видел. Рано или поздно придется туда поехать. Есть места, где я не был, конечно…

Счастье

– Путешествия для тебя необходимы, так?

– Помнишь, Бунин говорил, что для счастья нужно три вещи: любовь, работа и путешествия.

– У тебя это все есть…

– Ну да.

– Вот Сергей Караганов – ты ж его знаешь? – говорил, что еще в молодости придумал себе формулу счастья: чтоб его любили красивые женщины, чтоб он охотился в Африке, чтоб у него были деньги и чтоб его знала страна. И вот все у него сбылось.

– Молодец он. Но только это кичеватый романтизм. Про красивых женщин – глупо, это достаточно дурацкое заявление. Когда любовь – это все: тут красивая женщина, некрасивая – уже не важно. Она, может, красива для тебя, и этого достаточно… И потом, это множественное число – красивые женщины. Любишь ведь одну женщину… Вот – масштаб формулировок! В этом – отличие Бунина от Караганова. Мне нравятся слова Бунина, я бы только добавил туда детей.

– А деньги ты не хочешь добавить в эту формулу?

– Ну, деньги там точно не участвуют. Разве только – для путешествий они нужны… Деньги не могут иметь ценности, они просто мерило успеха. В СССР можно было быть счастливым, при том что денег ни у кого не было. Нет, деньги не имеют самоценности. Поэтому деньги я в этот список, конечно, не включал бы.

– Так, значит, полностью какая у тебя формула счастья?

– Любовь, работа, путешествия и дети.

– Этого достаточно?

– Вполне…

Алексей Балабанов

«А теперь Набоков!»

Могучий режиссер современности – это, причем без иронии, то и дело нас удивляет. Помню, как меня поразил его фильм «Груз-200». Нас-то он удивил, а ему это дело привычное – удивлять нас. Вот меня восхищает то, что Балабанов глубоко и искренне презирает коммерцию – но недостатка в деньгах на кино не испытывает. Снимает все, что ему взбредает в голову, а потом люди ломятся это смотреть. Ладно б только у нас! Вы будете смеяться, но «Война» хорошо прокатилась в Японии, а «Жмурки» – в Англии.

Просмотр мощного «Груза-200» сбил мне прицел, я утратил самоконтроль и в итоге испытал совершенно детские эмоции; в какой-то момент я заметил, что перестал видеть в этой ленте искусство и сопереживал происходящему всерьез, с неподдельным ужасом. Мертвый десантник в парадке, вытащенный из цинкового гроба, выглядел очень живописно рядом со своей очень голой живой невестой…

Посмотрев ленту, я приехал в Питер, взял бутылку и пошел поздравлять Балабанова с большой удачей. Пользуясь случаем, я расспросил его об искусстве и вообще о жизни.

Личное дело

Алексей Балабанов родился в 1959 г. в Свердловске. В 1981 г. закончил иняз в Горьком. Стажировался в Манчестере. 1981–1983 гг. – служба в армии (поставка оружия в Африку и на Ближний Восток).

После работал ассистентом режиссера на Свердловской киностудии, учился на высших курсах сценаристов и режиссеров.

Первый фильм: «Счастливые дни» (1993), по мотивам ранних произведений Сэмюэла Беккета. Сценарий написал сам.

Призы:

«Ника» – за картину «Замок» по роману Франца Кафки.

Grand prix «Кинотавра» – за ленту «Брат».

«Золотой Овен» и «Ника» – за фильм «Про уродов и людей».

«Золотая роза» «Кинотавра» – за «Войну».

«Брат-2» стал самым кассовым российским фильмом 90-х.

Он отказался снимать фильм «Олигарх» и не поехал работать в Голливуд, куда звали.

Женат, двое сыновей от двух браков – 11 и 17 лет.

Однажды его спросили: «Мало вам обвинений в национализме из-за фразы в „Брате“: „Я тебе, чурка, не брат“?» Балабанов тогда поправил собеседника, дал точную цитату: «“Не брат ты мне, гнида черножопая!” Ну называют так в народе людей с Кавказа. Почему я должен в фильме этого не показывать, если это правда? Как может кино развить национальную рознь? Она либо есть, либо ее нет. Фильм отражает жизнь, а не создает ее. Я делаю то, что мне кажется правильным. Как люди думают, так я и снимаю».

Погоны

Ну поздравления, комплименты, совершенно заслуженные, его скромные ответы… Чтоб не забыть, сразу же отбираем фото из архива, в журнал. Он достает пакеты, мы рассматриваем картинки.

– Так, это в Каннах, это первый мой Каннский фестиваль. – На фото он в плавках стоит на одной ноге, снимает штаны. – Это я с мамой – она у меня была партийная, ездила на XXV съезд КПСС с Ельциным, когда тот первым секретарем был в Свердловске. Это папа, он был главный редактор газеты, а потом на Свердловской киностудии работал… Это я школьник, это – хулиган. Это я карты подтасовывал, перед игрой, и меня кто-то из друзей подкараулил, заснял в электричке. Это Саша, мой друг, десантник. Он играл у меня в фильме… Это свадьба со старшей женой. А это я с Надей, мы с ней на съемках влюбились друг в друга. 93-й год, что ли… Я тут молодой и бодрый. А это я в военной форме, видишь – лейтенант. Кажется, единственная карточка, где я в форме… Сейчас вот только что шел сериал «Офицеры». Это как раз про нас, и снимали в странах, где я был, где наши воевали. Сериал качественно сделан. Я обычно сериалы не смотрю, а тут подсел. Все очень достоверно показано…

– Может, армия – это были лучшие твои годы?

– Как тебе сказать… Нет, армия – это тяжелая вещь. Интересно, когда работаешь, то есть, значит, летаешь – но ты ж не все время работаешь, ты еще и служишь. Вот я служил в управлении дивизии. Со мной служил майор Малыхин, который отвечал за то, кто когда и куда полетит. Чтобы он поставил меня на полет, я должен был его бестолкового сына каждый день учить английскому.

– А сам ты в Афган не летал. Как так получилось?

– Там наладили прямой перелет, сидели наши диспетчеры – и переводчики не были нужны. Наши туда постоянно летали, возили десантников и привозили обратно «груз-200». Я жил в одной комнате с летчиком Валерой Найдо, он тоже был лейтенант, как я. Он туда постоянно летал. Он оттуда «груз-200» возил…

– Афганистан – там, по-твоему, было что: геополитические интересы России или безумная авантюра?

– Конечно, геополитические интересы. Нам надо было весь Ближний Восток держать! Там все наше было! Как Тегеран во время войны русский был совсем, почему там и конференцию проводили. А почему Южный Йемен наши держали? (Помню, я там видел мальчика лет четырнадцати, он спал на улице в обнимку с автоматом Калашникова.) Я Южный Йемен очень хорошо помню, я там много раз был и гулял по Адену, их столице. Там же Красное море, вход в Суэцкий канал, – и как мы его могли не проконтролировать? Это и есть геополитический интерес. Либо через канал, либо через Южную Африку плыть. Грязное, правда, море там чудовищно. Я уговорил экипаж в первый полет помыть ноги в Красном море, это ж красота. Ну убедил. Выпили мы и пошли. Я на берегу речи толкал, я ж молодой, восторженный был. Вернулись домой, а у всех на ногах такие как бы галоши черные – это от нефти. Как они меня матом поливали! Они хотели спать лечь, а у них ноги грязные. Надо отмывать.

– Ты, значит, вместо Афгана летал в Африку и на Ближний Восток, так?

– Да. Это в основном Эфиопия, Ангола. И промежуточные посадки с ночевками – Южный Йемен. И Конакри, это столица Экваториальной Гвинеи, а на самом деле это не город, а деревня, там главная улица – с покосившимися домиками… Но океан какой! И конечно, мне очень понравились Сирия, Дамаск. Там очень красиво. Такие минареты высоченные, там чисто, дороги отличные.

– Да, там помнят русских. С меня иногда денег в магазинах не брали в Сирии.

– Конечно. Я там раз тридцать был. Когда была война с Израилем, мы столько самолетов туда завезли! Истребители Миг-25 были для них слишком быстрые: чуть разогнался – и улетает за границу, страна же маленькая. Глупо было их покупать. А 23-й Миг – нормально для них. У нас в транспортник входило два 23-х, с отстегнутыми крыльями, или один 25-й, он побольше.

– Оттуда гробов (новый фильм «Груз-200» нейдет с головы) явно не везли – там же мало советских спецов.

– Не везли. Но Ближний Восток был полностью охвачен Советским Союзом. Помню, мы туда как-то 24 генерала сразу привезли.

– Это ж сколько звезд сразу. Небось сотня точно.

– А потом меня из авиации выгнали, и я дальше служил на флоте, в Риге.

– За что выгнали?

– Я отстал от самолета в Венгрии – по городу ходил и пластинки покупал. У них с лицензионными пластинками хорошо было.

– Выгнали за то, что от самолета отстал?

– Не только. Еще за анекдот. Письма, оказывается, читали. Анекдот такой: «Смотрит Брежнев в зеркало и говорит: “Ох уж мне этот Тарковский”». Они его не поняли наверняка. Не поняли – но так как про Брежнева… Это я написал в письме человеку, который поступал на операторский факультет.

– А что ты в Риге на флоте делал?

– Переводил. Там ремонтировали дизельные подводные лодки, и приезжали индусы, которые эти лодки у нас покупали. Они учились их ремонтировать. И я с ними там на верфи тусовался. И была такая история… У меня в дипломе написано, что я переводчик с двух языков, английского и французского. Но французский – второй язык. Я его хуже знаю, особенно военный перевод. А тут приезжают алжирцы, и меня к ним отправляют. Я говорю командиру, что по-французски не умею. Что значит – не умею? Ты переводчик? Так точно, говорю. Ну вот и переводи. Есть, говорю… И поплыли мы с алжирцами. «Что они говорят?» – спрашивает командир подлодки. Я говорю – не понимаю по-французски. Неудачная вышла попытка. Мне выговор влепили. Зато на подводной лодке сплавал.

«Груз-200»

– А сценарий ты сколько пишешь, долго?

– По-разному. Вот этот, «Груз-200», быстро, потому что я давно его придумал. Я долго с ним ходил, это старая идея… Еще с прошлого века. Провинция, Афган… А как-то зимой я поехал в Великий Устюг… Я люблю туда ездить, там ничего не сломали! Вот в Вологде сколько храмов взорвали, а в Великом Устюге не тронули ни одного. Так вот ехали мы туда через Череповец, и этот город меня потряс страшно. Я в Свердловске родился, я видел заводы, я знаю, что такое «Уралмаш», – но чтоб такое, как Череповец! Город-завод! С этим ничто не может сравниться. Красота неземная просто, это научная фантастика! Но это существует, и мы это снимали!

Сценарий писал, значит, месяц. Снимал полтора месяца. Ну и плюс подготовка… До премьеры Сельянов устраивал показы этого кино в Москве. Люди потом мне звонили. Потрясающие были звонки. Вот N. позвонила вчера, плакала, говорила – счастлива, что живет со мной в одно время. Звонил знаменитый режиссер Y., сказал: «Мы все хотели, а ты сделал». Я не рассчитывал на такое восприятие фильма… Фильм ведь не про войну. Это жизнь провинции 1984 года, когда война в Афгане шла, а мы просто жили в СССР.

– А ты, наверно, думал, что это фестивальное кино, для узкого круга?

– Ты знаешь, сначала так и думал. Но когда начал снимать, понял, что люди устали от американской попсы, им хочется чего-то другого, и чтоб про них, про нас. И тогда я намеренно положил в кино эту музыку, советскую попсу, которая знакома людям, это знаки времени! Все, кто жил тогда, в 1984 году, помнят эти мелодии. Фильм получился глубже, чем изначально я думал. Хотя даже на уровне сценария я уже что-то закладывал… Я в титрах написал, что фильм основан на реальных событиях, и это правда! Только часть этих событий я сам видел, а часть мне люди рассказывали. Я пять с половиной лет, когда был ассистентом режиссера, ездил по Сибири. Свердловская киностудия была последним оплотом кино на Востоке. Я объехал всю страну. Я был на Сахалине, на Камчатке, на Курильских островах, на Индигирке – где я только не был! Помню поселок Полярный, прямо на берегу Индигирки, а дальше – Ледовитый океан. Летом ковырнешь на сантиметр – а там лед. Такая красота! Это был фильм «Путь к восходу», я там был ассистентом. Люди жили так: в магазине есть хлеб и спирт, а все остальное – подножный корм: рыба, медведь… Я заходил там в ледник – это подземный дворец изо льда; включаешь лампочку – дизель у них, – и все мерцает… На многих картинах я работал. Я видел затопленные деревни с церквями, на Каме…

Да, все – на реальных событиях. Отлежалось – и видишь, как воспринимается сейчас… А тема, когда фарцовщик этот в фильме собирался торговать кухлянками и торбасами? Я сам хотел торбаса купить, но мне не продали: у меня денег мало было. Я предложил им бутылку спирта, но они отказались. Там сидят малыши и пьют шампанское. Почему-то. Я с ними несколько дней провел, в палатке жил – это так они свой новый чум называли. Река Койда, поселок Койда на другой стороне реки, Ледовитый океан рядом. Я знаешь как испугался там однажды! Я плыл на лодке, а там шуга идет, грести тяжело, и у меня весло сломалось. А течение сильное, и меня сносит в океан. Как я испугался! Я еле-еле одним веслом догреб, потом брел долго, потому что меня снесло. Я так однажды Волгу переплывал. Я пьяный был, студент, поплыл на другой берег. Туда плыл – снесло, обратно плыл – еще снесло, так что потом я ночь шел до общаги. Пока шел, протрезвел. А течение там сильное.

– А милицейская тема?

– Ну, все эти милицейские истории я сам пережил. Я сидел в клетке не раз, меня и били, и издевались. Многие там сидели, и очень многие хотели снять про то, как милиция издевается над людьми. Это все – правда, так люди жили. Мой сокурсник снял про это дипломную работу.

– Но все-таки главная сцена, девица с трупом десантника в койке, – это художественный вымысел?

– Да. Конечно, это вымысел. Но, так или иначе, я уверен, что такие истории были. Не все «грузы-200» доходили, это я знаю точно. Куда они девались? Никто не знает. Это меня и натолкнуло на такую идею.

– Может, эти трупы использовались на черных мессах?

– Может быть… В этом кино я не имел в виду политику, я имел в виду ощущения времени, в котором жил. Для меня очень важно было сделать фильм о конце Советского Союза. Почему я взял 84-й год? Это начало конца. В 84-м Черненко умер. И не всех ребят из Афгана домой привозили.

– А теперь и Ельцин умер.

– Понимаешь, я к Ельцину сложно относился. Он много чего сделал… Дом Ипатьева снес… Но он покаялся. Последними годами жизни он искупил все. К Горбачеву я хуже отношусь, чем к Ельцину.

– Тема окончания той эпохи после смерти Ельцина звучит все мощнее.

– Вот после смерти Ельцина много говорили о том, как он, коммунист и атеист, перешел в православную веру. А у меня ведь это есть в кино, там с персонажем ровно то же самое случилось! Господь мне помогает…

– А ты веришь, что Ельцин искренне перешел?

– Верю. Его жена – православный человек. Я хорошо знал первого мужа Тани Ельциной – это Андрюша Зонов, одноклассник ее, милиционер. Он со своим другом Белкиным, моим тоже другом, музыкантом известным, у Ельцина из холодильника водку воровал, когда тот первым секретарем был. А я не был в квартире у Ельцина никогда.

– А твой преподаватель атеизма (персонаж фильма), он по-настоящему крестился?

– Так все перешли в православие! Некоторым эта сцена кажется неестественной. Мне говорили – выбрось сцену, где человек приходит креститься, потому что это поверхностно.

– Да, это то, что лежит на поверхности.

– Пусть он, значит, просто придет в храм, и все. Но для меня-то это естественно! Понимаешь, все покрестились! Да я сам так сделал в то же примерно время! Я задумался… Я позвонил своим друзьям десантникам, которые видели фильм, спросил совета, и они ответили – ни в коем случае! Они сказали: «Люди поймут, что он пришел поставить свечку за того, кого он сдал (это персонаж Серебрякова)». Раньше бог был Ленин, и вдруг, когда Ленина отменили, возник настоящий Бог. И все двинули туда. Смотри, вот мои родители были активные коммунисты – и они, как все их поколение, от Ленина повернулись к Христу. Моя мама, она была директором института курортологии и физиотерапии. Папа – главным редактором [областной молодежной] газеты «На смену», а потом работал на Свердловской киностудии. Его товарищ дядя Юра Мелентьев был министром культуры.

– Помню, ты еще на его дочке хотел жениться.

– Да, было дело, я тогда в восьмом классе учился. Она была не только дочка министра, она и хороша собой.

– И все-таки расскажи, вот как ты сценарий этот написал. Это же интересно!

– Я не пишу сценарий, я придумываю кино. Я вижу человека, под которого пишу. И место, под которое пишу. Где человек идет, какой там пейзаж сзади… Вот я увидел Череповец – и понял, как снимать. И чтоб мотоцикл обязательно был. Почему мотоцикл? Нет рациональной идеи в этом. Просто потому что это красиво – «Урал» или «К-750». И девушку же надо посадить куда-то… На машине она уже ехала, с одним, а с другим должна на чем-то другом. Записать-то легко, а надо сначала придумать. Когда придумал, дальше легко. По мне, чем меньше люди в кино говорят, тем лучше. Помнишь сцену в тюрьме? Люди сидят и молчат, четыре фразы всего.

– Зюганова ты хорошо слепил. Секретарь райкома – вылитый Геннадий Андреич!

– Да ну брось ты, совершенно не похож.

– Как же не похож? Я думал, ты специально вылепил…

– Я такие вещи никогда не делаю в принципе. Это мелко. Это потом люди могут подумать, вот как ты. У меня по-другому: если мне кажется, что человек подходящий, – я его беру, и все. Никаких рациональных подходов. Я рационально вообще ничего не могу объяснить. Вот я вижу что-то, мне нравится – и все. Не хочу про это говорить…

– Почему?

– Чтоб не хвастаться. Вот почему Господь мне такое дал: я делаю то, что людям нравится? Мне вот позвонила Z., сказала, что Господь мне должен простить все мои грехи за то, что я совершил подвиг, сняв этот фильм, это лежит за гранью искусства. Она плакала.

– Насчет чувствительных девушек. Главная героиня у тебя хороша. Проснется знаменитой!

– Она студентка. Был вопрос такой… Я выбирал лучшую из тех, кто не боится обнажаться. Не один на один, не два человека на тебя смотрят, а вся съемочная группа. А ты должна быть целиком голой и работать. Это сложно!

– Она молодец, серьезно там обнажилась.

– Мы так договаривались. Она очень хорошая.

Ремесло

– Вот как вообще ты кино снимаешь? Непонятно… Вот артисты, декорации, сценарий, но как сделать, чтоб это завертелось, – ты можешь объяснить?

– Объяснить нельзя. Но я помню, как это началось. Это было на третьем курсе первого института. Однажды мы выпили с ребятами, и я написал сказку про мальчика Рея, который стремился к Солнцу, – ужасную херню. Но именно тогда у меня возникла идея творчества. И после этого я начал вести дневник. В комнатах не было ТВ, так что я сидел и творил. У меня остались те тетрадки. Оттуда видно, как все развивалось. Там очень много интимных вещей.

– Ты так быстро снимаешь. Вроде только недавно один фильм вышел, и тут же сразу другой… А есть норматив какой-то?

– Нет. Бывает, люди годами снимают. Герман, например. Или Никита Сергеич, глубоко мной уважаемый. Но я не умею долго снимать, мне скучно становится. Я привык быстро. Тем более что съемочный день дорого стоит.

– А как это получается, что они долго снимают? У них медленно пленка крутится или они долго репетируют сцены?

– Не знаю… Я не репетирую принципиально. Мне главное, чтоб энергетика шла от человека. Если будет энергия от него идти – то получится, а нет – значит, нет…

– Вот ты говоришь: энергия. А как из человека выжать энергию?

– Это психология. Подходы ищу. К каждому индивидуальный. Это опыт жизненный. На кого-то орать надо, кому-то улыбаться. По-разному.

– Это все равно как соблазнять девушку?

– В общем, да. История одна… Наливаем.

– Ну, давай за тебя, за твой великий фильм!

– Спасибо. И немедленно выпили.

– Алексей! Ты такой молодой парень, а уже такое великое кино снял.

– Думаю, что я снял последнее хорошее кино.

– Да что ж ты такое говоришь!

– Точно… «Молодой парень»! Мне уже 48… А после 50 и браться не стоит. Тогда получается просто кино, а просто так мне неинтересно делать. В кино после 50, ну кого-то, ладно, 60 – все…

– То есть Никите ты вынес приговор?

– Нет, я никому не выносил… Но надо вовремя остановиться. Вот Герман – не смог… «Хрусталев, машину!» – думаю, это была его последняя картина.

– Ну ладно, допустим, он снял все, что мог, но вместо того чтоб уйти на пенсию, решил еще снять: выйдет – хорошо, нет – и ладно. Это всяко лучше, чем лежать на диване. Вон Бертолуччи до старости снимал.

– Не видел и смотреть не буду – я знаю, что это говно.

– И старик Кубрик тоже снял фильм. Напоследок.

– Тоже не видел. И что, хорошее кино?

– Я одобрил. Я б разрешил старикам снимать.

– Они ж за деньги это делают, они за бабки трудятся! А я-то денег не получаю.

– Как так?

– Я как бы с Сельяновым вместе. Я его прошу: вот мне надо денег, он дает.

– Что, действительно, квартиру поменять и в отпуск съездить, – а большего замаха у тебя нет?

– Нет! У меня даже счета нет в банке, я независимый свободный человек.

– Ты как Микеланджело на службе у герцога. Это благородно.

– Мы с Сельяновым друзья, понял? Мы с ним давно… Мы вместе делаем кино. Я его никогда не сдам: вот меня звали в Америку снимать кино, так я не поехал.

– Ну, смотря какое кино…

– Какая разница! Даже если там снимаешь фильм категории B или вовсе С, говно полное – все равно деньги несоизмеримые. В пять раз больше, чем тут за пять фильмов. А я не хочу!

– Ну, допустим, это правда, что только до 50 можно снимать кино, – но с твоими темпами ты по-любому можешь еще два хороших фильма сделать!

– Я хотел в мае затеяться, думал сейчас снимать. Должен был к февралю новый сценарий написать. Да вот не написал. Не складывается… К тому ж сейчас в школу ходят не дети – выпускники, готовятся поступать, занимаются с преподавателями. Так что надо ждать осени. Это про школу, про современных десятиклассников (то есть одиннадцатиклассников), попсовое такое достаточно кино. Название – «КИНО». Это про то, как дети снимают кино (сейчас ведь столько камер), как влияет жизнь человека на то, что он делает, какой у него получается фильм. Мне столько любительских фильмов присылают со всей страны… Очень есть хорошие. Сельянов разместил на своем сайте информацию, чтоб слали нам фильмы, и вот шлют.

– А зачем – чтоб найти новые таланты?

– Нет, чтоб помочь мне. Несколько идей мне очень даже пригодились. Я буду от этого отталкиваться. Самые интересные фильмы будут либо приложены к моему кино, либо отдельным диском выйдут. Это отличная идея! Мой сын старший, ему 17, смотрит с друзьями – так они оторваться не могут, это их эстетика, их мир! Чтоб ты знал, моих детей в школе уважают – за то, что они Балабановы, понимаешь? А мне это приятно – значит, я уже не зря прожил жизнь. Хоть детям дорогу дал.

– Сколько ты всего снял фильмов?

– Одиннадцать игровых, два документальных и два любительских. И киножурнал «Советский Урал», перед фильмами показывали раньше. Сюжет назывался «Что вас беспокоит?». Он был скандальный, его запретили.

– О, ты как Тарковский. На полку попал.

– Потом фильм разрешили и дети ходили смотреть журнал, а когда он кончался, уходили из зала – кино им было не нужно.

– Режиссеров много, а на плаву мало кто. Сидят, ждут… Мало кто выстреливает! Мало кто делает запоминающиеся фильмы. Какой тут механизм, ты понимаешь?

– Это вещь иррациональная. Вот Лунгин – хороший режиссер, но сколько прошло времени, прежде чем он снял «Остров»! Мы как-то на «Кинотавре» с ним ночью на пляже бутылку виски раскатали. Умный талантливый человек – и вдруг снял очень хорошее православное кино. Все у него выстрелило! Вот и у меня так получилось. А больше, может, и не выстрелит. Это вещь странная и во многом не зависящая от нас.

– А ты смотришь ТВ? Вот Достоевский по газетным заметкам писал романы…

– Конечно, смотрю. Мне важно знать, что где упадет, я же снимаю современное кино. Мне надо в диалогах использовать какие-то вещи, даже что-то предвидеть. Когда я буду снимать кино, то, например, Путин может уже не быть президентом, понимаешь?

– Расскажи про чтение книг.

– Книги давно не читаю. У меня любимая книжка – «Соборяне» Лескова. Вон стоит в шкафу полное собрание… Не могу найти одну вещь, которую когда-то прочитал у него. Это когда мужик убил девочку, отнял у нее узелок с едой и еду съел. На суде его спросили: «Почему ты яйца не съел?» – «Так день же постный был». Это очень круто. На самом деле круто! Это очень актуально сегодня… Это отношение бандитов к религии. Отношение русского человека к замаливанию грехов. Это странная вещь…

– У тебя фильмы – очень разные.

– Вот Алику (Коху. – И.С.) «Мне не больно» не нравится, а люди плакали! Мне хотелось, чтоб девушки плакали, чисто спортивный интерес у меня был. Я мелодрамы никогда не снимал, да вот снял. Оказалось, что не только девушки, но целые семьи плачут! «Жмурки» – комедия, никогда прежде комедий не снимал. Но люди фильм поняли не как комедию, а как «Брат-3». Фильмы у меня все разные, потому что мне неинтересно повторяться. Так-то я мог бы снимать «Брат-7», к примеру.

– А Ремарка ты вспоминал, когда «Мне не больно» снимал?

– Нет. Но когда я был студентом, Ремарк и Хемингуэй были моими любимыми писателями. Еще я очень люблю Набокова и много лет хочу снять фильм по книге «Камера обскура».

– Это где слепой, и ему девушка изменяет, и он узнает об этом, когда из ванны вытекает вода?

– Да! Это мое кино. И еще хочу снять «Защиту Лужина»; правда, американцы уже сняли, и очень плохо.

– И «Лолиту» плохо сняли.

– Очень плохо. Это неинтересно. А «Камера обскура» – лучшее его произведение, оно очень кинематографично.

– А, там девушка изменяет слепому, а он ничего не видит.

– Ну да. И там одна ванная на две комнаты гостиничных. Это самое киношное произведение русской литературы!

Я хочу его снять в Европе на английском языке – русские эмигранты живут там и на нем говорят. Старая идея… Было две таких старых, и одну – с 84-м годом – я реализовал. А эту пока нет. Сделаю это кино – и успокоюсь, дальше – плевать.

– Уже договорился?

– Нет! Наследники Набокова сказали: русским не дадим право на экранизацию, только не русским! А я очень хочу это кино сделать! Я за месяц напишу сценарий!

– Был похожий случай, когда Рязанов готовился снимать «Чонкина», а Войнович продал права чехам и те сняли.

– Я с Войновичем был в одном жюри на «Кинотавре». В своем деле он, может, умный, но в кино ничего не понимает. А я сильный тогда был, я тогда победил. Войнович хотел дать приз какому-то говну, а я уперся рогом и Рогожкину дали приз за «Особенности национальной охоты». А второй раз я победил, когда Соловьев меня позвал в Ханты-Мансийск председателем жюри. Из русских фильмов там был «Бумер». Я опять уперся и сказал: приз получит «Бумер», я вам это как председатель жюри заявляю. Тогда мне сказали, что второй в этом случае итальянцам. Я согласился. Я два раза был в жюри и понял: кто сильный, тот и Ленин, а кино не имеет значения.

Фестивали, конкурсы… А с первым фильмом, с дебютом, я попал в официальную программу Каннского фестиваля, в «Особый взгляд» – кажется, в 93-м. С Базом Лурманом, он австралиец, приехал в тот раз с фильмом «Танцкласс», а после снял «Мулен Руж», уже в Голливуде. Мы там сидели на банкете за одним столом: он с группой, и я с Сережей Карнетом, художником моим. Мы говорим – русские не пьют вина!

– Ты правда, что ли, вина не пьешь?

– Пью, конечно… Это мы просто так… Нам говорят, что водки не дадут, пейте что есть. И австралийцы стали стучать стаканами по столу и орать: «Vodka to Russians!» Так нам принесли водки.

– А помнишь, когда праздновали трехсотлетие Питера, ты сидел дома и дописывал сценарий? Что-то про бизнес. Чем дело кончилось?

– А, это кино «Американец»… Там такая история классная… Как американец, процветающий бизнесмен, прибился к инородцам в Иркутской области. Мы часть фильма сняли в Штатах. И когда прилетели в Норильск снимать дальше, американский актер запил. Это который в «Терминаторе» из будущего прилетел, человечество спасать. А в Иркутске он уже еле ходил.

– А, помню, да! Забыл фамилию. У него еще такое жуткое лицо… Ладно б наш запил, а то гляди-ка – иностранец…

Политика

– Вот я смотрел обращение Путина к собранию…

– Из циничных практических побуждений? Чтоб куда-то вставить, в какой-то сценарий?

– Ну почему – из циничных? Я, во-первых, родину люблю. А во-вторых, конечно, из корыстных циничных побуждений – чтоб использовать в будущем кино. Мне, например, очень нравится тема бронзового солдата в Эстонии. Я все-таки служил в Латвии полгода и немного знаю Прибалтику. В Риге есть район Болдерая, русский. Там была база, где я служил. Так вот сейчас у меня такое ощущение, что прибалты – глупые. Это же очевидная глупость – то, что делают эстонцы с переносом памятника. Вот у Нади подружка живет в Риге, так они с мужем купили квартиру в центре. А эти уроды приняли решение – отдать все конфискованное имущество бывшим владельцам и их наследникам, которые в основном живут в Америке. Сделали это с надеждой на то, что те вернутся и привезут капитал. Те приехали и всех жильцов выгнали, причем без предоставления жилья, сдали собственность в аренду – и уехали обратно в Америку. Латвия – страна стариков. Вся молодежь уехала на заработки в Ирландию. Страна бедных стариков. Просто ужас! Политик с какими должен быть мозгами, чтоб принять такое решение?

– Ну что, Путина на третий срок?

– Думаю, он Иванова поставит – что хорошо. Линия останется. А сам не уйдет. Может, лидером партии станет…

– А как тебе марш несогласных?

– Не знаю, что это такое.

– Гм… Я думал, ты такое смотришь, ведь разгон демонстраций – это так кинематографично.

– Я вообще не люблю демонстраций…

– В общем, начальством нашим ты доволен.

– А что, Путин – патриот; видишь, как он за родину сказал! Он за наших, он не подкладывается под этих… Вот Путин говорил речь, я лежал и слушал. Он говорил про безопасность нашей страны, про мир на нашей территории. Он наложил мораторий на соглашение с НАТО. Мы выполняем, а они нет! Он сказал, что они козлы, и это правильно. Я на самом деле против Америки на всю голову.

За жизнь

– Я мало общаюсь с людьми. Я почему с людьми не люблю встречаться? Потому что я встречусь, выпью и скажу правду, а люди огорчатся. Была такая история. Мне понравился фильм, который никому не понравился. Масленников снял фильм про девочку сумасшедшую. Я за него вступился – и со всеми поссорился… Да мне и нравится дома сидеть. У меня очень хорошая квартира.

– Хорошая. И большая!

– Семь комнат. Правда, и народу много. Дети, мои родители, Надина мама у нас часто… Надя тут сделала дизайн. Она же художник. Печки, видишь, действующие, зимой топим… Видишь, у нас все старое – мебель, стаканы…

И после паузы:

– Я знаю, что недолго проживу.

Опа. От темы антиквариата он плавно перешел, значит, к рассуждениям о бренности человеческой жизни. Ну а что, человек художник, у него одна ассоциация цепляется за другую, и я получаю редкую возможность понаблюдать за творческим процессом рождения образов. И попутно пытаюсь его приободрить:

– Ну, это ты зря так.

– Да нет, просто уже как бы голова сдувается. Энергии я много потерял в молодости. Я столько написал всего! Рассказов, говна всякого… Я хулиганом был, я всю страну проехал, я жизнь прожил – уже сейчас можно сказать… Понимаешь? Люди некоторые за 80 лет такого не видели… Я очень большую жизнь прожил. А сколько у меня девушек было! И талантливых, и знаменитых, и хороших… Это все опыт, из чего и выходит это все (искусство). Вот я когда-то приезжал к девушке в Академгородок, которая меня бросила и вышла замуж. И я, пока ее ждал, бухал с разными людьми. Сколько интересного узнал! Про Томск могу рассказать, про Иркутск, про Челябинск. Мы поехали с группой «Мумий Тролль»… Не той, что сейчас, а с челябинской, сейчас ее нет, наверно. И со Славой Бутусовым, группа «Наутилус». Это был 85-й или 86-й год. С концерта мы по снегу шли пешком на квартиру к кому-то. И я Славе говорю – а вот я тебе спою свою любимую песню. И спел «Разлуку». После Слава сделал альбом «Разлука», где эта песня – главная. Я ему все время говорил: ты берешь ре-минор, а там ведь два аккорда: ля-минор и ми-мажор. Это же шарманочная вещь! Он сделал как бы неправильно. Но, как бы то ни было, он сделал. Так что я тоже поучаствовал в современном рок-н-ролле. Это правда! Можешь у него спросить. А ты знаешь, что в первый раз песню «Я хочу быть с тобой» он спел у меня дома, в Свердловске? Мы бухали, бухали, а потом он выходит с кухни и начинает петь. Все замерли. И всё! Все поняли, что это хит, суперхит. Он пел и играл на моей гитаре. У меня была очень хорошая квартира, однокомнатная. Мне мама сделала квартиру. Я там кино снимал свое первое. У меня уже традиция – в своих местах кино снимать.

– А та девушка в Новосибирске, которая тебя бросила, сейчас небось жалеет страшно?

– Она сейчас в Лондоне живет. Это не она меня бросила, а я ее. Потом я пожалел и вернулся, а она уже замужем. Это целая история, драма.

– «Ромео и Джульетта» – там попроще была история.

– Абсолютно.

– Там ведь что? Все быстро умерли, и все. А у вас: ушел, вернулся, она замужем, он потом женился, она замужем и в Лондоне… Не все так просто, как у Шекспира, который тоже в том городе жил. У тебя замысловатей.

Потом мы обсуждаем сцену с участием девушки и маньяка с пустой бутылкой. Алексей объясняет:

– Про бутылку сюжет не случайно возник. Это мне рассказывала одна девушка. Вот ее в юности бутылкой дефлорировали.

– С какой целью?

– Просто так. Человек был пьяный.

– Бутылка использована в роли древнеримского фасциния, прибора, от которого пошло английское слово «fascination». И когда девушка говорит: «I’m fascinated…»

– Я задумался, когда Путин говорил про ограниченность земных ресурсов… Я вдруг подумал про духовные ресурсы. Вот Христа распяли… Да… Когда все иссякнет, ресурсы кончатся, все умрут, никого не будет, и Земля будет безжизненной планетой.

– Может, как-то выкрутимся?

– Мы выкрутимся, а они – через тыщу лет – не выкрутятся. И наше народонаселение – временная вещь. И он [Путин] сказал про нефть. Мне пришла в голову мысль – что будет с духом людей, которые жили? – Все будет записано на некоем носителе типа hard disc. Или на какой-нибудь флэшке. – Эх, насчет этого у меня есть сомнения…

Мне показалось, его мучит мысль – как бы это записать на кинопленке. Задача невозможная, как раз такие перед собой ставят большие режиссеры… Что с того, что пленку эту потом никто не увидит, – коммерческий успех Балабанова не интересовал никогда.

Отец Данилы Багрова

Цитаты

На вопрос о том, зачем и почему в Чечне воюют наши солдаты, он дал такой простой ответ: «Воюют, потому что их туда послали». Еще цитаты из Балабанова. «Мы с идеями не снимаем. Потому что с идеями кино плохое. Я снимаю фильмы, а как их воспримут – это уже не ко мне. Сами разбирайтесь, кто есть кто. Я не хочу объяснять свои фильмы. Я их делаю. Я не для интеллигентной среды снимаю кино (интеллигенция в нашей стране составляет очень маленький слой), а для людей, поэтому им и нравится мое кино». «Никакой любви ко мне со стороны властей нет. Я никого из властей не знаю. Ни с кем не общаюсь. Живу в Петербурге, нигде не тусуюсь. Я делаю свое кино и делаю. А если нравится там, наверху, то тоже хорошо. Чем плохо?» (Это касательно показа его фильмов по госканалам.) «Люди, которые живут для денег, – неправильные люди. Лучше водку пить, чем деньги зарабатывать». «На фестивали не люблю ездить. Скучно там».

Армия. Торговля оружием

– Алексей, про тебя рассказывают, что до кино ты часто ездил на войну, торговал оружием – продавал его в страны советского блока.

– Было такое. Это 81—83-й годы. Ангола, Эфиопия, Экваториальная Гвинея, Йемен – ну, все те страны. В одной только Сирии я, например, 46 раз был. Знаешь, красиво, когда летишь над Средиземным морем и видишь: подлетает F-15 – и зависает рядом; это было напряженно… Я в первый раз понял, что такое война, когда в Эфиопии мы садились в машину и мне сказали – садись за водителем. Чтоб прикрыться. Понял, да? С одной стороны, цинично, а с другой – рационально. Такое было первое ощущение войны – что здесь могут убить. Я это понял… За то время, что я летал, два наших самолета транспортных сбили. Там мои товарищи погибли…

Я часто вылетал из Сещи, это в Брянской области, – там «антеи» стояли, самые большие самолеты. А еще из Витебска – у нас была дивизия Ил-76.

– Знаю. Я на их самолетах летал в Грузию, когда там стреляли. А как это все у тебя происходило? Как ты это оружие продавал? «Налетай, подешевело»?

– Сам я не продавал. Я был бортовым переводчиком. Это радиообмен. Все переговоры в эфире – на английском. Там интересные истории с нами случались. Однажды в Сирию мы везли партию НУРСов и 24 генерала. Как раз тогда конфликт был с евреями. Мы сели… Пять часов разрузка-погрузка, и нас генералы пригласили с собой в Дамаск. Я в первый раз в жизни ехал со скоростью 200 километров в час – там дорога от аэродрома до города абсолютно прямая, можно разогнаться. Приехали, нас ждут, стол накрыт, разносолы… Командир говорит: «Экипаж не пьет». А главный генерал отвечает: «Здесь пища отравлена. Надо выпить». Начали пить араку, водку виноградную. А жара жуткая. Потом принесли пиво холодное. И все. Нас доставили на аэродром… А надо взлетать. Мы когда выруливали, то фонарь там снесли на взлетной полосе. Неадекватно себя вели, в общем… А все от меня зависело! Летчики – ни слова никто на иностранном, а радиообмен весь – на английском. Ошибусь – и все! Пил я вместе со всеми, но чувствовал ответственность. Это сейчас я могу потерять контроль! А тогда – нет, не мог.

А потом меня выгнали из армии. Меня сильно все не любили, я всегда контрапунктом таким проходил, знаешь… И кроме того, я еще в Будапеште от самолета отстал, без документов – а у нас там часто пересадка была, в Венгрии же два аэродрома было русских военных, под Будапештом. И еще я письмо написал другу своему, а там анекдот про Брежнева…

– Как выгнали – понятно. А как ты попал на такую экзотическую службу?

– Я по первой профессии – переводчик. Нас после института призвали. Распределение было простое, на выбор: либо в Эфиопию, либо на самолеты. Сидеть в Африке на одном месте – эта идея мне не нравилась. Да и не хотелось мне из России уезжать. А поскольку на самолет слепых не берут, я выучил таблицу наизусть: МНК, ЫМБШ… И так полтора года летал.

Свердловск – Горький – Манчестер

– А ты знаешь, что я еще в Англии учился? Я поступил в институт в Нижнем, Горький тогда был, и оттуда по обмену ездил в Манчестер. Три месяца, даже больше – семестр я там проучился. В 80-м году я приехал в Англию – представляешь, что это было такое? Тогда, в советское время? Мне там просто голову снесло. В Лондоне я прожил две недели… Жил там у Гарри Глиттора – помнишь, был такой рок-н-ролльный певец? Ну, Элвис Пресли и Гарри Глиттор… Еще я там со скинхедами задружился. Время панков было тогда. Это настоящие такие крутые парни были. И вот мы с ними там рассекали…

Ты знаешь, я там понял, что такое эмиграция. Я в Манчестере видел учебник русского языка, и там такое: «Ваня проснулся утром в избе и спустился к завтраку». Понял, да, идею?

Самое было приятное, что мы существовали в Англии абсолютно автономно.

– А чего ты вообще пошел в этот институт?

– Меня туда мама отправила. Может, она хотела, чтоб я языки знал? Перспективно это было в то время, наверно, – она так думала. Я один сын, у меня дворовое воспитание, родителям некогда было меня воспитывать: мама – в институте физиотерапии, папа – главный редактор Свердловской киностудии. Я на самом деле маме благодарен: так, пинком под жопу, в 17 лет, взяла и выгнала в другой город, в общагу… Это очень правильно.

– Постой, так у тебя папаша – из кино? Так тебе туда прямая дорога была сразу!

– Папа у меня не из кино, а из комсомола вышел – номенклатурный работник. Родился он в селе Падуль Тюменской области, физкультурой занимался, потом пошел на Верхне-Исетский завод, комсоргом. Ну и потом постепенно стал делать карьеру… Он одно время был замом главного редактора Свердловской газеты «На смену!», а дядя Юра Мелентьев был главным редактором. Он потом был министром культуры, помнишь? У него была дача под Москвой, мы к нему ездили с папой, я учился в восьмом классе и думал, что вот это – круто. Я тогда даже решил – наверно, женюсь на его дочке…

Свое кино

– И вдруг ты пошел в кино. Как так?

– Я кино очень любил всегда. И на третьем курсе первого института своего лингвистического понял, что буду работать в кино. Не важно кем, мне было все равно. Любой ценой – но в кино. Я очень это любил, я все время ходил смотрел фильмы… Так же как Сельянов, между прочим.

– И сейчас любишь?

– И сейчас люблю. Люблю!

– А как ты сценарии пишешь?

– Я вот хожу, думаю все время, примечаю, что и как… А потом сажусь – и очень быстро пишу. Вот некоторые люди, они головой думают. Для них важно – что, почему, кто что хотел сказать. А для меня это – последняя вещь. Для меня важно другое: хорошо – плохо, понравилось – не понравилось. Мне в этом смысле – легче. Интересно, что вот у буржуев, у этих мудаков (он имеет в виду иностранных кинематографистов. – И.С.), автор диалогов – это отдельно. Специального человека на это берут. А я всегда сам пишу.

– А снимаешь ты как?

– Вот буржуи, они все говорят артисту, когда дубль надо переснять: «Очень хорошо и гениально, но надо просто еще чуть лучше». А я когда «Войну» снимал, то сказал англичанину: «Это очень х…ево! Absolutely!» Я всегда так говорю, если дубль говно. (А больше, наверно, никто.) Так он сидел молчал, у него крышу снесло… А я с ним как обычно, как со всеми! Англичанин был потрясен совершенно. Дапкунайте его долго успокаивала, типа русские – они другие, у них все иначе…

Чужое кино

– А как ты к Михалкову относишься?

– Это очень хороший режиссер. «Неоконченная пьеса для пианино» – это здорово. Когда я в Горьком учился, я раз шесть на него ходил.

– А чем тебе не нравится сериал «Менты»? Народ же любит. А для тебя это вроде критерий…

– Я вообще не люблю все, что снято на видео.

– А в чем, объясни, пожалуйста, принципиальное отличие видео от кино?

– Кино снимается на пленку. Пленка сделана из коров – из желатина. Это живая субстанция. Она сохраняет энергию, которую ты отдаешь. А цифра энергии не передает. «Кодак» специальных коров выращивает, особый сорт, из которого потом делают пленку. Вот я на ней и снимаю.

– Ты говорил, что Достоевского нельзя экранизировать, невозможно. А вот сняли же «Идиота». А?

– «Идиот» – это очень хорошо. «Идиота» я очень люблю, но я бы не смог это кино сделать. Надо быть отмороженным абсолютно, чтоб «Идиота» снять. Это – Бортко. Очень талантливый человек, без тормозов. Это лучшая роль Жени Миронова. Я позвонил и сказал ему это.

«Где родился, там и пригодился»

– На меня Герман сильно обиделся. Алексей Юрьевич совсем другим стал… Он талантливый режиссер, хороший, классный, я его очень люблю. Он меня в Петербург пригласил, я тут первый фильм снял в его компании – «Счастливые дни». А сейчас он меня говном поливает. Я в одном интервью сказал, что есть такая русская поговорка: «Где родился, там и пригодился». Каждый человек должен жить там, где родился, где дом его… К примеру, если ты чеченец, живи в Чечне.

– Так он на что обиделся?

– Да он евреем себя считает, а меня считает антисемитом. Хотя про евреев я там ни слова не сказал…

– А он тебе не сказал, чтоб ты валил тогда к себе в Свердловск?

– Нет… Я вообще не против евреев! Я против жидов. Это Достоевский в «Карамазовых» написал, что есть евреи, жиды и поджидки. В любой нации есть достойные люди и есть уроды. В России говна много – и у вас, хохлов, тоже полно. Это у меня самая любимая поговорка русская: «Где родился, там и пригодился». Живи себе в своей стране со своими людьми, и будет нормально, будет хорошо, и все. Самая страшная проблема – это миграция. Мне не нравится, что люди перемещаются по миру. Вот суринамцы приехали в Голландию – ну и что хорошего? Они ничего не умеют делать, они не работают, а им дали статус граждан. Теперь они заведуют там наркотиками и проститутками. И у нас… Придешь на русский рынок – у бабушек чеснок хороший и дешевый, в два раза дешевле, чем у других. Но у них ма-а-ленький прилавочек. А остальные на рынке все, как говорится, нерусские. Мне это не нравится…

– Что тебе нравится в России?

– Страна моя, люди, которые любят ее.

– «Давайте любить родину за то, что она наша» – твоя фраза?

– Неверно, Сережкина. (Имеется в виду, наверное, Бодров. – И.С.)

– А ты мог бы подписаться под этими словами?

– Мог бы.

– Ты помнишь слова Астафьева про то, что русской нации больше нет? В газетах это цитировали…

– Не читал газет никогда и не собираюсь.

Людские потери

– А на машине как мы разбились, знаешь? Мы быстро ехали, и нас выкинуло на обочину. Надька, Петька (жена и сын), оператор Сережа Астахов за рулем, Маринка и Туйара Свинобоева. Машина была «Land Cruiser». Она рамная, и только благодаря этому мы все не погибли. Пять метров мы летели вниз, там камни. Я ребра поломал. Ничего, в общем. Меня Астахов из багажника вынул – нас разболтало, раскидало, а он за руль держался. Я сразу Петьку начал искать. Мечусь по снегу – темно же… Я вышел на дорогу и руку поднял. А там едут как раз каскадеры наши. Нашли мы Туйару – я помню, она лежала и говорила: «А, а, а…» Страшно, ужасная ситуация, чудовищная… Вот. Надьку сразу в больницу увезли, у нее шрам, видел? Она головой стукнулась сильно. У нее ушиб головного мозга, это круче, чем сотрясение. Она просто в коматозном состоянии в больнице лежала, в Мурманске; мы ж снимали в Кандалакше, Мурманская область. Природа там такая же, как в Якутии. А мы с Петькой потом вдвоем в гостинице жили. Я его не сдал в больницу! Его хотели забрать, а он прижался ко мне и говорит: «Папа, я хочу с тобой!»

Слушай, у меня произошло две истории сразу. Перед этим я с другом ехал по Подмосковью с его дачи. Ехали быстро и разбились сильно. Потом вот эта авария… А с Туйарой самое страшное – что позвонили родители ее и сказали спасибо.

– За что?

– Мы квартиру им в Якутске купили. Это Астахов и СТВ. Мы вину свою чувствовали.

А потом, осенью, Сережка Бодров умер. Бодров – это мой друг был, самый близкий…

Деньги

– Я про деньги никогда в жизни не думал вообще. Я тебе честно говорю: я никогда про них не думал. Я тебе что, врать буду, что ли? Ну дурак – значит, дурак. Это на Западе все деньги решают…

– А здесь? Разве не бабки?

– Да ты ничего не знаешь про страну!

– Я не знаю? Это ты оглянись вокруг!

– Не знаю… Вот у меня был бы миллион, так мне бы до конца жизни хватило – и мне, и детям, и родителям. Понимаешь? А мне один мой товарищ, миллионер, говорит, что миллион – если его попробовать в кармане – это мало. Надо хотя бы 10 миллионов долларов иметь. Я этого на самом деле боюсь – денег. Я не хочу, чтоб у меня было много денег. Я в деньгах просто ничего не понимаю. Вообще не люблю разговоры про деньги. Никогда в жизни своей я не требовал денег. Я на рынке не умею торговаться и с таксистами… Я все время, во всех своих фильмах пытаюсь показать, что деньги – это пыль.

– Типа – не в деньгах сила, да?

– Конечно! Не в деньгах счастье. Я вообще считаю самой гениальной сентенцией такую: чем хуже, тем лучше.

– Ты говорил, что не любишь людей с деньгами.

– Не-не. Почему? Люблю. Савва Мамонтов – один из лучших людей прошлого века.

– Это я твое старое интервью цитирую.

– А, ну просто я раньше не знал и не видел этих новых людей, а потом посмотрел – нормальные люди… Просто они неправильно жизнь понимают. Не так, как Савва Иванович.

Разное

– Алексей, а правда, что Березовский предлагал тебе снимать «Олигарха»? И даже давал тебе на это 70 миллионов долларов?

– Снимать предлагал. Но про деньги мы с ним не говорили. Он мне подарил книжку Дубова. Мы с ним про это говорили у него в офисе возле вокзала Павелецкого. Березовскому «Брат-2» очень нравится.

– А чем?

– Откуда я знаю? Нравится и нравится. Он меня еще в свою партию звал. Звал, звал, а я не пошел. Я вообще никогда ни в какую партию не вступлю. А Сережку Бодрова он развел.

– Младшего?

– Да. Звонил ему, звонил… Сережка говорил: «Он так меня достал». Только из-за этого… А денег там не было. Я знаю точно. Абсолютно. Он просто устал от звонков Березовского. Тот все время звонил. Березовский – мужчина активный.

– Так что ты «Олигарха» не стал снимать?

– А Березовский уехал в Англию, спрыгнул как бы.

– А что бы ты сделал?

– Я бы сделал. Я уже начал думать об этом. Я книжку прочитал, «Большая пайка», и она мне очень понравилась. Понимаешь, книжка про то, как друзья друга сдают из-за денег. Понимаешь, да? Вот мне это интересно. А кино «Олигарх» – про другое совершенно.

– А кого б ты взял на главные роли?

– Не знаю. Совсем других людей… Не тех, которые сыграли.

– А Машков хорошо справился?

– Для этого фильма – хорошо, а мой бы был другой. Тогда бы я одного человека взял, если б сейчас снимал – то другого. Время же изменилось. Женю бы Миронова я сейчас взял на главную роль.

– Интересно… А ты замечал сходство русских с неграми? И русских городов – с африканскими? Такая же запущенность, обветшалость…

– Нет, я не замечаю никакого сходства. Тут все зависит от того, сколько денег. Вот губернатору Яковлеву дали каких-то денег, он фасады подкрасил… Пройдет пара лет, а может, и меньше, и все упадет. Город как был искусственным, так и остался таким. Он же стоит на трупах людей. На болотах город построен, на гиблом месте, где городов вообще строить нельзя. Он стоит еле-еле… Тут очень много людей погибло. А энергетика все равно хорошая – здесь очень много всего было, тут была столица Российского государства. А великих людей сколько…

– «Молодежь ищет достижимого героизма вместо недостижимого благополучия». Эту фразу Лимонова иногда цитируют в связи с твоим творчеством.

– Правильно сказал. Он человек неглупый. Нравится мне. Его книжка «Это я, Эдичка» в свое время произвела на меня глубокое впечатление.

– А слово «кердык» правда ты придумал?

– «Кердык» – это татарское слово. А вот еще новое есть: «карачун». Означает неожиданную, преждевременную смерть. Это уже русское. Я у Федора Сологуба вычитал.

– Вот ты, как известно, любишь самурайство. Зачем тебе оно? И что в России аналог самурайства?

– Вообще Япония – это специальная страна. Я никогда там не был, но их, японцев, очень сильно уважаю. Из-за того, что они совсем другие барьеры ставят и преодолевают. Обычная ситуация – самурай из-за того, что неправильно поступил, разрезает себе живот и умирает. Причем не как-то быстро, а мучительно умирает. Вот есть такой японский триллер, называется «Брат», Такеши Китано снял, но у нас из-за моего фильма он называется иначе – «Брат якудзы». Там тоже герой приехал в Штаты и завалил американскую мафию. В этом фильме человек отрезает себе палец, сам. Чувствуя свою вину, ответственность. Это совсем непонятно нам. У нас совсем другое… Русский такого не сделает. Тут у нас достоинства как бы гораздо меньше. Но все равно мы к японскому ближе, чем к западному, к европейскому. Я говорю о проявлениях достоинства – оно на Западе вообще на нуле. Там – только бабки…

– Как тебе слава, которая на тебя обрушилась?

– Я очень боюсь, что меня узнают в магазине где-нибудь…

– Не было еще такого?

– Нет. Правда, вот ехал я как-то на машине, и тут… Это была очень хорошая сцена – киношная! Слева от меня – «шестисотый». Первый светофор проехали. Второй светофор: ж-ж-ж, они стекло опускают. Переднее. Оттуда – абсолютно традиционный такой бандюган, лысый, с такой рожей, и спрашивает: «Вы Алексей Балабанов?» Ну так уж получилось… Следующий светофор. Заднее стекло открывается, там приличный мужик сидит такой и говорит: «Мы поспорили просто, он оказался прав». Стекло поднимается.

– А на что они спорили?

– Откуда я знаю?..

– Ну вот видишь, ты боялся, что тебя узнают, а вот узнали – и ничего страшного… Кстати, а ты почему пальцы кидаешь, тебя кто научил?

– Да я просто эмоциональный человек и энергичный.

– Это не бандитская стилистика?

– Нет. Когда я это начал, тогда такого не было. Когда я был хулиганом, такого не было.

– Ты постоянно противопоставляешь нормальных людей интеллигентам. Так, стало быть, ты не интеллигент?

– Нет.

– А что тебя отличает от интеллигента?

– Не знаю… Не знаю.

– Интеллигент – это, по-твоему, совсем плохо?

– Нет, почему… Вот тесть у меня интеллигент, он членкор Академии наук, у меня жена из интеллигентов, скажем так. У нее прадедушка был управляющий имениями графа Шереметьева – на всякий случай, не хер собачий. Они коренные питерцы. Я к ним очень хорошо отношусь – но сам я не такой. Я тебе говорю, у меня папа из сибирской деревни…

– То есть ты сам и есть тот народ, для которого ты делаешь свои фильмы.

– Да! Да. Я считаю, что я народ.

– Скажи, пожалуйста, а почему ты говоришь, что Акунин – козел? Очень интересно…

– По-моему, это Бродский сказал, что Пикуль был любимым писателем советского мещанства. Так вот сегодня Акунин – писатель новорусского мещанства. Он был бы хорошим сценаристом. А писатели – Лесков, Достоевский, Толстой.

– Что, слова у Акунина плохо сложены?

– Да, плохо сложены. Эта новая русская литература не литература…

– А Пелевина ты же вроде любишь…

– Хорошая у него книга – «Жизнь насекомых».

– А ты бы мог это снять?

– На мой взгляд, это абсолютно некинематографично. Хотя кто-то б, может, и смог это снять – люди ж разные.

– Ты где-то, Алексей, сказал, что чем зарабатывать бабки, так лучше пить водку.

– Теперь я так не думаю.

Творческие планы

– У меня есть идей пять или шесть. Самая первая – по Набокову, «Камера обскура».

Есть у меня такая история по мотивам произведения Алексея Толстого «Гиперболоид инженера Гарина». Там есть одна такая струя про Манцева – помнишь? Оливиновый пояс…

– А, как он там в тайге козу ебал, она от него сбежала, и это была трагедия почище Ромео и Джульетты. И еще Манцев был без зубов. И зубы мечтал вставить. Такие две мечты – вставить зубы и выебать козу.

– Там немножко про другое… Я примерно придумал уже все… Вот Якутия, летишь – а там лес, лес, лес… И есть там такой поселок – Полярный. Это совершенно удивительное место, я там впервые увидел ледник. Ударение на «е». Что такое ледник? Это такая гора ледяная, которая и летом не тает – мерзлота же. Местные там рыбу хранят. Туда, в гору, заходишь – красиво! Лед, все сверкает, и ты во льду идешь. Там, в Полярном, в магазинах только спирт, шампанское и консервы. А милиции вообще нет! Это рядом с Русским Устьем – помнишь, такое место, там нашли людей, и они сохранили язык и культуру XVII века. Они как староверы. От мира ушли. Теперь уж Русского Устья нет…

Еще идея. Фолкнер однажды подумал: «Надо что-то для денег сделать». И написал книгу «Святилище» – про «сухой закон». А когда ему прислали гранки, он сказал – это такое говно, что надо все либо порвать, либо переписать. И переписал. Книжка издана была в 1932 году, это самое скандальное произведение Уильяма Фолкнера. Оно никогда в России не издавалось, вот только недавно вышло, очень маленьким тиражом, Вова Григорьев нашел. Я Фолкнера люблю. Он очень хороший писатель. У него такие диалоги удивительные: «У тебя что в кармане, пистолет?» – «Нет, книжка». – «Ты книжки читаешь?» Это классно. Фолкнер эту книжку написал на южном акценте. У него «dog» – знаешь «dog», «собака», да? Он ее пишет вот так: «dauwg». И поди пойми, что это собака! И там полно таких вещей абсолютно безграмотных. Он специально это делает. У нас нет такого в русском языке. Так хочется фильм сделать!

Hollywood – дешевка?

– Вот – в Голливуд меня звали. Кино снимать.

– Вот это да! Поедешь?

– Нет, конечно. Они дешевого режиссера ищут. Посмотрели «Войну», и меня зовут. Не знаю… Не хочу я! Это же будут их идеи. Вот если они захотят, чтоб я свои идеи реализовал… Если они «Святилище» потянут – то да, соглашусь. Это очень киношная книжка! Но компания, которая «мыльные оперы» делает, за это не возьмется…

Под занавес

– Я никогда в жизни не делал того, что мимо, – сказал Балабанов.

– Мимо чего?

– Мимо меня.

Вячеслав Бутусов

«Не я классик, а Чайковский»

Мы встретились с Бутусовым в маленьком отеле возле ВДНХ – он там всегда ночует, приезжая в Москву. Очень удобно: близко к центру, тихо, без пафоса. Внизу ресторанчик, где подают водку с простой, как бы советской, закуской. Это как бы и не Москва, а недорогая провинция, без затей. Может, место это дорого Бутусову тем, что он тут в своей колее: гастроли, родная простая обстановка, все как везде. И потом, он прекрасно помнит безвестные и бедные свердловские годы, бесприютность, когда непонятно было – как жить, зачем и стоит ли вообще. Он снова работает, снова успешен – хотя что мы тут можем понять? Бутусов – сложный глубокий человек, но хочет выглядеть простым. Или это мы валяем дурака, пытаясь выглядеть сложней, чем на самом деле. Я вспомнил Юрия Никулина, который часто рассказывал истории, которые его не украшали. Я спросил его – зачем так? Он ответил: а чтоб поддержать других, чтоб люди не думали, что они хуже других… Короче, с мудрым человеком всегда приятно поговорить.

Свердловские

– Кстати, Слава, привет тебе от Балабанова. (Живете оба в Питере, а связь у вас через меня…) Он мне сказал, что стоял у истоков русского рока. Не веришь, говорит, спроси у Бутусова. Будто бы это с его подачи ты сделал «Разлуку». Вы как-то шли пьяные по Свердловску, он спел «Разлуку», и тебе понравилось… Вот я и спрашиваю…

– Подтверждаю. Только, кажется, это не на улице происходило, а на квартире у Лехи. Это единственное место было в городе, где мы собирались. Ему выделили персональную жилплощадь, мать помогла, и там собиралась свердловская элита, музыканты.

– Это была роскошь – все равно что теперь иметь свой ночной клуб… А почему все уехали из Свердловска?

– Ну, видишь ли, я туда и приехал не по своей воле. Меня сорвало туда с Красноярска, с Енисея; отец – строитель… Ну и понеслось.

– Да все мы строители – кто ж в шабашках не работал.

– Я, кстати, тоже не только архитектор, но и бывший шабашник. Помню, мы строили детские городки. Еще была хорошая работа – обдирать краску с моста перед новой покраской. Хорошо платили: 100 тысяч рублей на стройотряд, это в 82-м году. А покраска трубы теплоэлектростанции – это 200 тысяч рублей. Студенты карабкались наверх как могли, какие-то люльки придумывали. Люди убивались, гробились пачками! У нас в общаге было много легендарных людей. Один будущий архитектор по ночам выходил на трассу и покупал у таксистов водку. Давал сотенную, получал девяносто сдачи. Шофер только утром замечал, что сотенная была поддельная, парень прекрасно рисовал…

– Все оттуда, из Свердловска, уехали?

– Нет, «Чайф» остался. Ну и умер кто-то…

– Умерших тоже надо считать выбывшими из Свердловска. По уважительной причине. А если б вы там остались, каким бы он был?

– Да таким же. А вот мы бы…

– Значит, вы там у Балабанова слушали музыку.

– Как важны были тогда записи! Помню, Балабанов только вернулся из Англии, со стажировки, и у него кипа пластинок, каких не было ни у кого. И мы приходим к нему, сидим, слушаем… Английского мы не знали, отдельные слова только выхватывали – типа «ай лав ю». Но пытались считать информацию. Не только слова и музыку. Мы думали: почему такие интонации, почему тут так орут? Мы тогда это все впитывали как губка… Мы так могли тогда!

– Тогда губка была пустая, а сейчас и вы, и мы переполнены информацией. Это как если лить воду в полное ведро – она все стекает.

– Но ведь и перемешивается.

– Ну, чуть. А основной объем – через верх идет.

Новости

– У тебя, пока мы не виделись, в жизни случились важные события. Ты раньше жаловался, что не сделал очень важных вещей в жизни: не построил дом, не посадил дерево, не родил сына…

– Да, было дело. Один из пунктов я выполнил. Может быть, и главный. Потому что родить сына – эта такая вещь, которая от нас не зависит. Посадить дерево – тут было бы желание!

– Дом построить – деньги нужны.

– Да тоже не обязательно, было бы желание и терпение. Насчет дома: вот мы недавно с папой разговаривали, а он у меня строитель заслуженный, – так он сказал, что за меня уже много домов построил… Он уже три сруба поставил.

Дальше Бутусов начинает – он теперь это любит – рассказывать про сына, который наконец появился.

– Даниил – ему год и шесть – вечером без напоминания поднимается в мансарду и там бегает. Потому что сосед снизу попросил вечером не шуметь, он встает в 5.30.

– У тебя уже четверо детей! Ты, по советским меркам, многодетный отец. А ты попал под эту, как ее, национальную программу?

– Нет. Слава Богу. Я ни под чью программу не попал.

– Сын у тебя – бутуз? Во втором значении слова. (Ну, в смысле – крепкий парень.)

– Да… А что, еще есть значения?

– Конечно. Первое значение слова «бутус» (бутуз) – «хмурый, надутый, необщительный человек или же толстый, низкорослый».

– Ну, такой я и есть внутри. Надутый. Меня тут как-то попрекнули – ну хватит уже тебе быть нелюдимым. И мне так стыдно стало… Настолько точно сказано! Как укол: больно, но полезно.

– А, типа ты сильно умный, не ходишь никуда.

– Да-да… Отстраняюсь… Все мы, художники, такие. Любой мечтатель – художник. Только мечтатель не фиксирует.

– А ты уверен, что это надо – все фиксировать?

– Нет, кстати…

– А я себя чувствую парнем 23 лет. Молодым таким, стройным красавцем. И, глядя в зеркало, удивляюсь: что это за мужик?

– Ты себя помнишь таким? А я – нет… Таким не помню себя. Но иногда бывают просветы, и я вспоминаю какие-то моменты из детства, из юности. Они дают возможность понять, что не так все плохо. За 45 лет немало такого накопилось, чему можно порадоваться. И это здорово.

– Еще одна новость: ты стал писателем. У тебя вышла книга под названием «Виргостан».

– Ну, нельзя сказать, что я стал писателем. Я просто увлекся графоманством. Это хобби. Я пишу для друзей. Записываю свои мысли, чтоб не забыть. Мне предложили это опубликовать, и я согласился. Хотя на написание текстов я сейчас трачу больше времени, чем на сочинение музыки…

Вот короткие отрывки из книги «Виргостан»: «…Храп Герральдия необычно инертен и настигает слух домочадцев, как правило, уже после завтрака тягучим эхом скрипящей палубы корабля, когда Герральдий заканчивает есть лимон с корочкой. Сонный корабль вплывает через двери столовой, проплывает над столом, выплывает в распахнутое окно наружу и возвращается только под утро в спальную комнату Герральдия на втором этаже, так же невозмутимо следуя за идущим умываться хозяином.

Крепкий ажурный силуэт корабля неплохо смотрится на круглом экране расплавленного заходящего солнца. Черное на красном…»

«Герральдий в очередной раз описывает, как однажды прошел сквозь огонь, воду и медные трубы… – Сначала жарко, потом мокро, а в завершение торжественная музыка играет. – Как в бане? – Так точно, как в бане».

«Состояние разочарования – пылинка на группе крови». «Я ХОЧУ БЫТЬ С ТОБОЙ» – Ты где-то сказал, что тебе открылось новое звучание песни «Я хочу быть с тобой». Религиозный смысл. – Ты знаешь, это скорее пижонство мое. Да, я иногда говорю какие-то вещи – но ведь применительно к какой-то ситуации! А не вообще… Но вот ты мне сейчас напомнил про это, и я сразу как будто в микроскоп посмотрел… и увидел, что действительно я по-другому стал на ту песню смотреть! Я перестал над ней глумиться. Я вместо того, чтобы всю жизнь благодарить судьбу за то, что со мной произошло, я глумился! Я считал, что я корявый. И все остальное корявое. Я уродовал все то, что происходило со мной. Причем уродовал непонятно для чего и для кого, никому это не нужно было!

Тема сложная. Я далеко не все понимаю. Наверно, я для этого недостаточно поэт и музыкант и вообще недостаточно тонкий человек. Кстати, в жизни часто так бывает, люди обычно понимают только малую часть того, что им говорят другие. Но тем не менее я пытаюсь беседу продолжать и поддерживать. – Как – никому не нужно? Люди же слушали тебя… Стало быть, это соответствовало музыке времени. – Нет, мне тогда казалось, что если группа «Led Zeppelin» существует, то по сравнению с ней все то, что мы делаем, убого выглядит.

– А, и потому ты глумился и стебался!

– У меня было неблагодарное отношение к тому, что происходило. Я не видел в своих песнях того, что видели в них другие. Мне казалась мелкой околомузыкальная деятельность.

– А мы ее продолжаем считать музыкальной.

– Да-да! Люди считали это достижением, а мне казалось, что это ошибка какая-то. При этом я иногда задумывался вот над чем. Существует группа «Кино», да? Я с удовольствием ее слушал, еще когда Виктор [Цой] был… с нами, слушал с большим пиететом, искренне, не вникая в мелочи и не вдаваясь с подробности. Но рядом всегда находились люди, которые говорили: «Ну, это просто питерский понт и стеб». Группа «Кино» приехала в Свердловск и выступила во Дворце спорта. Наши рокеры (а рок-клуб только начинался) сказали: «Ну что это такое? Где рок? Это не рок!» Тогда относились к этой дифференциации в музыке более пытливо…

– На сцене тогда было мало действующих лиц, и можно было всех рассмотреть.

– Да, да, да, да! А теперь такой разброс…

– Это как при Пушкине было 15 поэтов, и страна их знала, а после стали тыщи – и все…

– Да, и Пушкина убили. Так вот я возвращаюсь к началу разговора. Надо быть благодарным, что бывают моменты просветления…

Он снова говорит о том, что у него бывают моменты, которые он называет просветами. Тогда он вспоминает разные хорошие вещи, которые случились в его жизни, – и радуется ей.

– И все-таки расскажи про твое новое прочтение смысла песни «Я хочу быть с тобой». Музыкальные критики столько говорят про это, с твоих слов.

– Я в разные моменты отношусь к разным вещам по-разному. Я тогда вообще не понимал, о чем это песня! Я не внушал никакой подтекст – ни себе, ни другим. Мне просто нравилась песня. Для меня это было такое наитие – ты чувствуешь, что это близко тебе, и хочешь, чтобы это было рядом с тобой. Меня мучила эта песня, могу тебе сказать. Долго. Нет, я не то чтобы не понимал, я и не старался понять, я просто жил интуицией. Меня мучила эта песня в том смысле, что это, конечно, танго.

– Это чем плохо?

– Ну, у нас тогда в Свердловске с этим было строго: либо музыка – кабак, либо хард-рок. Жестко. И ничего промежуточного.

– А это куда отнесли?

– Кабак. Я и не спорил… Это была истина.

Кормильцев

– Расскажи про Кормильцева.

– Что про Кормильцева рассказать? Это был наиталантливейший человек. Мы с ним познакомились только потому, что оба были несчастливы. Мы были близки по степени несчастья. Но несчастны мы были по-разному.

– Как художники, которые остро чувствуют несовершенство этого мира?

– Ну да, ты прав. Вот если бы мы сейчас сидели тут – ты, я и Илья, да? – то, может, нашли бы для этого какие-то внятные определения. Но теперь, без него, мы можем только строить предположения. Я могу про Илью рассказать мно-о-го… Мы с ним не заказчик и исполнитель. Мы свой проект не рассматривали как коммерцию. В том смысле, что не ставили перед собой задачу настричь побольше купонов. Задача была другая: делать хорошие песни. Но тем не менее получилось так, что группу «Помпилиус» каким-то образом раскрутили до такой степени, что она гремела по всем каналам и городам! Бери да стриги просто! «Нау» и «Ласковый май» – мы параллельно существовали, были на одном уровне, я имею в виду по популярности, по деньгам.

– Вот в какую компанию ты попал – с «Ласковым маем»!

– Это было неизбежно. Но мы не кинулись стричь и чесать. Никто нас не упрекнет в том, что мы кинулись гнать попсу для заработка! Просто Илья всегда находил такие слова, которые будоражили людей. Он был человеком очень пытливым, легко ориентировался в информации. Любил путешествовать. В последний раз, когда мы с ним встречались…

– Это когда было?

– Конец июля, 2006 год. Тогда пошла такая мода – делать поэтические вечера. Илья был на таком вечере во Львове. Он рассказал, что был в Перу, ему понравилась творческая атмосфера этого маленького государства, которое как заноза торчит в материке, по-пиратски врезается в него. И он предполагал такую возможность – переехать в Перу и сидеть писать там. До этого у него были похожие планы в отношении Европы – пожить там, поработать…

– В общем, в последний раз вы поговорили хорошо.

– Ты знаешь, мы всегда хорошо говорили. Но как только расставались, то сразу начинались какие-то обстоятельства, были громы, мелкие грозы. Вдруг начиналось что-то… А когда мы вместе были – все было в порядке. Мы с Ильей как-то так общаемся…

– Что? Общаетесь?

– Ну да.

– И сейчас?

– Ну да. Должок за мной есть… Я в принципе готов его заплатить. И я представляю себе, как это сделать. Но для этого нужно поймать момент…

– А что можно теперь сделать? Сочинить какую-то песню?

– Это тоже возможно. Но пока это не получается. Вся эта белиберда продолжается после его смерти. Надо, чтоб все улеглось. Мы с ним обсуждали возможность выпуска альбома.

Люди

– У меня было очень много друзей – это люди, которых уважал, любил, созидал своей фантазией. Выстраивал образ человека, который рядом с тобой и к которому ты всегда можешь обратиться. Но время проходит, обстоятельства меняются, и какие-то люди исчезают из круга общения. Они остаются только в памяти. Слава Богу, что в памяти! Некоторые просто уходят в забвение.

– А, «кавалергарда век недолог». Почему?

– Кавалергард – это что такое? Ты, значит, должен быть всегда на подхвате. Вот я тебя вижу – я тебя помню. А память человеческая коротка. Ведь вокруг нас такая стружка снимается постоянно, даже когда мы этого не замечаем, что мы просто не успеваем в себя это впитать.

– Значит, для тебя это не случайная поговорка: «С глаз долой – из сердца вон».

– Ну что я тебе могу сказать? Иногда происходит обрыв души, и я думаю: «Как же я этого человека так близко подпустил, как это стало возможно? Вроде замечательный человек был…» Но – бывает, ничего не поделаешь.

Книги

– А помнишь, ты пытался читать Иоанна Кронштадтского. И как?

– Не дочитал. Сложно очень. Но я планирую вернуться, конечно. К этому прийти надо…

– Кого еще читаешь?

– Для меня важно, что есть Павич. Это немногое из того, что я продолжаю читать, будучи ленивым человеком. У меня на подоконнике в туалете два года лежит Франсуа Рабле, «Гаргантюа и Пантагрюэль». Я ее читаю, потому что… не знаю почему. Представь себе человека, который писал в те дремучие времена…

– Шаг вправо, влево – расстрел.

– Да! Кругом инквизиция, а у него глумление над религией! Это просто дневник Рабле, там нет связного текста. Кроме глумления там еще пародии, а иногда он в философствование впадал…

Итого

– Идет борьба нашего детского пиратства и романтизма – с нашим взрослым состоянием. Это испытание.

– Ты стал взрослым?

– Нет, нет. И я ничего не могу с этим поделать. Ответственности никакой. Все, что я могу испытать, – это безответственность. Я просто парусник… Сдувает меня. Я не наивный человек, я придуриваюсь – но иногда в таком восторге пребываю! Я ничего не сделал, а все говорят – нет, сделал! Чего я такого сделал? Объясни! – Ну как? Ты классик все-таки. – Ага, классик. Чайковский… Стравинский…

Личное дело

Вячеслав Геннадьевич Бутусов родился 15 октября 1961 года в поселке Бугач (Красноярский край) в семье строителя Красноярской ГЭС.

В 1978 году поступил в Свердловский архитектурный институт.

Участвовал в студенческой самодеятельности.

В 1983 году создал группу «Наутилус». (После, когда оказалось, что группа с таким названием уже есть, переименовали в «Наутилус Помпилиус».) Тогда же вышел дебютный альбом «Переезд» и состоялось знакомство с Ильей Кормильцевым.

В 1984 году закончил институт. Работал архитектором в «Уралгипротрансе» (Свердловск), принимал участие в проектировании свердловского метрополитена.

После успеха альбомов «Невидимка» (1985) и «Разлука» (1986) ушел в профессиональные музыканты. После Бутусов работал с разными людьми, записал много альбомов.

Бутусов хочет быть с нами. Опять

«Если ты желаешь возвестить людям какую-либо важную истину, облеки оную в одежды общего мнения» (Пифагор) – это эпиграф к книге, которую пишет Бутусов.

В свое время группу Бутусова «Наутилус» называли единственной по-настоящему суперпопулярной, а песни – хрестоматийными. Уверяли, что «многие композиции стали национальными гимнами и были раздерганы на цитаты». Фанаты любят рассказывать, что Бутусову подпевала сама Пугачева. «Группа чесала по стране, удовлетворяя ураганный спрос на свои ранние хиты и постепенно зверея от нескончаемого попугайского исполнения одного и того же».

Потом все прошло. Бутусов пытался покончить с собой. Не получилось. Он провел рейсталинг и вернулся к нам. Его новые песни – «Девушка по городу идет» и другие – тоже хороши, но по-другому.

Справка

«Наутилус Помпилиус» берет свое начало в 1978 году, когда три студента, будущих архитектора, В. Бутусов, Д. Умецкий (бас-гитара) и И. Гончаров (барабаны), объединились под названием «Али-Баба» для записи своего альбома «Али-Баба и 40 разбойников». Название «Наутилус» появилось в 1982 году. В 1983 году «НАУ» произвел сенсацию на I фестивале Свердловского рок-клуба, а летом 1986 года записал свой знаменитый альбом «Разлука». Состав пополнился саксофонистом А. Могилевским, а многие тексты были написаны поэтом И. Кормильцевым. В сезонах 1987–1988 годов группа много гастролировала, завоевывала первые призы на различных фестивалях, добилась массовой популярности, эксплуатируя в основном накопленное в «Разлуке». После распада «Наутилуса» Бутусов записывал сольные альбомы, работал с питерским электронным дуэтом «Deadушки» и другими, а потом собрал новую группу – «Ю-Питер».

Цитаты

Каждый вечер после работы мы, задрав штаны, бегали в студию. Записывались, пили портвейн, радовались – сплошное удовольствие было. Первый концерт «Наутилуса» состоялся, естественно, в институте. Мы тогда работали в жестком формате художественной самодеятельности. До нас дошли примеры записей из Питера и Москвы, и начались первые эксперименты.

В 90-е из песен «Наутилуса» исчезла социально-политическая подоплека. Она иссохла сама по себе. Мы же не политики – постоянно об этом талдычить. Наши интересы лежали в другой области. В 80-е мы тоже не были особо политизированной группой, просто молотили все подряд. Если это воспринималось как «голос поколения» – это говорит об общем уровне поколения. Мы же подходили ко всему довольно безответственно – обычное молодежное баловство.

Фильм «Брат-2» раскрутился благодаря моей музыке и песням, а цели заполучить актерские лавры я перед собой не ставил. К тому же, если помните, я там фигурирую в своем собственном образе. Я не виноват, что люди, которым нравится моя музыка, любят такой фильм, как «Брат».

Есть авторы, у которых я нахожу ответы на свои вопросы: это Борхес и Набоков. Меня устраивает в принципе атмосфера, царящая в произведениях этих людей. Они близки мне по духу.

Мне интересно знать, почему по писаным законам не все происходит, а происходит по неписаным.

Я еще не посадил дерево, не построил дом и не родил сына…

Я на Арбате купил майку совершенно потрясную – гадкого темно-синего цвета, трикотажную. На ней написано: «Наутилус Помпилиус», а ниже: «Я хочу быть с тобой». Если бы из такого трикотажа еще трусы сделать, это был бы потрясающий интернатский стиль…

Славное начало

– Слава! Я помню, как 20 лет назад тебя крутили везде, днем и ночью. Это было полномасштабное признание. «Я хочу быть с тобой!» – бывало, взрослые люди, напившись, врубали эту кассету и плакали. Ну чуть не плакали. И это мои товарищи журналисты!

– Была и другая интерпретация, ее некоторые наши товарищи в шутку исполняли: «Я хочу быть крутой, я хочу быть как Цой». А «Машина времени» в автобусе – мы вместе ездили с концертами, они во втором отделении, а мы в первом, публику разогревали – так стебалась над нами: «Я хочу быть крутой, я хочу быть Голдой». Это был их директор, Валера Голда – очень крутой человек, очень, по тем временам.

– Но если без шуток, тот успех был уникальный. Его просто не с чем сравнивать.

– Откуда успех? Просто народ тогда опупел от этих догм надуманных, писанных непонятно какими чиновниками законов… Это все как будто специально было подготовлено – и вдруг произошел взрыв. А рок-музыка – это был такой язык, наподобие эсперанто, его все легко понимали: и медик, и архитектор, и журналист… Это была почва, это был островок, на котором можно было отдохнуть, поболтать, найти общность какую-то. А то ведь этот вирус разобщенности, который Лукавый посеял в человеке, нас довел вот до цугундера. Нас начали дробить просто. Настал такой момент, что человечество ничего уже не может вырабатывать глобально. К концу XIX века все было сделано и придумано. И Ленин сказал: грабь награбленное! Начали грабить, и все накопленное съели… (Так, у моей бабушки была глыба шоколада, от которой она в праздники отпиливала по чуть-чуть.) Когда съели – начался прорыв. По всем фронтам: в прессе, в музыке, в кино, в литературе, в театре… В чем еще? Не помню. Во всем культурном слое был рывок. Он произошел сам собой, как-то у всех продуло голову и что-то заставило рвануть, появился кураж.

– А политика?

– Нет, в ней тогда такой тяжеляк был… Там после случился прорыв.

Покорение Америки

– А вот это: «Good bye America, о-о, где я не буду никогда…» На мой простой взгляд, это самое пронзительное из всего, что у вас было.

– С этой песней интересная была история. Я сейчас могу говорить не кокетничая, потому что много времени прошло: мы ее сделали просто как добивку. Мы тогда записывали альбом, и он получался какой-то ну очень короткий. Он был какой-то недобитый, и мы его добили. Сделали добивку, и он стал полноценным… Знаешь, тогда же было сложно альбомы записывать. Ни у кого ничего не было. Да и негде. В таких условиях приходилось работать… Но раньше же все друг другу помогали. Нам знакомые уступили квартиру на неделю, они поехали на горных лыжах кататься, на Домбай, и мы у них неделю хозяйничали в этой однокомнатной квартире. Кто-то принес японский магнитофон Sony, который имел возможность переписывать с трека на трек. Нам помогали звукооператоры группы «Урфин Джюс». У другой группы берешь гитару, у третьей еще что-нибудь… С миру по нитке. Ближе к песне мы это все собрали в одной квартире… И надо было сделать добивку. У меня был набросок, который я хотел сделать в стиле raggae – это было модно тогда. Хотел, но не смог: времени не было. А тут я взял ПС-55-ю – была у нас такая клавишная, в ней были заложены уже ритмические эффекты, звуки всякие. Врубаешь, а там сразу все играет, и ты ничего поправить не можешь, ничё. Врубили мы эту румбу и думаем: во как круто – все играет как в шарманке. И я под эту румбу записал вокал. Про Америку.

– А ты тогда действительно так волновался насчет Америки? Вот я – да, мне, пока я в ней не был, казалось, что я не знаю чего-то самого главного в этом мире.

– Нет, у меня иначе было: я даже не понимал, о чем пишу. Я писал интуитивно. У меня было ощущение такого рода: по тем временам я воспринимал Америку как легенду, как миф какой-то. Миф, который мы сами себе и придумали, потому что реально мы не представляли себе, что там. У меня ассоциации с Америкой были такие: Гойко Митич как индеец, Фенимор Купер и так далее… А писал я от лица человека, который прощался с детством, уходил в самостоятельное плавание (я сам тогда уехал от родителей). Мне было 20 лет…

– Ты пел, пел про Америку: «Где я не буду никогда». А потом раз – и полетел туда!

– Да-да… Та поездка – это было вообще что-то нереальное. Вообще тогда было очень трудно улететь в Америку! Билетов не было. Мы каких-то людей поднимали по блату, на каких-то квартирах трое суток торчали, ждали, когда найдут билеты… А летели мы тогда на очень крупный ежегодный фестиваль, миллеровский, на который, наверное, нас уже никогда не пригласят.

– Почему – никогда?

– Потому что на тот момент была перестройка и этот интерес к нам сформировался на уровне политической сцены. А к музыке как таковой мало кто интерес проявлял. Я это понимал и особо не обольщался. И вот, представляешь, мы приезжаем в Нью-Йорк, живем в отеле Mariott на Бродвее. Там только что Горбачев, наш президент, поселился, на каждом этаже по 100 человек охраны – и вдруг и мы туда въезжаем!

– Действительно, странно. А вы как туда попали?

– Дело было не только в том, что мы представители андеграунда и деятели современного искусства, а и в том еще, что у нас был крутой спонсор – фирма «Уралмет». Она пароходами вывозила из СССР цветные металлы; тогда же лозунг был – «Грабь награбленное», да?

А самое смешное, что того человека из «Уралмета», который нас вез и у которого был при себе чемодан с деньгами (которые планировалось потратить на нас), иммиграционные службы арестовали и больше мы его не видели. Мы оказались в Америке без денег. Хорошо, что другой уралметовец успел проплатить гостиницу, но больше для нас сделать ничего не успел, потому что сбежал, узнав, что его разыскивает Интерпол. Я думаю, что он живет на каком-то острове – тихо и спокойно…

– Ну и как тебе показалась тогда Америка?

– Ну вот, представляешь, мы приезжаем… Гостиница у нас крутая, а клубы, в которых мы выступали, еще круче! «Палладиум», «Пирамида»… Весь Нью-Йорк был разделен на площадки, там чесали музыканты со всего мира. Там, например, я впервые увидел группу Faith no more и подумал – вот это да! Круто! Нас поставили в блок с постсоветскими группами – «Магнетик бэнд» Гунара Грапса, в тот момент он, как ты помнишь, уже не играл на барабанах, только пел. Была еще литовская группа, тогда очень популярная, а сейчас я уже не помню ее названия. Играли мы и в Greenwich Village, там такой паб был небольшой, и вот мы в нем… Больше всего мне запомнилось выступление в Джордж’s Garage, про который пел Фрэнк Заппа. И это действительно настоящий гараж, он принадлежал Джорджио Гамельскому, который был первым антрепренером «Роллинг стоунз» в Америке. Когда мы выступали, все желающие не смогли попасть на концерт, и мы отыграли второй сразу же.

– Это были эмигранты или американцы?

– В основном наши. Мидовцы были, дети их. Там я встретил в первый раз Бориса Зосимова с маленькой девчонкой, Леной, которая потом стала певицей.

– У тебя, наверно, было такое чувство, что ты покорил Америку – и, таким образом, весь мир?

– Нет, не было такого чувства. Это смотрелось как Muppet Show, это было как бы такое кукольное пространство. И на этом пространстве такой ураган вокруг творился, что я не мог это переварить. Я был такой скованный…

Три самоубийства на одного

– Вот была вся эта слава, а потом ты раз – и пропал куда-то.

– У меня был кризис. Просто страшный кризис. Если так образно говорить, то я как бы упал в болото.

– А когда это все было?

– Я тебе могу точно сказать, когда у меня начались обломы: в 80-е, я был чуть старше двадцати. Раньше, когда я утром просыпался, у меня всегда было ощущение радости. А потом я его потерял. У меня тогда начались дебильные заморочки. Вот. И суицидные: у меня было две попытки самоубийства. Один раз я травился, а другой раз резал вены.

– «Я хочу быть с тобой»?

– Да, уже была эта песня. Это все со мной происходило в Екатеринбурге и в Москве. Я в то время уже вообще один был. Развелся, и у меня дома не было, ничего не было. Я болтался по Москве… В какой-то гостинице жил… Такой мрак начался. Страдания, мучения; на кого я обиделся – это не важно уже. Это было просто испытание на силу духа и воли, к которому человек в 24 года не готов просто. Однажды меня вытащил директор, Боря Агрест (он был первый наш официальный директор – представлял наши интересы, когда мы ездили с «Машиной»). Ночью просто приехал со «скорой помощью», и мне тогда клизму вставили – в прямом и переносном смысле. Я пытаюсь ответить на твой вопрос: почему я пропал? Когда начинаешь в это вникать, получается довольно пространно все. Как бы покороче это рассказать… В общем, волею судеб я оказался в Питере, хотя и не собирался туда.

– У тебя были тогда какие-то дела на «Ленфильме».

– Да, это была командировка, мы там полгода жили: писали саунд-трек к музыкальному фильму «Человек без имени». Питер на меня, надо сказать, благотворно подействовал. Я там более плотно общался с Костей Кинчевым, с Юрой Шевчуком, который на тот момент жил в Питере. С Борей Гребенщиковым познакомился, с Цоем. Даже с панками удалось познакомиться, хотя они на тот момент были элитой музыкальной. Ну вот. За те полгода, что я болтался в Питере, со мной много чего произошло. К примеру, непреднамеренное самоубийство. Третье по счету. Я вляпался в такую историю по пьяни… Началось с того, что я пошел на вокзал провожать Костю Кинчева. Народу много было. Ты Рикошета знаешь, да? Он как старый десантник мне показал какой-то прием, и мы мощно ударились головой о поребрик.

– Вдвоем.

– Ну естественно. Но он как десантник смог сгруппироваться, а я – нет. После этого со сдвинутой башкой я еще купил пузырь водки и, решив все это дело добить, контрольный выстрел сделать, приехал в гостиницу «Советская»… На следующее утро я проснулся в номере. Сразу понял, что мне очень плохо, – но внимания на это не обратил: это было привычное по тем временам состояние. А обескуражило меня то, что я весь в крови был. Я лежал на кровати, залитой кровью, а пол покрыт тонким слоем битого стекла. Я на карачках добрался до ванной и взглянул на себя в зеркало. И увидел ужасающую картину: левый глаз у меня вылез, а полчерепа было вдавлено внутрь. Извини за такие подробности. Я так понимаю, меня били ногами, графинами, еще чем-то.

– Кто?

– Люди, с которыми я имел неосторожность познакомиться. Сейчас копаться в этом бессмысленно. Я ведь не помню ничего, потому что у меня память после этого отшибло вообще; я мог только предполагать, как развивались события. Моя бабушка говорила: «Не лезь в пекло!» А я ее не послушал. Глянув в зеркало, я первым делом вот что сделал: прямиком из ванной прошел через комнату, открыл окно, глянул вниз с десятого этажа – и сказал себе: вот подходящий выход из ситуации! Прыгнуть – и все. Я еще пожалел, что у меня пистолета с собой не было. Красиво было бы, если б я еще и застрелился.

– В прыжке. На лету.

– Так не было пистолета, пойми. Но я соображал, что, если шмякнусь, вряд ли кто поймет, что со мной произошло раньше. Все будет на одном качественном уровне. Все подумают, что глаз вылез при падении. И череп расплющился тоже. Я же архитектор, я думаю о композиции, чтоб все было в ансамбле. И тут зазвонил телефон. Я автоматически пошел снял трубку – хотя зачем? Я ведь готовился выпрыгнуть из окна. Странно, да? Снял трубку, а мне говорят: короче, быстро собирайся, мы сейчас за тобой заедем, и на студию. Работать. Как это было каждый день. Они очень быстро приехали, увидели меня и увезли в больницу. Я туда на месяц загремел. А у них такая штука, она втыкается в голову, под кость, и там расправляется, как зонт, – и этим зонтом поднимают вдавленные участки черепа.

– Тебе буквально вправили мозги.

– Причем в прямом и в переносном смыслах. Ну, я еще ничего. А там были люди, которым вообще пазл собирали из головы. Они ходили в хоккейных масках, как доктор Ганнибал Лектер, и не могли рот открывать, у них же все на струбцинах. Так они через трубочку пили портвейн, как эстеты. Я полежал там месяц и сбежал. У меня голова была многоцветная – там синее, зеленое, серо-буро-малиновое, так что я ходил в темных очках…

Чудесное спасение

– И вот тогда-то я встретил Анжелику. (Она теперь моя жена.) Прям на улице. Я был, конечно, в ужасном состоянии, меня ж на транквилизаторах держали. Мне б к чему прислониться, прилепиться, посидеть, полежать – никаких активных действий не хотелось. Люди просто шарахались от меня. И меня очень удивило, что такая молодая девушка, юное создание, ей 18 было, не то что не испугалась меня, а даже сочувственно отнеслась. «Чего-то у вас не то», – говорит она мне. И мне от этого как-то полегчало, я подумал, что еще не совсем пропащий человек. И мы с ней подружились. Она себя самоотверженно вела, в любое время дня и ночи готова была встретиться со мной.

– «Она его за муки полюбила».

– Ну вот. Несмотря на то что у нее бабушка суровая была, у которой она в коммуналке жила. Бабушка любила внучку и потому держала ее в ежовых рукавицах. И тогда Анжелика показала бабушке фотографии, на которых я снят с великими… Бабушка увидела – и прониклась ко мне уважением. Ну вот. Анжелика… И постепенно меня это вытащило. Это все было в 89-м. И с того дня 15 лет я был как реставратор: заделывал трещинки, подбирал осколочки, вставлял их на место, потихоньку замазывал дырочки.

– И наконец все пришло в норму?

– Нет, думаю, такие вещи даром не проходят. Представь: сейчас я брошу этот стакан об стену, он разлетится на куски – и сколько ж времени понадобится, чтоб собрать все осколки и склеить? Чтоб стакан не протекал, чтоб снова функционировал как положено? Мне даже страшно думать об этом… Но у меня такое ощущение, что я теперь даже лучше, чем был. Я много чего приобрел. Это не значит, что, если б не было этих страданий и испытаний, было бы хуже. Все-таки я 15 лет потратил на восстановление. Я стоял на месте. А представь, если бы эти 15 лет я провел с чувством, с толком, с расстановкой?

– Да… Ну тут мораль какая: если жизнь пошла наперекосяк, не надо ссать?

– Нет. Другое. Если тебе посылаются испытания, значит, ты их заслужил. И нужно радоваться испытаниям. Потому что, когда ты их пройдешь, когда сам себя сделаешь, это будет твой жизненный шедевр. Когда понимаешь, что ты сам себя сделал, то ты к себе относишься уже аккуратней, бережней, с любовью. Видимо, этого мне и не хватало, у меня была такая сильная эйфория молодежная.

Разное

– И про все это, насколько я знаю, ты пишешь книгу.

– По большому счету – да, про это. И вообще обо всем, что у меня в голове.

– Да… Ты не западная звезда, жаль – а то б ты еще 20 лет назад стал миллионером. То есть даже миллиардером.

– Чего? Как бы я стал?

– Ну как же! С таким оборотом песен и дисков!

– На Западе я бы жил как сыр в масле. Давно бы катался на инвалидном кресле, потому что весил бы 300 кило и с утра нюхал кокс. Плавал бы в бассейне. Или утопился бы в нем. С креслом-каталкой. Запад! У меня было очень много соблазнов на эту тему – жить за границей. Я туда уезжал, бывало, на полгода.

– Куда именно?

– Не важно. Эти все места называются одинаково – неРодина.

– А что ты там делал?

– Вообще ничего. Просто прозябал. Чувствовал себя там как изгой. Мне даже делать ничего не хотелось.

– Это тебя спонсоры вывозили?

– Не спонсоры, просто друзья. Которым не жалко было, что я у них живу. Они меня кормили. И поили – как это обычно бывает.

– А ты помнишь, как Есенин объяснял причину, по которой он не остался с Айседорой Дункан в Штатах, вообще за границей? «Там не перед кем открыть свою душу».

– Вот видишь. Это очень опасное состояние, когда душа не открывается.

– А помнишь, про тебя писали, что ты ушел в сатанинскую секту? И ты подтверждал это. И уточнял: рок-музыка – это и есть такая секта.

– Ну да, говорил… Но это был дебильный ответ. Какая секта? Я вообще человек очень опасливый. Я даже к религии относился с опаской. Не хотел…

– Сейчас я попробую угадать: ты не хотел над собой внешнего контроля?

– Очень не хотел. И боялся его. Я боялся, что тогда откроется все, что я натворил, а это так ужасно, что я со стыда сгорю на месте. Хотя когда-то у меня действительно было подозрение, что рок-музыка – это сатанинская секта, и из-за этого вся эта дрянь со мной происходит. Но потом я понял, что это неправда. Я теперь считаю, что русская рок-музыка – это совершенно отдельная история, не такая, как за Западе. Это никакой не sex, не drugs, не rock-n-roll. У нас ни того, ни другого, ни третьего. Это просто рок-музыка. Когда в ней кураж творился, начиная с 79-го – если я ошибаюсь, ты поправишь, – это был такой поток сознания, который всех нас пер! Мне было совершенно все равно, чем заниматься в этом потоке, главное – быть в нем. Кем угодно! Я и журналистикой занимался. В институте студентом делал малотиражную газету – раз в месяц семь планшетов, в одном экземпляре. Это сверхгазета была! Успех был бешеный. Ее весь институт читал, из других институтов приезжали смотреть! Мы были самые продвинутые по музыке, потому что слушали самые лучшие пластинки, нам ребята приносили. Мы про рок-фестивали писали. И рисовали, естественно, – мы ж архитекторы.

– Ты как-то сказал, что у тебя таланта не хватило для живописи.

– Думаю, мне не хватило не таланта, мне не хватило просто уверенности в том, что мне это нужно. Я только позже понял, что таки нужно. А тогда я считал: вот мальчики с нотными папками и мольбертами – изгои, все во дворе играют в футбол, а ты в школу с этюдником, ха-ха-ха.

– Лучше на гитаре с девушками, так?

– Конечно, лучше. И я это осваивал. В свободное от учебы в разных школах время.

Возвращение

– Слава, ты сейчас работаешь с гитаристом Цоя – Юрием Каспаряном. Расскажи про это.

– Я считаю, что именно благодаря ему я вернулся к концертной деятельности. У меня был период, после «Наутилуса», когда я год вообще не двигался ни в какую сторону – просто сидел дома. Потом я начал ездить, выступать под гитару, но мне это не понравилось. И все равно ездил – нужно же было зарабатывать. И я по инерции расходовал свой политический капитал, расходовал бездарно, чтоб заработать деньги. А потом я встретил Каспаряна. Мы с ним сразу сделали два стационарных проекта – два альбома студийных, по идее Сергея Рокамболя, художника-концептуалиста из Питера. И вот мы сделали два альбома… Я был потрясен тем обстоятельством, что проект «Кино» к тому времени десять лет как закрылся и Юра ничем не занимался, сидел в какой-то берлоге как затворник. И я подумал – нельзя, чтоб такой человек пропадал! Да он и сам соскучился по концертной деятельности. Я говорю – так давай группу сделаем! Мы пожали друг другу руки и осенью начали репетировать.

– Да молодцы!

– Теперь я это осознаю. А тогда думал: ладно, мне самому ничего не хочется, я утратил ко всему интерес, так хоть для Юры что-то полезное сделаю. Хоть для него. Хотя бы. А оказалось, что и для себя. Я вернулся!

Ингеборга Дапкунайте

Звезда со льда

Эта экзотическая литовка, подданная британской короны, за последнее время стала еще более звездной, чем прежде. Оказалось, она неплохо катается на коньках (в телешоу Первого канала) и даже, чего сама от себя не ожидала, умеет исполнять на льду такую жаркую вещь, как танго. Подобного темперамента и мы от знойной прибалтийской девушки не ожидали. И оттого это вдвойне приятно.

Лед

Мы встретились в пафосном кафе возле ее дома, чтоб устроить поздний ланч. Она пришла с опозданием и с кошелкой.

– Это что у тебя – коньки, что ли?

– Нет, коньки у меня на катке, на «Мосфильме», а тут всякая прочая байда.

Словечко «байда» мне понравилось – впервые я его слышу от иностранки. А что, она тут у нас сидит теперь безвылазно месяцами, звезды же теперь на льду, вот и научилась местному сленгу. Мы стали заказывать еду. Она, кроме всего прочего, велела принести ей такую экзотическую для модных девушек штуку, как пюре. Это меня потрясло: – Ну ты и жрешь!

– Попробовал бы ты пять часов на коньках поездить, как я вчера! Еще б не то сожрал.

– Что, правда пять часов?

– Да.

– И так каждый день?

– Нет, не каждый – я еще в Вильнюс ездила. И не всегда пять: вот сегодня всего лишь два часа будем кататься. А так в среднем три. Четыре – это уже ненормально. Плющенко говорит, что мы сумасшедшие, и он прав. Но мне это нравится! Каждые пять дней мы ставим новый номер. Очень трудно. Мы все там сумасшедшие! Как ты думаешь, о чем мы говорим теперь с Бутманом? О фигурном катании! Мы все сошли с ума.

– Это все Эрнст придумал?

– Нет! Англичане. Но у нас получилось круче, потому что все чемпионы мира – в России! Мне мой партнер Жулин говорит: «Ты понимаешь, что борьба будет жесткая? Никто не будет сдаваться, потому что мы все – чемпионы!»

– А нужен какой-то особый талант, чтоб научиться на коньках вот так? Или можно даже обезьяну научить?

– Можно, наверно. Просто это вопрос времени.

– Это все вообще для чего? Для пиара? Артисты же должны напоминать о себе…

– Объясняю. Я это делаю абсолютно для себя. Чемпионы мира со мной, лучшие в мире! Я люблю быть с лучшими в мире, кто бы они ни были, – это может быть крановщик, слесарь, фигурист. Лучшие в мире фигуристы учат меня кататься на коньках! Жулин – гений. И Авербух – гений. И Тарасова тоже. Наши фигуристы – лучшие в мире. Если тебе скажут, что тебя Шарапова будет учить теннису, ты откажешься?

– Ну, она симпатичная…

– Ты с другой стороны на это смотришь. А я со своей. Опыт! Craft! В смысле ремесло. Новые навыки, новый опыт, новые люди!

– И надолго это?

– Пока не выкинут.

– Это для тебя все-таки работа? За это платят деньги?

– Не буду отвечать на этот вопрос. Не хочу про деньги. Я не смотрю на это как на работу (хотя это, конечно, работа). Ты видел, как я играла Орлову?! Это был лучший наш номер! Мы с Жулиным сделали номер из «Веселых ребят»: он Утесов, я Орлова. А старые песни о главном! Мы выбрали «Мне нравится, что вы больны не мной».

– Ты там часто падаешь?

– Я вся в синяках, смотри! Она показывает. Я смотрю: неплохо, неплохо. Она все-таки хороша.

– Ну и что? – продолжает она. – Синяки проходят, опыт остается. А пресс какой у меня теперь, попробуй!

Я послушно тяну руку. Ну что тут сказать: и пресс тоже неплохой, зовущий. Она продолжает рассказывать, в голосе ее неподдельный – хотя кто их поймет, этих артисток – восторг:

– Со мной такого еще не происходило. Чтоб на меня так действовала работа. Хотя я снималась в очень хороших фильмах, играла в прекрасных спектаклях – в общем, работала с великими…

– В Лондоне давно не была?

– Три месяца.

– А что же муж?

– Он говорит: «Я приеду в Москву и, если ты выйдешь в финал, пойду смотреть. А нет – значит, мы будем свободны и проведем вместе время. Будем сидеть дома, смотреть ТВ». И так и так нам хорошо.

– Да, подсела ты на эти коньки…

– Очень!

– Советские люди очень любили фигурное катание. И сейчас все смотрят, потому что опять застой.

– Не буду комментировать это. И вообще я не согласна с тобой. Просто это зимний вид спорта, он в России популярен: у нас (хорошее словечко «у нас». – И.С.) же большая зима. Я сама теперь промоутер фигурного катания, потому что это и красиво, и полезно. И очень хорошо мне сказал Башмет: «А когда я увижу тебя в трусах вниз головой? Только на льду!» Ха-ха-ха-ха!

– Ну, может, он мог бы с тобой как-то познакомиться, и…

– Мы знакомы.

– Кстати, вот в Интернете висят фотографии, где ты голая.

– Да ладно! Совсем голая?

– Полностью. Это настоящие или фотомонтаж?

– Я не видела… Надо посмотреть!

– Вы с этими коньками – просто реалити-шоу! Типа «За стеклом».

– Мы – другое, мы все-таки вечером идем домой.

– Вот в этом-то главная ошибка. Вас надо было там закрыть…

– А-а-а…

– И таблоиды кинулись бы обсуждать: «Был ли секс у Ингеборги с тренером»?

– Прекрасная тема для разговора… Замечательная! Ага, Саймон приезжает, а его туда не пускают! Потому что он англичанин. Он бьется лбом о стекло и кричит: «Отдайте, отдайте мне ее!» Прекрасно. Ха-ха-ха. Но я должна тебе сразу сказать, что мы там только учимся кататься на коньках, а романов нет. Мы только на льду.

– В общем, недоработал Эрнст… Надо бы вас за стекло.

Lost in translation (Трудности перевода)

– На льду я научилась новому русскому языку. Спортсмены знаешь, как говорят? «Я в шоке». То есть в восторге. Это у них самая большая похвала. Я сказала это по ТВ, когда у меня брали интервью: «Я в шоке». И теперь мне все шлют эсэмэски: «Я в шоке». Это как по-русски? Есть такое слово…

– И мы его знаем.

– Да-да, мы его знаем! А по-английски… Cool? Нет, это не то. Это значит «круто».

– Tough?

– Нет, это «жестко», «жесть»… Это скорей будет fuck, причем многое зависит от интонации. (Она говорит это с восторженной интонацией, и на это стоит посмотреть. – И.С.) Интонации очень важны. Я поэтому не могу смотреть дублированное кино! Убирается половина роли! Ведь голосом столько всего выражается… В театре никому не приходит в голову дублировать.

– Да, мы все в курсе, что ты прекрасно знаешь английский. Но чего-то же и ты не знаешь. Вот интересно, какое слово ты искала в словаре последний раз?

– Ты не поверишь: business. Я забыла, как его писать – то ли в середине два «с», то ли в конце. Вообще же я в словари не смотрю; если попадается непонятное слово, я звоню мужу и спрашиваю. Это намного удобней, чем лезть в словарь.

Меж тем принесли цыпленка табака. Она ела с видимым удовольствием и нахваливала.

– А ты такого бы смогла приготовить?

– Сейчас практически не готовлю. Некогда. Вот разве что у Урганта в «Смаке» сделала рыбный пирог. Потрясающий! Правда, они, заразы, слишком рано его вынули, потому что не было времени, и он был жидкий. Но всё равно все съели с удовольствием.

– Не готовишь? Даже завтракаешь в кафе?

– Нет, я дома ем кашу каждый день. Овсяную. Я могу быть пропагандистом этой каши.

– А, ну да: «Ваша овсянка, сэр!» Это тебя англичане научили…

– Нет. Во-первых, овсянка – это не английское блюдо, а шотландское. Во-вторых, каша во всех странах естся в основном зимой, это зимнее блюдо. Вот и мой муж ест по сезону: летом – салат, а зимой – суп. Он поражается, когда видит, что люди зимой едят мороженое. Это для него потрясение.

– Да, на англичан это почему-то производит впечатление. Еще Черчилль говорил: «Народ, который зимой ест мороженое, непобедим».

– Это точно. Слушай, а почему называется «табака»? При чем тут табак?

– Может, он распялен, как табачный лист для просушки?

– Кстати, я тоже не знаю, что означает Snatch hawk chicken – англичане так называют цыпленка табака.

Незаметно мы расправились со своими цыплятами.

– Ну что, десерт?

– Да-да. Я буду кофе, сладкий, по полной программе: я же еду тренироваться.

Мы взяли один штрудель на двоих и в две ложки довольно быстро смолотили его.

Внешность

Пару раз за ланч звонил ее мобильный, она вела беседы, глядя в пространство, а я, пользуясь случаем, рассматривал ее со вниманием. И заметил то, что, в общем, раскидано по множеству фильмов, где она снималась. С каждым легким поворотом головы, с едва заметным наклоном, с изменением света и даже интонации – всякий раз у нее радикально менялось лицо. Вот оно совсем школьное, невинное, как бы простенькое. А через секунду проступают выпуклости «детских припухших желез». Дальше вдруг появляется манящая такая порочность, кошачья волнительная секс-туристическая раскосость. Ее, как сейчас помню, отлавливал оператор в «Интердевочке», где Ингеборга прикидывалась путаной по кличке, кстати сказать, Кисуля. Еще одно движение – и перед нами светская дама, с виду так вообще вхожая в аристократические лондонские круги.

– У тебя лицо меняется как калейдоскоп – это само собой происходит? – спросил я после.

– Ну да. Я же все-таки актриса…

– А ты же красишься?

– Конечно. Для каждой роли. Я была и рыжая, и белая. Не помню, какая я настоящая.

– Раньше, в юности, ты была недовольна своей внешностью. А сейчас как с этим?

– Я не то что была недовольна… Просто отдавала себе отчет в том, что я не Клаудиа Кардинале. Ты же видел ее на картинке?

– Да, но где она сейчас?

– А где я буду через 50 лет?

– Ну, это когда еще. А сейчас у тебя все в порядке!

– Ха-ха-ха! Да… В юности я была очень худая, у меня были сальные волосы, я мыла их один раз в неделю – считалось, что чаще нельзя. Сейчас каждый день мою голову. Что сказать о внешности? Моложе я не буду, лучше не буду, а после умру. Вот так. Но «жизнь становится интересней, ты становишься умнее и, надеюсь, мудрее» – это мой муж так говорит.

Что нового?

– Ну а вообще что у тебя нового? В смысле, кроме коньков.

– Все то же. И муж тот же. В смысле второй муж. А первый муж – литовец, очень талантливый актер, очень. Он приезжал в Москву на гастроли, я ходила на спектакль. Кстати, фамилия его второй жены знаешь какая? Дапкунайте! Однофамилица, конечно. Я ее знаю – она училась в консерватории, когда я там преподавала.

– Послушай, ты же практически голливудская актриса (после съемок в США)! У тебя должна быть выверенная пиар-кампания: разводы, бойфренды, наркотики, лечение от алкоголизма… Как у тамошних звезд. Тогда и деньги будут голливудские.

– Да… Мне однажды на интервью посоветовали рассказать о том, как я нюхаю кокаин, пью водку, гуляю. Я тогда подумала и ответила: «Не поверят, подумают, что пиар». Что нового? Вот снялась в фильме «По этапу». Женский лагерь, туда привозят немецких военнопленных, а я русская надзирательница. Мою героиню зовут Вера. Там еще Джон Малкович играл.

– Это уже готово. А что ты еще делаешь тут, кроме коньков?

– Снимаюсь в приквеле – мы делаем новое кино про Ганнибала Лектера, я там играю мамочку людоеда. Еще обсуждаю кое-что, но говорить об этом сейчас не буду.

– Ты мне как-то рассказывала, что в Лондоне ходишь на футбол, а Абрамовича там так и не встретила ни разу. Что, так и не познакомилась с ним?

– Нет!

Итого

– Слушай, Ингеборга… А если бы остался Советский Союз, то ты кем бы была?

– Ты знаешь, если бы у бабушки были яички, она была бы дедушкой.

«Мой город – Москва»

Экзотическая тонкая литовка, с недавних пор – подданная британской короны, она начала свою артистическую карьеру в четыре года: играла детские роли в спектаклях Вильнюсского оперного театра. Потом прославилась на весь Советский Союз ролью валютной проститутки и прогремела в оскароносных «Утомленных солнцем». Теперь вот живет с мужем-англичанином в Лондоне, играет там в театре, снимается в телесериалах – но то и дело приезжает в Москву, на съемки черной комедии «Ночной продавец» (режиссер Валерий Рожнов), где у нее главная женская роль. А еще потому, что именно тут у нее старые друзья и настоящая крепкая слава. К тому ж она не отказывается от советского прошлого, которое у нас одно на всех. И даже ездит по старой памяти на метро («Чем я лучше других?»). Мы обедали с ней в одном кафе на территории ГУМа – в памятном для обоих месте. Она впервые попробовала здесь когда-то мороженое за 22 копейки, я же давился тут в очередях за «33-м» портвейном – тут же винный был, с видом на Красную площадь…

Акцент

– Ингеборга, скажи, а ты вообще иностранка – или кто?

– Формально, естественно, иностранка – я въезжаю в эту страну с визой.

– А паспорт у тебя какой, английский?

– У меня двойное гражданство. Кроме британского, еще литовское. Я же литовка.

– Зачем тебе литовское? Это же все равно что английское: и то и то – Европа.

– Сейчас – да.

– Стало быть, ты иностранка… Но все-таки не чужая здесь. Иностранцы же другие. У них узкий диапазон.

– Я здесь, конечно, своя. Грубо говоря, естественно. Я везде и своя, и чужая. Потому что никуда не убежать от моего акцента. Я, конечно же, могу говорить по-русски очень чисто, как ты сейчас слышишь. Но! Когда я расслабляюсь, акцент появляется. И потом, без акцента – это не я, ну не совсем я. Настоящая я – это когда я со своим литовским акцентом.

– У грузин акцент тоже всегда был сильный – и ничего.

– В Советском Союзе был такой чистый русский язык, для телевидения. (Кстати, Джигарханян говорит чистейше по-русски.) И советский диктор телевидения никогда в жизни с грузинским акцентом не мог себе позволить говорить. А, например, в Англии в какой-то момент на радио и на телевидении произошел перелом вот этого бибисишного английского языка. И сейчас ведущие – шотландки и ирландки – говорят со своими акцентами. Иногда даже шутят: ты не получишь работу на телевидении, если говоришь на чистом литературном языке… Все говорят с акцентом. С определенным акцентом.

– Вот именно. Мне всегда говорили: а почему ты говоришь с украинским акцентом?

– А ты из Украины?

– Ну. Я отвечал: «Я, Брежнев, Горбачев, Хрущев – у нас у всех украинский акцент, в Кремле именно так говорят, а не на корявом московском диалекте, когда пишется одно, а говорится другое, зачем-то „а“ вместо „о“… Это у вас неправильный акцент, а не у меня». Я вот, как и ты, могу себя заставить говорить с московским акцентом, только на кой это? Но что мы все про меня да про меня. Давай про тебя. Ты все-таки – кто? Это тебе непонятно?

– Понятно. Я родилась в Вильнюсе и там выросла. На английском есть хорошее выражение – born and bred: родилась и выкормилась в Литве. Это – я. Слушай, я нормальная советская девушка. Что нас объединяет? Я всегда говорю: я, олигарх, уборщица, продавщица, кассирша – мы все знаем, сколько томатный сок стоил в наши времена: девять копеек.

– А пломбир?

– Семнадцать.

– А тут – 19. У вас, наверно, все было дешевле.

– Москва была дороже. В Москве, когда я в ГУМе увидела мороженое за 22 копейки с хрустящими вафлями, это для меня было открытие в жизни. Мне было семь лет. Я это до сих пор помню. Вот в этом здании это случилось.

– Ты, наверно, сказала тогда: «Когда я вырасту, буду каждый день сюда ходить и есть лучшее в мире мороженое». Только тогда здесь не было этого кафе, здесь был, если мне не изменяет память, винный отдел. Вот на этом самом месте, где мы сидим…

Города

– А ты тогда в Москву на экскурсию приехала, что ли?

– Мы приехали с мамой и с сестрой навестить папу, который учился здесь. На курсах. И я очень хорошо помню метро «Добрынинская», потому что мои родители потом жили здесь. Я помню плакат огромный «Мы строим коммунизм». Я этот район неплохо помню. Там было фотоателье, где (прибалты часто говорят «где» вместо «куда». – Ред.) меня водили с сестрой фотографироваться. Так что Москву я знаю неплохо… И очень странно: Москву я знала, но у меня не было никогда друзей в Москве – до тех пор пока не начала здесь работать. А еще был Петербург. Когда я была в восьмом классе, туда поехала моя тетя с симфоническим оркестром. И взяла меня с собой. Белые ночи… Мне тогда показалось, что Петербург (тогда это был Ленинград) – самое красивое место на Земле. Я исходила его туда-сюда, знала наизусть. Конечно, Вильнюс очень красивый, но по-другому. И он компактный. А Петербург – очень большой. Это было то, что я сейчас называю, – сдизайнированный город. Потому что его кто-то придумал и построил.

– Он тогда еще был необшарпанный.

– Да. А сейчас, естественно, мне никто не докажет, что Петербург красивее Москвы. Он хорош, но мой город – это Москва. Вообще в моей жизни существуют три с половиной, как я говорю, города. Вильнюс, естественно…

– Это половина или полтора?

– Нет, это целый город. А еще Лондон и Москва – естественно, я там больше всего времени провожу. И еще есть Париж. Я его знаю очень хорошо, он ведь недалеко от Лондона, и самое главное – там у меня живет сестра.

– А, так это Париж – полгорода?

– Я его считаю за половину, потому что все-таки я там не так много времени провожу. В Париж из Лондона я езжу на поезде. Под морем построили железную дорогу – это же чудо! А время в пути – всего 2 часа 40 минут.

Литва

– Знаешь, я как-то с Кохом разговаривал, а он немец…

– Я немка по бабушке. Отец моей бабушки был немец.

– Да? Замечательно… Так вот я ему говорю как-то: «А знаешь ли ты, Алик, что вот мы, хохлы и прибалты, круче вас? И круче русских?»

– Почему?

– Объясняю: и немцы, и русские, о крутизне которых столько говорится, слили в 45-м, то есть сразу прекратили борьбу против режима. А мы – и вы – после этого еще 12 лет воевали в лесах против тоталитарного режима. Ну как тебе этот тезис? Звучит красиво, правда?

– Звучит очень красиво. Но я никогда – меня так уж воспитали – никогда в жизни не исхожу из того, кто круче, не копаюсь в этом.

– Я тоже. Это же просто шутка была.

– Я понимаю. Меня всегда, например, раздражает – ну не раздражает, я так просто удивляюсь, – когда говорят: «Де Ниро круче Аль Пачино. Аль Пачино круче Гофмана». А как можно сравнивать? Все разные.

– И тем не менее мы-то оказались круче. Это шутка за пределами политкорректности. Я такие люблю. И немного всерьез про то же самое. У меня был знакомый литовец по фамилии Белопетравичюс.

– Это Белый Петравичюс.

– По кличке Бел. Он работал сначала где-то при правительстве, при советской власти. А потом пошел в бизнес. Он говорил: «Я всегда здесь жил, в Жуковке – и при советской власти, и сейчас. Потому что мне тут нравится. Вот я и живу». Он рассказывал мне, как после войны в Литве вызывал детей литовских офицеров и говорил: «Ну что, ребята, вступаем в комсомол?» А он сам был какой-то комсомольский босс. Те говорили: «Ты сошел с ума, какой комсомол! Мы ж приличные люди». Он отвечал: «Я так и знал… Поэтому я вас заранее на отправку в Сибирь записал». – «Не, ну тогда, сука, ладно, в комсомол». Он сделал прекрасную карьеру. Потом. В Москве.

– В мои времена все вступали в комсомол поголовно.

– Это понятно. Но вот с этим разделением, когда одни коммунисты, а другие – лесные братья, что стало в Литве? Настал мир?

– Не знаю, я не застала того времени. Я уже слишком поздно училась для этого.

– Ничего не осталось от того конфликта? Старики не спорили?

– Как не осталось – моя бабушка. Никто не спорил, потому что надо было жить. Естественно.

– И что бабушка?

– Она была четырнадцатым ребенком. Она была самой маленькой. Она говорит, что ее маме, когда та ее родила, было 62 года.

– Шестьдесят два!

– Но она ее уже не помнит, она после этого скончалась быстро. Моя бабушка жила с сестрами, они были ей как матери. Одна из сестер, Иоанна, жена владельца фабрик в России, была очень экстравагантная и темпераментная. Била китайский фарфор… Бабушке с ней не нравилось, и она уехала к другой сестре. А Иоанну с мужем расстреляли большевики… А одного ее брата застрелили немцы; они думали, что он убегает, а он бежал спасти корову из горящего сарая… Моя бабушка жива, ей сейчас 99.

– Ничего себе!

– Она очень недовольна, что иногда ей надо ходить с палочкой… Я однажды в детстве нашла у нее в шкафу маленький шелковый литовский флаг.

– Это вот такой, как сейчас? Триколор?

– Да! Дикий скандал был. «Как ребенок мог найти? Ты это не видела, и вообще это ничто». Потом, у нас книга была дома – старая история Литвы.

– Там вся правда была написана?

– Вся правда не бывает. Тот, кто пишет, – того и правда. Там история Литвы представляется с определенной позиции… Вот расскажу тебе историю про правду. Мне объяснили, что нельзя красть, нельзя врать, – и это послужило мне неважно.

– Ну-ка, ну-ка…

– В моей семье всегда справляли сочельник, канун Рождества.

– Помню, ты рассказывала, что тебе дарили коньки.

– Да. И балетные туфли. У меня было счастливое детство… Так вот однажды мне сказали: никому в школе не признавайся, что вчера у нас был праздник дома.

– Но при этом тебя учили не врать.

– Да. И когда учительница в школе спросила: «У кого вчера был праздник дома?» – только двое признались. Я в том числе. Два дурака таких было. (А справляли все, потому что в Литве, несмотря на то что официально никто не справлял Рождество, селедки в это время в городе не было вообще. У нас ведь сочельник – это одна рыба. И овощи. Моя мама до сих пор гениально готовит рыбу.)

– Ну и что, наказание было какое-то?

– У родителей были неприятности. Папа ведь дипломат.

– А, дипломат? То есть у вас не было проблем с советской властью?

– Папа – дипломат, но мой дед чуть не уехал в Сибирь. Естественно, дедушки с папиной и с маминой сторон были не великими коммунистами, наоборот. Дедушка прятал свои литовские награды в печке. Они где-то есть, по-моему.

– А литовские награды – это за что?

– Он не воевал. Это за служение Литве, его наградили как цивильного человека. Он был очень интересный… Правда, я с ним не встретилась.

– То есть у них были чистые биографии с советской точки зрения?

– Нет. Конечно, нет. Я же говорю, он чуть в Сибирь не уехал.

– Но все-таки не уехал.

– Бабушка рассказывает, что у них всегда в сталинские времена на окне стояла лампа. Она работала в театре и приходила ночью поздно. Если лампа горит, это сигнал: «Можешь возвращаться». Если не горит – «Меня взяли в Сибирь, ты не иди домой, чтобы кто-то живой был». А у двери стоял мешок с сухарями и мешок с луком.

– Лук в лагере очень кстати – от цинги. Но все, значит, обошлось… А потом, в 89-м, как там у вас было, когда опять власть поменялась? Не было у родителей проблем?

– Нет.

– Значит, и на этот раз все обошлось…

Слава

– Ингеборга, ты рано начала кинокарьеру: впервые снялась в четыре года, на любительскую пленку, – ты там стоишь на стуле и декламируешь стишки.

– Да. Это показывали по телевизору.

– А что ты читала там? Это же было немое кино, там звука-то не было.

– Я уверена, что-то вроде «Взвейтесь кострами, синие ночи…».

– Литовское дитя читало такое? На русском?!

– Нет, на литовском. Я не знала тогда русский язык.

– Слушай, ну тебе повезло, что у тебя все сразу случилось в жизни – бабушка театральная, ты в четыре года в театре играла, в кино снялась… И дальше вся жизнь пошла по накатанному.

– Это не совсем так. Хотя, конечно, мне повезло.

– У тебя самая первая роль была, которая запомнилась советскому народу, – это Кисуля.

– «Интердевочка».

– Согласись, первая роль, по которой вся страна тебя узнала.

– Меня после Кисули не узнавал никто, потому что я там была в рыжем парике.

– Ты там была такая противная.

– Ну естественно.

– Но это непрофессионально для проститутки – быть противной.

– Да. Они все такие ангелы.

– И особенно, конечно, возмутительно, что героиня Яковлевой, когда приехал ее постоянный клиент из Японии, лежит как бревно и смотрит в потолок, думает о своем. Ну, в общем, все тогда возмутились. Это был лживый ход. Так не бывает.

– Послушай, я не буду с тобой обсуждать художественную ценность этого фильма.

– Ха-ха!

– Это одна из самых успешных русских картин.

– Классика, да… Фильм тогда прозвучал, конечно.

– Большой успех! У меня тогда хватило мозгов понять, что после этой картины Лена Яковлева точно проснется знаменитой.

– Что она и сделала. А ты?

– Никому из тех, кто снимался в фильме, это не помешало.

– Скажи, ты специально там старалась быть противной? Тебе это трудно давалось?

– Нет. Я старалась играть характер, то, что написано. Вообще-то до Кисули я уже в куче картин была. Я много снималась и была довольно известной актрисой в Литве.

– Помнишь, как в «Мастере и Маргарите» дядя Берлиоза считался умным человеком, но – в Киеве.

– Абсолютно. Я играла в очень хорошем Каунасском драматическом театре тогда. Я была еще студенткой, но уже играла. Я снялась-то в первом кино, когда мне было 17 лет. Это был фильм сына Баниониса «Моя маленькая жена».

– Тебе хорошо, ты талантливая.

– У многих людей есть талант, но этого мало. Надо еще оказаться в нужном месте в нужное время.

– Слушай, ты правда давала знаменитому Малковичу уроки русского мата?

– Да.

– Что, ты его научила «ёб твою мать» говорить?

– Нет, другим словам.

– Странно… Значит, кроме тебя, у него еще были учителя. В фильме «Rounders» (в русском прокате – «Шулера») Малкович, играя роль русского эмигранта, по ходу действия сказал именно «ёб твою мать». У него получается хорошо, без акцента?

– Нет, с акцентом.

– Здесь, в России, еще не все понимают масштаб Малковича. Там он все-таки уже стопроцентная звезда. Какой он, Малкович?

– Малкович классный. А про масштаб… В Китае, в Индии, в Африке есть свои звезды. Китай – самая большая страна в мире.

– Только по населению. Но никак не по территории!

– Да. Так вот, я виделась с актером из Китая, он там суперзвезда. А здесь никто его не знает! Он ходит себе по улицам, и никто на него не обращает внимания. А в Китае он не может ходить по улицам. Полтора миллиарда человек его знают и считают звездой. Я это к чему говорю? Это настолько относительно – кто величина, кто не величина. «Популярность – прекрасное дело». Я всегда цитирую Олега Иваныча Янковского. Я не из тех, кто жеманничает и говорит: «Мне так неудобно, когда меня узнают, я так стесняюсь». Мне нравится, когда меня узнают. Естественно, бывают моменты, когда не нравится. Но это жизнь. Если я выбрала профессию, которая на виду, то это данность. Хотя это все, повторяю, относительно. Вот в Москве меня узнают. В Лондоне – не так. Хотя и там меня папарацци иногда фотографируют. Всего лишь потому, что я снялась на телевидении. Телевидение делает человека популярным.

– А, так ты и в Лондоне тоже проснулась знаменитой?

– Нет. Ни в коем случае. Там по-другому. Если вчера тебя посмотрели по телевизору, то завтра в булочной могут сказать: «Эй, гуд, ай лайк ю!»

– Давай пару слов про твои успехи в Англии.

– Я там получила BAFTA – это национальный приз в области кино и театра. За мой дебют там, в фильме «Поцелуй жизни», – режиссер Эмили Янг. На Би-би-си снялась в своем первом сериале Bodies – я там играю медсестру Катю. А осенью буду играть в театре Old vic, там Кевин Спэси впервые выступает как режиссер.

– Ну а чё, неплохо… Молодец. Кстати, прямая линия, о которой я говорю – и которая пошла у тебя в детстве, – это не только кино. Это и заграница. Ты в раннем детстве начала жить в заграницах… С родителями…

– Только в одной: это был Цейлон. А потом я оставалась с бабушкой, а родители с сестрой жили в Швейцарии.

– Они тебе привозили джинсы?

– Я очень хорошо помню про джинсы… Первые джинсы на моей улице привезли девочке из Америки. Она была самая крутая девочка. Я была с ней незнакома, но мы бегали смотреть на эти джинсы. Мне джинсы сначала не покупали, а шили. Из настоящей джинсовой ткани, присланной из Гонконга или Сингапура. Фактически всех можно было назвать Марьями златорукими. Все всё умеют: бабушка шила, вязала; мама шила, вязала; я могу шить, вязать все, что угодно. Все, что угодно. Я не останусь голой никогда.

Интим

– Кстати, о наготе. Тебе, наверно, часто пишут письма типа «Вы были такая красивая, когда голая болтались в речке на веревке в фильме „Война“…». (Ты еще тогда спрашивала мужа, можно ли тебе сниматься голой, а он твоему вопросу удивился.)

– Никогда не получала таких писем вообще. Куда мне их будут писать? Я вообще не получаю писем. Я же не прикреплена ни к какой организации. Я свободный художник.

– Ты, может быть, самая голая из популярных киноактрис. Тело у тебя хорошее.

– Спасибо.

– И не только о «Войне» речь. Ты где-то в «Подмосковных вечерах» сидела голая, на машинке печатала – помнишь?

– Я даже с Машковым в кровати голая лежала.

– Ну и как он в постели, Машков?

– Как ты можешь задавать такие глупые вопросы? Вопрос идиотский! Это же просто два актера.

– Ты первая начала: «в кровати с Машковым».

– Это провокационные шутки, которыми ты меня не купишь.

– Я думал, это чистая шутка.

– Нет, ты так не думал.

– Я просто такой грубый. Кроме того, я почти никогда не разговариваю серьезно.

– Ага, так я тебе и рассказала, какой Машков в постели! В постели в кино. Могу только сказать, что у меня все партнеры очень неплохие.

– Ну, в общем, да, это же тоже важно – какие достаются партнеры.

– Ты настолько хорош, насколько хороши твои партнеры, я считаю.

– Часто бывает, что девочка в школе – гадкий утенок, а потом…

– Да. Моя история!

– А потом – отбоя нет от кавалеров…

– Мне кажется, я понимаю, что такое «отбоя нет». Но это тема настолько скучная…

– Скажи, а что у тебя за муж?

– Он любит, чтобы я на этот вопрос отвечала сдержанно: «Мой муж умнейший, красивейший, талантливейший, сексуальнейший».

– А, типа высокий стройный блондин с голубыми глазами.

– Да, глаза голубые.

– Вот ты сказала, что в школе ты была гадкий утенок.

– Да. Я была очень худая.

– Но тогда это было немодным.

– Да. Я была всегда такая, какая сейчас. Я могу и теперь носить одежду, которую носила в школе.

– Она цела еще?

– Кое-что есть, по-моему.

– Такой школьный фартучек, белые носочки…

– Нет, я белые в школе не носила, я носила красные.

– Красные? Я читал какое-то исследование, так, оказывается, женщины, у которых красное белье, самые экспериментирующие.

– Не знаю. У меня красные гольфы были, полосатые, и чешские сандалии.

– Это было круто. Ха-ха!

– Я ездила в какую-то дыру покупать их, потому что позвонила подруга, сказала, что они там есть. А у меня не было блата.

– Значит, ты была худая…

– Во мне не было сексапила… Подруги нравились мальчикам, а я – нет. У меня были с молодыми людьми другие отношения. У меня было два друга, про которых я наивно думала, что они мои друганы. Естественно, это было чуть-чуть по-другому: они, конечно же, были влюблены в меня. Писали мне стихи, баловали меня. Но мы вели чисто литературные беседы: театр, кино, литература. Они меня очень образовали в этом смысле. Они ввели меня в тусовку художественно-литературную, давали читать подпольную литературу, все-все-все. Я имела к этому всему доступ, потому что у меня были два другана в школе.

– Из-за них у тебя все прошло мимо, да?

– Не мимо. В 17 лет я очень сильно влюбилась и решила выйти замуж.

– В школе?

– Это первый курс консерватории. Театральный факультет. Конкурс был огромный, но меня взяли! И вдруг я влюбляюсь. Он тоже студент. Все случилось. Я объявила родителям, что мы поженимся. Моя семья страдает, молчит… Они были, конечно, против. А я тогда получила первую роль в кино у Баниониса. В консерватории не отпустили меня на съемки. Снималась ночами. День и ночь я занята… А уже должна была быть свадьба, мне уже привезли подарки из-за границы. Приглашения разосланы. Я получила уже талоны на дефицит… И я решила: нет! Не будет свадьбы. Сказала ему. И вернула талоны на дефицит.

– А что, нужно было возвращать?

– Не нужно. Но я идиотка.

– Ну да, тебя же учили не врать.

– Угу. Ну мне надо было это как-то сказать дома. И я собрала семейный совет: вы знаете, я решила…

– И они говорят: молодец!

– Да! Ура! Шампанское! Молодец, Гага!

– Ха-ха! Для сценария хороший ход. Как ты сказала – Гага? Это такое погоняло у тебя?

– Не знаю, что такое погоняло, но меня так дома звали.

– А что это значит?

– Ничего. Ни-че-го.

Разное

– Скажи, а ты действительно ходишь на футбол?

– Да, я бываю на футболе.

– Это жертва, которую ты принесла мужу-болельщику?

– Какая жертва?

– Ну, он любит футбол, и ты стала тоже тратить на это жизнь?

– Я никогда не приношу никому никаких жертв. Стараюсь делать только то, что я хочу.

– Как кошка.

– Нет, ну не как кошка. Мне стало интересно, я заинтересовалась футболом. Вот и все.

– А ты знаешь кого-то из футбольных людей? Общаешься с ними?

– Я познакомилась с некоторыми.

– А с Абрамовичем ходишь на футбол?

– Я с ним незнакома.

– Русская тусовка в Лондоне – ты в ней не участвуешь?

– У меня есть русские друзья, даже близкие.

– Ты говоришь, что в свободное время читаешь. А что именно?

– В основном сценарии. А если книги, то сразу несколько. В самолете – иногда трэш. Детективы я читаю с удовольствием. Люблю научную фантастику одного писателя. Есть такой автор – Ян Бэнкс. Он шотландец. Иногда перечитываю и классику какую-то с удовольствием. Только в Англии открыла для себя Джейн Остин, которую не знала, хотя и училась в английской спецшколе. Читала Акунина. Купила Улицкую – мне посоветовали. Чуть-чуть глянула на Пелевина.

– Ты как сама-то, серьезная повариха?

– Я могу. Не опозорюсь. Спроси Долецкую – все расскажет.

– Что ты готовишь?

– Что бы ты хотел? Пасту могу. У меня подруга лучшая – итальянка.

– Из русских макарон даже можешь?

– Из всего, что дома, – пасту сделаю очень хорошую. Из остатков пасту сделаю всегда.

– А рыбу, мясо?

– Могу. Я скажу так: если сконцентрироваться, то можно сделать очень много. Если сконцентрироваться на этом, тогда появится здравый смысл. Если появится здравый смысл, можно почитать книжку и сделать это. Другой вопрос, сколько это займет времени. И – опыт. Моя бабушка, которую упрекали, что она меня балует, а я ничего не умею, сказала: «Когда надо будет, всему научится. А если не надо будет, то и не надо будет». То есть унитаз помыть я могу, не умру. Очень хорошо помою.

– Ты пробовала?

– Естественно. Очень успешно это делала в фильме Хилен Миррен «Последний свидетель».

– Ингеборга, вот ты очень самостоятельная и даже где-то писала, что независима от мужа финансово. То есть ты действительно серьезно зарабатываешь? Что стояло за этой фразой?

– Ну, в жизни все относительно. Что такое серьезные заработки, что такое – несерьезные? Мне хватает. Я не забываю, откуда я. Мы были советскими людьми… И поэтому для меня сидеть здесь, в пафосном заведении, – роскошь. Это действительно роскошь. Однажды, когда я приехала из Лондона, забылась и говорю водителю: как хорошо, что в Москве открылось сколько хороших кафе, можно по дороге со съемок купить маффин… Как в Лондоне. Он говорит: «Да, но вы забываете, сколько это стоит. Я за 30 рублей булку покупать не буду».

– Я недавно разговаривал с Лимоновым, так он сейчас пугает народ – якобы в России неизбежна новая революция. Чтоб, типа, наконец все устроить честно.

– А что такое – честно? Когда в Лондоне касаются этой темы, когда они говорят, что приватизация в России прошла нечестно, я говорю: «А у вас она честно прошла? Когда ни один поезд в Англии не прибывает вовремя?» Я посчитала: из последних 25 моих поездок по Англии только трижды поезд пришел вовремя. Англичане изобрели железные дороги, а мадам Тэтчер их приватизировала. И мне они рассказывают, что в России – нечестно! А где – честно? И что такое – честно?

Устами вагины

– С этими «Монологами вагины», в которых ты играла… (У меня, кстати, была знакомая, так ее фамилия – Вагина.) Ты про этот спектакль говорила: «Он затрагивает шокирующие темы, но на самом деле очень добрый и абсолютно непошлый. Я не встречала ни одного человека, включая мою очень консервативную, католических взглядов подругу итальянку, который не был бы в восторге от спектакля». Но, с другой стороны, ты перед выходом на сцену орала: «Я была умным ребенком! Я училась на пятерки! Я могла бы быть… адвокатом! Дипломатом!.. Что я тут делаю?! Мне через три минуты на сцене читать вагинальные монологи!.. Мама!!!» А про что там у вас в этих монологах? Что-то действительно интересное? Или как?

– Это женские истории. Писательница каталась по Америке и собирала женские истории. Женщины рассказывают о своих судьбах. Но эти судьбы связаны, естественно, с сексом. И эта писательница, автор пьесы, каждый раз задавала два вопроса: «Если бы вагина могла себя одеть, что бы она носила?» и «Если бы вагина могла говорить, что бы она сказала?»

– Кто? Женщина?

– Вагина. «Если бы ваша вагина могла говорить, что бы она сказала?»

– И что б она сказала? «Идите на хуй»? Или: «А не пошла б я на хуй»?

– Нет. Если бы ваша вагина…

– …так-так, наша вагина…

– …могла говорить, что бы она сказала? Какую фразу?

– Ну давай! Не томи! И что б она сказала?

– «Медленнее!»

– Ха-ха! Это в спектакле было такое?

– Это моя фраза.

– Ха-ха-ха!

Владимир Жечков

Отец русского гламура

«Белый орел» в Запарижье

Пятьдесят лет – неплохой возраст для подведения промежуточных итогов.

Особенно для человека, к ногам которого мир – материальный мир – улегся лет 20 назад. Полная финансовая свобода, миллионы, яхты, частные самолеты, громкие похождения планетарного размаха от Лас-Вегаса до Cape d’Antibes, желания, которые сбываются немедленно (со скоростью банковской проводки), дружба с олигархами, песни, которыми заслушивалась страна. «Как упоительны в России вечера! Любовь, шампанское… закаты…» Закаты. Удары судьбы посыпались один за другим: он потерял дочь-красавицу, похоронил лучших друзей, проиграл в казино 150 миллионов долларов.

Развелся с женой.

Олигархи не звонят.

Он живет один.

В своем доме.

Под Парижем.

Иногда его достает ностальгия.

Раньше он любил напоминать, что брал лучшие яхты, когда Потанин еще ездил на трамвае, и носил Berluti, когда Абрамович копил на «ЦЕБО», – но теперь это как-то не сильно актуально. Я спросил его когда-то, как он будет жить, если деньги вдруг кончатся. Он подумал и сказал, что без денег жить не согласен. Как кончатся они – кончится и его жизнь. Один человек рассказал мне, как он предлагал Жечкову помощь, когда у того остались последние 100 миллионов долларов: «Давай я возьму их в управление и буду тебе платить проценты. Десять годовых». Тот отказался – вот еще, жить на копейки! Я полетел к Жечкову, чтоб донести месседж: миллион евро (минимальная цена его парижского дома) – хорошие деньги! Живи и радуйся! (О том, что не в деньгах счастье, я не стал говорить, это все же mauvais ton; впрочем, по-французски он не очень.)

Все 15 лет нашего знакомства я уговаривал его дать интервью. Он не соглашался: – Если бы я рассказал все, что в моей жизни было, и все, что я знаю про других, то меня приехало бы убивать человек 50. Частные лица и сотрудники каких-то секретных служб. Меня б сразу пристрелили.

Я пытался его переубедить: – Кто сколько украл и взял/дал взяток, как изменял жене, любовнице и родине – это же не самое интересное в жизни! Поверь!

Он не верил. И сейчас опять прогнал мне все ту же телегу. Потом несколько смягчился: – Я тебе дам хорошее интервью. Но только без диктофона.

– А на кой мне ляд такое? Это и не интервью будет, а просто треп. Пьяный треп… Именно пьяный – не будем же мы беседовать на трезвую голову…

Но все же я его убедил в том, что в памяти человека остаются не только номера счетов и фактура по аморалке, своей и чужой, не только фабулы уголовных дел, доведенных до конца или закрытых (этого я и знать не желаю), – но и что-то еще, не менее ценное и дорогое. Мы с Вовой Жечковым говорили о его жизни. Под водку, конечно. По-другому же трудно.

Водка

Мы налили и выпили, Вова запил водку водой, и я как старший по возрасту сделал ему замечание:

– Ты зря запиваешь! Я много раз тебе говорил, что водку нельзя запивать.

– Почему?

– Это ведет к алкоголизму.

– Видишь, не привело же!

– Гм. Раньше ты отвечал иначе. Ты говорил: «Не волнуйся, этот путь я давно прошел».

Я смеюсь, он молчит. Думает. Потом отвечает:

– Тут важно, сколько человек пьет водки – много или мало. Раньше я выпивал три-четыре литра в день, ну минимум два – но, конечно, не сразу, а в течение дня, тем более что непонятно, когда день заканчивается. А потом узнал, что три литра – это смертельная доза. Мне врач сказал год назад. Действительно, помню, я недавно, уже в Париже, выпил два с половиной литра – и мне было нехорошо. Не то здоровье, не то…

Папа

– Я вижу, ты не готов к интервью, – сделал и он мне замечание как бывший журналист – полтора года все же проучился на журфаке. – Ладно, давай я сам тебе расскажу несколько историй из моей жизни.

– Давай! Моя любимая история из твоей жизни – про то, как твой папа, секретарь обкома партии, переехал из Запорожья в Крым, а ты из его квартиры, в которой остался один, устроил публичный дом. Он приехал на побывку, бардак ваш разогнал, сдал квартиру государству (!), а тебя отправил в общежитие, на завод и далее в армию. Вот про это расскажи.

– Я публичный дом никогда не устраивал.

– Ну это смотря что считать публичным домом. Я в широком смысле слова. Но давай по порядку. Начнем с папы. Он у тебя был героический человек, фронтовик и десантник, орденоносец, инвалид войны. 1923 года рождения.

– Да, он воевал. На фронт он пошел добровольцем, когда ему было 18 лет. Больших подробностей, чем то, что он руководил ротой, я не знаю. Он был кавалер трех орденов Славы. Участвовал в Сталинградской битве – воевал в дивизии Желудева, которая тракторный завод защищала. Там шли самые тяжелые бои. К 1943 году от дивизии осталось 11 человек. Папа получил сильную контузию; кроме того, у него не работала правая рука – там застрял осколок. Он считался инвалидом второй группы, но руку разработал насколько мог – и после даже водил машину. Несмотря на контузию, шутил неплохо. Но от меня он отличался тем, что шутку готовил. Он если кого-то увидит, то уже за 100 метров готовит шутку. Я его спрашивал: «Папа, а ты второй раз пошел бы на фронт?» Он отвечал: «Уже сейчас не знаю. Потому что не все было так, как писали в газетах».

– А он из чьих?

– Неясно. Дом был в Саратове у дедушки… Но подробностей не знаю. Дедов и бабушек своих никогда не видел.

– Жечков – это болгарская фамилия?

– Папа всегда говорил, что мы русские. По папиной линии у меня в Семеновском полку гвардейцы были. Они высокого роста, а я – как папа. Они познакомились с мамой, когда она училась в медицинском институте, а он был студентом авиационного, в Куйбышеве (Самара). Закончили в 1949-м и работать приехали в Запорожье. Папа работал секретарем парткома моторостроительного завода (сейчас «Запорiжсiч»), секретарем обкома партии по местной промышленности. Потом они с мамой переехали в Симферополь. А меня, мальчика, учившегося в десятом классе, оставили одного. Доверяли мне! Но не тут-то было.

– А ты был тогда какой?

– Я был очень скромный, интеллигентный мальчик; отличником никогда не был, но учился хорошо. Я был лучшим математиком в английской школе.

– А еще ты играл на скрипке и в карты.

– И в шахматы. В которые все время выигрывал у директора школы. Кстати, сыграть вничью с гроссмейстером для меня всегда было приятней секса с девушкой. Директор любил меня – и за это меня не любили многие преподаватели. И вот папа уехал… Он мне присылал деньги. На них мы с товарищами выпивали, закусывали и играли в преферанс; ничего особенного. И тут приезжает папа. Хотя я был уже не школьник, а второкурсник машиностроительного (станки и инструменты), папу смутило, что он не смог зайти на кухню: все было уставлено пустыми бутылками. Ему это не понравилось, и он сдал квартиру государству. «А где же я буду жить?» – спросил я. «Как все – в общежитии», – просто и прямо ответил он. Он решил сделать из меня человека. Он вообще был настолько честен, что это мешало нам с мамой жить. В то время были всякие распределители с продуктами, для функционеров – он никогда этим не пользовался. У нас все было, но благодаря маме – она же врач. А папино мировоззрение я никогда не разделял. Все пользуются благами, а папа нет! Мама его заставляла пойти в распределитель, чтоб он себе взял финский костюм. А он говорил, что ему ничего не надо: «Живем хорошо, все есть». Он был в этом плане скромный человек, не в меня. Он не знал, что такое Kiton и Berluti, – он ничего не знал…

Папа умер в 62 года. Он тогда очень хорошо выглядел – лучше, чем я сейчас, в 50. Он не пил. Не курил. Взяток не брал. Льготами не пользовался. Что за жизнь? Я у мамы после спрашивал: «А у папы были девушки какие-нибудь? Любовницы? Ты его заставала с ними?» Она ответила: «Информацией не владею». Странно все это… Думаю, воспитывали в сталинские времена так, что люди вели себя прилично и во многом себе отказывали. Я вот отбиваюсь сейчас за папу. Хотя, думаю, у папы все было, но он был закамуфлированный. У них все время были скандалы с мамой – я ж не знаю, из-за чего. Но можно же догадываться.

Он хотел, чтобы и я жил так же – как все. Ну почему?!

– Ты был вне себя, когда он забрал у тебя квартиру?

– Нет, я и в общаге нормально устроился, тут же нашлись друзья-алкоголики, все нормально было. Правда, скоро меня выгнали из института – я ведь на занятия не ходил. Я поступил в другой – в Киеве. Меня и оттуда отчислили. Тогда папа сказал – пора тебе заняться делом! И отправил меня работать на завод, токарем. В цеху я был в авторитете, потому что хорошо играл в шахматы. Потом я поступил (хорошо сказано. – И.С.) в армию.

– А папу ты не просил, чтоб он тебя отмазал от армии?

– Это нереально было. Так что на армию я смотрел как на неизбежность. Понятно было, что служить придется, этого я изменить не мог. Я мог влиять только на географию – и вместо положенного мне Афгана поехал в Киев; решил не рисковать.

В армии я был художником-оформителем, хотя рисовать не умел. Но поскольку я нашел правильного мальчика, который неплохо рисовал, то вскоре был награжден грамотой ЦК ВЛКСМ – как лучший художник Киевского военного округа. Поскольку я с детства мечтал стать разведчиком и к тому же, честно говоря, хотелось поскорей уехать из армии, договорился с особистом, что меня отправят в училище КГБ. Но вместо училища я пошел в Университет дружбы народов имени Лумумбы, на журфак – поскольку товарищи уверяли, что я прекрасный рассказчик.

Бизнес. Первый миллион

– Однако мы отвлеклись. Учусь я, значит, в УДН… На первом курсе я влюбился в свою жену Наташу, которая была самой красивой девушкой в университете. Я украл ее у мамы через окно. Она меня так любила, что с мамой до сих пор не общается. Меня как человека малообразованного тянуло к женщинам высокообразованным, а жена у меня кандидат наук по физколлоидной химии. Я любил на пьянках громко спрашивать название ее курсовой – она говорила, и никто ничего не понимал. Было приятно, конечно. В университете я был настолько популярен, что полгода пробыл замом секретаря комсомольской организации, при том что никогда политикой не интересовался – я вне политики. Я бы отказался быть президентом России, по складу характера это не мое.

– Да и работа скучноватая. Однообразная.

– Хотя если бы я согласился, то, конечно, хуже б России не сделал. Наверно, я б много полезного сделал. Окружил бы себя нормальными специалистами, и все было б в порядке.

Сам-то я высшего образования не получил. Вышло так: мы с товарищем поехали в комок на Фрунзенской продавать магнитофон. Там очередь, мы продали с рук, и сразу к нам подошли люди в гражданке: оказалось, что мы нарушили правила торговли в общественном месте. Они написали бумагу в университет, и меня отчислили – «за недостойное поведение, не соответствующее званию советского студента в интернациональном коллективе», что-то в этом роде. Я учился хорошо, но из-за магнитофона меня отчислили.

– Так ты был в первых рядах строителей рыночной экономики!

– Потихонечку ее строил, да. Всегда опережал свое время… На меня обрушились репрессии, похожие на сталинские. Когда меня отчислили, я пошел работать грузчиком на Главпочтамт. Но и там не растерялся. По работе я должен был получать почту на вокзалах. Мне давали машину с водителем – и вперед. Но работать не хотелось, и я нашел выход: договорился с грузчиками на всех вокзалах, что в мою смену они будут писать «почты нет». И почта валялась на вокзалах. А следующая за мной смена была перегружена. Я же был свободен и занимался своими делами. Так я впервые применил свой знаменитый рациональный подход к бизнесу… Потом знакомые устроили меня на ТВ фонотекарем – надо было к передачам возить бобины. Я организовал все так, что ничего не делал, просто присутствовал с уверенным видом, и никто в Останкине не понимал, кто я такой. Так я познакомился с ТВ – с редакторами, со звездами шоу-бизнеса, с Лисовским, – и моя карьера пошла вверх. Это где-то 1986–1987 годы. Вскоре я начал делать свои коммерческие передачи – «Утренняя почта» была моя, например.

– Что значит – твоя?

– Это значит, что рекламу в передаче продавал я. Часть вырученных денег я платил людям, которые снимали передачу, а остальное было мое. Потом с Юрием Николаевым мы делали передачу «Утренняя звезда»… Я понял, что реклама – легкое дело, ну и создал рекламное агентство. Многие тогда занимались рекламой, но круче меня никого не было. Если б не мои разногласия с партнером, я был бы миллиардером давно.

– Не совсем точно ты выразился: не «был бы», а «побыл бы».

– Я не шучу. Нам принадлежали каналы «Муз ТВ» и «М-1» (сейчас он называется «Домашний»). Еще были телеканалы в Питере и в Ростове, с индусами мы тогда сделали сотовое телевидение – как всегда, опережая время. Я первый в России сделал два канала IP-телефонии, которыми сейчас все пользуются. Я сделал журнал «ТВ Парк», купил журнал «Медведь» (что правда. – И.С.) и журнал «Я сама». Интересно было… И деньги были. Но и проблемы тоже – прокуратура, налоговая, нервотрепка была, проверки начиная с 1994-го, не говоря уж про 1998-й. Короче, после дефолта мы все за копейки продали – чтоб расплатиться с долгами. Был большой минус. Рекламодатели отказались от многих контрактов… Мне пришлось продавать активы. По дешевке. Березовскому. Мы с ним рассчитывались компаниями, деньгами – а всего мы были должны 110 миллионов долларов. Не знаю, как сейчас, а по тем временам это были большие деньги. Проблемы были серьезные…

– Помню, помню! Писали, как ты пьяный из водяного пистолета стрелял по налоговым полицейским.

– Ну, такого не было. Просто я лег в шесть утра, а в семь меня разбудили. Я не понимал, что происходит. Думал, ребята ко мне приехали похмелиться. Я был настолько пьяный, что воспринимал это как цирковое представление. А они у меня позабирали кредитные карты, деньги – все какие были. Звоню в налоговую, говорю: «Денег нет! Можно, я к вам приеду на допрос и заодно позавтракаю?» – «Приезжай!» Потом деньги, правда, вернули, а меня реабилитировали.

Собственно «Белый орел»

– А еще ты стал знаменитым певцом.

– Сперва я был не суперпопулярный, а просто очень популярный. Ведь еще не было песни «Как упоительны в России вечера», а была только «Потому что нельзя быть на свете красивой такой». Я был единственный российский певец, у которого было два хита за один год. Меня звали выступать на всех каналах. Я забрал первые места во всех хит-парадах! Такого не было даже у Аллы Пугачевой!

– И ты не платил за рекламу.

– За рекламу? Что же, я сам себе буду бабки платить? Основная ротация шла по ОРТ. Была одна «Утренняя почта», целиком посвященная мне. Я был главным в номинации «Самый продаваемый певец в отдельно взятой стране, которого никто не знал в лицо».

– Когда ты стал петь профессионально?

– В конце 1996 года. Потому что стало скучно жить… И мы заехали с Матецким в студию к Укупнику. Тот послушал и сказал: «В этом непонятном голосе что-то есть». А спел я тогда две песни – «На мне тогда был новенький мундирчик» и «Искры камина горят как рубины». Никто не верил, что из этого что-то получится, но я как серьезный человек решил довести дело до конца. И ведь получилось! Не скажу, что я хорошо пою, но это был реальный прикол, который получился. Я сам не ожидал, что получится. Но этот мой природный вкус, он меня не подвел.

– И ты создал группу.

– Никакой группы нет, вся группа – это я. Название вот откуда. У меня была рекламная кампания водки «Белый орел», и я, чтоб сделать приятное клиентам, так и назвал группу. Чистый прикол! Сам я ничего не писал, песни приносили. Как-то сами появлялись тексты и музыка. Витя Пеленягрэ мне писал… Я в оригинале не спел ни одной песни: получалась другая мелодия, потому что я в принципе не могу петь, – а слова перевирал, потому что никогда трезвый в студию не заходил. Так что я фактически соавтор.

– Сколько ты спел песен?

– Не знаю. Я сейчас готовлю альбом «Ни одной ошибки». Подбираю материал, там будет петь новый солист. У меня еще есть проект – группа «Никакие», где мои друзья по пьянке поют какие-то песни. Пару песен от этой группы запишу – это будет бонус к новому альбому. Хочешь поучаствовать? Вряд ли успею к юбилею. Может, по переписке споем? Так что вообще «Белый орел» – это чистый прикол, который неожиданно получился.

– Ты что-то заработал на нем?

– Ничего не заработал. Ну какие там деньги? На них мы записываем альбомы и что-то получают музыканты. Эфиров нет, концертов мало, влияния на каналы нет. Если б это все было, то народ бы слушал хорошую музыку, а не ту, что сегодня слушает.

– А ведь было влияние на эфир!

– Раньше Косте Эрнсту нравились мои песни… И Бадри нравились, но он умер. Это был обаятельный, достаточно честный и принципиальный человек. Скажу коротко: мне он нравился. «Белый орел» – это хобби, для себя, а не для того, чтоб побеждать всегда. Побеждать всегда – нереально. К примеру, группа «EAGLES» за всю жизнь спела практически одну песню. И этого достаточно. Когда приезжал Джаггер, я подошел к Алле и говорю: «Я знаю три его песни, а ты?» Она сказала, что тоже три. И у меня тоже много хороших песен, а люди знают только две – и это нормально.

– А почему именно эти две?

– «Как упоительны в России вечера» – ее по Русскому радио крутили очень долго, но она эффекта не дала. Вообще. Никакого. А потом сняли клип – и все пошло. Как-то все совпало: настроение, кризис. Эта песня хорошо пошла под кризис. Потом вышла «Потому что нельзя быть красивой такой». Насколько я могу судить, Игорь, одним из лучших исполнителей песни являешься ты. У тебя самое оригинальное исполнение этой песни, это мной официально признано.

– Хорошая песня. Она пробуждает во мне бурю чувств. Я всякий раз, как выпью, если рядом есть оркестр – то обязательно ее затягиваю… А без водки не могу я петь. Так что, видимо, я лучший исполнитель этой песни по пьянке, вот в такой номинации. Если быть объективным. Мне чужой славы не надо.

– Из-за моих жизненных проблем у меня появилось много грустных песен. Хотя я больше люблю веселые жизнерадостные песни. Но не всегда это получается – все по настроению. Тогда у меня было все хорошо, я был победитель, все было весело, я думал, что всех порву как Тузик шляпку. С таким настроением можно сворачивать горы. А нет настроения – ничего не получится.

Я и Мик Джаггер

– Есть документальные подтверждения твоей встречи с твоим коллегой – Джаггером.

– Помню, мне Вова Григорьев позвонил, позвал: «Тут Мик Джаггер, тебя все ждут!» Это было перед первым кризисом. Я надел белый костюм и приезжаю – уже пьяненький – в Fellini (роскошный был клуб, в «Олимпийском». – И.С.). Меня там встречали довольно неплохо – аплодисментами обычно. Я подхожу к Джаггеру: «О, Мик? Я слышал, ты тоже поешь!» – это все на хорошем английском. Он засмеялся: «А кто это?» Ему объяснили, и он все понял. И тут я вручаю ему подарок. А мне как раз Гриневич, мой товарищ, подарил на день рождения китель генерала НКВД. А Глеб Успенский, из «Вагриуса», перевел так, что это китель Леонида Брежнева. Джаггер поверил. Он был потрясен. Надел китель с довольным видом… «Ну хочешь, – говорю, – со мной сфотографироваться?» Ему по контракту нельзя ни с кем фотографироваться, но что он мог тогда сделать? После такого подарка?

Игра

– Наверное, самое твое важное занятие в жизни – по самоотдаче, по страсти, по затратам энергии, и денежной и прочей, – это игра. Самое эффектное из всего, что за тобой замечено, – это именно колоссальные проигрыши и немалые выигрыши.

– Больше 400 тысяч я никогда за вечер не проигрывал, но и больше… – Он задумывается. – Больше миллиона 700 тысяч фунтов не выигрывал. Не, вру: я проиграл как-то 800 тысяч в «Национале». – В «Национале»?

Как сейчас помню: там готовили хорошее харчо и, может, лучших в Москве цыплят табака. Но мне больше нравилось в бывшем кинотеатре «Россия», в вип-зале: там был хороший выбор виски и настоящая черная икра, тоже причем на выбор. На тостах. Выпить-закусить – это увлекательно, а игра – в ней смысла никакого. Чем проиграть миллион, так лучше пятьсот долларов пропить. Я много раз ходил с Вовой в казино – он играл, а я ужинал. Конечно, когда идешь с товарищем ужинать, то как-то ждешь, что вы будете сидеть за столом, принимать пищу и беседовать о том о сем. Но ужинал я один, заказывая какой-нибудь bisque d’haumard к выше уже упомянутой черной икре и виски, все на халяву – Вова проигрывал столько, что его самого и друзей угощали бесплатно. Жечков лишь изредка подскакивал к моему столу от своего, где крутился волчок, но ни разу Вове не поднесли хрустальной совы, и торопливо чокался со мной водочной рюмкой, причем даже не закусив, хоть бы и второпях. Поужинав, я задумчиво смотрел, как блестят Вовины глаза, когда он укладывает зеленое поле колбасками, составленными из толстых пластиковых фишек, каждая по 5 тысяч долларов. Вот так он ковровой такой бомбардировкой уложит по разным полям пол-«лимона» – и снимет урожай то в «лимон», то тыщ в триста, и так дрочит, пока фишки не кончатся и пока деньги на всех картах не кончатся, не говоря уж про кэш… «Вован! – пытался я его образумить, с небольшой, правда, верой в успех. – А давай ты зафиксируешь прибыль, вон ты выиграл 100 тысяч, и поехали по домам, а?» Но такого на моей памяти ни разу не было, чтоб он все бросил и поехал домой. Пока я думал про все это, Вова рассказывал: – А по миллиону долларов я выигрывал раз пять или шесть. В итоге я проиграл миллионов сто пятьдесят, наверно. Когда по мелочи играешь каждый день, то вроде ничего не происходит, но это – удары, удар за ударом. Я в Лондоне, помню, миллион 200 тыщ фунтов раз выиграл, притом совсем недавно. Это был мой последний выигрыш большой – 2002 год. Когда Надя умерла. После этого я выигрывал 200 тысяч максимум.

Звучит настолько зловеще, что сказать просто нечего. Мы и молчим какое-то время. Но тема игры серьезно нагружена страстями, она тянет за собой, и он снова рассказывает:

– Не, вспомнил – я 400 тысяч несколько раз выиграл. Это развлечение – просто чистый адреналин. Говорят про некоторых людей, что у них игровая зависимость. Да у любого найдется зависимость – просто надо попробовать! Когда человек не пьет и не курит, что он знает о водке и куреве? Если ты не пробовал наркотики, то ты не понимаешь наркоманов. Не пил – не поймешь, почему алкоголь. Когда ты не играешь, не понимаешь, почему люди играют. Я считаю, что в любом из пагубных пристрастий надо переступить определенный порог, после которого ты становишься от этого зависим.

– Именно – нужно переступить, ты говоришь? Может, как раз не нужно?

– Нужно! Переступить, чтоб понять. Человек должен попить хотя бы месяц. Или месяц поиграть. Человек, который месяц курит, он будет и дальше курить. Если человек месяц употребляет наркотики – он будет употреблять и дальше. Будет желать этого. Понимаешь? Любого человека можно подсадить на все! На все, что угодно! В моем случае это мультимедийка: я много что пробовал, что-то мне идет, что-то не идет. У меня был большой выбор…

– Наркотики пробовал?

– Наркотики не пошли вообще. Не понравились. Я курю – но могу не курить. Пить – выпиваю, могу не выпивать. Но больше пью, чем не пью, – замечает он самокритично, а может, просто вспомнил, с кем разговаривает. – Играть? Вот сейчас денег нет и я не играю. Деньги будут – может, и поиграю.

Дальше он развивает целую теорию игры, при том что Homo ludens пресловутого Хейзинги он явно не читал, а то б не удержался от соблазна сослаться, было б чем подкрепить свои экзотические выводы, и гонит от себя. Это просто самородок!

– Есть разные формы игры. Я нашел скачки, нашел казино, нашел карты, нашел – ну там, не знаю – спортпрогноз, ставки на футбол. Ставки на бирже – это просто другие формы. Они очень похожи друг на друга. Я очень далеко ушел в этом направлении. Многие люди делали состояния на всем этом! Сорос играл и в казино, и на бирже, и на скачках – где угодно.

– То есть ты очень близок к Соросу. По накалу желания разбогатеть игрой.

– Желание заработать за маленькие деньги большие есть у всех. Если раньше я играл для удовольствия, то сейчас метаморфоза другая (!). И у меня получалось! В чем беда бизнесменов…

– Каких бизнесменов?

– Таких, как я. Так вот беда такая: если раньше я играл для удовольствия, то есть выиграл, проиграл, и это было нормально, то щас хочется выиграть – и не получается! Это, наверно, болезнь. Определенного рода.

– Болезнь эта называется лудомания. (Как известно, Всемирная организация здравоохранения внесла ее в список психиатрических заболеваний.)

– Да. Надо только правильно выстроить эту свою игровую зависимость, поставить ее в рамки бизнеса, чтобы это приносило деньги, выстроить это системно, структурно – а это можно сделать! Ведь у Сороса получилось! Сорос свою игровую зависимость перенес на биржу, выстроил под это дело структуру и так далее!

– Вы с Соросом очень похожи – просто ему немного чаще везет, чем тебе.

– Насколько мы с ним похожи, насколько не похожи, любит ли он выпить, нравятся ли ему красивые девушки – неизвестно. Я даже примерно его биографию не знаю. Я могу только сказать, что человек, который играет на бирже, игрозависимый, по-любому.

– То есть у него болезнь – и у тебя болезнь.

– Не совсем болезнь… Вот если ты потерял все, все проиграл – это уже болезнь.

– Но ты ж не все еще проиграл, – говорю я, оглядывая Вовин дачный участок, приличный на нем домик и бассейн с античными статуями по берегам.

– Не все. Значит, я считаю, что я не игрозависимый. Пока человек все не проиграл – он просто страдает игроманией. А если проиграл все, то это уже пиздец.

– Ну так ты страдаешь игроманией или нет? Или ты пиздецом страдаешь? Что-то я ни хера не могу понять из твоих объяснений.

– Слушай, ты слишком глубоко копаешь.

– Ну ладно, давай мелко копать. Скажи, а не жалко тебе денег проигранных?

– Жалко. Денег нет, но должны много! Мне должны многие…

– Как Березовский говаривал: «Деньги были, деньги будут – просто сейчас нет».

– Хорошо сказано.

Счастье – это первые большие деньги

– Вова, а когда ты осознал, что поднялся на вершину? Когда тебе впервые показалось, что все сбылось? (К примеру Михаил Фридман, когда заработал в кооперативе 80 тысяч рублей, подумал, что денег хватит и ему, и его семье на всю жизнь.)

– Я могу сказать! Я точно помню когда: в 1991 году. Мне тогда ребята дали на рекламную кампанию 200 тысяч долларов, а она мне обошлась в 20 тысяч. Я понял, что надо срочно заняться рекламой. Я прошелся по рядам – и понял, что я на рекламном рынке самый крутой. Я печатал в «Коммерсанте» полосы о том, что я – то есть мое агентство «Премьер СВ» – охватил весь мир как спрут, что у меня 40 филиалов по всему миру. Я покупал журналистов… Журналисты – гондоны! Только этого нельзя писать, потому что я же учился на журналиста, и получится, что я тоже гондон. Сидят два гондона и разговаривают… Хотя я хорошо писал – лучше тебя, лучше Коха. (Кстати, «Ящик водки» – это не для вас название, ребята, это название для меня. Вы на себя лишнего взяли.) Я пишу лучше вас и лучше Гринберга. Так и напиши! (Пишу. – И.С.)

Я стал яхты брать в 1993 году. Мы уже тогда были богатые!

– Богатые – это что в деньгах?

– Ну было у меня миллиона два или три. Точней я не могу сказать: деньги мы держали в фирмах, а на бытовые нужды сколько нужно, столько и брали, – мы не считали денег. Лисовский в эконом-классе летал, жил в обычном номере, а я летал частными самолетами и жил в президентских апартаментах.

– Значит, в 1991-м тебе показалось, что ты на вершине. А реально – когда был самый пик? Когда ты был на высоте, когда был по-настоящему богат?

– Самый удачный был для меня 1997 год. Не, не – 1998-й. До того как кризис начался.

– В начале года, значит…

– В начале, конечно! Потому что в конце мы уже были всем должны.

– То есть счастье длилось месяца три. Только ты залез на вершину, а тут херакс – и кризис.

– Нет. Счастья не было. Счастье было раньше, когда у всех было мало денег – а у меня много! Я помню, что чувствовал тогда… Счастье – это первые большие деньги, счастье – это поехать в Будапешт в 1990 году, когда заработал тыщу долларов лишнюю или две. Что-то узнать новое, что-то вкусное съесть. Когда мы заработали первые деньги – вот это было счастье, да… Первые деньги – большое счастье. А когда ты уже все знаешь, везде уже был – это уже не счастье. Это уже по-другому называется.

– И как это называется?

– Не знаю. Но точно как-то по-другому. Все уже другое. Что-то надо делать, по-прежнему тратить деньги и еще что-то искать, чтобы получить удовольствие. В принципе сегодня для людей, которые имеют огромные деньги, получить удовольствие – большая проблема. У меня первые деньги появились в начале 90-х, у кого-то раньше, у кого-то позже. Когда я ходил в Berluti, Рома Абрамович еще ходил в «ЦЕБО», понимаешь?

– Кстати, ты мне как-то рассказывал, что у тебя Berluti по 5 тысяч евро. Так я не поленился зайти в одноименный магазин на Rue Marbeuf, пересмотрел все, так там дороже двушки и нету ботинок.

– Чё ты пиздишь?

– Я тебе говорю!

– Давай поспорим! Да я тебе сейчас покажу тапки по пятерке.

– А чё спорить? Как проверишь? Там что, ценники?

Он приносит. Ценников нету.

– Ну и?..

– Так это сшито на заказ! На заказ дороже! Это ж непросто. Раньше за два месяца шили, а теперь на это два года уходит.

– Ах на заказ… Выкрутился. Молодец. Хер проверишь.

– Это моя модель – «Жечков-Berluti». Видишь, кожа разных цветов. Я сам рисую, и мне шьют по моему рисунку. 3 тысячи 800 стоят.

– Ты еще и художник… Не простой, а лучший художник Киевского военного округа! Конечно, вкус у тебя безупречный, но тем не менее 3 тысячи 800 – это далеко не 5 тысяч.

– Так 5 тысяч – это сапоги высокие! Высокие дороже…

– Выкрутился, короче.

– «Не бывает по пятерке!» Лох ты хуев, в Макеевке и помрешь.

– Сам ты мудак, в Запорожжi (или Запарижье) и подохнешь!

Мы оба долго и радостно смеемся, страшно довольные друг другом. Я правда рад его видеть, да и он меня, кажется, тоже.

«Мы гуляли и бухали по всему миру!»

– Вова, я слышал много роскошных историй, как ты гулял со своей командой. Какие загулы вы устраивали. Сам я с тобой в таком жанре не летал, знаю тему только с чужих слов.

– Самое интересное – как мы тогда гуляли. А гуляли две компании: Олега Бойко и моя. Правда, об этом нельзя рассказывать.

– Именно потому ты и не рассказываешь, что нельзя. И потому эта тема обрастает легендами и слухами. Вот есть легенда, что ты фрахтовал яхту длинней, чем у Абрамовича, и она стояла, пришвартованная, у виллы, куда был вызван повар из «Максима». И туда считали за честь попасть люди первой величины.

– Да, по легенде, я брал самые большие и дорогие яхты, летал на частных самолетах с телевизорами и кроватями и так далее, но это ко мне не имеет отношения. Мне приписывали виллу на Cape d’Antibes, которая раньше принадлежала Сальвадору Дали, – так это неправда.

– И что якобы туда пачками вывозились лучшие проститутки Москвы – это тоже не соответствует действительности?

– Я вообще не знаю, что такое проститутки. Моя жена не проститутка. И до жены девушки не были проститутками. Я не такой.

– Ты просто экономил, проститутки же дорогие.

– Про этих проституток, про яхты, острова и вулканы, про шампанское и омаров рассказывают завистники. Я деньги тратил на друзей. Покупал им квартиры, дачи, машины. Давал денег. Я, конечно, больше давал друзьям, чем они мне, – в плане духовности. Может, это друзья гуляли – на мои деньги, – а это приписывают мне.

– Еще тебе приписывают, что якобы ты с гостями раскачивал в воздухе частные самолеты.

– А, дискотека в воздухе? Она называлась «Перед смертью не натанцуешься» – вдруг самолет упадет, а парашютов нет, – это экстремальная дискотека. Смешная легенда. По слухам, мы тогда взяли нормальный самолет, как положено – 5-й Gulfstream…

– Говорят еще, что ты снимал целый этаж в Meurice – или это был Crillon?

– Я слышал про Bristol. Что якобы я там гулял. Мне приписывается, что я жил там два года, с друзьями, и снимал не этаж, а даже больше – два этажа. Иногда в одном из моих номеров жил де Ниро. Согласно легенде. Говорят, и Берлускони пытался жить в моем номере, но я его не пускал. А все халаты и полотенца там были с моими вензелями – мне тоже про это рассказывали. Я могу подтвердить только один свой заезд в Bristol – это было в 1997-м, я выпустил альбом и прилетел в Париж это дело отметить. Но я там не гулял никогда. Я просто жил там. Номер я тогда снял сильный. Я был настолько крутой, что антикварщики мне приносили Ван Гога, Пикассо, Ренуара, какие-то уникальные гобелены – купите! Я говорю – картины повесьте, гобелены постелите, я должен к ним привыкнуть. У меня висели подлинники, которые стоили огромное количество денег. Это не понаслышке, остались еще живые свидетели, могут подтвердить. Но это было мне неинтересно… Мы там устраивали советские вечера.

– Это как? Советские – в Париже? Париж, слава Богу, никогда не был советским…

– Щас расскажу, это прикольно! Номер был двухэтажный, а в нем лестница как в подъезде. И вот мы сидим на подоконнике, там не было нашего портвейна «Три семерки», так приходилось брать 30-летний Porto, пьем, закусываем яблочком и под гитару поем дворовую песню «Иволга поет в твоем окне». Мы с Гриней, значит, пьем портвейн, а Янковский [Игорь] врубился, привязал красную салфетку на рукав, типа он дружинник и гонит нас из подъезда. Это реальная история из жизни! А вот еще такая. Помню, в Лас-Вегасе едем с ребятами в лифте, и тут заходит Паваротти. Мы жили на 12-м этаже. Я тихо говорю: «Если он выйдет хоть на этаж ниже нас – не мой уровень». И он выходит на одиннадцатом! «Не мой уровень!» И такой хохот сразу, а он не понимает, в чем дело.

– Так твоя фраза «Не мой уровень» – отсюда пошла?

– Нет, она уже была… Я тогда понял, что лучше всех в мире разбираюсь в одежде. Вкус-то есть. И сделал свой магазин рядом с Kiton и Berluti, назвал его August. Я стал производить одежду. У меня даже шмотки какие-то остались. Но это не пошло потому, что брэнд надо было раскручивать, много денег вкладывать и так далее. Но лет восемь я этот магазин держал… Вот видишь, у меня костюмы Kiton висят – я покупал по 400 долларов, а сейчас такой костюм стоит 6 тысяч – 8 тысяч евро. Я, как всегда, опередил время.

– Костюм за 8 тысяч евро – это чистая разводка. И ты повелся. Ну что там – тряпка, нитки…

– По большому счету – да! За брэнд платишь…

Главное в жизни

– Вова! А чего ты хотел добиться в жизни, к чему ты вообще стремился?

– Не знаю, к чему…

– Все-таки ты должен мне сказать, какую ты ставил перед собой задачу в жизни. По максимуму.

– В зависимости от времени задачи были разные. Сначала – деньги. Потом – прописка московская, чтоб остаться в Москве и не потерять жену – Наташа была тогда беременная… Не было ни копейки денег, папа к тому времени уже умер (как дочка родилась в 85-м, так он и умер, не увидев ее). Но я договорился с зампредом Бауманского исполкома – и нам выделили трехкомнатную квартиру в Конькове (точнее, сначала комнату в коммуналке, которая постепенно выросла до квартиры). Ну и так далее. Я считал себя самым умным в мире. Оказалось, что это не так; я вошел всего лишь в тыщу самых умных. Надо стремиться к самому большему, а там – что получится.

– Папа не увидел твоего полета, не узнал, каким ты был на подъеме.

– И дочку не увидел; дочка – это тоже подъем. Она талантливая девочка была очень.

– Надя была очень хороша.

– Красивая, да. Честная, красивая, умная, талантливая (получила первую премию литературную в 13 лет), нежадная – я смотрел на нее и понимал, видел, что у нее от меня, что – от Наташи.

– Я помню, как она заходила к тебе в кабинет, при мне – и я застывал с открытым ртом.

– Она всегда стеснялась – сидела в приемной, ждала.

Он оглядывается вокруг:

– Вот – мы с Надей жили в этом доме… Когда она погибла, многие говорили – роди себе еще детей. Я на это очень сильно напрягался: ну как можно такое говорить? Мне мама, у нее было трое детей, объясняла: «Почему рожают много детей? Чтоб родился хоть один ребенок хороший, а не для того, чтоб было много. А у тебя с первого раза получилось!» И моя дочка хорошо писала – а то в кого же она?

– И вот сегодня в итоге, в промежуточном итоге – в полтинник еще рано подбивать окончательные бабки, что?

– В итоге я живу в Париже, один, без друзей, без родственников.

Мы вспоминаем о забавной игре слов. Запорожье на украинском пишется «Запорiжжя». А теперь Вова живет в «Запарижье», в дорогом пригороде Парижа. Как будто никуда и не уезжал и не было этих 50 лет – просто в адресе изменилась пара букв…

– Ну, многие бы мечтали свалить от надоевших людей и жить под Парижем… В своем домике. (Может, это и есть русская мечта – не зря же ее озвучивал такой сугубо народный персонаж, как Леня Голубков, и пипл же хавал.)

– У меня, как известно, была кличка Вечный Студент, и надо мной шутили: «Тебе бы еще Сорбонну закончить».

– Не закончить, а скорей поучиться.

– Поучиться, да… Диплома же у меня нет никакого. Но в Сорбонне я учиться не стал: как-то неловко ездить на занятия с водителем и охраной.

– Тем более забастовки у вас тут – вон вчера международные рейсы были отменены и метро, кажется, закрылось.

– Здешние забастовки причиняют меньше неудобств, чем пробки в Москве. Тут забастовки каждые три месяца, а в Москве пробки днем и ночью. Когда я там ездил ночью в казино, у меня было ощущение, что в Москве даже бывают ночные забастовки. То есть пробки.

– А ваш президент тоже перегораживает дороги, когда едет в Елисейский дворец?

– Он не мой президент. Я тут в творческой командировке.

– Ты живешь уже год на Западе, не вынимая. Тебе тут хорошо?

– Ну, есть сложности – но мне тут спокойней, чем там.

– Ни разу за это время не слетал в Москву.

– Не хочу.

– Почему?

– Не хочу, и все. Очень много там отрицательных эмоций.

– Не скучно тут одному?

– Насколько я раньше был общительный – настолько же сегодня необщительный. Это связано с моим собственным личным миром. И с тем, что вокруг меня происходило.

Подумав и помолчав, он добавляет еще вот что, и это, может, самое главное:

– У меня нет близких людей в Москве.

– И правда – зачем она тогда?

– Да. А товарищи сюда иногда приезжают. Видимся.

– Ностальгия, стало быть, не мучит.

– По Москве – нет. Ну, может, там бывшая жена, сестра – о них я думаю. Но, может, для всех лучше, когда я тут, чем если я буду рядом.

Через пять минут он добавляет еще один аргумент, тоже вполне себе убедительный:

– Да к тому же мне там жить негде, у меня ничего нет в Москве. Негде жить!

– С чего ты начал, к тому, бля, и вернулся. Диалектическая, сцуко, спираль… Жесткая тут ирония судьбы.

– Своего в Москве у меня ничего нет – все отдал жене. Ностальгия, конечно, какая-то есть, в Москву хочется иногда – но не постоянно. Появилась ностальгия – выпил-закусил, и прошла.

Это я понимаю, это еще легко, это приятно, о таком счастливом состоянии мечтают многие эмигранты. Какое счастье, что Вове это удалось! Но потом он все-таки признается – он вообще говорит правду, да и всегда говорил, без дешевой политкорректности, это я давно заметил:

– Или наоборот: выпил-закусил – и захотелось. А вот это уже похоже на хорошую тоску… Если кто понимает.

Владимир Жириновский

«Мы себя еще покажем»

Великий октябрьский переворот

– Владимир Вольфович, я вижу у вас кипы книг в кабинете. Много читаете?

– Приходится постоянно читать, сейчас у меня книг пятнадцать лежит, я их понемножку читаю… Очень много нового, поэтому какой-то одной книгой заниматься не получается… В основном это история, публицистика, мемуары, анализ… Из последних – книга о международной мафии и коррупции, американский журналист изучал, что происходило в этой сфере последние 15 лет. Мемуары: книга Примакова «Мир без России?». Все, что выходит, мне приносят, и я все это просматриваю. Меня это интересует, это дополнительный источник информации о том, что произошло за прошедшие 15–20 лет.

– Это для работы или для общего развития?

– Это все связано с работой. Вот еще Стариков, петербургский автор, новую книгу выпустил, там новые исторические факты про октябрьский переворот, про все те козни и последний период царского режима.

– По октябрьскому перевороту все еще нет официальной переоценки.

– Нет. Но это надо переквалифицировать как государственный переворот! А то у нас это памятная дата, день Октябрьской революции. Не русские слова… На самом деле «революция» – это от французского слова «револьт», то есть «мятеж», «переворот».

– Да и «октябрь» тоже не русское слово.

– Слово «октябрь» уже устоялось. А когда говорят «революция», то у нас часто в этом видят положительный смысл. Так бы и назвать официально – «мятеж», «переворот».

– «Бунт».

– Да, «бунт». И было бы другое понимание того, что произошло.

– Доживем мы до переоценки ценностей?

– …Казалось бы, давно с этим все ясно, все сказано – но из-за левых партий, КПРФ в основном, переоценки не происходит. Как конфетку сладкую коммунистам дают – не убирают мавзолей и седьмое ноября восстановили как День Октябрьской революции…

– И памятники Ленину до сих пор стоят.

– До сих пор стоят. И очень много улиц, площадей названы именами террористов, революционеров, то есть бунтовщиков. Надо так и называть их – бунтовщики, надо говорить, что это бунт. А то слово «революция» вроде хорошее и у людей впечатление, что это хорошо, что так и надо.

– Я вот много писал о том, что «Ленинский проспект» – неправильное название, незаконное; это было несправедливо – переименовать так Большую Калужскую улицу, причем без ее на то согласия.

– Да-да, таких полно, до сих пор «Войковская» – станция метро, а в честь кого она названа? В честь участника расстрела царской семьи. А город Ногинск?..

История: параллели

– Спрошу вас как любителя исторической литературы: скажите, с чем можно сравнить сегодняшнее время? С каким периодом в истории России?

– Если царский период взять, то это конец ХIХ века, Александр III. Он старался, чтобы было все тихо, ни с кем не воевать, и борьбу вел с теми, кто пытался навязать стране террор. Он ничего не провозглашал, ни к чему не призывал, он успокаивал страну и препятствовал тем, кто пытался ее расшатать. Если вернуться к сегодняшнему дню… Самое плохое – мы не знаем конечной цели тех, кто находится у власти. В этом плане прошлое можно оценивать, а нынешнее время – трудно.

– А они-то сами знают, как вы считаете?

– Тоже, может, не все осознают. Им трудно просчитать. Только задним числом легко все просчитать. Взять 17-й год. Никто не хотел объединяться вокруг царя, от него устали, все практически его предали. Все было против него – и все стало рушиться: вся система, все управление и государство в целом. Все решили отменить и строить заново. Это была ошибка. Но как людей уговорить? Может, их уговаривали, говорили – не надо! Но люди устали. Триста лет одна и та же семья у власти – кому это понравится? Вот и сейчас в Кишиневе все устали. Да, есть вмешательство спецслужб Румынии, еще каких-то центров, есть влияние алкоголя – все есть, но главное – это усталость людей. И молодежь, и деловые люди устали от того, что коммунисты Молдавии слишком долгое время находятся у власти. Люди больше не хотят этого терпеть – вот и вынуждены объединяться против. За коммунистов Молдавии не выступает никто, кроме них самих, все остальные – против. Хотя, может быть, приход других к власти приведет к еще худшим последствиям. Но революцию не остановить, когда она уже началась. Вот Грузия. Когда нужно было убрать Шеварднадзе, туда бросили деньги, привезли ребят из сельской местности, которые не понимали вообще, куда их привезли и зачем, и они делали то, что им скажут. Сейчас, когда нужно убрать Саакашвили, прежние методы не годятся – нельзя все время использовать потенциал ненависти к старому режиму. Шеварднадзе был хоть и вновь избранный президент, но ассоциировался с советской властью, от которой люди устали. Шеварднадзе надоел за те годы что был первым секретарем Грузии. А Саакашвили – недолго командует. Поэтому у грузин не получается смена режима. Нет энтузиазма.

– И у нас еще нет усталости от власти.

– Нет усталости, нет. В свое время устали от коммунистов и выходили на митинги в Лужники и на Манежную. Потом демократы и разочарование в них, а когда их немножко стали прижимать, то это вызвало симпатии. Нацболы, Каспаров, Касьянов и даже Немцов – они пытаются трансформироваться, но у них ничего не получится: во имя чего они могут позвать людей на улицы? Нет у наших людей такого энтузиазма.

– Нет накала страстей, который необходим для революции.

– Да, этот накал образуется столетиями или хотя бы десятилетиями. Чтоб случился 1917 год – 300 лет все закручивали! Декабристы, Пугачев, Стенька Разин, разночинцы, экстремисты… Повесили старшего брата Ленина. А еще и война четвертый год, раненые, убитые – надоело все, воевать никто не хотел уже. И потому Петербург зашумел. Когда Москва зашумела в 91-м году, это тоже 73 года накапливалось: того нельзя, этого нельзя. Сейчас, наоборот, все ведь можно в принципе, напрямую запретов нет ни в экономике, ни в идеологии, книги любые, Интернет, информация. Каспарову разрешают вести марши несогласных.

Власть и страх

– А что у нас Ходорковский?

– Он за совершенные преступления сидит. Это хороший знак для народа: «Видите, наказывают хоть кого-то. А вам бояться не надо». Не только Ходорковский – сбежали Гусинский, Березовский, Невзлин и Чичваркин. Люди видят, что власть что-то делает, что убегают те, кого считают несправедливо богатыми.

– Бегут с корабля?

– Да. И народ это ценит! Людям приятно видеть строгость!

– То есть вы одобряете в целом деятельность власти?

– Ни в коем случае! Я просто объясняю, почему нынешние действия власти не вызывают протестов против самой власти. Верх удовлетворяет низы, и поэтому массового давления снизу на власть нет. И власть ничего не боится. Но мы оппоненты власти, мы никак с ней не связаны, мы в оппозиции. Мы считаем, что некоторые вещи надо делать по-другому.

ЛДПР: 20 лет спустя

– На 2009-й приходится двадцатилетний юбилей вашей партийной деятельности. Правильно я посчитал?

– Да, 20 лет ровно.

– У вас как у Дюма: «Двадцать лет спустя».

– Да.

– Что вы чувствуете в этот юбилейный год? Довольны этим двадцатилетием?

– Мы очень много сделали. Подготовка к созданию партии продолжалась несколько лет. Если в 89-м году мы просто провозгласили создание партии, то в марте 90-го – первый съезд провели легально. По всей стране у нас структуры есть. Во всех выборах участие принимали, выходила миллионными тиражами наша пропагандистская литература. Нас знают по всей России. Мы занимаем свою определенную нишу: мы не левые, мы не партия власти – у нас правоцентристское направление.

– Я часто вспоминаю и окидываю взглядом эти 20 лет. Кто только не побывал в числе ваших политических противников – и где же они сегодня? Давайте вспомним их.

– Много их было – и отдельных людей, и партий. Были фронты, какие-то комитеты, союзы. Они друг с другом боролись. Самое главное, что многие из них были искусственные. Было 40 партий, сейчас семь, из них две левые, есть новая правая, которая не имеет будущего. Значит, три левые: Семигин – «Патриоты России», Зюганов и Миронов, это все одна и та же левая идеология. Оставшиеся четыре: «Единая Россия» – партия власти, «Яблоко» и новые правые – две прозападного разлива партии, и – ЛДПР! Многие шли в партии, просто чтобы обозначить личные амбиции. А у меня не было никаких личных амбиций. Я сам ни на что не претендовал, меня выбрали. И никогда близко не было мысли, чтобы я возглавил партию! Мне предложили, меня уговаривали долго.

Почему мы остались в политике в отличие от многих других? Наши противники и конкуренты потихонечку уходили – в основном из-за лидеров. Их лидеры видели, что нет перспектив, нет никаких плюсов от их деятельности. Нужно вести борьбу несмотря на критику, по всей стране нужно было ездить, а им было это лень делать. Они сидели в Москве и думали. Они были в основном бывшие коммунисты! Редко когда появлялся лидер новой партии, который не был в КПСС. Все, кого я наблюдал, были из КПСС, поэтому все и распалось, это естественный процесс фильтрации. И сегодня партий формально только семь, а реально – три. Левые партии, партия власти – и мы.

– Ну, вы с партией власти, наверно, не конкурируете? А конкурируете с левыми скорее, так?

– С коммунистами у нас серьезные расхождения. Но они по крайней мере никогда не переманивали наших активистов, не пытались влиять на наших кандидатов в депутаты. Партия власти – с ней тоже конкурируем. Они нас давят, душат, мешают нашему развитию, на всех выборах палки в колеса ставят, переманивают наших активистов, пытаются зажать рот, напугать. Поэтому с одними идеологически боремся, с другими – оперативно. В партии власти есть нормальные люди, которые правильно оценивают политическую ситуацию. Но когда они говорят, что Октябрьская революция – это благо, то здесь мы с ними спорим.

– А как бы вы оценили нацболов на сегодняшний день? Что там?

– Нацболы не ставили задачу участия в выборах. Я полагаю, они больше нацелены на уличные акции: разгромить, поджоги устроить, стычки, столкновения – кишиневские события, это им ближе… Это опасная силовая тенденция, может иметь много отрицательных последствий. У них человек 30 сидят в тюрьмах – ну зачем портить жизнь молодым людям?

– Вы решительно против всего этого дела?

– Да, потому что это все мы уже проходили, испытали на своей шкуре. Был у нас 91-й, миллионы вышли на улицы – и в результате страна оказалась в еще худшем положении! Поэтому сейчас на улицы выходят те, кто не испытал этого сам. В Тбилиси – была тишина всегда, а они туда же… Второй заход у них! Редко бывают положительные последствия после такого.

Нет друзей

– Вы как-то сказали, что у вас нет друзей, поскольку вы все время на работе, и вам, как человеку успешному, люди завидуют, и отношения с окружающими портятся. Что это вообще такое – жить без друзей?

– Я имел в виду, что у всех разное понимание дружбы. В классе мы дружили, каждый день встречались и в школе, и после уроков, на каникулах могли куда-то поехать вместе. То же самое в вузе. Студенческая дружба была, мы ходили в кафе, на танцы, Новый год вместе – а потом все как-то отдаляются и уже другие отношения. Последние 20 лет я был всегда до упора перегружен, и это тоже накладывает отпечаток. С друзьями же надо время проводить, а где оно? Есть знакомые, по телефону позваниваем друг другу… Я за то, чтобы люди дружили, чтоб было много знакомых хороших, приятелей и друзей, – но у меня это все непросто, образ жизни другой. Пальмерстон – английский премьер XIX века – сказал как-то: у политика не бывает друзей и врагов, а только политические интересы.

«Закрыть Рублевку!»

– Вы недавно предложили популярную меру – закрыть Рублевку. Вы чего хотите – закрыть поселки? Заставить людей продать дома?

– Очень нагло они ведут себя, понимаете? Они уже дают названия на английском языке своей деревне: «Барвиха Luxury village». Деревня роскоши, видите ли.

– Может, это для того, чтоб пролетарии не поняли. И не злились сильно.

– В том-то и дело. Они делают это для себя. Или вот «Гринфилд», по Новорижскому шоссе, – там тоже очень дорогие дома. «Зеленое поле» нельзя было это назвать? А они – по-английски…

– Ну, мы-то с вами тоже по-английски знаем.

– Мы-то знаем. Но я о другом – раз они переходят на английский язык, это говорит об их отношении к нашему народу. Они даже не хотят по-русски говорить!

– Ну, маскируются просто. А назови деревню «Роскошь» – так придут и разгромят ее.

– Назови «Зеленое поле»! Нет, они называют «Гринфилд». Зачем? За рубежом нет таких названий, со словом «роскошь», там обычные географические названия. Например – Версальский дворец. Богато, а в названии это не отражено. А у нас не просто Барвиха – у нас «роскошная деревня Барвиха», по-английски! Вот так вот!

– Как технически вы задумали закрыть Рублевку? Какие вы видите меры?

– Закрытие Рублевки – это символ, это лозунг, это только призыв к ним: прекратите роскошествовать! Когда сообщает пресса, что кто-то из жителей Барвихи на один день пригласил какого-то известного певца, который на Западе уже считается пенсионером и никому не интересен, за миллион долларов… Как его? Элтон Джон. За миллион долларов он там две-три песенки спел. Ну что это? И об этом говорят, показывают апартаменты, в которые его там поселили. Президент США скромнее себя ведет, когда приезжает в какую-то страну. А эти хотят роскошь свою показать. Я говорю о том, что кичиться богатством не надо. Это вызывает неприязненные чувства у тех, кто сегодня очень страдает. Там сплошные заборы, вся Рублевка ими уставлена! Они все закрыли – лес, водоемы, речки… Я призываю людей к порядку. Чем тратить деньги на роскошь, лучше постройте маленькие фабрики, мастерские, деньги вложите в благое дело. Или постройте детский дом, поселите туда детей – беспризорников полно. На этот миллион, который потратили на старика певца из Британии или Америки, взяли бы и построили хороший детский дом. А они клубы покупают за рубежом. «Челси» мало, они уже присматриваются ко второму – к «Манчестер Юнайтед», и какому-то итальянскому клубу. Вы настройте лучше маленьких стадионов по всей стране! А на Рублевке пусть живут все, кто хочет, пусть это будет дачное место хорошее. Я помню, лет 20 назад на Николиной горе были старые дачи. Я приезжал туда на своем «Запорожце», спускался к реке и отдыхал на пляже, купался. Там были старые дачи, мы знали: какие-то артисты в них живут… А теперь они все это оприходовали, скупают леса.

Долой дружбу народов!

– Удастся как-то России помириться с Украиной или это нереально?

– Пока Украина радуется свободе. Это страшнейшая ошибка большевиков – идея дружбы народов! Какое у нас сегодня главное расхождение с Зюгановым? Они признали Бога, признали наконец частную собственность, отказались от диктатуры пролетариата. Но последнее, что они никак не хотят признать, – это крах идеи дружбы народов. Ради дружбы народов они готовы отказаться от всего, что может быть очень важным для страны! Дружба народов – это хорошо, никто не отрицает, но нельзя на ней строить государство! Наделали национальных клеток в 1922 году, в СССР, и мы потеряли ровно 14 клеток. Все союзные республики отошли! Это беда всех коммунистов, самая большая мина, которую они заложили в 1922-м. До сих пор у нас внутринациональное деление по титульным нациям: Татария, Башкирия, Чувашия и так далее.

– Надо было нарезать на квадраты. Как в Африке. Границы проводили прямыми линиями.

– Нужно было в 1917-м на территории империи создать Российскую республику – и все, и никаких национальных регионов! Да их и не было раньше! Это самая большая ошибка большевиков, а они этого до сих пор не признают.

Запретить КПРФ

– Да, но большевиков уж нет, поезд ушел. Что делать сегодня?

– Для начала надо сделать так, чтоб не было этих партий – носителей ошибочной модели устройства государства.

– Ну, я бы запретил, конечно, КПРФ с удовольствием. Каждому по его вере. Вызвать коммунистов в конституционный суд – можно не в Нюрнберг, в Москву – и провести с ними беседу. При вашей власти была многопартийность? Нет. Ну, значит, она вам не нужна. И закрыть их. Более того, еще спросить: а что вы делали с оппозицией? Треть на Запад, треть в тюрьму, треть в психушки. Ну вот рассчитайтесь на первый-второй-третий, и мы вас точно так же в тех же направлениям расфасуем. Справедливо было бы! Но – как это сделать реально? Практически?

– Все можно сделать. У нас есть закон о политических партиях, где запрещено…

– А, экстремизм запрещен?

– Нет, об экстремизме – это отдельный закон. Я про закон «О политических партиях». Там сказано, что партия не может иметь название с национальной окраской, религиозной или социальной. Нельзя, чтобы была русская партия, или исламская, или коммунистическая, – они нарушили закон! После вступления в силу этого закона они должны были сменить название. Они не меняют. Теперь по второму закону – «Об экстремизме». У коммунистов в программе до сих пор написано: «Построение коммунистического общества». Такое общество не прописано в нашей Конституции. Таким образом, они хотят построить общество, которое противоречит нашей Конституции.

– Так их, значит, можно легко придавить не только по понятиям, но и по закону?

– По всем позициям можно! Но власть этого не делает. Закрывает глаза на наличие левых сил. А мы все время их критикуем, на всех дебатах спорим.

Ввести многоженство

– А вот еще одна тема, которую мы с вами обсуждали не раз и еще Кадыров ее поднял, когда мы с ним беседовали: многоженство. Он эту идею активно продвигает хотя бы потому, что после всех этих войн там женщин значительно больше, чем мужчин. Как вы думаете, удастся ему продавить эту идею или нет?

– У них это было всегда. Но конечно, хотелось, чтоб это было легально, потому что вторая и третья жены тоже хотят иметь свидетельства о браке. Но есть большая разница между нами. По мусульманским обычаям, когда у одного мужчины несколько жен, они все под одной крышей живут. У нас, в христианском мире, это никогда не было нормой, за исключением небольшого периода после Тридцатилетней войны (1618–1648) в Германии, когда церковные иерархи специальным эдиктом разрешили многоженство, чтобы быстро восполнить огромные потери населения. В США есть церковь мормонов, практикующая полигамию. Зато у нас есть устоявшаяся практика: много детей рождаются вне брака, где-то 300 тысяч в год, – поэтому мы считаем необходимым разрешить регистрацию второго брака, не расторгая первый. Сегодня по нормам Семейного права можно вступать в любое количество браков – но прежде надо обязательно расторгнуть предыдущий. Это приводит к тому, что очень много теневого сектора в семейных отношениях… Я уверен, что этот вопрос будет решен. Но у нас не будет никогда, чтоб две или три жены жили под одной крышей. Каждая жена будет жить отдельно. Правда, пока это запрещено в правовом отношении, да и общественное мнение здесь трудно переубедить. Женщина не хочет, чтоб была легально вторая жена у ее мужа, а тем более третья и так далее. Отстает у нас в этом смысле общественное мнение… Но проблема в том, что по жизни у людей все равно получается несколько браков, семьи распадаются, люди разводятся. Реально люди вынуждены семейную жизнь строить несколько раз.

– Да, и уводить ее в теневой сектор.

Кудрин не прав

– А скажите, Владимир Вольфович, вот вы ругали власти за то, что Стабфонд копится, а надо б его было тратить на развитие российской экономики. И теперь Кудрин говорит: вот видите, как я был прав; если бы я эти деньги вложил в строительство дорог и заводов, то как бы мы сейчас выпутывались из кризиса? Вот что вы можете ответить ему на это?

– Мы остаемся при том же мнении: нужно было все вкладывать в развитие собственной экономики. Ведь сегодня в чем проблема? Безработица и рост цен. Но за эти годы мы построили бы сотни новых заводов, это были бы миллионы рабочих мест, и были бы хорошие дороги, и хорошее сельское хозяйство, изобилие продовольствия – и никакого роста цен! Люди не потеряли бы работу. Неправильная у Кудрина позиция, деньги вообще нельзя замораживать. Любое замораживание денег – это диверсия! А если мы все развиваем, если у человека свой дом и даже, может быть, свое хозяйство, какой кризис до него дойдет? Если везде дешевые товары, цены не повышаются, потому что товаров много? Да нас кризис вообще никак бы не коснулся, если бы мы все деньги бросали на развитие своей страны. Наш кризис от того, что мы неправильно оперируем деньгами, поэтому абсолютно не прав Кудрин.

Изъять сверхприбыль

– Вы еще предлагали ограничить норму прибыли и забирать в бюджет то, что сверх 20 процентов. Эта идея все-таки выглядит левой, нет?

– Нет, ничего левого тут нет, во всем мире так. Я никогда левых идей не придерживался. Не должно быть такого, чтоб монополист приходил на какой-то сегмент рынка и получал там бешеную прибыль. Пусть приходит – но мы у него 90 процентов сверхприбыли заберем в доход бюджета. Оставим ему 20 процентов прибыли. Что касается регулировки цен, так японский парламент устанавливает каждый год цены.

– На что?

– На основные продукты, на то, что депутаты считают нужным.

– Вы что, ездили проверяли?

– Ездить не надо, это все написано в прессе. Везде ведется регулирование цен. Или потолок устанавливают, или назначают торговую наценку не больше 10 процентов. Поэтому в других странах от производителя до прилавка накручивается не более 40 процентов на закупочную цену. А у нас продают в семь раз дороже – это чудовищно! А на самом деле ничего нового придумывать не надо, все уже придумано. Принять закон, установить норму прибыли, в том числе и в строительстве те же самые 20 процентов, – и сразу резко упадут цены на жилье. Я хотел привезти в Москву ростовских строителей – так их не пускают, потому что они строят дешевле.

– А как это укладывается в экономическую науку?

– Легко. Надо принять соответствующие законы. Но «Единая Россия» не хочет! У нее же большинство, так что мы ничего сделать не можем. Мы с трудом пробили в кодекс наказание за нецелевое использование бюджетных средств.

– Нецелевое – это когда украли?

– Нет. Это когда вместо того, чтобы, допустим, вложить деньги в строительство лечебного корпуса, строят квартиры сотрудникам. Или на деньги, выделенные на приобретение оборудования, строят баню или стадион. Приняли мы такой закон недавно. Сколько лет нельзя было привлечь виновных к ответственности!

Долой монополию в политике!

– Значит, по чайной ложке только. А всерьез развернуться с вашими идеями вам не дают.

– У нас же монополия одной партии. Ни в одной европейской стране партия не может получить больше 40 процентов. Вот и нам нужен такой закон.

– Но чекисты же не отдадут большинство, наверно, никогда?

– Тогда никогда не будет развития страны.

Мир после кризиса

– Последний вопрос у меня такой. Сейчас многие говорят о том, что после кризиса, который продлится неизвестно еще сколько, мир станет другим, неузнаваемым. Как это будет выглядеть, по-вашему?

– Резких изменений не будет. Какие-то государства ослабнут, даже объявят себя банкротами. Но никакого резкого перепада, передела границ, создания чего-то архинового не будет. Если удастся добиться создания новой международной валюты – изменения будут более резкие. А сейчас пока все останется как было, просто кишиневские варианты будут чаще иметь место. В каких-то странах произойдет смена политических элит – но резких изменений не будет. Разве что в перспективе может Евросоюз распасться. Германия, Франция и Италия вполне могут устать – отказаться от евро и вернуться к национальной валюте. Может, НАТО как-то трансформируется. Но ничего абсолютно нового не будет. В Китае начнутся волнения, их подавят, снова начнутся, снова подавят. Индия и Пакистан – их отношения обострятся вплоть до маленькой войны, а потом все успокоится. То же самое касается Израиля и Палестины. Ирану будут угрожать, может быть, отбомбят какие-то объекты. Но чтобы совсем новая конструкция возникла – такого в ближайшие годы не будет. Никакого нового вида топлива ждать не надо, так и останутся нефтепродукты, только атомных станций станет больше. К нам потянутся бывшие республики, которые окажутся совсем в плачевном положении.

– Не всех будем брать еще.

– Какая нам от этого польза? Взять их на буксир, содержать, кормить целую страну. На Украине – 50 миллионов населения! Нам эти изменения радости особой не принесут.

– Можно взять какую-нибудь бывшую республику целиком, а потом распилить ее на дачные участки и распродать. «Вишневый сад».

– Никакого СНГ, никакого союзного государства! Никого не будем содержать. Если принимать, то только в состав России.

Кремлевский мечтатель

Сколько умников из тех, кто над ним насмехался, снесло на обочину или вовсе в кювет! Он пришел в политику еще при старом режиме и пережил многих фаворитов, преемников, наследников престола. Чудес не бывает: таки этот парень знает что-то такое, до чего мы не можем додуматься, и имеет способности, которых мы лишены. Я разговаривал с Жириновским накануне того дня, когда ему стукнуло 60. Круглая дата настигла его по пути на президентские выборы…

В Кремль!

– Владимир Вольфович, вам – ровно 60. Другие в вашем возрасте собираются на пенсию, а у вас впереди самое интересное: вот решили идти на президентские выборы.

– Да! Это задача политической партии, а иначе партия и не нужна – если не участвует в таких главных, определяющих выборах, как выборы главы государства.

– Все помнят, как в 1991 году на выборах Президента России вы заняли почетное третье место.

– Конечно! На олимпиаде бронзу – сразу.

– Многие тогда удивились – но только, наверно, не вы.

– Ну, я, конечно, хотел этого и стремился… К тому времени уже два года функционировала наша политическая структура, так что ставилась задача победить. Первое место – это идеальный вариант, а третье – тоже хорошо, в такой огромной стране. Причем с первого захода! Впервые тогда разрешили выборы главы государства, такого же не было никогда – ни при царе, ни при советской власти. Первые выборы за всю историю страны! А какие были условия? Ельцина за те две предвыборные недели показывали 24 часа – по совокупности. А у меня было в сумме всего четыре часа – это неравные условия. На олимпиаде такого нет, у всех одна лыжня.

– Что делать? Это жизнь… Кстати, как вы оцениваете свои шансы на президентских выборах-2008?

– Как хорошие. Ведь мы предлагаем вариант, которого еще не было. Коммунистический вариант уже испробован, да и Зюганов дважды был кандидатом в президенты. Демократы тоже у власти были. Их реформы все некачественные, проколов много и ущерба. И есть еще нынешняя власть. Конечно, кому она нравится, те имеют право за нее голосовать… Но все это уже было. А мы – четвертый вариант! Такого еще не было! Кто, кроме нас? Ну не экстремисты же: Лимонов с нацболами, Анпилов, «Родина», Бабурин…

– Лимонов даже у вас был одно время членом теневого кабинета.

– Был. Он около нас крутился некоторое время: учился, стажировался. А потом вышел в самостоятельное плавание. И теперь мы видим его формат – на главу государства не тянет. Я сам тоже когда-то занимался поисками. Помню, в 87-м, еще до легализации многопартийной системы, меня пригласили на заседание Демсоюза. Когда увидел там Убожко и Новодворскую – понял, что это не подходит России.

– Вы действительно долго искали свой путь. Институт восточных языков закончили, в Турцию ездили стажироваться…

– Потом служил в армии, работал в общественных организациях… Я с начальством часто спорил, был с ним в легкой конфронтации. Всегда имел свою точку зрения, хотя был беспартийный, без роду без племени…

– Но потом вы им всем показали.

– Ситуация поменялась в стране.

– В продолжение темы ваших побед, которых у вас немало накопилось, – начиная от драк и кончая судебными разбирательствами… Вы, кстати, счет им ведете?

– Что считать победой? К примеру, на НТВ, в передаче «К барьеру!», я получил в три раза меньше голосов, чем Проханов. Но это не является для нас поражением. Для нас это победа: треть страны за нас!

– Тем более что Проханов в отличие от вас не идет на президентские выборы.

– Да. Так что 30 процентов – это очень хорошо. Тем более в стране, которая привыкла к левой теме. Поддержка наших взглядов идет по возрастающей! В 1991 году я получил всего 8 процентов, а если принять политбой с Прохановым за выборы, то мой результат – 30 процентов, – намного лучше, чем 8 процентов пятнадцатилетней давности.

– Вы еще немало судились с противниками.

– Да, на первом этапе мы эффективно использовали судебную защиту.

– Для пропаганды своих идей?

– Ну, так получалось… Судебное заседание использовалось, естественно, для отстаивания наших идей. Но все обвинения против нас, они же были никчемные, необоснованные. И мы перестали обращаться в суд, поскольку большого толка нет от этого. Мы только, получается, раскручивали те издания, которые на нас нападали!

– Та победа в суде над Козыревым, когда он вас объявил фашистом, была особенно ценная, так?

– И Козырев, и Гайдар пытались нас в чем-то обвинить, но… Они обращались в суд, но не могли ничего представить, никаких доказательств! Я не был ни фашистом, ни марксистом, ни каким-нибудь экстремистом. Мы действовали всегда в рамках Конституции! Той самой, которая принята была в основном благодаря нашему участию. То, что мы способствовали принятию основного закона, по которому живем уже столько лет, еще раз доказывает, что мы не экстремисты.

– Вы как-то больше с простой публикой общаетесь. А с интеллигентами не очень…

– Мы нравимся простым людям! Я и сам люблю все простое. Вот у меня часы – простые, дешевые, титановые. Удобные. А дома у меня много всяких лежит, надарили – и золотые, и с серебром, – там и число, и месяц, и давление показывается, но меня это не устраивает, я люблю все простое. Мне нравится на «Запорожце» ездить.

– Да ладно!

– Да, я на нем один раз в Думу приезжал.

– А мне почему-то казалось, что вы на «БМВ» ездите.

– Служебная машина у меня «БМВ». А так я больше езжу на простой машине. Вот «Тигр» – это новый джип нижегородский, мощный вездеход такой типа «хаммера»…

– Ну что же, математически вы правы: простых людей много, а сколько там тех интеллигентов…

– Мало. Часть интеллигенции недовольна тем, что я ее критикую. Но что делать? Интеллигенция вообще всегда в России играла больше отрицательную роль. И при царе, и при коммунистах, и сейчас… Такая судьба у русских интеллигентов! Они всегда ворчат, всегда недовольны, всегда им хочется какой-то революции. А я вот, наоборот, противник революций! Не должно быть никакой революции – это давно уже выбор ЛДПР, мы на наших митингах держим лозунг «Против всех революций». И реформы многие вредны. Страну нужно постепенно модернизировать. А русские революции и реформы – только во вред. От этого у нас столько проблем.

– Вы, как Ельцин, работаете на имидж своего парня.

– Я ничего не делал специально, никогда. Никогда я не придумывал ничего такого. Например, я десять раз посетил Можайскую женскую колонию, – мне было необходимо узнать, как содержатся заключенные. Я также посетил женское СИЗО в Москве. Посещаю воинские части: чтобы посмотреть быт солдат, стрельбища, столовые. Со студентами встречаюсь постоянно. Я исхожу из того, что для управления страной нужно знать реальные проблемы избирателей, а их можно увидеть, только находясь с ними рядом, оказывая им какую-то поддержку – от дома малютки до дома престарелых…

Мировая политика

– Ирак. Сколько раз вы ездили туда?

– Больше пятнадцати раз. Я там бывал один-два раза в год. Последний раз я был там в сентябре 2002 года, перед войной.

– Хусейн – ваш друг…

– Никогда еще президентов никто не судил! Но если иракские спецслужбы проводили где-то зачистку, где же вина президента? Он ведь не отдавал приказов расстреливать невиновных.

– И Милошевич тоже был вашим другом.

– Ну, нельзя их называть моими друзьями. Один – коммунист, другой – мусульманин, а я ни то и ни другое. Они были жесткими руководителями, которые отстаивали интересы народов своей страны. Ирак был в блокаде, Югославия в блокаде, их бомбили каждый день, и после этого их еще и обвиняют! Обвинять надо Америку. И ее обязательно обвинят лет через десять. Ну или двадцать.

– Кто?

– Какой-нибудь трибунал – ооновский, европейский, китайский или исламский. Они же бомбят кого хотят, сколько уже было злоупотреблений, сколько людей погибло!

Артистизм

– Многие политики читают по бумажке. А вы…

– Все сам! Никогда не подглядывал ни в какие бумажки, а всегда выступал, глядя аудитории в глаза. Я никогда не имел никакого помощника, который бы меня к чему-то готовил. А вот Зюганов и другие коммунисты по старой привычке выходят на трибуну и по бумажке читают написанные другими людьми тексты. Это слабость! Они чужие мысли излагают, а я только свои. Открыто, быстро и доходчиво. Употребляя ту лексику, которая доступна людям. И им понятно, о чем я говорю.

– И Черномырдин был такой.

– Да… Он сейчас на обочине. Был председатель правительства, потом посол – это резкое понижение! Тоже случайный в политике человек. Он был хороший специалист по газу в Оренбурге, потом дошел до министра. Надо было, конечно, остановиться, а он в ельцинскую команду влез… Заработал, правда, бешеные деньги.

– Немцов еще хорошо говорит.

– Но он ушел из большой политики – фракции нет в Госдуме… Пошел заниматься бизнесом, там у него тоже неудачно получилось… Он был физик, а оказался втянутым в политические баталии…

– Вы понимаете, что большей частью своего успеха обязаны своему артистизму и природному обаянию?

– Ну, это мои личные качества. А еще – умение говорить на любую тему с любой аудиторией; это мне лично присуще и дает положительный результат! Все это без репетиций, без имиджмейкеров. Это – мое.

– Не берете уроков актерского мастерства?

– Нигде и никогда.

– Но и не даете пока.

– Не даю и не беру. У меня нет желания кому-то понравиться, веду себя естественно. Это привлекает людей. Все само по себе происходит. Специально я для имиджа ничего не делаю. Есть водка «Жириновский», одеколон с моим портретом – я это не выпускал. Просто у меня попросили разрешения, и я его дал: пусть выпускают, это связь с избирателем! Я не считаю себя певцом, но вот попросили – я озвучил несколько песен в студии, и все. Это не мои идеи, я просто согласился на это.

– Вы могли бы стать великим артистом.

– Не хочу. Потому что там надо играть чужую роль, которую даст режиссер, это искусственно. А я по жизни люблю все естественное, искусственное меня раздражает.

Регалии

– У вас много регалий: полковник, граф…

– Мне многие давали звания – и атамана, и генерала казачьего, но официально я полковник. А также я заслуженный юрист России, профессор международного права и доктор наук. У меня много еще разных титулов и званий, по казачьей линии, по линии дворянских обществ и так далее, и с медалями у меня целый сейф дома. Но я говорю только о том, что официально.

– Все-таки как вы относитесь к тому, что вам присвоен графский титул?

– Ну, они хотят – пускай присваивают… Это же чисто символически. А я учитываю только то, что дается указом президента.

Срывать погоны!

– Вы делаете многое из того, что другие люди хотели бы делать – да не могут себе позволить. В 94-м году вы сорвали погоны с гаишника, который вас остановил…

– Это не было срыванием погонов… Я просто немножко жестко с ним поспорил, когда он незаконно задержал моего водителя. Позже был другой случай, в Тамбове, мы там проводили акцию, пришел какой-то подполковник, начал нам мешать всячески – и я ним жестко поговорил. Настолько жестко, что он попал после этого в больницу. А так я никогда не срывал погонов, я не имею на это права. Это может сделать только министр обороны. Он мог бы вызвать виновного офицера, действия или бездействие которого привели к большим преступлениям, и сорвать с него погоны. Толку от этого было б больше, чем от комиссий…

Деньги

– Вам не раз предъявляли обвинения, что вы помогали Ираку, а вам за это давали квоты на нефть.

– Никто мне ничего не предъявлял! Так, писали в газетах… Но мне ни одной копейки не дали в Ираке. Какие квоты? У меня же не было нефтяной компании. А то, что я поддерживал Ирак, а сегодня Иран поддерживаю, – это правда. Потом кто-то скажет, что мне Иран давал квоту… Нам выгодны торговые отношения с Ираном и Ираком. Они готовы покупать у нас все – машины, самолеты, вооружение и многие другие товары.

Я мог бы встретиться с руководителями Хамаза, когда они приезжали в Москву (я был в то время в поездке по стране), – и потом кто-то сказал бы, что я встречаюсь с террористами… Нет, они террористы до выборов, а после выборов – представители законной власти, по мандату своего народа. Да если б Ирак и давал мне деньги – он мне, правда, не давал; если б мне дали, я б с удовольствием взял, – то кому какое дело? Это деньги Ирака, он их кому хочет, тому и дает.

– Зачем вам давать? У вас и без того солидное материальное положение.

– Ну откуда ж солидное, когда за нами нет никаких олигархов?

– И тем не менее вы считаетесь состоятельным человеком.

– Ну что значит – состоятельный? Я не числюсь в списках «Форбс». У меня нет своих компаний, нет теплых отношений ни с какими бизнесменами. Здесь все чисто.

– Так что ж вы, на одну зарплату живете?

– Живу на зарплату. По новому закону раз в год на счет партии из госбюджета переводятся деньги – пять рублей за голос. У нас было, допустим, 7 миллионов голосов – значит, мы получаем 35 миллионов рублей. Как хотим их, так и тратим.

– В том числе и на достойное содержание вождя.

– Зачем? Мне и зарплаты хватает. Я, наоборот, сам еще плачу избирателям. В основном на пропаганду тратим: книги выпускаем, газеты, аудио– и видеоматериалы, – и раздаем это все бесплатно. Но любой бизнесмен может нам оказать помощь, и это не возбраняется законом. Конечно, какие-то партийные взносы собираем по всей стране.

Секс за стеклом

– Вот было такое модное в свое время шоу – «За стеклом». После того как вы пришли туда на съемки, впервые между участниками шоу случился секс.

– Ну, положительное влияние должно быть на людей у настоящего политика! Вот у Зюганова – отрицательное влияние. Какой там секс – люди даже работать не могут, если он где-то появляется. А я считаю, что надо оказывать положительное воздействие на ребят. И я оказываю! Во всех отношениях: и для труда, и для спорта и личной жизни.

Вино и карты

– Помните, Булгаков говорил: подозрительны те мужчины, которые сторонятся красивых женщин, вина и не играют в карты… Это уж точно не про вас.

– Я везде, где надо, участвую – в любых мероприятиях. И в карты играю, если надо, могу выпить вина и пообщаться могу – с красивыми, симпатичными людьми… С удовольствием! Но не получается так, чтоб это все было постоянно. Булгаков писал о других временах; царизм, дворяне и помещики бездельничали, и в первый период советской власти люди тоже не были особенно заняты, посвободней были…

– Вы часто агитируете за русскую водку – лучшую в мире.

– Конечно, мы не должны отвергать наши напитки. В Европе, там шнапс немецкий, это как наш самогон или грузинская чача – куда хуже по качеству. Больше вреда приносит. А настоящая русская водка с хорошей закуской, если редко выпивать, – это может принести даже какую-то пользу…

– Вот Никита Михалков уверяет, что пьет по 500 грамм водки в день.

– Врет. Никто 500 грамм не пьет. Некоторые взяли себе за правило выпивать 50 грамм коньяка перед сном – но и это вредно. Пить надо редко и помалу.

– Ну вот ваша какая норма?

– Я думаю, 50 грамм в неделю – это достаточно.

– Известно, что вы хорошо играете в карты. Даже участвовали в чемпионате по «подкидному дураку».

– Я с Карповым даже играл в «подкидного дурака»! И обыграл его пару раз.

– Так он что, дурней вас оказался?

– Он играл стерильно. А я применял хитрые приемы: просто сбрасывал лишние карты или брал лишние с колоды. Так что у меня был выбор – я мог быстрей набрать козырей. Он этого не замечал первые две игры, и я выигрывал. А потом его секунданты заметили, мне пришлось прекратить, и я перестал выигрывать.

– А он не расстроился, когда вас уличили в хитрых приемах, не стал вас бить по голове шахматной доской?

– Нет-нет. Все нормально. Просто он верил, что я буду играть чисто по правилам, а я решил – раз это называется играть в «подкидного дурака», то надо все возможности использовать.

Индийский океан

– Владимир Вольфович, представим себе, что вы въезжаете в Кремль, – сколько ж вам тогда предъявят обещаний, которые вы делали громко, на всю страну!

– Их легко выполнить.

– Все? Начиная от необходимости выхода на Индийский океан и кончая учреждением многоженства?

– А что – Индийский океан? Да мы уже там! Мы в том регионе уже проводим учения, оказываем содействие в борьбе с террором! Когда я говорил про Индийский океан, речь шла не о том, чтобы выйти на его берега с нашим государственным флагом – а о том, чтоб свое влияние там восстановить, поскольку это самый важный регион – и в смысле энергетики, и торговых путей, и по количеству населения. В этом плане опять же все в плюс… Далее. Еще 1989 году я говорил о необходимости укрупнения территорий. И вот оно началось уже! Теперь будет не только Красноярский край и Краснодарский, но и Камчатский, и Пермский… Что еще? Выборы в Думу только по партийным спискам – наша идея, которая стала реальностью! Императивный мандат (то есть запрещение выхода из фракции; если сдаешь мандат, уходи на улицу) – тоже наша идея. И она уже в виде закона! Очень многое из того, что мы обещали, уже сделано…

Но конечно, не все пока.

Стабфондом пока еще неправильно распоряжаются: мы б его весь оставили в экономике страны, но только так, чтоб это не вызвало инфляцию. Например, в сельском хозяйстве и строительстве медицинских и образовательных учреждений. Тогда инфляции никакой не будет, просто будет больше студентов, больше здоровых людей и больше рабочих мест в сельском хозяйстве. Впрочем, и это начинает воплощаться – в виде четырех национальных проектов.

Многоженство и демография

– А многоженство? Вы же обещали его узаконить…

– Буквально на днях я видел результаты какого-то московского опроса, так оказалось что уже 30 процентов опрошенных – за многоженство.

– Тридцать процентов кого?

– Не важно. Десять лет назад это вообще отвергалось. А теперь люди начинают понимать, соглашаться с нами, что необходима легализация теневого сектора семейных отношений. Сейчас очень много детей рождается вне брака. Мы говорим о том, что надо дать возможность оформить в рамках закона эти отношения. Многоженство необходимо, чтоб решить демографическую проблему. Как ее в свое время решал Сталин? Он отменил алименты. И мужчины перестали бояться вступать в близкие отношения, поняв, что их через суд не привлекут к выплате алиментов. И пожалуйста, в результате – демографический бум! Проблема с демографической ямой, которая образовалась во время войны, была решена.

– И еще он аборты запретил.

– Запретил! Сегодня запрещать тяжело, но можно уговаривать. У нас полтора-два-три миллиона абортов в год. Давайте уговорим 10 процентов! Триста тысяч женщин родят, если им дать денег, и отдадут детей государству. Это все путь к увеличению населения. За счет собственных ресурсов.

– А еще у вас была идея – отменить уголовное наказание за изнасилование. Помните?

– Помню, конечно. Изнасилование, если нет последствий тяжелых, только штрафом наказывать, 50 тысяч или 100 тысяч рублей, – так больше будет пользы, чем от посадки еще одного мужчины в тюрьму… Женщина от такого наказания радости не испытывает, поскольку она все равно уже пострадала.

– Ну что, очень экзотическая идея. Давайте лучше вернемся к теме многоженства… Я могу в этой связи спросить о вашей личной жизни?

– Моя личная жизнь? Я 30 лет состою в браке. Есть у меня сын, есть внуки. Все это известно.

– Ну да, это известно. Но я под личной жизнью имел вашу личную готовность к многоженству. Вы готовы его примерить на себя лично?

– Естественно! Если будет возможность регистрации браков, то миллионы мужчин смогут это сделать. И возможно, будет больше детей у нас в России.

– И вы это сделаете, как только будет принят закон?

– Я не говорю, что к этому готовлюсь.

– Но и не исключаете.

– Конечно, не исключаю. Пожалуйста!

– Здоровье позволяет?

– Позволяет. Позволяет, позволяет!

Рамзан Кадыров

Вайнах и мир

Чечня давно уже в центре внимания. Руководство этой некогда мятежной республики настаивает на том, что военное прошлое полностью преодолено и статус Чечни пора менять, а ее опыт заслуживает того, чтоб его широко перенимать в других регионах РФ. О смысле происходящего, о настроениях и обычаях чеченцев, о прошлых войнах – беседа с Рамзаном Кадыровым, которую мы с ним вели в Грозном и Москве.

Война

– Рамзан, каким виделось будущее Чечни вам с отцом – до того как вы перешли к федералам?

– Мы не перешли, ты не путай. Мы не перешли никуда, мы всегда с народом были! Я никогда не был ни за федералов, ни против федералов, я всегда был с народом. Я не предатель. Мы в первой кампании были с народом – и во второй кампании были с народом.

– То есть схема такая: народ был против федералов – и ты против, народ за – и ты за. – Да. Так вот. – Ладно. И тем не менее – во время первой кампании каким виделось будущее Чечни? Ну не знаю – создание халифата?

– Вот эта идеология – что русские нас постоянно выселяют, нас русские убивают – это больше задевало подрастающее поколение. Масхадов чей? Басаев чей? Кто их воспитывал, кто их направлял в Чечню? Кто вооружил наш народ? Кто целые склады оружия оставил у нас? Потом начались военные действия. Весь народ воевал. Люди останавливали колонны и отбирали оружие. Я лично, когда маленький был, лично присутствовал, когда аллеройский командир остановил колонну и сказал: если хотите проехать, дайте нам боеприпасов. Зная, что он боевик, ему давали патроны, гранаты для подствольных гранатометов. Это первая кампания, а во вторую кампанию был другой подход.

– Мне часто приходилось слышать мнение: надо разделить Чечню по Тереку, равнинную часть вернуть русским, чеченцев отправить в горы, провести ковровые бомбардировки и забрать чеченских мальчиков в суворовские училища. Чтоб они выросли русскими патриотами.

– Тот, кто говорит такое, – шизофреник. Почему он так думает? Народ – он что, виноват, что ли?

Дудаев и Ельцин

– А еще у нас часто говорят о том, что в 1994 году Дудаев пытался дозвониться до Ельцина и договориться; если б это удалось, войны бы не было.

– Не знаю, что пытался Дудаев, но вот Путин пытался Масхадову объяснить, что надо осудить Басаева и Хаттаба! Скажи, что они бандиты и террористы. Мой отец ему это предложил, он ходил к Масхадову, уговаривал: «Ну скажи два слова, осуди Хаттаба! Иностранного наемника! Что тебе стоит! Нам легче будет. Не скажешь – зайдут федералы». – «Нет, – говорит, – я не скажу». – Я тоже там был…

– Так что, смогли бы договориться Дудаев и Ельцин? И не было бы первой войны?

– Не было бы, если б договорились. Дудаев умный человек был. Но я спрошу: а кто его сюда отправил? Кто Дудаева послал в Чечню? Народ Дудаева сильно поддерживал. Я любил его, и уважал, и ценил. Чтобы увидеть Дудаева, я каждое утро выходил на остановку, ехал на автобусе в Грозный и до вечера там ждал, пока он выйдет, – думал, может быть, его увижу. Я целый день голодал, шлялся, ждал, чтобы увидеть его! И вечером возвращался домой. Я думал, что он национальный герой. Именно так. Пропаганда! Народ любил его. Иначе народ не вышел бы за ним.

Выбор

– Рамзан, а почему именно в Чечне все началось? Я про то, что в Грозном сегодня называют «агрессией сил мирового терроризма против России».

– Люди, которые делают мировую политику, они выбрали нашу республику, зная, какие мы на самом деле: сильные, мужественные, духовные во всех отношениях, – это не в обиду другим национальностям. Мы такие. Вот они и решили, что, если мы будем на их стороне, они победят. В первую и вторую кампании нас использовали как инструмент, нам навязали эту войну. Белый дом сказал – возьмите суверенитет! И нас вооружили и использовали против суверенного государства Россия. Но они нас не смогли сломать и поставить на колени.

– И на ком же лежит ответственность за события?

– Березовский и ему подобные подписались на это. Кто развалил Советский Союз, тому надо было развалить и Россию. Березовский делал эту работу. Он работал и с генералами, и с правительством, и с администрацией. Но нашелся человек, который объяснил, что происходит, – это мой отец Ахмат-хаджи Кадыров. Его предков все знали, знали его отца и дедов, все знали, что он и его предки всегда действовали во имя народа. Среди наших предков были люди, которые преподавали ислам в медресе, сидели в тюрьме, высылались. К семье Кадыровых относятся с доверием. Про моего отца знали, что он духовный человек и никогда не продаст свою родину. Знали! И потому ему легче было объяснять людям – его слушали лучше, чем московского человека. Я вам расскажу о нем… Как-то ночью – это 1999-й год был или начало 2000-го, везде шли боевые действия, у нас дома не было света – я к нему зашел. Я его «шеф» называл. И я ему говорю: «Сегодня народ нас не понимает. Большинство народа! Федералы нас обвиняют в том, что мы бандиты, ваххабиты называют предателями. Мы в неправильном положении. Что будет? Зачем нам это все надо?» Он сказал мне: «Ты слаб? Я тебе куплю квартиру в Москве или за границей, уезжай, будешь учиться. А я свой народ в беде не брошу. Единственный шанс у нашего народа – договориться с Путиным. И выйти из положения. И я этот шанс использую. Я знаю, что себя и свою семью толкаю на верную гибель. Я знаю, что у вас нет будущего, но этот важный шаг я делаю во имя народа. А ты, если хочешь, уезжай». Я сказал ему: «Шеф, я с вами, я единомышленник, я покажу, что достоин!» И с тех пор я начал воевать. Я был с ним рядом днем и ночью. До этого был водителем, а тогда стал командиром группы. Очень трудно ему было, порой не спал. Он шел все ближе к смерти, но все равно не отступал. Он взял это на себя ради Всевышнего, ради своего народа.

Нефть и суверенитет

– В Чечне приходилось слышать: вот, не надо было бы из Москвы слать деньги, если б разрешили восстановить в республике нефтеперабатывающий комплекс.

– «Роснефть» не дает! Она забирает нашу нефть и убивает природу нашу. За нашу нефть получает Москва налоги, миллиарды получает! Но пусть бы нам отдавали наши 49 процентов и оставляли тут налоги! Не зарегистрирована даже нефтяная компания у нас!

– Может, в Москве боятся – дай вам нефтянку, вы тут же и отделитесь? Провозгласите суверенитет?

– Да пусть зальются нефтью! Забирайте все хоть куда! Но хоть проценты, которые нам положены, пусть оставят в республике! Отделяться? А нефть закончится – что я буду делать?

– Не буду давать советов. Я не нанимался советником президента Чечни!

– Такого, как вы, я бы не взял своим советником. Вы слишком взрослый человек, чтоб давать мне советы… Я объясню, почему мне не нужен суверенитет. У нас маленькая территория, мало места, чтоб сеять и пахать, а рождаемость высокая. Нефть закончится – что я тогда буду делать как отдельное государство? Куда мне идти?

– Территория маленькая? Так идут разговоры об объединении Чечни и Ингушетии.

– Ингушетия? Мне лично как руководителю этот регион вообще не нужен. Зачем мне головная боль? Дагестан – можно было бы: Каспийское море. Краснодар? Можно было бы. Ставрополь? Можно было бы. А Ингушетия – что там? Проблемы? У нас своих проблем хватает.

Медведев в Чечне

– Когда к нам приезжают руководители, я показываю, чего нам не хватает, а другие показывают, что у них получается. Когда еще Медведев был вице-премьером, он собирался в Чечню, и наш министр образования хотел ему показать хорошую школу. Нет, говорю, покажи худшую школу! Он увидит ее – и поможет нам. А что, бояться его? Я выполняю свои функциональные обязанности и бояться его не должен абсолютно. Мы дотационная республика. Нам надо показать гостю из Москвы то, что не получается. А показали бы ему больницу с евроремонтом – он бы похвалил и пошел дальше.

Прощение

– Что будет дальше? Как помирить русских и чеченцев? (Если это вообще возможно.)

– Народы не виноваты, что была война. Теперь, когда остановили войну, мы должны все это забыть и развивать свои народы и религии. Если мы закроем эту тему – только тогда будет порядок. Если нас будут обвинять, если мы будем обвинять – то ничего не получится. Надо, чтобы люди вышли из леса и вернулись к мирной жизни. Я придумал на ТВ передачу «Точка опоры». Я сам ведущий был. Собрал политиков, интеллигенцию, бывших бандитов и террористов – всех-всех собрал и сказал им: говорите правду, задавайте вопросы! После этого 20 человек вернулись из леса. Сейчас из Европы штабелями возвращается народ. Штабелями! Наш канал «Грозный» смотрят в Европе, где наших 100 тысяч проживает, в Турции, в Северной Африке, в Сирии, в Саудовской Аравии. И в Москве, конечно, – у меня тут у сестры в квартире «Грозный» хорошо принимается.

– Мне кажется, многим русским тема примирения не очень понятна. С одной стороны, боевиков просят вернуться из леса и прощают им все, что они совершили (при том что за одно только хранение огнестрельного оружия обычно дают два года), а с другой стороны…

Рамзан подхватывает, начинает отвечать, не дослушав вопроса, – видно, догадался, о чем я хочу спросить; впрочем, это было несложно.

– Федералов, которые совершали преступления, не отдают под суд. А люди, которые вышли из леса и мы их возвращаем домой – это что, преступление, что ли? Ведь 150-тысячная армия тут стояла, мы потеряли 300 тысяч человек, мы потеряли республику! Мы потеряли все! Кто совершил преступление? Еще когда шла первая кампания – кто совершил преступление против своего народа? Почему мы не можем пацанов, которые вышли из леса, простить? Генералы, которые до сих пор там работают в высшем…

– Буданов, – подкидываю я слово-бомбу, чтоб уж сразу о главном.

– Буданов – преступник! Даже фамилия его оскорбительна.

– Его посадили за одно убийство, он отсидел, а из лесу вышло столько людей – и никого…

– Да знаешь, сколько их, будановых! Из-за этого наши ребята уходили в лес! В чем наш выигрыш? Дадаев, глава Урус-Мартановского района, – его отца убили федералы, а моего отца убили ваххабиты, террористы. Мы сегодня объединились с ним, вместе, и спасаем наш народ. А ему приятно было с федералами разговаривать, когда те его отца убили? А генералы? Ничего не знающих солдат отправили воевать в Чеченскую республику. Но не виновата же в этом Россия, не виноват же в этом весь русский народ! Да федералы были хуже Басаева! Заходили, расстреливали всех подряд! Мужчина, который хозяин в семье, не мог сказать, что он хозяин, – с ним тут же расправлялись. И все это видели. Ахмат-хаджи с военными ругался. Да! Мы порой дрались с ними. Вот в Октябрьском – военные закрыли квартал и говорят: «Дайте нам деньги, только тогда мы вас отпустим». Мой отец поехал туда и даже одного генерала ударил. А одного студента, который выезжал на автобусе на учебу, федералы избили до смерти. Потом мы привели командующего туда и заставили извиниться перед студентом. Мой отец был единственным человеком, который открыто выступал против спецслужб, которые творили беззакония… Он истинно верил во Всевышнего и в свой народ, и поэтому у него получалось.

– Буданов отсидел в тюрьме и вышел по закону – теперь-то нет к нему вопросов? Искупил вину?

– Никогда в жизни Буданов не искупит! Клянусь Аллахом! Он должен пожизненно сидеть!

– А закон?

– Почитайте дело Буданова, сколько он убивал!

Шахиды

– Рамзан, вот есть такой Гейдар Джемаль, который себя позиционирует как исламский мыслитель. Как-то мы с ним встретились на ТВ, на ток-шоу, и я его спросил: «Если бы вы узнали, что некто решил стать шахидом, он идет с бомбой взрывать себя и людей, – вы бы его остановили?» Джемаль ответил тогда, что не имеет права вмешиваться в такие вещи, когда человек берет на себя миссию.

– Если он так думает, он будет проклят Аллахом. Человек не может себя убить! Ислам запрещает. Если кто-то хочет себя убить, его надо переубедить. А Джемаля я знаю. Он как-то приезжал к нам, но…

Политковская

– Газеты – и русские, и западные – часто пишут о нарушении прав человека в Чечне. О том, что у вас нет оппозиции. Политковская часто вас критиковала – смелая женщина!

– Очень глупая была и очень смелая была. Одновременно.

– Что можно ответить на обвинения прессы по существу? На критику?

– Если они говорят плохо про Чечню, они говорят плохо про Россию, про руководство России. Политковская была у меня… Встреча была в доме моего друга. Новый дом, завезли мебель только что, ценники еще не оторвали. И она написала – вот, ценники не оторваны от мебели, такой обычай, наверно! Сидим пьем чай. Она мне задает глупые вопросы – и я глупо отвечаю. Сегодня Политковская нам бы нужна была, она просто необходима! Все, что она на нас наговорила, после проверяли из исламской конференции люди, приезжали все послы, приезжали из Америки люди, из Японии, из Франции. И они видели то, что делается этим «бандитом» – а так называли Кадырова, – как строится жизнь, как радуются дети. Все это наяву появилось! Нам нужна была бы эта Политковская, как она нужна была бы сегодня! Чтоб показать, что она раньше говорила и что сейчас есть! Люди приезжают и свободно ездят по Грозному. Нормальная жизнь! Как можно было нашим врагам эффективней использовать Политковскую? Убить ее. Кто это сделал? Березовский, я так считаю.

Березовский

– Вы с Березовским встречались не раз. Мог он дать заказ убить женщину? Какой он был? То есть, пардон, какой он есть?

– Я видел Березовского. Слышал, что он говорит. Так просто он не мог давать деньги боевикам, и он придумал механизм. Березовский при мне предложил Радуеву и Басаеву: «Воруйте людей, а я буду их у вас выкупать. Себе буду делать рекламу, а вам деньги». Он платил миллионы долларов Басаеву.

– Это со слов отца?

– Я слышал лично это, я! Если кто-то другой – не Басаев и не Удугов – воровал людей, Березовский у других не выкупал.

Казино

– У нас было очень много игорных домов. И ко мне пришли старейшины и говорят: «Рамзан, у нас ситуация такая, что дети стали брать пенсии у бабушек и ходить в игорные дома. И разводы из-за этого, бывает, что человек продает квартиру и проигрывает деньги. Большая проблема». Я собрал всех руководителей – а курировал это Ямадаев, он «крышевал» – и сказал: «Я вам предлагаю два варианта. Есть у тебя помещение с игровыми автоматами – открой там компьютерный класс, пусть дети там учат английский язык, русский язык и другие предметы. Народ будет благодарен. Сегодня вы у них забираете деньги и приучаете к этой заразе – народ вас проклинает. Сутки вам время». Было много недовольных, говорили – вот, Рамзан Кадыров провозгласил негласно шариатское правление. Я сказал: «Спросите народ, пусть скажет, чего он хочет!». Против игорных домов было 99 процентов, я их закрыл, и проблем нет. Я имею это право по законам РФ, и я это право использовал! Нам даны полномочия навести порядок. Я прежде всего верующий человек. Я знаю, с меня на том свете будут спрашивать за это, знаю, что буду отвечать, – и поэтому я делаю то, что делаю. Политики, руководство – это мне вот (проводит рукой по горлу), а Всевышний – важнее. Я перед ним буду отчитываться. Духовность – она объединяет, и спасает, и дает энергию стремиться к жизни. Здесь все временно, а там… Поэтому мы делаем все, чтобы на том свете попасть в правильное место. Я так считаю.

– А в других регионах казино до сих пор открыты…

– Игорный бизнес хуже, чем наркомания, это все знают – и все молчат.

Пороки

– Я вот недавно 17 человек отправил на учебу в Москву. Год прошел – все отличники. Но я отправил человека, чтоб узнать, как они учатся. Оказалось, что у многих посещаемость – ноль! Не учатся! Трех нормальных пацанов я оставил, а остальных забрал обратно домой. И вот трое учатся, а остальные дома в огороде работают. Больше пользы. Мы портим здесь молодежь. Алкоголь, наркотики… люди подражают шоу-бизнесу: отпускают волосы, гонятся за модой, мужчины становятся женщинами. Ну как это – мужчина другого мужчину? Или женщина покупает мужчину? Избивает и издевается над ним? В наручниках держит? За 100 долларов? Это же рабство.

– Мы туда не ходим.

– …чтобы заработать 100 долларов, они себя продают! Как это объяснить нашим детям? Что мужчину может трахать другой мужчина? Гей-клубы открывают! Каждый день! Америка раком ставит Россию! Если и дальше так пойдет, то у нас просто силы не будет и духа не будет. Вот во времена Ичкерии у нас суровые законы были, шариатские суды строго судили. У нас героин был в половину дешевле, чем в Дагестане и Ингушетии, – нам завозили специально, чтоб приучить.

– А сейчас цены на героин сравнялись с Дагестаном?

– Сейчас попробуй у нас купи героин – днем с огнем не найдешь.

– А «трава» есть?

– Дикорастущая бывает. В Аллерое раньше ею торговали. А позавчера мы там целую группу посадили…

Многоженство

– Много говорят о введении многоженства на Северном Кавказе. В Чечне в том числе.

– Ну и что?

– Лично я не против. Хотелось бы об этом подробней.

– У нас в Чечне женщин больше, чем мужчин. Но все они должны быть устроены в жизни. Многоженство разрешают наши обычаи, наша религия. С другой стороны, если молодая девушка или разведенная женщина гуляет, то ее брат убивает – и ее, и того мужчину. У нас очень суровые обычаи. Лучше женщине быть второй или третьей женой – чем быть убитой. Так что уверен: сегодня нам необходимо многоженство. Закона нет такого, но я всем говорю: у кого есть желание и возможность, надо брать вторую жену.

– Реально добиться принятия закона?

– Я просто предлагаю людям так поступать. А что касается закона… У нас закон не разрешает проституцию, а сколько женщин продается на улицах в Москве! Есть квартиры, где 15–20 девушек сидят, за ними приезжают, забирают их по домам… Десятки тысяч девушек продают за ночь! А родители думают, что их дети находятся на учебе или работают, а они продают себя! Кто хочет, чтоб его дочку продавали и издевались над ней? Кто-нибудь хочет? Но это у нас существует. Без всякого закона!

– Мне кажется, в Чечне есть проституция – но без чеченок.

– У нас вообще нет проституции. Сауны есть – но отдельно для женщин и отдельно для мужчин. У нас проститутки нигде не увидишь. Заходи в сауну, заходи в гостиницу – везде тишина. У нас с этим строго.

Сурков

– Вот мы сейчас говорим о нравственности, о традициях, которые очень сильны у чеченцев. А у нас в России идеологией как раз руководит чеченец – Владислав Сурков. Мог бы тоже принять жесткие меры, как вы в Чечне, – но… Может, он недостаточно чеченец? Оторвался от традиций? Или в чем тут дело?

– Самый правильный человек в России – после Путина и Медведева, – который очень много делает для политики, для государства – это заместитель главы администрации президента. Но не все от него зависит. Он выполняет поручения. А установку дает президент, верховный главнокомандующий. Он их политику проводит в жизнь. Дай ему задание – и никто другой лучше не выполнит его.

– А насколько он все-таки чеченец?

– Он государственник больше, чем чеченец и русский. Он делает политику, руководствуясь интересами Российской Федерации. Как госслужащий. По-другому он не может. Не имеет значения, русский он или чеченец. Он очень хороший человек. Я его давно знаю…

Путин

– Я так скажу. Если бы не Путин, то Чечня не существовала бы. Я знаю эту историю, я непосредственно участвовал в ней. Если бы не Путин, нас не было бы. Он своим волевым решением спас наш народ. Человек, который сидел в Кремле, доверял полностью нам. Без Кадырова он не смог бы это сделать. А без Путина у Кадырова не получилось бы ничего. Я обязан Путину жизнью. Если я это забуду, я не мужчина. Когда мне было страшно трудно в моей жизни, он помог. Это для меня самый святой человек, где бы он ни находился, кем бы он ни был – слесарем, комбайнером…

Андрей Кончаловский

«Счастье – я знаю как»

Хорошо смеется тот, кто смеется искренне и весело на восьмом десятке. А живет при этом как молодой парень: работает, путешествует, зарабатывает деньги, женится, заводит новых детей… Учит новые языки и активно занимается спортом.

Мировая слава и масштабные заслуги – это само собой, все при нем. Одно из главных удовольствий его жизни – поговорить «с человеком, который делает тебя хоть на секунду лучше или умнее». Он сам и есть такой человек.

Мик Джаггер и возраст

– Вот вы в журнале «Медведь» – на обложке. А на прошлой обложке был Мик Джаггер.

– Мик Джаггер?! У меня с ним была смешная история. Я хотел, чтобы он спел Раскольникова в опере «Преступление и наказание». Мы с ним встретились в Нью-Йорке, в гостинице, он открыл мне дверь и шепчет: «Проходи на цыпочках! Я пришел в пять утра, жена ждала меня, вот только что заснула. Злая была». Он показал мне ссадину на лбу – она ему засадила чем-то. Это его теперь уже бывшая жена, манекенщица, с которой он развелся, – как же ее звали?.. И мы с ним шепотом беседовали и ели клубнику. Американская клубника невкусная, она как пластмассовая. Он говорил: «Да, интересно – спеть Раскольникова!» Но потом выяснилось, что партитура другая абсолютно и ему это не спеть просто. А он на Раскольникова похож, тоже сумасшедший. Такой вообще… Старушку убить ничего не стоит ему. Он очень симпатичный, очень симпатичный скромный человек, совсем не похож на… некоторых других. Скромный, застенчивый – очаровательная личность!

– А давно эта история была, с Раскольниковым?

– Это давно было… В 1985 году.

– Вы с Джаггером почти ровесники, он на шесть лет моложе, в серьезном возрасте оба, а ведете жизнь молодых ребят: много работаете, женитесь, рожаете детей, путешествуете, что-то придумываете, такие подтянутые, спортивные…

– Ну повезло! По-другому нельзя сказать. Больше всего мне повезло, когда в день рождения мне позвонил папа и сказал: «Тебе везет, что тебя отец поздравляет с семидесятилетием».

– Это круто.

– Да, вот это – круто! Большего счастья нет. Мать ушла, а отец жив, слава Богу[2]. Пока отец жив, такое ощущение где-то, что я бегаю под столом все равно… У меня нет вообще ощущения возраста. Ну болит что-то… Мне один врач сказал: у нормального человека обязательно должно болеть что-нибудь, но все время разное! Тогда он здоров. А если болит одно, это хуже…

– Я вот разговаривал с Алексеем Балабановым… Как вам, кстати, его фильм «Груз-200»?

– Я не видел. Но – талантливый человек!

– Так Балабанов говорит: сейчас сниму еще один фильм – и заканчиваю с этим делом. Потому что, он уверен, после пятидесяти уже нельзя снять хорошее кино.

– Ну замечательно. Пускай делает как хочет. Но есть режиссеры – Феллини, Бертолуччи… Бергман после пятидесяти снял свои лучшие картины! Что вы! У одного рано кончается, у другого поздно. Это все зависит…

– В общем, мнение Балабанова вас не смущает.

– Ну, он симпатичный… Пусть он снимает картины, если ему хочется. А если не хочется, пусть не снимает! Жизнь такая короткая вещь; пусть человек делает что хочет и за это отвечает.

– А помните, Бунин говорил – пока я чувствую себя мужчиной, я могу заниматься творчеством. Об этом мне рассказывал Андрей Смирнов, который играл Бунина, как известно, в кино и пытался его понять, все про него читал. Вы согласны с этой мыслью?

– Конечно, и это играет роль. Желание, вообще говоря, – это и есть жизнь. Когда нет желания – нет жизни… Желание – это манифестация жизни…

– Именно ЭТОГО желания?

– Любого! Есть, пить, заниматься любовью – эти все желания творческие, это все связано. Думаю, даже у старого и немощного великого художника все равно тестостерон выделяется, если у него есть желание. Стоять – не обязательно физически, есть же великие старцы – Дали, Картье-Брессон. Нет, я не согласен, что тут прямая связь. Есть художники вполне бездарные, но очень сексуально потентные.

Селекция

– И все-таки вы отчего такой крепкий, бодрый – оттого что были века династических браков, шло выведение породы, элитных сортов?.. Это все оттуда?

– Откуда я знаю? Вот вы говорите – порода. А ее надо разбавлять людьми без породы! И тогда вырастает талант и мощь. Например, хорошо, когда к русской крови добавляется еврейская.

– Об этом говорил еще академик Амосов.

– И Вишневский Александр Александрович так считал! Он говорил: «Я талантливый хирург, потому что во мне есть еврейская кровь!»

Тут мы смеемся, конечно.

– А у вас еврейской крови ведь нету?

– Нету.

– А как же вы…

– Нет, ну это ж не обязательно! Но зато у нас есть много других кровей. Немецкая – прапрадед был женат на немке. Литовская – Кончаловский, он из Литвы выходец. Французская – Суриков, сибирский казак, женился на полуфранцуженке. Русское дворянство всегда мешалось с другими… Конечно, есть порода, гены – сильная вещь, но элитность, я уверен, зависит целиком от воспитания. Конечно, какие-то вещи передаются по наследству, но можно найти абсолютного аристократа из крестьян, который будет аристократ настоящий, даже если он вилку держит неправильно. И можно найти абсолютного плебея среди аристократов.

– Я думаю, что все-таки есть какие-то вещи, которые нельзя наработать за одно поколение, нужно второе, третье, пятое, чтоб до чего-то дойти.

– Конечно.

– Если мой дед был крестьянин, а потом служил в ЧК, я по определению получал от него вещи, отличные от тех, которые получали вы от своего деда.

– Конечно! Луначарского спросили, сколько университетов надо кончить, чтоб быть интеллектуалом. Он сказал: три. Один должен кончить прадедушка, второй – дедушка, и третий – отец.

– Так что вы получили уже при рождении хорошую фору.

– Конечно. Мне повезло. Я тут ни при чем, так карты упали.

– Очень интересна тема династий, тема русского дворянства. Вот в революцию прервалась связь времен, и люди цепляются за те частные случаи, когда связь времен разорвана не была, в виде исключения.

– Может быть, и так, да.

– Ваши предки – бояре…

– Вы знаете, любая династия вырождается, если нет свежих соков, притока новой крови. Феллини в «Сладкой жизни» замечательно показал вырождающуюся итальянскую аристократию. Нужна свежая кровь! Вот как мой Егор: у него мама наполовину казашка, наполовину полька… Династия – это хорошо, это – традиции, но все равно надо работать! На династию не проживешь, если ты только не принц Чарлз, – но и тот все время работает! Все время! У него замечательный Фонд защиты животных… Он активно олимпийцев поддерживает. Мы художники, не политики, мы совсем другие люди…

– Мне все-таки приятно, что в России остались дворяне, что не всех перерезали большевики, что вы выжили…

– Да… Повезло! – сказал он с грустью все же.

– Мне хочется узнать: вы чувствуете ответственность за прошлое, за то, что вы дворянин, тяжело нести груз этот?

– Смешно в наше время думать о дворянстве. Надо просто жить, чтоб стыдно не было.

– Но пронзает иногда – вот мы-де бояре?

– Нет.

– А вот Никита Сергеевич признавался, что с гордостью думает, что его предки были не последние люди в стране.

– Я – нет. У меня этого нет.

Личное

– Меня больше волнует не мое дворянство, а то, какие трусы были в XIX веке у женщин, когда Антон Павлович ухаживал за какой-нибудь студенткой.

– Он больше к проституткам…

– Но у него и девочки были, и актрисы, и знаменитая Щепкина-Куперник… Он очень любил женщин. Чехов терпеть не мог людей, которые хвастали своими победами над женщинами – потому что он их по-настоящему э-э-э… любил. И вот я хочу себе представить… Вы знаете, какое тогда было нижнее белье?

– Ну, длинные панталоны, как у Бекки Тэтчер…

– Гм… Интересно, что сейчас женщине, чтоб с мужчиной сойтись, много не нужно снимать с себя.

– Моника Левински вообще ничего не снимала. В Овальном кабинете. На ней осталось ее знаменитое синее платье.

Но Моника ему не интересна, он не откликается и продолжает о своем:

– …а тогда надо было столько снять! Корсаж один чего стоил… Мне это очень интересно – быт людей разных времен. Вот я думаю: какой быт был у человека, который из варяг в греки двигался? Он должен был много грести, у него мозоли на руках… Мышцы какие у него! Это еда страшная, и отхожих мест нет.

– Вот именно!

– Но человек жил и ходил: от Норвегии до Константинополя!

– А жил не хуже нас с вами.

– И был не менее счастлив.

– Больше радовался достигнутому.

– Да! Сейчас самолет Москва – Стамбул, за два часа бум – и все. Так что меня больше интересует не моя родословная, а быт людей далеких времен.

– А меня волнует, что они не мылись.

– При Чехове уже мылись. Правда, без душей, а при помощи фарфоровых тазов и кувшинов. Кувшин – и таз!

– Наполеон запрещал своим подругам мыться.

– Ему это нравилось. Были разные люди…

– Вот вы говорите: Чехов и хвастовство, победы над женщинами. В печати было много упреков в ваш адрес по похожему поводу…

– Я никогда не хвастал, я просто рассказывал.

– Но вас ругали, что вы пишете про дам, а они давно замужем…

– Но тогда не были. Про тех, кто был замужем, я не писал. И во-вторых, я писал не о том, как мы были близки, – я писал о том, что у нас была любовь, роман, увлечение. Я писал о том счастливом времени, которое проводил с какими-то женщинами. Счастливом времени…

– Думаю, это от зависти вас попрекали.

– В России любят несчастных и мертвых, а счастливых и небедных не любят. Не любят… Об этом замечательно пишет Коровин в своей статье «Человек за забором». Он думал так, этот человечек: «Шаляпин – хороший певец, но пьет, дебош вот устроил. А такой-то талантлив – но от него жена ушла. Корова сдохла – пустячок, а приятно». Это русская крестьянская черта.

– Вам говорили – конечно, вот Юля Высоцкая ваша жена, поэтому вы ее снимаете в кино и в театре даете роли! Вы на это однажды отвечали, что как жесткий режиссер во второй раз бы ее не взяли, будь она плохой актрисой.

– Я и первый раз ее взял потому, что она хорошая актриса. Если б была плохая, я б ее не снимал! Нельзя снимать плохую актрису – это позор и для нее, и для меня. Бездарность тащить бесполезно, это глупо, это делает несчастными всех. А Юля – талант!

– Помните, в прямом эфире какого-то радио до вас дозвонился слушатель и спросил – а кто ваша следующая жена? Циничный вопрос…

– Пускай спрашивает. Человек может задавать любой вопрос, и я могу на это отвечать или нет. (Тогда он ответил: «Не знаю, какая следующая, мне очень нравится настоящая». – И.С.).

– Расскажите про брата.

– А вы сами его спросите.

– Я спрашивал… У вас ведь переменилось к нему отношение по прошествии лет?

– Ну как… Все меняется! Одно дело – брат в 14 лет, другое – сейчас.

– Когда-то у вас была конкуренция…

– Ну, конкуренция – она всегда есть между художниками, для этого не обязательно им быть братьями. У меня конкуренция с любым художником, который мне интересен. Чаще это конкуренция с художниками, которых нет в живых, но которые по-прежнему меня волнуют.

– Ну да, вы говорили, что театр интересней кино потому, что там работаешь с гениями: Чехов, Стриндберг…

– В театре поиск истины идет, а в кино поиска истины нет… Надо ее заранее найти, а потом снимать.

Всеобщая теория России

– Андрей Сергеич, я уже лет 15 слежу за развитием вашей Всеобщей теории России (я так для себя условно назвал вашу систему взглядов). В 1993 году вы сделали сенсационное заявление, со ссылкой на некоего пожившего у нас англичанина, что главная беда русских такая: у них белая кожа. Это сбивает с толку и их (они не могут определить свою идентичность), и внешний мир. Будь русские черными или желтыми, они бы жили спокойно и не было б никаких исканий и надрывов и утверждений типа «мы не такие, как все, у нас особый путь». Но вот такая ирония судьбы – русские снаружи белые и пытаются себя найти как белая нация. Безуспешно и очень затратно.

– Да, я так считаю.

– Потом вы сказали, что у нас на дворе XVI век. И русские имеют менталитет средневековых людей, потому у нас так низка цена человеческой жизни. В 90-е у нас убивали так же легко, как в Англии во времена Шекспира… Потом вы добавили такое наблюдение: русские ведут себя как дети. Позабавило меня и ваше наблюдение: русским ближе и понятней мусульмане, а протестанты или там католики кажутся православным куда более чуждыми… Эти ваши идеи мне близки. Я сам немало написал текстов о том, что русские удивительно похожи на негров.

– Да, это все похоже на Африку… Я имел в виду африканскую ментальность. Племенные связи, крестьянство, привязанность к земле вообще, «все от земли идет», много охотников и рыболовов… Орехи собирают, грибы, ловят рыбу. Вождь должен быть с палкой. Каждый новый вождь ставит своих людей – семейственность!

– И никому нельзя доверять, кроме своих. У русских нельзя есть пирожки чужие. И заборы высокие ставят, как в XVI веке в Европе. У вас там на Николиной такие заборы! Не пройти просто.

– Да, да. Но нельзя обижаться на сравнение с неграми. Африка – великий континент. Там живут замечательные люди. Прекрасные музыканты. Негры – лучшие спортсмены в мире. Я не вижу в этом сравнении оскорбления, я вижу в этом параллели большие. Безусловно, мы со своими ценностями далеки от Европы.

– Хочется сделать голливудский счастливый конец вашей теории России. Вы говорили, что в свете будущих природных катаклизмов Россия станет самым лучшим местом для жизни. Так?

– Да, но это не завтра, это не скоро, пройдет 20, 30, 40 лет. Климатические перемены неизбежны, но они, слава Богу, не идут так быстро.

– Но мы можем надеяться на то, что наши дети будут жить в замечательных условиях?

– Безусловно.

– Мы Англии будем продавать куски земли на китайской границе за хорошие деньги, то есть не продавать, а сдавать в аренду на 99 лет.

– Конечно!

Запад?

– Такой углубленный взгляд на Россию у вас, наверно, появился после жизни на Западе.

– Нет, намного раньше: в 68-м, когда я познакомился с работами Чаадаева. Работы Чаадаева и Андрея Платонова повлияли на мое восприятие России.

– Это вы отражали в фильме «Ася Клячкина…»?

– Нет, там другое, там – воспевание русского крестьянина. Такого, какой он есть: он живет в нищете, у него настолько ничего нет, что в доме очень чисто.

– Вы вообще приобрели многие западные черты: следите за здоровьем, держите вес.

– Это было и до Европы.

– Значит, жизнь там вам ничего не дала…

– Ну, всегда можно узнать что-то новое. Чтобы заниматься своим весом, своим здоровьем, не обязательно быть под влиянием Европы. Я всегда интересовался Европой, я считаю себя в определенном смысле русским европейцем – эта культура была привита мне моим дедом Петром Кончаловским, который говорил по-французски, по-испански. Он очень любил Францию, он в своем творчестве был связан с Сезанном, с Матиссом – думаю, это тоже повлияло… Мама тоже говорила по-французски, по-испански, по-английски, по-итальянски. Это тоже влияло на меня… Русские делятся на тех, кто страдает за границей – как Вася Шукшин, который даже из автобуса не хотел вылезать там, – и тех, которым нравится бегать по западным музеям, по улицам, сидеть в кафе, быть частью той толпы. Я хочу, чтобы мои дети учились в Лондоне! Там – лучшее образование. А потом чтоб они работали в России. С английским образованием.

– Я вспомнил Есенина: он говорил, на Западе ему не нравится – там-де не перед кем раскрыть свою душу.

– Правильно, там раскрывать душу не надо. У англичан в этом особой потребности нет. Они все индивидуалисты.

– Вы ездили на Запад, когда туда никого не пускали. А теперь, когда все открыто, вы в России. Интересно! Вообще вот почему мы живем в России?

– Если бы в начале 80-х из России можно было выезжать так же просто, как сейчас, может, я бы и не уехал. Я бы просто ездил ненадолго и возвращался. Я любил путешествовать! На это нужны деньги. Чтоб они были, надо было работать за границей, потому что в России тогда нельзя было заработать. Я просто хотел ездить!

Он увлекается, он говорит на тему, которая его реально волнует:

– Я не мог проситься в путешествия, ходить по выездным комиссиям! Чтоб в итоге поехать на пять дней! В составе делегации! И ходить там парами! Это было омерзительно! Я не мог вынести этого. Я хотел ездить и ходить свободно, куда хочу. Я уехал, потому что у меня не было иной возможности путешествовать.

Помолчав секунд пять, он понимает, что сказал не всю правду, и говорит дальше, важное:

– Я хотел снимать картины, какие я хотел. Вот и все!

Хотя и это, легко догадаться, не все…

– Меня интересовала жизнь за границей. Очень! Меня волновал, конечно, Париж, и Голливуд волновал.

Наконец он говорит про главное, ну или про то, что многим читателям кажется главным:

– У меня были на Западе романы… Кто помнит те годы, тот расскажет, какая это была мощная советская мечта – трахнуть француженку или, напротив, негритянку. Речь шла именно о коротком контакте, в силу краткости поездки и стукачей. А целый роман! С иностранкой! Да еще с кинозвездой! Друзья, это главней кино и главней всего Нотр-Дама… Наконец Кончаловский от путешествий и от жизни на Западе неожиданно, но плавно переходит к теме мудрости, как ее понимали древние китайцы. Он говорит о том, что ездить – не главное, одна только перемена мест не делает человека счастливым. Когда мы такое слышали лет 15 назад, это казалось кокетством и враньем, но теперь мы и сами поездили, можем трезво судить. Он дал вариацию старой китайской пословицы («Мудрый познает жизнь, не выходя со своего двора, а дуракам надо путешествовать»):

– Сначала мне было важно, где обедать: в Париже или в Москве. А теперь важно – с кем.

Ресторан?

– Тем более если вы на диете.

– Нет, все-таки важней – с кем. С женой любимой… С приятелем… С человеком, который делает тебя хоть на секунду лучше или умнее.

– С кем есть – и пить!

– Это одно и то же.

– Да вы и не очень насчет выпить…

– Не очень.

– Не по-русски это как-то.

– Совсем. Ну, я пил когда-то. Но мне повезло, я не могу много выпить. Мне плохо становится.

– А ведь русский интеллигент не может не пить, видя страдания народа.

– Ну, русский человек выпивает, конечно. Было этого раньше навалом. Мы много денег пропили. Очень много. Шашлычная на Никитской, «Арагви»…

– Вы говорили о том, что могли бы открыть ресторан.

– Это было давно… Была идея открыть ресторан «Одиссей», со средиземноморской кухней, которую я очень люблю. А сейчас на это нужно кучу денег!

– Да ладно, вам бы дали.

– Это сложная работа – ресторан… Но с Юлей – может быть…

– Теперь уже – да…

– Хорошее дело – ресторан! Но – деньги…

Бизнес?

– Вы жаловались, что неудачливый бизнесмен. А меж тем у вас были удачные проекты. Вы торговали черной икрой в Голливуде…

– Это была фарцовка, а не бизнес.

– Совесть вас не мучила по этому поводу?

– Никогда. Я был счастлив! Икра стоила 50 долларов за килограмм тут, я мог ее там продать за 3 тысячи 500 – и на эти деньги жить два месяца в Америке! Это был бизнес лучше нефтяного.

– А представляете, вашему отцу предъявили бы на партсобрании: вот до чего сын докатился – фарцует, пока вы гимны сочиняете.

– Могли предъявить. Тогда все могли предъявить!

– Потом прекрасный был у вас бизнес, когда продюсер «Танго и Кэш» отстранил вас от работы – а деньги по контракту платил!

– Да. Деньги платил. Это был тоже не бизнес… Я вообще не очень соображаю в деньгах. Терпеть не могу читать финансовые отчеты – у меня голова начинает кружиться, я выбрасываю их. Я предпочитаю верить людям и потом разочаровываться в них. А может быть – и не разочаровываться.

Живи как хочется. А потом ответь

– А сын не обиделся на вас, когда вы сказали, что его «Антикиллер» – неправильное кино?

– Да нет. Чего обижаться? Он умный. Он получил хорошее образование, он философ, он относится к этому по-философски. Да я и не сказал – неправильное, я сказал – чуждое мне кино.

– Вам не понравилось, что он там кавказцев показал не очень симпатичными…

– Блокбастеры не имеют национальности. Там могли быть и русские, и испанцы, и итальянцы… Там только мат русский. Суть в другом тут. Егор должен снимать то, что ему хочется. Вообще мы должны жить так, как нам хочется. По крайней мере стараться так жить. И за это отвечать. Вот в чем дело. Проблема в том, что придется отвечать. Как правило, приходится отвечать…

– Вы имеете в виду Страшный суд?

– Зачем? Я имею в виду другое. Если ты умнеешь – если тебе повезло и ты умнеешь, – ты говоришь себе: что ж я такое делаю? Или наоборот: я делаю то, что хотел. Ты должен отвечать сам перед собой. Или перед детьми. Но все равно надо жить как хочется тебе, а не как кому-то нужно. Это самое большое счастье – жить как хочется. А дальше начинаются вопросы: чего тебе хочется, какие у тебя цели в жизни, хочется ли тебе научиться чему-то еще? Учеба – это очень важно: пока ты учишься, ты молод.

Хочу учиться!

– Вы чему-то еще учитесь?

– Все время, – отвечает он моментально.

– Чему именно?

– Сейчас? Итальянскому языку.

– А, ну да, вы привыкли ездить туда в отпуск. С детьми.

– Я постоянно учусь играть в теннис, все мечтаю обыграть Никиту. Я научился на лыжах горных кататься. Недавно, шесть лет назад – мне было 64 года – я впервые встал на горные лыжи. Потом, я еще мечтаю выучить по-настоящему английский, чтоб читать Шекспира в оригинале. Но не доходят руки. У Шекспира богатейший язык! Я его по-английски читать не могу.

– Вы там жили-жили, учили-учили, и вот те на. Может, там просто много устаревших слов?

– Ну, устаревших ли нет – какая разница! У него такое образное мышление, что просто диву даешься! Шекспир – это как Мандельштам по языку, по насыщенности, по образам, по чувствам…

– А у вас не было чувства, что русский язык бедноват против английского и неточен?

– Нет. Русский очень богат, богат, но совсем другими вещами – своими нюансами, идиоматикой, метафорикой. Достаточно открыть Гоголя, или Платонова, или Бунина – и поймешь, что язык фантастически может быть многолик. А интонации какие?

Власть и деньги возбуждают женщину

– Скажите, а зачем вы натурала Петю Листермана в своем кино «Глянец» изобразили пидорасом?

– Э-э-э… Вы хотите сказать – гомосексуалистом?

– Ну, можно и так сказать.

– Э-э-ээ… Потому что я же не делал Петю Листермана. Я делал определенный характер. Который является очень высокой формой капитализма.

– Так, так…

– Что может быть изощреннее, чем продавать секс, продавать желание, причем в такой прекрасной упаковке? Секс – это вечная вещь, она не изнашивается.

– А, из разряда вечных ценностей.

– Мне хотелось дать квинтэссенцию такого дельца, который продает свой товар, который сводит девушек с мужчинами, – а его к тому же это вообще не интересует. Потом, я должен сказать, что гомосексуалисты – лучшие друзья женщин. Очень часто гомосексуалисты, геи – лучшие гримеры, лучшие кутюрье, лучшие парикмахеры… Не могу понять почему. Думаю, в этом есть определенная логика – они чувствуют женщину по-другому. Мужчина-гетеросексуал женщину раздевает, а гей одевает. Понимаете?

– Да. Я посмотрел «Глянец» со вниманием – после того как мне позвонили и сказали, что там выведения и в фильме есть мои диалоги.

– Так?! А, да-да, понятно!

– Ну, этот журналист, который у Пети брал интервью. У вас там даны куски моего интервью.

– Да, я спросил у Пети разрешения и у журнала, да. (Мэтр неточно запомнил. Его люди обращались к издателям журнала за разрешением. Его дали – с условием, чтоб в титрах была ссылка на «Медведь». А ссылки не было. – И.С.)

– И обложка, которую показали в кино, фактически напрямую из «Медедя».

– Да-да.

– С девками, которые на обложке были сгруппированы вокруг Пети, был скандал… Типа вот якобы их проститутками изобразили…

Он смеется. Я говорю:

– Мне приятно было с вами посотрудничать, хоть анонимно. С таким мастером, как вы.

– Спасибо. Эта вообще статья была хорошая… Вообще смешно говорить о том, что это омерзительная личность. Смешно говорить о том, что он циничен до предела.

– Видали мы и хуже людей.

– Люди, которые это осуждают, мало отличаются от него. Им кажется, что они другие – а они такие же! Но смысл очень простой. Женщина любит власть и деньги в мужчине. Ее это возбуждает.

– А не интеллект.

– А интеллект – это власть! Вуди Аллен – довольно непривлекательный старый еврей. Но он необычайно сексуален, потому что гениален, у него чувство юмора и деньги есть. Или Эйнштейн – то же самое! Понимаете? Женщины обожают таких людей. Женщина гораздо более интеллектуальна в своем сексуальном влечении, а мужчину интересует только экстерьер.

Еврейский вопрос

– Вот вы говорили о сексуальности интеллекта, а в пример привели двух человек, причем оба почему-то евреи. Может, все дело в том, что они южный народ и потому более сексуальны…

– Они более сексуальны. У них и религия построена на том, что заниматься этим – божье дело. Необходимость даже!

Он смеется.

– Несмотря на то что вы гой чистейший, у вас с этим все в порядке, так?

– Безусловно. Безусловно! Мы почему-то сейчас говорили о евреях довольно много.

– В частности оттого, что евреи выполняют роль белых среди русских.

– Хотите вы или нет, но история евреев – история бесконечных гонений. И эта история выработала в них феноменальную выживаемость. Хотя армяне – древнее… У армян есть такая шутка: «Подумаешь, Иерусалим! Когда евреи туда пришли, мы оттуда уходили».

– Да, Ереван древней Рима.

– У евреев есть выживаемость. У них есть закон – детей холить и лелеять, и давать им образование наилучшее, какое возможно. Врач, банкир, музыкант… Эти профессии давали людям жизнь. И потом, у евреев уже три тысячи лет есть закон, по которому они жили и живут, – это очень важно. Этот закон – Талмуд. И последнее по поводу евреев. Вот Черчилль спрашивал – почему в Англии нет антисемитизма?

– Потому что англичане не считают себя глупей евреев.

Мы опять смеемся. По мне, так это верный признак высокого качества человеческого материала – когда с человеком смеешься над чем-то умным…

«Я беременна» по-французски

– Да… Ваши предки были европейцы, знали языки.

– Была традиция. Были бонны, няни…

– Потом все оборвалось. Вы после вернулись к той линии жизни, к контакту с западной культурой. Но было заметное проседание, прерывание традиции, и вы в отличие от ваших предков плохо знали французский…

– Лично я?

– Да. Из-за чего у вас случилась известная душераздирающая пронзительная история с княжной Гагариной, которая, живя во Франции, не знала по-русски… Она вам сказала, что беременна, а вы не поняли и только через много лет узнали, отчего ваши отношения разрушились. Но теперь вы подтянули свой французский и…

– Вы, наверно, хотите спросить, пойму ли я теперь, когда девушка скажет мне на французском, что она…

– Да-да, что она беременна от вас…

– Теперь – пойму.

Личное дело

Кончаловский Андрей Сергеевич. Режиссер театра и кино, лауреат Государственной премии РФ, Государственной премии Казахстана, народный артист РФ. Родился 20 августа 1937 г. В юности готовился стать пианистом, учился в Московской консерватории. C третьего курса ушел во ВГИК, в мастерскую Михаила Ильича Ромма. Учась во ВГИКе, снялся в нескольких эпизодических ролях («Иваново детство», «Суд сумасшедших»), написал в соавторстве с Андреем Тарковским сценарии «Иванова детства» и фильма об Андрее Рублеве – «Страсти по Андрею», снял короткометражку «Мальчик и голубь» (1961, «Бронзовый лев» Венецианского кинофестиваля). Его дипломной работой стал «Первый учитель» (1965) по повести Чингиза Айтматова. Актриса Наталья Аринбасарова, сыгравшая роль Алтынай, была удостоена «Золотого кубка Вольп» на Венецианском кинофестивале. К этому времени она уже была женой Кончаловского и матерью его сына Егора.

Следующий фильм, «История Аси Клячиной, которая любила, да не вышла замуж» (1967), получил Государственную премию РФ, но только в 1989 г. Экранизация «Дяди Вани» в 1971 г. получила «Серебряную раковину» фестиваля в Сан-Себастьяне. Фильм «Романс о влюбленных» (1974) завоевал Гран-при в Карловых Варах. Четырехсерийная «Сибириада» в 1979 г. – Гран-при жюри кинофестиваля в Каннах. По завершении «Сибириады» режиссер уехал на Запад. В Америке Андрей Кончаловский снял фильмы «Возлюбленные Марии», «Поезд-беглец» по сценарию Акиры Куросавы, «Дуэт для солиста», «Стыдливые люди», «Гомер и Эдди», «Танго и Кэш».

По возвращении на родину Кончаловский поставил фильмы «Ближний круг» (1991), «Курочка Ряба» (1994), «Дом дураков» (2002, Гран-при жюри Венецианского кинофестиваля). Для телеэкрана в 1996–1997 гг. снял четырехсерийную «Одиссею» – самую дорогую на ту пору в мире телепродукцию, награжденную высшей американской телевизионной наградой «Эмми». Кончаловский осуществил постановку «Чайки» Чехова в парижском театре «Одеон», а также опер «Евгений Онегин» и «Пиковая дама» Чайковского в «Ла Скала», «Войны и мира» Прокофьева в Мариинке и «Метрополитен-опера», «Бала-маскарада» Верди на Вердиевском фестивале в Парме и в Мариинском театре. В 1997 г., к 850-летию Москвы, поставил большое шоу на Красной площади. Спустя шесть лет, в 2003 г., выступил режиссером-постановщиком подобного шоу в Санкт-Петербурге к 300-летнему юбилею города.

В 2004 г. Кончаловский поставил спектакль «Чайка» в Театре им. Моссовета. В 2005 г. – «Мисс Жюли» в Театре на Малой Бронной. А в январе 2006 г. состоялась премьера «Короля Лира» в варшавском театре «На Воли» с Даниэлем Ольбрыхским в главной роли.

Андрей Кончаловский – автор трех книг-воспоминаний («Низкие истины», «Возвышающий обман» и «Низкие истины. 7 лет спустя»). В апреле 2006 г. на телеканале «Культура» прошел его авторский 12-серийный документальный сериал «Культура – это судьба». Осенью 2007 г. вышел его фильм «Глянец». Женат. От разных браков имеет семерых детей.

Цитаты из Кончаловского

Умер Сталин. Ну как же не плакать? Естественно, [я] плакал. Но я относился к этому достаточно безответственно. Шестнадцатилетний оболтус, о чем вы? Я был тогда в музыкальной школе…

Мы плакали, видя Михаила Сергеевича Горбачева – я, например, плакал, в Америке был, – когда он говорил о прекрасных словах «перестройка», «гласность» и так далее, не понимая, еще не зная, чем все это обернется…

Сначала думал: снимать бы кино! Потом – уехать за границу! Помню, писал «Сибириаду», гулял по Железноводску, думал: «Ладно, снимать кино буду в России, но жить – за границей. Там мне снимать не дадут». Потом думал: «Мне все равно, что делать, лишь бы жить за границей». Потом я жил за границей. Потом думал: «Когда вернусь, буду снимать такое кино, чтобы его смотрели миллионы». Каждый раз думал: «Наконец с этой женщиной я построю свой мир». В каждый из периодов рождалось ощущение: «Наконец-то я понял…» И так, верно, будет до старости. В данный момент я понимаю, что самое важное на свете не успех, а семья.

По меркам развитых демократий мы живем в XVI веке. Все можно купить. Мозги и у народа, и у власти авторитарные. Ну, с Ходорковским так и обращаются, как в XVI веке.

Здесь невозможно жить как в Европе. Если хочешь жить как в Европе, поезжай туда и живи.

Я люблю Россию не за то, что она хорошая, а за то, что она Родина. Говна навалом, но из-за этого ты ее меньше не любишь. Что делать?

Когда при мне говорили про «Иосифа и его братьев», я с умным видом кивал, будто читал это произведение. Сейчас я могу спокойно признаться, что не читал его до сих пор.

Чехов никогда не знал, что хорошо и что плохо. Он как раз писал: «Вы хотите, чтобы я писал о конокрадах и говорил, что красть коней плохо? Это и так все знают».

Чем отличается богатый человек от бедного? Не количеством денег на счете, а тем, что он может позволить себе выключить телевизор и радио и слушать Баха и читать Джойса. Я сейчас говорю о качестве жизни. А оно определяется тем, с кем ты общаешься и о чем думаешь. Есть ли, например, у тебя возможность быть в тишине и никуда не торопиться. В результате получается, что самый богатый человек – это монах в буддийском монастыре.

Я мечтал, чтобы меня носила на руках какая-то большая женщина с большими сиськами, феллиниевская Сарагина, только очень богатая. Она бы меня баюкала и спрашивала: «Сколько денег, Андрончик, тебе нужно на следующий фильм?»

Борис Литвак

Золотой ангел, еврейский пророк

Весной 2002 года, после 25 лет отсутствия, я вернулся в Одессу. Ехал поездом сутки, в дороге умеренно пил, говорил с попутчиками о разной веселой ерунде, думал о чем-то необязательном, как это всегда бывает в отрыве от оседлой суеты, – кочевая жизнь располагает к философствованию. Приехал я в Одессу – и сразу же познакомился там с настоящим пророком.

Вступление

Меня предупреждали, что так и будет, меня заранее обещали с ним познакомить (хотя слово «знакомиться» тут как-то странно звучит, не очень уместно). Я не верил. Вроде не верил – но ведь поехал же все-таки! Видно, сработал какой-то непонятный мне механизм, что-то включилось. А ведь таки не верил. Мне говорили: вот он такой замечательный, он столько сделал хорошего, про него почти все слышали, его любят огромное количество людей. Из которых я лично знаю некоторых, вроде ж серьезная публика, много чего повидавшая. На мякине не проведешь! Но мне казалось, что таки их провели. – Да кто он такой? – лениво сомневался я. Всегда ведь странно смотреть на чужие необоснованные восторги. – Кинозвезда, что ли? Этакий юный красавец? Или модный поэт? Знаменитый писатель? Экономист, который знает, как нам обустроить Россию, а им Украину? Миллионер, который вздумал чудить?

Нет, отвечали мне. Все не так. Он не звезда и не юный красавец – Боречке уже 72 (в 2002 году). Работает он простым тренером. И денег у него нет, он вполне беден, живет на 60 долларов в месяц.

– Ну так и чего вы с ним носитесь? И почему вы, кстати, зовете его Боречкой? Что за фамильярность с дедушкой?

– Мне бубнили что-то в ответ безнадежным голосом – видно, для очистки совести. Совали какие-то газетные вырезки с заметками про Боречку. Из этих заметок я только понял, что у дедушки несладкая жизнь, авторы его честно хотели похвалить, но им только удалось вызвать скуку у читателя.

– Ну скажите мне, чем может развлечь старый нищий еврей, который к тому же потерял не так давно единственного ребенка? И который, по его же собственному признанию, является профессиональным нищим?

Но я поехал. Вроде как на «Юморину», но билет при этом был куплен так, что в Одессу мы со спутниками прибывали поздним вечером 1 апреля, под самый занавес праздника, от которого нам достались только жалкие остатки – последние пьяные отдыхающие, которых плавно сменяли унылые мусорщики, которые начинали приводить город в порядок после торжеств. Но и это меня почему-то не смутило…

Очень интересная вещь: почему-то одних людей слушают, а других нет. Бывает, скажет человек несколько простых слов, ему сразу верят и идут выполнять сказанное. Причем с видимым удовольствием – даже если это им в убыток. Вы, может, встречали таких людей. А других – не слушают, даже если они говорят что-то заведомо умное… Вот на эти две неравные половины и делится человечество. Я заранее понимал, что Боря точно из первой половины… «Обожают Борю Литвака» – это если перефразировать известную строчку. Из песни про Одессу, про Костю-моряка. Литвак точно знаменит и любим очень многими. Повторяю, я от самых разных людей слышал о нем восхищенные отзывы. И это не только в Одессе. В Москве тоже. За что вся эта любовь? Я слушал восторженные рассказы Бориных обожателей, читал тексты про него – и не понимал, в чем дело. Ведь факты ни о чем не говорили. Да, про Литвака известно, что он построил детскую клинику. Собрал много денег на оборудование. Он лечит бесплатно! Дальше: Боря веселый, добрый, компанейский. Он энергичный. У него много друзей. Это очень хорошо, но у нас кругом полно детских клиник, и кто-то же их построил – ну и?.. Что касается бесплатности лечения, так его у нас никто не отменял. Веселых приятных людей вокруг, слава Богу, немало. И такие, которые заняты делом, тоже встречаются.

Так кто ж такой этот Боречка? За что его любить? Зачем его носить на руках? В чем дело?

– Может, это магия личности? – неуверенно сказал один Борин друг.

Ладно б он был романтический бард-шестидесятник. Нет – это человек с американским паспортом, у которого на днях пропала в модном клубе курточка Bally за полторы тыщи, – правда, ее потом нашли; впрочем, не такой уж миллионер, раз заметил пропажу поношенной одежки, а после еще и обрадовался возврату пропажи… Людям, которые покупают курточку по цене автомобиля, трудно уважать небогатых: ведь если ты такой умный, то почему такой бедный? В самом деле… Но тут совершенно другая история. Если человек смог осилить строительство детской клиники, причем без копейки государственного финансирования, да еще в начале 90-х, то уж с не меньшим успехом он мог построить да хоть банк. Если он способен собирать миллионы долларов на сирот – мог бы и для себя лично собрать круглую сумму. Если он способен убеждать людей в своей правоте, влюблять в себя собеседников – то ему прямая дорога в бизнесмены… Но вот человек свернул горы, добился успеха, собрал чемоданы денег – и ничего себе не взял, а вбухал все в безвестных юных инвалидов, про которых известно, что они неизлечимы.

Когда в разговоре с ним я случайно выяснил, что этот человек ни разу в жизни не читал Евангелия, – все сразу стало на свои места. Загадка мощного Бориного воздействия не только на других людей, с их слов, но и на меня, могу подтвердить под присягой, получила свою отгадку. Все просто! Я сперва понял, что Моисей тоже этой книги не брал в руки, а после сообразил – второй раз повторяю слово «тоже», – что Боря тоже пророк. Так вот почему я человеку, которые вполне мне годится в отцы, говорю «ты»! С пророком не говорят на вы, это был бы моветон. Вот оно что…

Пророк становится таковым не в силу ума или там образования, у нас полстраны с «поплавками», это не суть важно. Все дело, видно, в силе, в сильной энергии, которая не способна остаться незамеченной… Вот она-то и действует на людей, заставляет их помогать Боре – да хоть выдачей ему наличных для его дела. Уверенность в себе только тогда хороша, когда за ней что-то стоит, – я имею в виду все ту же энергию. Когда такая вера есть, а сил за ней никаких – так это не уверенность в себе, а чистая придурь.

Все просто в этой жизни.

Что к этому еще добавить? Немногое. Любимый афоризм Бори, который он взял из Бабеля: «Мы рождены для наслаждения трудом, дракой и любовью. Мы рождены для этого и ни для чего другого». Другой, не менее любимый: «Не отказывай в благодеянии, если рука твоя в силах сделать его». Это из Соломона, который, кстати, тоже еврей. Еще одно звучное выражение: «жидовская морда». Это теплое любовное Борино обращение к друзьям, даже если они гои. Боря ничего против гоев не имеет.

Тут, видите, жесткий, безжалостный юмор, такой, что понятно: плевать человеку на то, что думают посторонние и что их там может смутить. Вот хочет он так шутить – и шутит именно так. Никто не смеет тут Борю учить…

Еще совсем немного осталось досказать про главное. Внука Лешу, оставшегося от Бориной дочки, совсем уж было увезли в эмиграцию – его отец с новой женой, ее родителями, ребенком от предыдущего брака оформили документы в Калифорнию, – но Леша наотрез отказался ехать! Он остался. Но и его отец тоже остался! Вся та семья уехала, а ребята остались. Заметим, что Борю это и не удивляет. Еще более странно, что никого не удивляет такая Борина фраза: «Когда Боречка опрокинется, вы его еще вспомните». Пожалуйста, вот вам нормальное пророчество во всей чистоте этого древнего жанра… Вступление закончено. Теперь я коротко передам содержание наших с Борей бесед, которые мы вели в Одессе большей частью трезво, но иногда с парой рюмок местного коньяка…

Дочь

– И тут это несчастье произошло: заболела Ирочка, – начинает он про самое главное в своей жизни, про то, что ее изменило неузнаваемо, что сделало другим этого прежде обычного пожилого человека, который потихоньку трудится в провинциальной спортивной школе…

Там мы и сидим в его кабинете. Как он про это рассказывает, с каким лицом? Это важно, и потому я наблюдаю. Лицо у него, как обычно, без пафоса, спокойное, не равнодушное, но ровное; в этом сила и как бы знание того, что будет. Хотя почему я сказал – «как бы»? Он точно знает, как и всякий пророк, как он будет себя вести во всех жизненных случаях, что б ни случилось. Потому что знает свою силу. Она больше, чем он сам, и важней, чем он. При такой силе нет смысла прятаться и заниматься таким глупым делом, как, к примеру, жалеть себя. Поэтому ничем его не удивишь. А мы, простые люди, своего будущего не знаем – в отличие от тех же пророков. Он продолжает: – Да, рак уже был диагностирован. Уже все было понятно… Она в курсе была, это вообще была история совершенно дикая… Она сказала мне тогда: «Что ж ты выбираешь самых сильных и им помогаешь, делаешь из них чемпионов? А больные, слабые не нужны никому. Помоги им!» Ты в курсе всего этого, да?

Я киваю, я много про это читал и слышал. Боря продолжает: – Вот она меня и подтолкнула к этому строительству. Она мне дала эту идею еще за два года до того, как уйти из жизни. Она уверена была, что ЭТО – Чернобыль, что ЭТО привезено из тех краев, фрукты какие-нибудь – или здесь осело что-то, пыль оттуда или дождь; все могло быть. Главное – что не было диагностики. Она умерла только потому, что в городе не было томографа! Да что в городе – в стране не было тогда ни одного томографа! Сейчас в стране они есть, но в городе по-прежнему нет ни одного. Но будет. У нас для него подготовлено помещение, полностью. Но томограф стоит миллион долларов. Нету у меня миллиона…

Она еще жива была, когда горисполком дал землю под строительство. Там дома стояли аварийные – их снесли, когда ее уже не было. Когда Ирочки не стало, в феврале 92-го, то ее отпевали в один день в мечети, в синагоге, в православном храме – везде отпевали.

Да, это она дала мне импульс. Потому что, скажу откровенно, мы с ней были такие друзья… Ну, мы все гордимся своими детьми, но Ирочка была предмет моей огромной гордости! Потому что это был действительно очень красивый человек, человечище огромный, просто не передать… Я очень долго могу рассказывать о ней… И вот она мне сказала – про слабых, которым никто не помогает, и оставила меня по эту сторону жизни. Я бы ни за что не выдержал разлуки, мне совершенно не в радость была бы ни работа, ни сама жизнь. Но она мне оставила это… Ирочка моя сказала – и для меня это все.

Она так меня радовала! Училась хорошо в школе. Она должна была поступить в университет, ее школа посылала, у нее был идеальный французский. Но ее не приняли, ей сказали, что ее не примут, потому что всего пять процентов евреев должно было поступить, а пять процентов уже набрали. И ей довелось это услышать! Такое услышать девушке! Тогда она пошла в Ломоносовский институт, на факультет виноделия, надеясь на то, что французский там еще понадобится. И таки понадобился! В пароходстве не хватало хороших переводчиков, она пошла туда… Мы не сомневались, что ей не откроют визу – по причине ее происхождения, по пятой. Но визу ей открыли, она перевелась на заочное и пошла плавать переводчицей. Отдельный рассказ о том, как в институте ей долго не хотели давать характеристику-рекомендацию для работы на судах, мотивы были простые: «Будете ездить по заграницам, пока наши студенты копают картошку?» Но она стала плавать… Благодаря ей я очень много сделал в школе, потому что она нас кормила и одевала тоже. Я всю свою зарплату тратил на рабочих, чтоб здесь все отремонтировать и перестроить…

Вот Ирочка приходит из своего первого рейса и привозит мне два галстука. Жена у нее спрашивает: «Сколько это стоит?» Она сказала, что всю зарплату потратила на эти два галстука. Моя говорит: «Ирочка, ты так тяжело работаешь, ты купила папе два галстука, а на эти деньги можно было купить 80 мотков мохера». На что Ирочка сказала: «Мамочка, я прикинула, у папы на груди 80 мотков мохера не поместятся, поэтому я выбрала галстуки».

Какой она была человек! Как-то я был в круизе на судне «Карелия». И один человек из экипажа вдруг узнал, что Ирочка – моя дочь. И он мне сказал: «Я с именем этой девочки в могилу буду сходить». И я увидел, что он передо мной на коленях стоит. И он начинает рассказывать… Была такая история, что его ни за что хотели списать на берег. Но Ирочка за него вступилась, хотя он ей чужой человек – и она из-за него рисковала! И вот он остался на судне… Говорит: «Я сейчас – завскладом. У меня сын на юрфаке, дочка в мединституте, у меня дома все в порядке. А если бы не эта девочка, где бы я был и где бы были дети?»

Такое повышенное чувство справедливости у этой девочки было, как ни у кого на свете. Вот такая вот правда…

Клиника

– Это все строилось во время чумы! – Боря сам восхищается результатом своих усилий, и совершенно не зря. А чего скромничать? – Во время чумы строилось! Про это кто-то так и написал: пока на этом постсоветском пространстве все занимались строительством пирамид, мы построили вот это. Я понимал, что в жизни мне это не поднять, это сумасшедший дом, чума… Потом ты заметь: сколько здесь доброты человеческой, сколько тепла, сколько труда! Это здание особенно душевно для меня, тут – настоящая Одесса, ее щедрость, ее красота…

Эта штука обошлась в копейки по сравнению с тем, сколько она должна была стоить. Я тебе сейчас скажу цифры, и ты поймешь, сколько здесь лежит человеческого труда дармового, просто благородного труда. У нас оприходована каждая копейка, у нас все на счету, каждая нитка, которая сюда поступает. Само здание и вся аппаратура, которая здесь есть, и все, что тут есть, – все вместе имеет балансовую стоимость всего 2 миллиона 147 тысяч гривен, то есть, грубо, 400 тысяч долларов! Тут одной площади – 4 тысячи 500 метров квадратных. Это же даром, понимаешь?

В общем, про это не зря пишут в таких приблизительно терминах: «Одесситская уникальная святая наглость – поставить себе ранее неразрешимую задачу и решить ее». Еще: «Он создал здание, достойное города, полдела сделано, – теперь осталось сделать так, чтоб город был достоин здания».

– Сначала мы это назвали «Центр для ослабленных детей и детей-инвалидов». Мы думали, что и ослабленные будут, которые боятся уроков физкультуры, и мы будем делать их равными среди равных. Когда Ирочка говорила, что я должен помочь тем, кому плохо, она имела в виду просто слабых детей. Она не подозревала, наверное, сколько в стране детей-инвалидов! Какое количество! Мы с тобой жили в стране, где балет, космос…

– …и ни одного пандуса.

– Да! Откуда? Единственное место в городе, а может, и в стране, где есть пандус, – это выставочный зал в нашем реабилитационном центре…

– А в Америке пандусы кругом. Можно любой город проехать насквозь на инвалидной коляске… Всю страну!

– О чем ты говоришь! Конечно… Я же все там видел. Но, чтоб вы сильно не расстраивались, скажу, что в Америке есть не только пандусы и прочая бескорыстная забота об убогих, но и обычные, как у нас, воры, которые украли у Литвака сколько-то там десятков тысяч долларов. Собранных как раз на строительство центра. После такой пропажи нормальный человек все б бросил. И совесть его была бы в принципе спокойна: «Видит Бог, я сделал все, что мог! Даже денег насобирал, но разве с этим народом можно что-то хорошее построить?!»

Был еще один чудесный американец, у которого Боря просил миллион долларов – на томограф. Миллионер обиделся, что его тревожат по пустякам, после того как вчера он дал кому-то 40 миллионов на госпиталь. И предложил Боре приготовить серьезную письменную просьбу ну миллионов хотя б на сто. А когда заявка была готова, случилось так, что деньги у миллионера кончились. Правда кончились, а не то чтоб ему было жалко. Так бывает! В общем, очень странно, что центр этот построен и цел…

– А он вообще чей? – хороший вопрос пришел мне на ум.

– Ты знаешь, мы не стали заниматься ни акционированием, ни приватизацией… Мы просто руководим этим. Это осталось коммунальной собственностью.

– А значит, начальство это может у тебя в любой момент забрать, конфисковать, выгнать вас, открыть тут для начала, например, дом престарелых, а уж после сдать всю контору под офисы. Так?

Он мрачнеет:

– Попытка была. Я в Киеве выступал в передаче – это как у вас «Герой дня» – и сказал: мы настолько сильны нравственно, что каждый, кто перейдет мне дорогу, – сломает себе шею. Да не могут они это закрыть, это же святыня. Все поняли и успокоились, и больше не пытаются забрать. Это стоит как утес. Не могут они ничего сделать, они могут изойти слюной, желчью, чем хочешь, но у них ничего не получится никогда в жизни. Но с другой стороны, к сожалению, это все до тех пор, пока я жив…

– Как вы живете, на что?

– Мы тратим 35 тысяч гривен в месяц. Это зарплата, а за свет и воду город с нас не берет денег. Я тут в реабилитационном центре, хоть я и президент фонда, ни копейки не получаю. У меня только в спортшколе зарплата и еще пенсия как участнику войны (мальчишкой работал в военное время на заводе) – это где-то 60 долларов выходит. У меня врач сегодня 46 долларов в месяц получает, а медсестра – 23. Это вообще можно сойти с ума! Но они не уходят отсюда, все прикипели и не уходят. Тут же прекрасный коллектив работает, прекрасный! Единственное, о чем я думаю, – поднять им зарплату надо.

– Задерживаешь зарплату?

– У нас не было, к счастью, срывов. Не бывает задержек. А на всякий случай у меня НЗ есть: 24 тысячи долларов. Нам перевел один человек, и мы их не трогаем… А историю с ангелом ты знаешь?

– С ангелом?!

– Ну да! У нас же ангел над входом, это Мишка Рева сделал, одесский скульптор. Так когда окна ставили, сорвалась рама металлическая, тяжеленная, и внизу 40 человек, в том числе и Мишкин отец. Сколько б народу поубивало! Но рама зацепилась за крыло ангела! А про голубей слышал? Мы их взяли взаймы, на торжественное открытие – и выпустили из окон, красиво было. Так голуби эти не улетели. Сели на крышу и сидят!

– Как это – остались? Что ж они, на крыше и живут?

– Нет, мы немедленно построили им голубятню. Ну, в общем, что ему постройка голубятни – так, ерунда…

– Но тут у нас, конечно, не голуби главное… Тут самое главное – дети, которые побывали везде и никто им помочь не смог, лечили их, лечили, а ничегошеньки не изменилось, потому что патология страшная: болезнь эта неизлечима. Я сам не могу понять… Здесь происходят чудеса! Тут сердца рвутся два раза. Один раз, когда тебе приносят этого калеку, второй раз – когда он уходит на своих ногах. Его мать не верит своим глазам!

– Я бывал в клиниках в Америке, в Японии… Я видел, что там тратят огромные деньги на этих несчастных. Там стоят совершенно уникальные космические кушетки, больные там дыханием включают телевизор, там такие вещи происходят! На одного пациента – три сиделки, каждая из которых получает больше, чем у меня 102 сотрудника, вместе взятые. Там государство свою совесть очищает тем, что создает больным условия. Но оно не пытается вернуть людям функции! Они ставят перед собой маленькие задачи, они боятся, что большую не выполнят. Они говорят: «Ладно, мы ему дали сиделку, и хватит. Чего ему еще надо…» А мы – возвращаем больных к настоящей жизни! Если у человека сохранен интеллект, мы его на компьютере работать учим или ремесло даем – хоть рамочки делать для художников. Надо ж, чтоб человек вошел в жизнь, стал быть ей интересен, а она – интересна ему… Получилось так, что по ходу жизни дело переступило через мечту. Вот то, что здесь происходит, – это выше мечты…

– Почему – выше?

– Мы же не подозревали, что такое количество инвалидов в стране и что они свалятся на нас… Это такая дикая патология! Кстати говоря, главная причина ДЦП – это родовые травмы, это похабная работа родильного дома. Абсолютно точно! Редко когда это врожденное… И это – неизлечимо! Но состояние человека можно улучшить. Понятно, инвалид, но инвалид тоже разный бывает! Смотришь, не ходил ребенок – а ходит! Ручки заработали! Было тяжелое поражение речи, молчал человек – и вот у нас заговорил. Что вы, ребята! Это такое для матери счастье…

Результат мы сразу заметили. Люди к нам хлынули! Мы получаем в день по 50, по 70 писем отовсюду, не только из Украины. Пришла как-то женщина, рухнула передо мной на колени. Я волнуюсь: «Что случилось?» Она отвечает: «Я так вам благодарна, ребенок теперь ходить может, только я перед вами виновата, – она такая набожная, – я вас обманула». – «Как обманула?» – «Мы из Новосибирска, а я вам сказала, что с Украины». Я отвечаю: «Да хоть с Камчатки, откуда угодно, нам все равно». Мы действительно не спрашиваем, откуда больной…

– И что, и своих лечите бесплатно, и иностранцев?

– Да как же это можно – открыть рот и сказать им, чтоб платили деньги? Это преступление. Хочет человек помочь – пусть идет в регистратуру, вносит деньги и берет квитанцию… Вот приехал недавно один россиянин. Он прочитал про нас статью и решил посмотреть, правда написана или нет. Смотрит – правда. Тогда он у главврача спрашивает: «Что вам надо? Чем помочь?» Да вот, говорим, хорошо бы нам две сенсорные комнаты оборудовать… Через день он звонит – порядок, заказал оборудование и оплатил… Вот это мужик!

Политика

У Боречки в Одессе есть люди, которых он считает своими врагами. Он этого не скрывает и обличает их в своих интервью. Я прочитал некоторые и просто испугался за Литвака. Куда ж он так лезет на рожон! Еще я подумал: «Ну что, и я тоже был молодой, горячий, как он…» Это я думал про человека, который старше меня без малого вдвое, – странно? Или нет?

– Боря, остановись! Чего ты с ними связался? Побереги себя, у тебя же дело! – говорил я на полном серьезе человеку, который старше моего отца.

– Да меня друзья просто умоляют прекратить борьбу. Они просто в ужас приходят!

– Слушай, я к ним присоединяюсь. Мы тебя очень просим… Я умоляю.

– Я не могу жить в обществе и делать вид, что я вне его, – понимаешь, в чем дело? Не могу, не получается… Вот я сейчас сниму трубку телефонную, скажу пару слов – и не будет человека счастливей, чем он. – Боря называет фамилию, но я не назову. – Мне не надо будет больше харкать кровью, мне легко будет жить, у меня будет бюджет. Но только мне надо будет разменять эту штучку, которая называется мораль. Этот человек! – Боря снова называет фамилию. – Он выселил детей из детского сада на Французском бульваре! Там были в основном дети с церебральным параличом! Их вывозили автобусами. А после этого он лишил нас средств на лекарства, которые мы давали этим несчастным. Это фашизм! Так что, я должен все это забыть в одночасье? Ответь! Поменяйся со мной ролями и ответь! Если я позвоню ему сейчас, когда весь мой город знает, как я к нему отношусь, как я в глаза посмотрю кому-нибудь потом? Ответь мне! Поменяйся со мной ролями и скажи, что делать в этой ситуации? Не могу я так опуститься…

– Я тебе, Боря, вот что скажу: такой пророк, как ты, не должен опускаться до уровня муниципальных разборок. Вот что я тебе скажу!

Философия

Боря, кажется, со мной соглашается, поскольку переходит к другой теме:

– Человек у нас рожден для того, чтобы что-то в этой жизни делать; вопрос только в том, уткнулся он в это дело – или вся эта жизнь вместе с невозможностью что-то делать прошла мимо… Или – или, а третьего не дано.

Есть вот такая вот точка, точка соприкосновения… Когда ты в этой точке, то вроде и не можешь, а делаешь. Почему вот я, простой слесарь, вдруг начал строить стадион на своем заводе? В свободное от работы время? Взял собрал пацанов – и начал строить стадион. И мы его построили! Другое дело, что директор завода завалил стадион углем. Решил, что там ему удобней устроить угольный склад.

Я занимался спортом, играл в футбол. Завод киноаппаратуры, на котором я работал, маленький – там 4 тысячи человек всего. Но мы участвовали в соревнованиях наравне с физкультурниками крупнейших фабрик, шахт и строек страны! Легкая атлетика, плавание, волейбол и баскетбол – все, что хочешь, мы все умели в те годы. Этот коллектив физкультуры, который был на заводе, и подтолкнул меня к тому, что я заметил в себе данные лидера.

– Да нет, это от рождения.

– Думаешь, это генетически? Но еще и потому, что я рос на улице. Я дворовый пацан, без отца рос, у меня кликуха была Махно.

– Ты такой был бандит?

– Нет, смысл такой, что я был вожак. Сначала меня «Батя» звали, а потом оно переросло в «Махно». Я был Батя уже пацаном двенадцатилетним. А сегодня говорят, что махновщина – это было не так плохо, что в Махно что-то было хорошее.

Боря снова возвращается к странной, далекой от жизни теме:

– Человек все-таки рожден для созидания, так я думаю. Смысл в том, что нужно созидать в этой жизни. И каждый созидает по своим силам.

Я слушаю эти книжные слова без раздражения. Такое впечатление, что Боря их не вычитывал в книжках, а сам придумал. Боря продолжает:

– По силам и, видимо, по внутреннему желанию. Потому что, поверь мне, одних только сил мало. Сил у меня, может быть, было много на созидание, а настроения, желания что-то делать – не было бы… Значит, я рожден все-таки для этого, для созидания. Так я это себе представляю. А кто хочет лежать спокойно, ничего не делать – тому и не надо появляться на свет Божий. Это я четко знаю.

Видите, ему трудно понять других, слабых, непохожих на него. Он, кажется, думает, что таких и не бывает. Я возвращаю его к реальности от этого романтического, как бы даже юношеского, максимализма:

– Но таких же много, без инстинкта созидания! Ты говоришь – не надо таким и рождаться. А если они уже родились, что с ними делать – убивать, что ли?

– Не надо их убивать, они должны сами найти то самое дело в жизни, для которого рождены, – упрямо гнет он свое.

Что ж это такое? Особый род наивности? Он не понимает простых обычных людей, он во всех видит себе ровню! Он думает, что все так же, как он, готовы пахать даже и без денег, лишь бы польза была. Он верит, что просто люди пока не нашли призвания и потому временно – временно! – не вкалывают, как Боря. Но не сегодня-завтра они все поймут – вперед… Странно! Взрослый человек, а вот поди ж ты… Боря меж тем продолжает рассказ о своей жизни.

– На заводе, значит, меня избрали на руководящую работу спортивную. Работал я в «Авангарде», – это рабочее спортивное общество. Там я уже занимался строительством Дворца спорта, который и сейчас стоит. Еще мы бассейн построили. Закончил я институт заочно… Что я еще из глобального сделал? В центре города, на Комсомольской улице, был литейный цех – со всеми вытекающими экологическими делами. Так я этот цех закрыл и на его месте построил спортивный зал. Потом вот пришел сюда, в спортивную школу, и перестроил школу. Я так напахался на этих стройках, что не передать. Я был уверен, что больше ничего не буду строить…

– Боря! Кто тебе ровня? С кем можно разговаривать по силам?

– Ты понимаешь, в чем дело… Я могу сказать только одно: человек не может один справиться с мечтой – никогда, тем более во время чумы. Это все произошло со мной в 90-е годы. То самое время, когда у всех появился вдруг хватательный рефлекс, – и прежде всего у руководителей. Бюджетники, которые получают 250 гривен в месяц, и строят дворцы, и ездят на машинах стоимостью 150 тысяч долларов, – у них все в порядке стало. Ты выйди посмотри на это здание на Пушкинской. Мимо этого здания за пять минут пролетит несколько десятков крутых автомобилей с бюджетными номерами. Стоимость десяти таких автомобилей – это стоимость томографа.

– А ты не думал пойти поторговать нефтью, допустим, сделать денег, а потом уже на свои строить что захочешь?

– Я абсолютно свободен от того, что называется коммерцией.

– Но хватка-то у тебя есть, организаторские способности есть! Что больницу строить, что банк – все равно, это ж из одного материала…

– Понимаю… Но то, что я желаю, мне было продиктовано Ирочкой. Поэтому я смог поднять людей на это святое дело. Так мне их легче убеждать. Знаешь, я скажу тебе откровенно такую штуку… Я 40 лет пробыл в партии. Я был слесарем, я не участвовал в политике страны абсолютно, но понимал, что Центральный комитет партии расставлял своих людей по руководящим постам. Этим людям разрешалось получить квартиру улучшенной планировки, им в спецгастрономе давали паек, им привозили даже домой. Но партия беспокоилась о своем авторитете, и когда какой-нибудь партийный чиновник позволял себе выход за рамки того, что ему было определено, у него отлетала голова. Это было правильно. А потом что произошло? Не стало Центрального комитета партии, а начальники остались – и проявили себя во всей своей истинной красе. Вот наступила малина, и можно делать что угодно! Вот что произошло…

– Ну а что ж ты думаешь об этих людях, которые пытаются все время что-то урвать?

– Несчастные люди. Даже если все у них хорошо. Вот придет такой человек к себе в сытый дом и увидит красивую квартиру, дворец какой-то… Все равно нет у него настоящей радости. А вот если бы он когда-нибудь побеспокоился о таком заведении, как у нас, то испытал бы какое-то чувство к человечеству. Но у него нет этого чувства, он сам себе не дал прикоснуться к этому. Я не против, чтобы всем жить хорошо и красиво, но не надо забывать о тех, кому плохо, а им очень плохо и сейчас их очень много.

Я наблюдаю, думаю… У нас сейчас период страшный. Я понимаю, что в разные века и в разные годы человечество не раз опускалось до таких моральных низин, до каких опустились сейчас некоторые – те, которые просто покончили с понятием морали и вовсю служат хозяевам. Это пахнет дурно, народ может уйти в рабство. В котором он не так давно пребывал. Мы вроде бы убегали от этого, а сейчас возвращаемся… Ребята, от такого можно сойти с ума, просто сойти с ума…

– Ладно, Боря. Ты Библии не читал. Но скажи, как ты думаешь: Бог же есть?

– Кто его знает… – честно отвечает Боря. – Когда я вижу, как преуспевают негодяи, подонки – думаю: где же он? И как согласиться с тем, что он забрал Ирочку? Так случилось, понимаешь или нет? В общем, трудно определиться с этой историей…

– Да… Я вижу, ты все-таки больше склонен к иудейскому толкованию этих вопросов…

– Думаешь? Меня тут один реб попрекал: «Чего вы не пришли в синагогу?» А я в жизни в ней не был, почему ж я теперь приду? Но, несмотря на это, он мне как-то сказал: «Между прочим, Боря, вы цадик». Цадик – это у иудеев святой.

– Вот видишь! – радуюсь я. – Не один я так думаю, даже ваш одесский реб с этим согласен… Знаешь еще что? Вот некоторые люди себя спрашивают: «Зачем я живу? А может, я зря жизнь прожил? Да черт его знает, может, и зря». У тебя же нет такого вопроса?

– Нету… Но вот что меня тревожит на сегодняшний день. Внуку Алешке 14 лет, мне б еще года три-четыре пожить, чтоб я его на ноги поставил. (Эта просьба Бори была выполнена и перевыполнена. – И.С.) Я ему сейчас очень нужен… Алешка – это все, что осталось от Ирочки. И пацан он хороший. Мне б только знать, что он абсолютно стабильно живет. И дело тоже пока не на кого оставить…

– Ты знаешь, раз уж дело начато, и идет, и до сих пор продержалось – значит, не обвалится, обязательно кто-то должен появиться.

– Да, точно. В любое тяжкое время обязательно кто-то появляется. У меня нет сомнения, я должен дожить до этого. Раз я появился, значит, и еще кто-то придет…

– Как ты думаешь, ты будешь в раю?

– Зачем это мне?

– Как зачем? Все вроде хотят…

– Мне без разницы. Да и не мне решать. Откуда я знаю?

Секрет долголетия

– Боря, ты намного моложе своих лет выглядишь. Лет на двадцать.

– Ну что-то там генетически заложено.

– А может, помогает спортивная закалка? Ты много тренируешься?

– Я не помню, когда в спортзале был. У меня времени нет! Вот я 24 года назад построил в спортшколе сауну – так я в ней был четыре раза. Нет, я за собой не смотрю, не умею.

– А что курение, алкоголь?

– Курю. К алкоголю спокойно отношусь. Вот видишь, сидим с тобой, пьем. И вчера пили. А могу не пить! Легко. Если не напомнят, я не вспоминаю про алкоголь.

– А, вот в чем секрет долголетия! Пить, курить, не заниматься спортом! Я вот сдуру бросил курить и теперь вместо курения хожу в бассейн, оттого и выгляжу хуже тебя.

– Очень может быть. Я себя как-то стараюсь ограничить, чтоб вместо трех пачек две курить. Я еще курю полсигареты, а половину тушу. Понимаешь, надо себя чувствовать свободно. Все, что ты в нормальном состоянии можешь себе позволить, позволяй. Я жалею людей, которые о себе думают, которые ухаживают за собой, у них санатории, солярии – мне таких людей жалко. На что они тратят жизнь? Значит, пить, курить – обязательно. К женскому полу надо хорошо относиться… Можно даже изменять жене, но только чтоб она не знала, чтоб ее не ранить. Есть красивые люди… И если есть человек, который может принести тебе радость, и все в порядке и у него, и у тебя – почему бы и нет… Есть такая штучка – называется прелесть новизны… Это, может быть, осуждается, но в принципе ничего страшного в этом ничего не вижу. Ну вот я тебе и объяснил, как надо жить, чтоб дожить до преклонных лет…

Послесловие

Текст, который вы прочли, лежал у меня в компьютере пять лет.

Боря прочел его и… запретил публиковать. Зачем, почему?

– Не так написал.

Я пытался Борю переубедить сам и просил уважаемых людей замолвить за меня словечко. Мне казалось, что как раз про таких людей надо писать, и именно так, незатейливо и без пафоса. (Ну если не считать пафосным термин «пророк».)

И вот в конце 2007-го в Одессе Боря сказал:

– Печатай что хочешь. Я не возражаю.

Я напечатал то, что вы только что прочли, в журнале «Медведь». После чего написал новый текст, вот он.

…Я провел в Одессе два дня, и с Борей удавалось поговорить только урывками. Это происходило у него в клинике, которую он показывал новым людям. Для них это было шоком – а что вы хотите, тут впору снимать фильмы ужасов. Дети с ДЦП, в инвалидных колясках, с глазами, в которые тяжело смотреть. Их родители, не раздавленные, не убитые горем, но тяжело им раненные. И к тому же контуженные. – Насчет того пацана, который сидит там, на небе, – в том, что он есть, у меня никаких сомнений, – говорит Боря, стоя перед клиникой, и показывает на статую ангела над входом. История известна всей Одессе и много где цитировалась. Но Боря не устает ее рассказывать, и в этом он прав. – Это было за три дня до сдачи клиники. Как раз эркер наверху монтировался. И вот оттуда упала металлическая оконная рама. Ну просто не могло не убить кого-то из рабочих, стоявших внизу! Но рама стукнулась об ангела – и отлетела в сторону, и упала туда, где не было людей… – повторяет Боря историю, которую там вам будут рассказывать без конца – это же про чудо. После Боря ведет гостей по этажам. Он показывает кабинеты и залы, это очень и очень нестыдно: ремонт вполне богатый, мебель приличная, есть техника вплоть до томографов – на которые попробуй еще запишись в Москве за 200 долларов… По коридорам ходят дети в каких-то корсетах с резинками, тянущимися от пояса к ногам и прикреплены к ним. – Это называется – костюм космонавта. Такие носят в полетах под скафандром. Чтоб в невесомости не атрофировались мышцы. Больным детям это очень помогает, надо только правильно отрегулировать натяжение резинок, чтоб скорректировать нагрузку, и дети так учатся ходить как здоровые.

Нелишне узнать, что такой набор из тряпочек и резинок продают несчастным детям по 500 долларов за комплект. Причем резинки, понятно, быстро рвутся… Но люди становятся добрее: иногда снижают цену до 350. – Губернатор Громов (Московская область) – наш кореш, он нам 40 костюмов подарил. Красавец! – говорит Боря и снова про клинику: – За 11 лет 17 тысяч детей прошло тут лечение. Бесплатно. После он подзывает докторшу: – Расскажи, расскажи ты теперь.

Та рассказывает историю – и не сладкую, но и не совсем чернушную, без смертельного исхода. Так чтоб и мы хоть что-то поняли о том, каково тут.

– Есть одна девочка, тяжелая, у нее слюни текут и нет интеллекта. Родители привозят ее снова и снова. Они из Одесской области, им всем селом деньги собирают на дорогу. Я изменений не вижу. Спрашиваю их, а они говорят: «Стало лучше!» А в чем это выражается? «Девочка начала улыбаться!»

Хоть так… Хотя, конечно, чего уж тут… После мы переходим в новый корпус, компьютерный, про план постройки которого пять лет назад Боря только рассказывал. Пожалте, вот вам четыре этажа, набитых компьютерами. Тут, конечно, развивающие игры, но и обучение ремеслу тоже. Выходим во двор, Боря показывает рукой:

– А вон видите, через дорогу восьмиэтажное здание? Это наша гостиница. Сейчас идет отделка. Там будут комнаты со всеми удобствами, с ТВ, холодильниками и кондиционерами. В каждой комнате – по две мамы и по два ребенка.

– Почему по две?

– По той причине, что больного ребенка без присмотра не оставишь. А так мамы будут по очереди отлучаться. И еще там устроен пандус, чтоб в случае чего можно было коляску вкатить с улицы даже на крышу. Это если вы нам не поставите газ или электричество.

А что, хорошая шутка на тему российско-украинских отношений… Самое интересное Боря приберегает под конец, как опытный драматург:

– Ну и такая маленькая деталь: проживать тут и питаться в столовой родители и дети будут бесплатно.

Это уже выше человеческого понимания. Хотя о чем это я? И раньше я понимал, что Боря – святой. Святой – это по одному из определений человек, который свои интересы ставит не выше чужих.

– Все бесплатно… Так что ж, ты тут коммунизм, что ли, построил?

У Бори наготове история про коммунизм, легко:

– Много лет назад я получил комнату в коммуналке. Соседки говорят: «Вот, у каждого будет свой счетчик». «Нет, – говорю им, – все наоборот: у нас будет один счетчик и общий холодильник, если проголодаетесь – открывайте, берите что понравилось и ешьте. Только так!» Стали мы так жить… А потом сосед сбежал к председательше колхоза, с которой спутался в санатории – у него туберкулез был. И вот я иду домой, вижу – во дворе «скорая помощь», а в окне соседка, брошенная жена, машет красной наволочкой: «Мы с Борей построили коммунизм!» У нее в сумасшедшем доме в истории болезни так и написано было… И потом в Одессе говорили: «Вы знаете, в одной квартире построили коммунизм, так человек сошел с сума»…

Мы заходим к Боре в кабинет, пьем чай. Слово за слово, он вспоминает, что и Евтушенко тут был, и читает его стихи, которые автор сам забыл, что и написал, я тут дам отрывок:

Мне еще много мучиться,

но буду прям до конца,

и из меня не получится

вкрадчивого льстеца.

Дальше там было про то, что бывают правильные коммунисты, а бывают неправильные, – но что нам до коммунистов? После кто-то вспоминает стихи другого автора, Вадима Жука, – про Борю:

Давно интересуется народ:

Кого ебет чужое горе?

Узнали мы, кого оно ебет,

И хором отвечаем: «Борю».

Присутствующие смеются, стихи хорошие: правдивые, смешные, и автор от них не отказывается, а довольно улыбается, с полным правом, потому что таким текстом можно реально гордиться. Потом кто-то вспоминает такие строчки, кажется, тоже Жука, там приведена воображаемая беседа с Богом. Боря его просит: «Господи, дай мне на гору вкатить этот камень!» Ответ свыше такой: «Все, что я делаю, – только твоими руками». Это уже не смешно. Тут негде смеяться. Бывают такие приемы, когда с вещи срывается видимость и становится понятно, какова ее суть. Как все в этом мире работает. Глядя на Борю, даже тупой человек поймет, как надо жить по-хорошему. Но в силу нашей слабости и трусости мы делаем вид, что не поняли. Боря нам это прощает, и даже, кажется, с легкостью. Во всяком случае, разговаривает с нами как с нормальными… Наверно, он жалеет нас, – по той же схеме, по какой с больными детьми говорит, обходя тему их физических недостатков. Иностранцы называют это политкорректностью.

У нас такого термина нету.

В прошлый приезд Боря просил – не меня, а вообще – дать ему года три-четыре жизни, внук был маленький, хотелось его поднять как-то.

Так прошло пять лет. Мальчику уже 19, учится в строительном.

Просил вроде за себя. А на самом деле опять за другого человека, хоть даже и за внука. Может, поэтому его просьбы ТАМ рассматриваются со вниманием.

Ну вот, опять простой рецепт… Может, вообще сложных вещей не бывает и все можно сказать, сделать и прожить просто?

…2009 год. Опять я полетел в Одессу и снова написал про Литвака. Не слишком ли много я про него пишу? Нет, наоборот. Похорошему, надо бы бросить все дела, поехать в Одессу и там ходить за Борей и записывать все, что он говорит. Эта мысль только что пришла мне в голову и сразу показалась мудрой. Без шуток. Вот прилечу из своих срочных поездок – и таки к нему.

Знаменитый Борис Литвак, святой из Одессы, такой человек, что никто его не может забыть, один раз с ним поговоришь – и все, он уже «твой» человек. Это происходит не только с романтическими юношами, но и со взрослыми циничными гражданами, которые думали, что их ничем не удивишь. Да они просто на себя наговаривали. Взять хоть поэта Орлушу, с которым мы слетали к Литваку и поздравили великого одессита с 79-м днем рождения.

Местный святой

Хорошая новость, приятно вспомнить: я опять слетал в Одессу, один из любимых мной городов. Но в этот раз это был не досужий туризм – надо было поздравить с днем рождения серьезного человека. Серьезного не в расхожем современном смысле слова, он не раздает квот и лицензий, не торгует нефтью, не распоряжается кредитами, нет. Он строит – но и строит не в том смысле, что получает «пятно» без конкурса и снимает с него 400 процентов прибыли… Как-то сложно мы стали жить, раз простые вещи надо долго объяснять.

Летал я на день рождения к Борису Давыдовичу Литваку, которого все, ну кроме, может, кого-то из подчиненных девушек, называют Борей и на ты. Я уже писал когда-то, что пророков както не принято называть по имени-отчеству и на вы, а Боря как раз и есть пророк. Некоторые считают его святым, и мне тут спорить не с чем. Таки он, похоже, святой, реально, и это то в нем, что меня к нему притягивает imho святость – это не более чем наличие большого запаса энергии, намного выше среднего, он такой, что жалко его тратить на свои частные нужды, это как из пушки по воробьям. Побочный эффект этого сверхнормативного запаса энергии – а может, как раз его следствие – это такая важная составляющая святости, как отключение инстинкта самосохранения. (Вспомнил тут про мультимиллиардеров, но они ведь исключение, и можно их не принимать в расчет. Они особый случай, который мы за нехваткой фактуры не разбираем.) А когда он, этот инстинкт, отключен, человек начинает беспокоиться не о себе, но о других, как это ни странно. Но тем не менее такое бывает, и каждый из нас встречал таких людей. Или не встречал – но тогда жизнь прожита зря и ты в ней ничего не понял и не поймешь; просто трагедия.

Такого человека, как только он себя проявляет, сразу начинают любить со всех сторон, со страшной силой. Противоположный случай: этот самый инстинкт у человека развивается до высокой степени, и его начинают дружно ненавидеть; чтоб далеко не ходить за примером, назову вам да хоть Билла Гейтса.

Когда я на себе узнал, каково это – засечь на своем радаре святого, кое-что стало понятней про рыбаков и мытарей, к примеру, которые бросали нажитое непосильным трудом и шли за человеком. Это очень реалистичный сюжет, если вдуматься, и только на первый взгляд кажется абсурдным.

Борис Литвак, напомню, построил медицинский центр для детей, начинил его современным, самым новым, какое только бывает, оборудованием и лечит там детей не только с Украины, но и иностранных, из бывших советских республик. Когда-то в этом городе умерла Ира, Борина дочь, – оттого что не было нужного оборудования, компьютерного томографа, диагноз поставили слишком поздно, и далее все пошло по печальному сценарию. И вот она, умирая, спросила отца, отчего он помогает только сильным здоровым детям (работая тренером), а не больным и слабым.

Два раза ему не надо было говорить, он все понял и все сделал. Он лечит. И за лечение тут не берут денег. То есть не берут с больных – а берут у спонсоров, которые ходят за Борей и заглядывают ему в глаза. В принципе в этом мире огромное количество денег! Как вы и без меня знаете. И деньгам совершенно все равно, на что они будут потрачены – на лишнюю виллу или ненужную модную машину или просто сгорят в казино. В принципе это довольно просто – объяснить людям, у которых есть свободные деньги, на что их лучше всего потратить. Тут всего лишь надо найти правильные слова и верную интонацию.

И еще, забыл, надо, чтоб тебя слушали.

С этим у Бори проблем нет. По всем пунктам у него порядок. (Включая пятый.)

Когда он начинает говорить, люди не то что сразу умолкают, но уж точно уменьшают громкость и поворачивают головы в его сторону, с интересом.

Говорит он смачно, одесским языком, который, правда, сильно замутнен литературным русским, – так что это далеко не Буба Касторский. Говорит он без пафоса, неполиткорректно, и к друзьям часто обращается так: «жидовская морда», к гоям в том числе, и это звучит тепло, с любовью. Как всякий пророк, Боря категоричен. Мы все – люди, знакомые с ним, – любим рассуждать об этом, нас умиляет, что людей он делит на две категории – «святой человек» и «грязное животное». Еврейские анекдоты – ну это вообще не считается, он ими просто жонглирует (ниже будут примеры). В общем, Одесса от него в восторге, и не только она, бери выше.

Спонсоры

Надо сказать, что там, в Одессе, я познакомился с несколькими спонсорами Бори. Это важные люди, я со вниманием смотрю на них, это очень интересно – почему они живут именно так. Забавно примеривать их на свою жизнь или свою – на их… Это глупо, заниматься такими примерками, смысла в этом нет, каждому свое, но занятие это затягивает.

Главные они или нет, эти спонсоры, не могу сказать – но вкладываются в дело серьезно. Один из них, Валерий Горелов, традиционно оплачивает, к примеру, банкеты в Борины дни рождения. Сотни людей заполняют большой ресторан и пьют за здоровье именинника. Гуляют не один день; какой-то из них берет на себя известный одесский ресторатор Хачатрян. Еще я знаю Александра Вайсбурта, он давно уж переводит Боре солидные суммы. Хороша фраза спонсора: «Вопрос человеколюбия, он сидит во мне с детства». Красиво!

Самый свежий их совместный проект – часовня во дворе нового детского пансионата. Один придумал, другой без разговора оплатил (ниже будет вам и история с этой часовней, очень поучительная и трогательная).

Пансионат, который я только что упомянул, – это восьмиэтажная гостиница для больных детей и их матерей. Почему не сказать – родителей? Потому что отцы чаще всего спрыгивают. Соскакивают. Уходят из семьи, где тяжело болеет кто-то из детей. Наверно, об этом можно долго рассуждать и искать объяснения, но мы воздержимся, просто зафиксировав факт. Печальный, но факт. Каждый из нас, оглянувшись, найдет примеры и возможность по их поводу поудивляться. Не дай, конечно, Бог.

Еще три года назад Боря рассказывал мне о том, что решил построить вот эту гостиницу. Точно так же как перед этим построил медицинский центр и вслед за ним – компьютерный, чтоб больные дети там могли получать специальность по силам. Ну гостиница – это слишком, думал я, да и не только я. Но тем не менее два года назад коробка была смонтирована, все восемь этажей, как задумано. И вот с весны 2009 года пансионат работает, правда, не на полную мощность – там еще лечебные бассейны не готовы, надо подъемники монтировать, чтоб опускать в бассейн и поднимать из него детей, у которых проблемы с двигательным аппаратом. Ну что тут сказать; на первый взгляд пансионат – обычная олигархическая дача, с бассейнами, саунами, массажными и комнатами отдыха. Вот только насчет восьми этажей некоторый перебор, больше четырех уровней дачи обыкновенно не устраивают, и то четыре – это если считать подвал и мансарду. Это я так, для сравнения. Для ясности. Для обозначения масштаба – так возле новой модели телефона укладывают монетку, когда фотографируют gadget для рекламы.

Ну, тут мы быстро прокручиваем поток сознания на дежурную тему – вот почему мы живем как живем, ведь можно же иначе, отчего бы всем не делать полезные дела, вместо того чтобы… ну и там про сожаление… смущение и намерение начать с понедельника новую жизнь. Это все мы пропускаем – и продолжаем про Борю и про его Одессу, куда мы приехали отметить его 79-й день рождения. Конечно, не юбилей, но в таком возрасте каждый год дорогого стоит, особенно если речь о ТАКОМ человеке. Прошлый его день рождения я пропустил, завалившись в больницу всерьез, и там на койке представлял себе одесские гулянья и думал с печалью, что, может, мы не увидимся больше. Но вот удалось повидаться, и это я считаю своей серьезной победой и большим подарком от жизни.

Но на этот раз не смог – по болезни же – приехать другой человек, которому Боря хотел передать дело. Не то чтобы наш патриарх собрался на покой или попал под действие мрачных мыслей, нет, просто бывает возраст, когда спокойно и без надрыва думается об отдаче последних распоряжений.

Человек, получив предложение, задумался. Первая его мысль была такая: «Да меня просто убьют сразу, и все. С целью завладеть элитной недвижимостью в центре роскошного города Одессы. Пока Боря жив, Центр никто не тронет, но потом…»

Эту мысль он донес до меня. Я на это ответил так:

– Ну, во-первых, может, не обязательно и убьют. А во-вторых, если застрелят, здесь и за это, – так это будет прекрасная жизнь и замечательная смерть! Разве лучше получится, если ты еще 20 лет будешь жить на морском берегу заграничного курорта и зря коптить небо на пенсии?

Он задумался и вот уже год как не дает ни положительного ответа, ни отрицательного. Похоже, это самое почетное и заманчивое предложение, которое он в своей жизни получил, при всем своем богатом бизнес-опыте. Это все не шутки, ведь человек он недавно крещенный и спасение души у него где-то в верхних строках рейтинга… Какие шутки – что может быть важнее, чем спасение души? Для верующего-то? Особенно – в православной стране, где сразу видно, что материальное людей заботит мало, все рассыпается и рушится, а люди медитируют. Если уж в дзене пьянство считается религиозным ритуалом, то чем мы хуже? Только тем, что они это признали открыто, а мы строим из себя целок. Непьющих целок.

Торжества

Значит, день рождения мы отмечали, как положено, два дня, в разных кабаках, и лучшие люди города и окрестностей приходили Борю поздравить и одарить. Он сам запретил говорить тосты, и гостям приходилось как-то изворачиваться, вроде как они ни при чем и говорят вовсе не тост. Скромность украшает человека – или не украшает, какая разница, – но есть люди, которые не любят, когда их долго и прилюдно хвалят. И в общем, гостям надо было как-то выкручиваться. Вот, к примеру, поэт Орлуша – тоже Борин поклонник, года три как – выступил с таким спичем (начало его утрачено, потому что за столом первое время было очень шумно и потому долго непонятно, что к чему:

– …на это я сказал, что встречал трех человек: это далай-лама, Жак-Ив Кусто и один человек, чье имя я не могу произнести (потому что Боря запретил. – И.С.). Одного из них я уже никогда не встречу – это я про дедушку Кусто. С далай-ламой нас жизнь вряд ли еще пересечет, потому что я в свое время продал ему в качестве байкальского аквамарина волынский берилл. Мне один торговец камнями сказал, что далай-лама ищет себе в алтарь алтайский аквамарин и хорошо за него заплатит. Но поскольку аквамарин найти трудно, торговец посоветовал купить у него за 300 долларов волынский берилл, после его печь трое суток в духовке – и он с виду будет чисто алтайский аквамарин. Далай-лама до сих пор молится на этот камень… Дедушка Кусто, с которым мы на Байкале утопили подводную лодку (маленькую беспилотную. – И.С.), в общем-то тоже вряд ли меня вспомнит когда-нибудь дурным словом. А про человека, имя которого не могу назвать, скажу только, что я еще ни разу не успел его обмануть, но жизнь-то еще вся впереди… Поскольку Орлуша уже пару лет как находится на олимпе в статусе классика, слушали его благосклонно и даже кивали непонятно чему. Одесситы видали всякие виды, и среди гостей немало было записных юмористов, но они не смеялись – но и не возмущались, видимо, полагая, что в столицах могут появиться новые типы шуток, над которыми только после научится смеяться продвинутая публика в провинции. После своего оригинального спича Орлуша таки зачел более или менее настоящее поздравительное стихотворение, где среди прочих были такие строки:

А к нему, надеждою ведомые,

Жизненными трудными дорожками

Топают за счастьем незнакомые

Неумело маленькими ножками.

А Литвак чему-то улыбается,

Разминает нервно сигареточку.

Если рядом кто-то сильно мается,

Тихо скажет: «Все нормально, деточка». И еще: «Ведет с улыбкой Моисеевой, – это про именинника. – Словно из Египта – из болезней он ведет свой маленький народец».

Боря выслушал с благодарностью и это поздравление, и прочие, но все сводил к шуткам и, чтоб снизить пафос, рассказывал анекдоты. Разумеется, еврейские – ну не индейские же рассказывать в Одессе. Один я тут приведу дословно, по диктофонной записи, ни слова не поправив, чтоб донести до вас живую суть:

«Приходит человек к ребе.

– Ребе, у меня несчастье.

– Что такое?

– Двадцать с чем-то друзей моих сидело за столом. У меня прямо с руки пропал «ролекс», очень дорогой, 35 тыщ долларов. Да горели бы огнем эти деньги. Просто с той страшной истории я буду давать руку человеку, который украл часы, это мои друзья.

Тот говорит:

– Нет проблем, иди собери всех до одного, это главное условие, чтоб все были, прочти им десять заповедей. Когда прочтешь, не уходи – густо покраснеет тот, кто взял, это гарантирую тебе 100 процентов. Иди.

Тот пошел. Назад он прибегает к раввину:

– Спасибо огромное, часы на руке, все в полном порядке.

– Расскажи, как было.

– Очень сложно было всех собрать, но я собрал, читал им заповеди. И когда я прочел «не прелюбодействуй», вспомнил, где забыл часы».

Часовня

– Боря, а вот расскажи-ка мне про эту часовню, которая строится у тебя во дворе пансионата. В самый разгар кризиса, между прочим.

– С часовней – это было просто, как бы поточней сказать, движением души. Дело в том, что сюда, как правило, приезжают сельские люди, а они часто верующие, набожные, наверняка им хочется иногда помолиться. Это одна линия… А вторая такая. Значит, 1933-й год, голодуха. У нас в коммунальной квартире соседка была тетя Фекла. Она ходила по селам пешком – ну разве где-то подвезут на подводе – и приносила еду. Этой драгоценной едой она делилась с нами. По сути, она спасла нас – меня и маму – от голода. Это вот такой человек – Фекла… Она со мной возилась, поскольку мамка по две смены работала на заводе. Куда тетя шла – и меня брала с собой. В Успенскую церковь она меня водила… Помню, в 1936-м, мне уже шесть лет было, рухнул Преображенский собор – товарищи большевики взорвали. Фекла потащила меня туда, я как щас помню: дымка такая была – непонятно, то ли туман, то ли от взрыва такая пелена, и все засыпано пеплом. Фекла упала на колени, еле до дому добралась – и скончалась через три дня, не выдержала этого горя. Такая история… Я ее рассказал Саше Вайсбурту. И про женщин, которые из села привозят больных детей, тоже рассказал. Саша послушал и сказал: «Какие разговоры, я строю бесплатно».

– А он сам-то православный?

– Кто, Вайсбурт? Нет, конечно. Но он очень набожный.

– Как ты определяешь – очень или не очень?

– Потому что к нему не дозвониться в еврейские праздники по телефону, он не берет трубку, – смеется Боря.

– А ты не набожный?

– Нет. Но я уважительно отношусь к этому. Хотя бы потому, что к этому уважительно относилось огромное количество порядочных людей.

Рева

Потом пришел Михаил Рева, скульптор – это именно он сделал золотого ангела, который не что иное, как знак и эмблема медицинского центра. Но не всегда ему доводилось иметь дело с ангелами…

– Классическая история имела место в 83-м году. Выполняли тогда план монументальной пропаганды. Меня бросили на установку памятника в одном украинском селе – ну, солдат с автоматом, как положено. Бронза! Я приезжаю туда, открываю ящики, здоровенные такие, четырехметровые, с деталями, все ж в разобранном виде, – а там женщина, видно, труженица села, а к ней солдатские руки, и в них, само собой, автомат. Я звоню в город своим: «Ребята, что мне с этим делать вообще?» Мне говорят: «Миша, устанавливай так, потому что солдат с руками женщины ушел в Узбекистан и нам его не догнать».

– А про сало теперь расскажи, как ты его контрабандой вез из Италии! Все только и говорят про это!

– Ну, ездил я на симпозиум по международной архитектуре… В Верону. А оттуда мы заехали в Венецию. Погода была ужасная, мерзко, холодно. Вечер субботы – а магазины все закрыты, и даже у таксистов, то есть у гондольеров, не удалось достать спиртного. И на вокзале тоже. Ну и пришлось зайти тупо в ресторан и купить пару бутылок граппы. На другой день на волне этого похмелья мы купили две свиных ноги сырокопченых – хваленый их jamon. Или там prosciutto. И вот с этими ногами прошли мы одну таможню, другую, все нормально, и только на украинской границе нас спросили: «А шо это такое? Странная какая-то у вас ручная кладь…» А ноги эти у нас упакованы в пергамент, перевязаны, все серьезно. Мы говорим: «Это проект памятника». Чему? Голодомору. А почему два? Ну, два варианта. Левый и правый. А потом, кстати, мы делали проект вместе с Андреем Битовым – памятник салу. Такой стол гранитный, а на нем – белый с розовым мрамор, с золотой прожилочкой. На Подоле должен был памятник стоять – да не получилось.

– Наверно, вы неправильный проект выбрали для Одессы, тут вам не Киев. Попробуйте сделать памятник фаршированной рыбе – думаю, легче пойдет. Но если серьезно, могу тебе сказать, почему у вас не вышло: нужен еще памятник горилке рядом. Потому что сало без водки – деньги на ветер.

– Так-так… Памятник горилке… Это должен быть фонтан!

– Фонтан с водкой – креативно!

В общем, Рева из тех людей, которые не дают пропасть старой доброй Одессе с ее добрым тонким цинизмом.

Одесса на краю

А город, надо вам сказать, переживает сейчас не лучшие свои времена. Сколько народу уехало! Жизнь разметала юмористов по планете, от Москвы до Брайтона, в результате чего по интеллекту Одессы был нанесен сокрушительный удар. А поправка Джексона-Вэника тем не менее до сих пор действует. Раз так, верните нам наших евреев! Ну и потом, еще ж естественная убыль. Чего не скажешь о прибыли: у теперешней молодежи есть куда пойти, кроме юмора, вот хоть МВА, Одесса же. Из тех, кто остался, многие бросили пить – тот же Игорь Кнеллер например. И Гарик Голубенко тоже, насколько я успел заметить, в завязке. Непьющий юморист не самая сладкая участь, скажу я вам. Как трудно в хронической трезвости искрометно шутить… Хотя точно сказать не могу, такого я никогда не пробовал. Не дай Бог, иссякнет источник, пересохнет Кастальский ключ! Не хочется даже думать о этом. А тревожные звонки раздаются. К примеру, один знаменитый одесский юморист по бумажке зачел Боре свое поздравление в первый день торжеств, потом тот же самый текст – на второй день, и слово в слово все тот же шедевр восхищенные поклонники обнаружили в вышедшем за неделю до этого местном журнале…

Орлуша и коллега Пушкин

После всего, после торжеств мы с Орлушей долго гуляли по Одессе.

Вот памятник Пушкину на Пушкинской же улице – мы осмотрели бронзового истукана со всех сторон и определили, что у него на филейной части порван сюртук; после размышлений пришли к выводу, что пострадавшего места касалась бронзовая трость, вырванная, что называется, с мясом. То ли на память, то ли из корыстных побуждений, цветные металлы очень популярны среди бомжей.

У памятника своему коллеге Орлуша позировал в образе нищего, который собирает в кепку мелочь. Нищий, юродивый – конечно, вспоминается Николка, который в «Борисе Годунове» говорит про мальчишек, забравших у него копеечку: «Вели их зарезать, как ты зарезал маленького царевича!» В те дикие времена в России был такой разгул демократии, которого наше теперешнее цивилизованное общество стерпеть бы не смогло.

На Пушкинской же стоит копия скульптуры – Лаокоон с сыновьями, и их душит змей. Так чтоб вы знали, у подножия возложены цветы. Точнее, одинокий цветок. Тонко, тонко…

Далее путь наш лежал на Приморский бульвар, а там еще один Александр Сергеич, и у его подножия мамаша с мальчиком, и она ему говорит:

– Ну ты понял, что это дядя Пушкин, стихи которого я тебе читаю по вечерам?

– Понял… – задумчиво говорит мальчик и переводит взгляд на стоящее поблизости древнее орудие, снятое с английского фрегата: – Дядя, значит, Пушкин – а пушка дядина?

Ни один мускул не дрогнул на мамашином лице; в самом деле, если в Одессе бурно реагировать на всякую хорошую шутку, так исхохочешься ни за что ни про что. На кладбище живучи, не наплачешься, и наоборот тоже будет верно.

Заглянули в мой любимый дворик на Дерибасовской – дома 4, кажется. Там запросто стоит вроде как самодельный памятник Заменгофу, с надписью на изобретенном им эсперанто.

А еще осмотрели новый бронзовый памятник апельсину, изящная идея. В композиции участвуют бронзовые же кони, и на брюхе одного из них написано слово из трех букв, а от него идет аккуратная стрелка к конской елде. Шутка довольно тонкая, до такой степени, что шуткой быть практически перестает, и что тогда от нее остается? Тень настоящего юмора, вроде незаметная – но более глубокая, чем весь Петросян оптом.

Гулять по Одессе легко, есть безмятежность, оттого что водители пропускают пешеходов, причем демонстративно, напоказ, подчеркнуто, цинично. Хотят показать, что они тут – Европа, в отличие от хамоватой Москвы? Реализуют какие-то комплексы? Боятся, что им кирпич вслед кинут? Да, в общем, плевать, какая разница. Но по крайней мере в этом отношении москвичам до одесситов еще срать и срать.

Хороши там и мебельные салоны («Салон меблi»), это весело – рассматривать их вывески. Особенно если выпала какая буква или заслонена случайно растущим деревом. «Салон еблi» к примеру. Или того лучше – я такое видел – «Офiс еблi». Конечно, Орлуша как поэт, жрец как любви не мог остаться равнодушным по отношению к этой наглядной агитации. Это, я думаю, одесская версия их англосаксонского make love not war.

Мы ходили по Одессе часами, забегая только иногда в кабак перекусить по очень для Москвы поучительным ценам: того, что у нас платится за бизнес-ланч, там хватает на обед a la carte с водкой – правда, без фанатизма. В таком расслабленном состоянии мы размышляли о том, как славно было бы тут не то чтоб жить и умереть – но хоть пожить. Мы даже заглянули в контору по торговле недвижимостью, где нам с ходу предложили двушку в центре, в сталинском доме, за 70, что ли, тыщ, и однушку в Аркадии у моря – за 30 тысяч.

– Жить тут? Ну и чем заниматься? – с недоверием спросил я.

– Как – чем? – удивился Орлуша. – Писать…

Хорошо быть поэтом! Плюнул на все, заперся в башне – и пиши.

И еще везде можно быть пророком. Тогда не важно, какая вокруг страна, какой режим на дворе и кто победил на выборах: Юля, или Витя, или, допустим, Толя. Пророком, пожалуй, трудней быть, чем поэтом. Я желаю Боре дожить хотя бы до ста лет, и чтоб я каждый год прилетал к нему в его роскошный город и смотрел на его дела, мысль о которых залезает под череп и более уже его не покидает.

Никогда.

Павел Лунгин

Крах русского Возрождения[3]

Павел Лунгин снял новый фильм – про Ивана Грозного.

«Царь». Царя сыграл Петр Мамонов, плавно перекочевавший сюда из «Острова», а митрополита Филиппа – Олег Янковский. За полтора года до премьеры, когда съемки только начинались, Грозный был просто историческим персонажем. Никто не знал, что он займет верхние строчки в русском рейтинге главных людей страны…

– Этот проект мне не принадлежит, он целиком и полностью собственность банка «Москва», я занимался его производством как нанятый работник.

– А нет опасности для фильма в том, что Юрий Михайлович стал дерзко критиковать начальство? И оно может дать ему по шапке, то есть по кепке?

– Ну это же не его фильм! Он даже не подозревает о его существовании.

– Кто из специалистов консультировал фильм?

– У меня было несколько консультантов, но главный, конечно, – историк Александр Дворкин. Я прочитал его замечательную книгу, которую мне рекомендовал батюшка, отец Дмитрий [Смирнов] – один из лучших проповедников, человек ясный, прямой и в то же время веселый; он вне такого, знаете, экстатического православия.

– А тему Грозного и Колычева[4] тебе тоже он подсказал?

– Нет. Он просто является близким другом Петра Мамонова. И Петя, который сомневался, когда прочитал сценарий… Кстати, мне понятно, почему он сомневался – он ведь в «Острове» сыграл юродивого и почти святого человека, а тут ему предстояло играть черную сторону жизни.

– Кромешника[5]?

– Ну не вполне кромешника. Но тем не менее царя, который считает, что он помазанник Божий, говорит непосредственно с Богом и вершит Страшный суд на земле просто прямо сейчас. В режиме онлайн. Очень интересные новые исследования вскрылись. Тогда вся Русь, да и в Европе многие ждали конца света. Они реально жили в ожидании второго пришествия! И вот Иван Грозный в этот момент решил вершить Страшный суд над своими подданными. И казни его были очень интересными. Идея была в том, чтобы человек потерял тело, в которое могла бы вернуться душа. То есть чтобы не было тела для воскрешения. Несчастных или отдавали на растерзание диким зверям, или жгли, иногда топили. Иногда даже мертвых топили, чтобы тела съели рыбы. В то время считалось, что это исключает воскрешение.

– И что, правда исключает, по канону?

– Я не знаю, но Иван IV так думал.

– Кстати, Лев Гумилев, когда писал про похождения опричников, ровно это и описывал. Да, впрочем, не только он.

– Когда они Новгород казнили, они людей обливали горячей смолой и, ломая им колени, бросали под лед. Столько набросали, что, говорят, река была запружена три года подряд.

– По версии Гумилева, опричники убили не просто много новгородцев, но убили весь Новгород. Мало того что там Иван III проводил репрессии, так еще через 100 лет Иван Грозный наведался. Кстати, возвращаясь к теме митрополита Филиппа. В Новгороде, как и на Соловках через 100 лет, после подавления «Соловецкого сидения», тоже всю братию вырезали[6].

– И как раз в период подготовки похода на Новгород у Грозного был всего один реальный противник – митрополит Московский. Он единственный публично возразил царю и ославил его в Успенском соборе. Он не дал ему благословения. Публично и унизительно для Грозного. Его монолог, обращенный к царю, цитируется во всех житиях. Я уверен, что монолог этот не потерял своей актуальности и поныне. Филипп говорил о том, что везде есть правда, только в России нет правды. Говорил о безвинных жертвах, о том, что ад мы носим в себе. Вопрошал: «Что творишь ты с державой своей?» Это вполне христианское политическое обращение. Причем, судя по всему, он прекрасно понимал, с кем имеет дело и чем все это для него лично кончится. В этом смысле Филипп приносил себя в жертву.

– А эта сцена есть у Эйзенштейна?

– Конечно, нет! Ты что! Там просто проходит Колычев – фанатично религиозный, мрачный, изломанный, представитель клерикальных кругов. А на самом деле Филипп был очень интересный человек.

– Вот расскажи… Ты снял «Остров». И совершенно логическим продолжением идет «Иван Грозный», то есть взаимоотношения Мамонова с властью, только теперь Мамонов играет…

– Да, я увидел сходство…

– Но откуда ты эту историю про Ивана и Филиппа взял? Это же очень тонкое попадание! Я убежден, что эта тема – логическое продолжение темы «Острова»!

– Ну да… Историю? Я ее смутно знал давно еще. Но во время «Острова» я увидел, что у Пети Мамонова есть какая-то раздвоенность, генетическая матрица, в нем живет дух этот… Ивана IV…

– А как Янковский появился?

– Во-первых, лучшего актера у нас сейчас нет. А во-вторых, я искал лицо благородства – ведь Колычев был аристократ, родовитый боярин. Кроме того, он был человеком Возрождения, поразительно одаренным. Вообще я считаю – упрощая, естественно, – что из-за Ивана IV Грозного все наши беды. Они, как ни странно, во многом упираются в эту грань истории, в его личность. Он первый назвал себя царем. И вот этот штамп – что такое образ царской власти – с тех пор так и отпечатался. И мы живем с этим, боремся и ничего с этим образом сделать не можем. Народ убежден – нам нужен царь. Грозный царь. Если не грозный – значит, не царь. А нам нужен царь. И так до бесконечности. Иван IV во многом своей личностью определил этот принцип власти. Он отменил все договорные начала между властью и народом. И идея была только одна – он помазанник Божий, и воля его является волей Бога. И самым страшным грехом, на его взгляд, было ослушаться царской воли, поскольку всякая власть от Бога. И параллельно вот это неистовое желание любви. Он глубоко верил, что, поскольку он наместник Бога и слово Бога и желание Бога идут лишь через него, его можно только любить.

– И что, он реально во все это верил? Не то чтобы там, типа, для укрепления власти?

– Какого укрепления? Он же разорил все! Конец правления его был чудовищным: половина мужского населения страны была истреблена, он потерял все завоеванные территории в Польше и Литве, отдал завоеванные в начале правления земли в Ливонии.

– Отдал все, кроме Казани. А ближе к концу его правления крымский хан сжег Москву – чего не было к тому времени уже сто лет!

– Да, сжег. И в связи с этим, как ни странно, была отменена опричнина. Когда крымчаки сожгли Москву, они сожгли и опричный дворец. И тогда Грозный подумал, что Бог посылает ему какой-то знак. И он казнил всех опричников.

– Ну не всех – Малюта позже, на войне, погиб. Кстати, странно, почему нет памятника Малюте Скуратову? У нас же так любят опричников, чекистов, вообще жесткую руку и палачей.

– Будет, подожди еще!

– Кстати, на эту же тему. Вот недавно Сурков выступал и сказал: «Некоторые с приходом Дмитрия Анатольевича надеются на оттепель. Но оттепели и прочей слякоти – не будет». Мне кажется, это ключевой момент в артикуляции позиции Кремля. Оттепелью называется вполне понятный период отечественной истории. Поэтому употребление этого термина в негативном смысле – «слякоть» – дает сигнал публике, что сегодняшняя власть считает хрущевскую оттепель признаком слабости и малодушия, уступкой гнилым либералам и началом конца «Великой сталинской империи», которую «боялись и уважали». И соответственно времена до оттепели и после нее нынешний Кремль считает позитивом, а оттепель – негативом. Во всяком случае, это так считывается, и я думаю, именно этот посыл Сурков и закладывал.

– Пожалуй… А вот какое еще было изобретение Ивана Грозного, которое мы и поныне встречаем в русской жизни? Он разделил народ на две части: вот есть опричнина – и есть земство (включая крестьян, посадских и родовую аристократию). И любой опричник имеет власть над жизнью и смертью любого земца. Вот это разделение своего народа на две враждующие части: одну бесправную, а вторую абсолютно всесильную.

– А разве не всегда русский народ состоял из этих двух половин, у которых ничего общего нет?

– Нет. Даже в ранний период правления Ивана Грозного были возможности для развития русской демократии: это избранная Рада, попытка судебных реформ, попытка упорядочить законы. Вполне в европейском духе. Были какие-то договорные отношения между властью и народом. Тут важно понимать, что с середины XIV века Московское княжество было отделено от Европы враждебными Литвой и Ливонией. И поэтому московиты с Европой практически не общались, ведь у Москвы с Литвой всегда были, мягко выражаясь, непростые отношения и коммуникации с кем-то были возможны только через татар. Например, с генуэзцами они общались через крымчаков. Конечно же, они воспринимали европейскую цивилизацию совсем не так, как мы ее воспринимаем. И были еще остатки варяжских порядков в виде коллегиальности принятия решений, воинского братства.

– Это разве что на Севере, в Новгороде, и дальше, у поморов.

– Не только. А казачество? Чем не демократия?

– Кстати, об опричнине. Меня ужасно расстроила «новость», что собачья голова и метла – это не русский креатив, а пиратское заимствование у монахов-доминиканцев: Domini canis – «псы Господни».

– Но Грозный это, по-моему, как-то переосмыслил.

– Переосмыслил-то краденое. Нехорошо получилось: ничего сами не смогли придумать. Тупо содрали.

– А может, он сам придумал, независимо от доминиканцев. Он же постоянно двигался в своем общении с Богом. Иначе откуда эти бдения, ночные моления? Он шел дальше и дальше, придумывал какие-то символы, жесты, слова. Опричнина создавалась им как монашеский орден. Они собирались на ночные службы. Начинались их бдения в полночь и длились до пяти утра. Он был их игуменом. Они надевали эти странные черные одежды, которые были вне традиции – ни монахи таких не носили, ни дворяне. В этом была некая карнавальность, такой юродивый театр.

– Павел! Понятно, что ты, как художник, думал о вечном и создавал великие образы, но простая публика будет занята в основном такими вопросами: а что чекисты, они круче опричников или нет? И какие в этом контексте можно провести параллели с современностью? И еще одна тема, которая волнует (или начнет волновать после твоего фильма) публику: спал ли Иван Грозный с младшим Басмановым? Как, кстати, это отражено у Эйзенштейна?

– Знаменитая пляска Басманова в женском платье. Думаю, этот момент его интересовал. Но, отвечая на твой вопрос, могу сказать: да, известно, что Иван Грозный спал с Басмановым.

– Везде они! И, сука, всегда… Но он хоть красавец был, этот Басманов?

– Да, он был очень красивый. К слову, потом по приказу царя Басманов казнил своего отца. Все они были невероятные люди… Отцу отрубил голову – но и это его не спасло… Знаете, мне в общем-то не хотелось делать политический фильм. Не хотелось истории русских Калигулы и Нерона. Хотя между ними много общего. Нет ничего страшнее, чем художник на троне. И наш Грозный был поэт, писал музыку…

– Интересно, что по отцу он был Рюрикович, а по матери – из Глинских. А Глинские – это потомки Мамая. То есть он объединил обе традиции: варяжскую и татарскую. Кстати! Вот, например, люди, которые считают Ивана Грозного великим, защищают его: что вы пристали к человеку? Что Ивановы четыре тысячи трупов? Вон хваленое «цивилизованное» общество за одну ночь угробило двадцать тысяч гугенотов!

– Чушь! Да он в одном Новгороде больше убил! Эти твои защитники Грозного вспоминают только его поминальный список, куда он включил четыре тысячи человек. В этом его списке были только аристократы, а сколько он убил простых крестьян? Посадских, кстати, он тоже за людей не считал. Это же были невероятные массовые репрессии! Он опять же применял принцип библейских ветхозаветных казней. Когда кто-то подвергался опале, убивали не только его самого, но и его семью, его дворовых, слуг, скот, рубили лошадей, коров, собак, кошек, кур.

– И выводили тараканов? Пардон. Черный юмор.

– Это все проклятое место измены должно было быть выжжено дотла! То есть четыре тысячи – это не людей, а родов, семей, фамилий, с родней и слугами.

– Однако – не знаю, согласишься ли ты со мной, но я скажу, – уровень жестокости Ивана Грозного более или менее соответствует уровню жестокости тогдашнего времени. Например, Генрих VIII, живший примерно тогда же, был чудовищно жестокий человек.

– Не знаю, судите сами. Ученые считают, что при Грозном население России сократилось на треть. Весь центр России вокруг Москвы был опустошен. Кого-то убили, а оставшиеся в живых убегали. Это была страшная фантазия безумного художника, который развивал свои идеи и довел все до абсурда. Сами эти его походы были какие-то шутовские. Смотрите: человек собирает армию и идет воевать. Вот город Тверь по пути в Новгород. Открываются ворота Твери, выходят с хлебом-солью люди… Зачем воевать? И так все отдадут. Однако их возвращают обратно, ворота закрывают: пушки, штурм. Берут город, вырезают жителей и с подводами награбленного добра идут дальше. Это что, тоже просто жестокость? Как у Генриха VIII? Нет, пожалуй, это что-то другое, чему еще и названия-то не придумали.

– Это как если бы сейчас московский ОМОН пошел брать Тулу. Или как ОМОН бил на Дальнем Востоке демонстрантов.

– Бить-то били, но Владивосток же не разрушали. И не говорили, что там живут одни предатели. И потом, аналогия неправильная. Ведь демонстранты не встречали ОМОН хлебом-солью, а там встречали с хоругвями. Трудно это представить себе, для этого нужно иметь какое-то безумное художественное видение. Это была игра, элемент юродивой игры.

– Я сейчас выражу свое мнение, и, если ты со мной согласишься, мы примем эту формулу. А нет – будем искать другую. Период Грозного больше напоминает сталинский период, чем нынешний. Потому что и при Сталине, и при Грозном не было сценария выживания. Не было стратегии, которая позволила бы сохраниться. Вот при Петре I такая стратегия была. Петр, при всей его чудовищной жестокости, был вменяем: если человек ему был верен, он его не убивал. А Иван Грозный убивал случайно. Самых верных убивал. И при Сталине так было. Ты мог на партсобрании рвать глотку за вождя, а завтра оказаться в лагере. И ничто не могло тебя спасти.

– Это очень точно. Тайный страх над страной висел. Можно было выжить, будучи в оппозиции, и умереть, будучи ярым сторонником. Когда читаешь список казней… Когда читаешь про старого воеводу Воротынского, который брал Казань, который разбил подошедшего к Москве крымского хана Гирея, отогнал его от Москвы и с почестями возвращался в Москву, – но что его ждало в Москве? Заслуженного семидесятилетнего генерала? Его положили между двух тлеющих бревен и зажарили живьем, целиком, как свиную тушу. В чем была его вина?

– В чем могла быть стратегия выживания? Мимикрировать? Не мимикрировать? Пускай она будет аморальной, эта стратегия – но должна же была существовать логичная стратегия выживания! Ну вот как нужно было себя вести, чтобы не погибнуть?

– Я полностью согласен, что нашему рациональному времени той эпохи не понять, тем более когда есть денежный интерес; тогда это ничего не значило. Это не про наше время, это скорее про характер русской власти. Потому что… У меня есть теория. Наверное, за нее меня будут громить ученые. Мне почему-то кажется, что Иван Грозный сломал что-то в движении времени. Вот Россия была на грани Возрождения. Вот митрополит Филипп был представителем старого русского дворянства. Он был архитектор, инженер, изобретатель великий, гуманист. Что он сделал на Соловках! Там был кирпичный завод с автоматами, они там при помощи лошадей рыбу ловили, сети тянули, были такие механизмы. Иван Грозный что-то сломал, не дал России перейти к Возрождению, сохранив Средневековье, и мы с тех пор ходим по кругу. У Европы поступательное движение, а мы – по кругу. Никто не будет в Англии говорить, что Генрих VIII – великий спаситель нации, а у нас такую ахинею про Ивана Грозного говорят. Может, где-то в Африке или Камбодже казнили еще больше, чем у нас. Не знаю… Мы крутимся, как карусель, на одном месте. Где-то стоит призрак Ивана Грозного, и мы к нему то ближе, то дальше.

– Так он сумасшедший?

– Ну конечно. У него было раздвоение личности.

– Меня ужасает вопрос, на который у тебя, наверно, есть ответ. Ну ладно, мало ли какие желания может озвучить сумасшедший. Нормальные люди выслушают и пожмут плечами. Но Иван Грозный не сам ведь убивал и жег, тысячи людей кидались по первому его зову и все делали в наилучшем виде! Он же не ходил, как Чикатило, тайно в ночи резать! Нет! Его присные спрашивали: «Как Воротынского зажарить, с кровью или medium rare? Не извольте беспокоиться, в наилучшем виде все исполним!» Исполнителей хватало, и они были довольны, делали карьеру, зарабатывали деньги. Все было хорошо. Какой у тебя на это ответ?

– Все хорошо не было. А что было, так это обожествление царской власти. У Лихачева я где-то прочитал, что Грозный боролся с сопротивлением, которого не было. Он ломал мягкое, он гнул то, что и так гнулось. Он саблей рубил тесто. И потому была такая дикая жестокость. Не было сопротивления, не было! Ему подчинялись, его боготворили. Царская власть, помноженная на православие, настолько сделала его великим, что даже мысли ни у кого не возникало перечить. Вот сколько в нем было личностей? Не две даже, а как минимум три. Помимо всего прочего, что делал, он еще писал письма английской королеве. Он жениться хотел и уехать к ней! Сейчас эти письма опубликованы, потому что в английских архивах истек срок давности. Это была та самая Елизавета, которая Великую армаду разгромила. Он ее звал замуж, его не смущало, что он был женат четвертым, что ли, браком. Она отказала. Потом он хотел жениться на ее племяннице. Опять отказ. Потом уже и на фрейлину соглашался. Потом написал письмо, в котором содержалась, по сути, просьба о политическом убежище: «Если что будет у меня плохо, можно ли мне будет со своим двором к тебе приехать, чтоб ты мне препятствий не чинила и денег с меня не брала, а если что у тебя будет плохо, то ты, пожалуйста, ко мне приезжай». Она ответила очень тонко и иронично, он на нее обиделся и написал, что она есть не царица, а девка, дескать, во всем вы, англичане тупые, ищете выгоду, не понимаете вы русскую душу… И с тех пор у нас начались неприятности с Англией…

– Вот взял он правильную ноту. Русскую. Захотел, как все, жить в Лондоне! Кстати, потом Александр II, будучи молодым человеком, тоже флиртовал с царственной англичанкой, Викторией, – но они не понравились друг другу.

– В общем, не хотелось мне делать политический фильм. Тут тема глубокая, религиозная, философская. Это же Шекспир, потому что это два товарища, Иван и Филипп, они были знакомы с юности. Грозный призвал Филиппа в момент смятения! Филипп был игумен Соловецкий, человек известный, и молитвенник огромный, и изобретатель, человек, изменивший весь край там. И они договорились вначале, как будут работать, как страну обустраивать!

– Есть легенда, что стены монастыря на Соловках сложили татары, плененные при взятии Казани. Будто бы Иван прислал их Филиппу в подарок.

– Когда читаешь, что на Соловках у Филиппа была машина по разливу кваса… Автоматическая пекарня. Система каналов, шлюзов. Кирпичный завод-полуавтомат, который просуществовал до 30-х годов XX века.

– В 1937-м Соловки закрылись как лагерь.

– Тогда и были разрушены остатки его изобретений. Я, конечно, вижу в Филиппе Колычеве русского Леонардо. Потому и Янковский – у него благородное прекрасное лицо. У Пети Мамонова лицо тоже прекрасное, но иначе. Они составили такую шекспировскую пару. Два характера, два мощных человека, и драма, и трагедия их отношений. Я уверен, что Филипп принес себя в жертву, думая остановить кровь. Он прекрасно понимал, что его ждет…

– Насколько я помню, канонизировали Колычева в беспрецедентно короткий срок – после его смерти прошло лет семьдесят или восемьдесят.

– Да. Никон его объявил святым. Начались чудеса вокруг могилы. Очень интересно, что сначала Иван хотел его казнить – как колдуна сжечь. Но казнить действующего митрополита – это как-то слишком. И он сослал его навечно в монастырь. Под Тверь. И по пути на Новгород, проходя мимо Твери с намерением ее разрушить, он заехал к Филиппу. И послал к нему Малюту Скуратова – просить благословения на взятие Твери. На «подвиг» свой. И Филипп опять отказал! Уже понимая, что это значит. Малюта его задушил. Подушкой.

– Когда я был на Соловках, мне рассказывали, что после закрытия лагеря в монастыре для беспризорников устроили школу юнг…

– И они что, все поверили в Бога?

– Нет-нет. Ни в кого они не поверили. Я о другом. Так вот, они собрали по всем островам иконы, и у них было стрельбище, где в качестве мишеней стояли эти иконы.

– Ой!

– У них высшим шиком считалось попасть в глаз Божией Матери. Говорят, что почти все они погибли во время войны. С Богом шутки плохи.

– И вот поэтому через весь фильм, несмотря на сюжет, который там есть, идет диалог о Боге, о смысле человека…

– А Янковский крещеный?

– Да. А вообще… Он человек закрытый, с ним особенно не поговоришь на подобные темы. Мне он представляется таким, как бы сказать… Он человек XVIII века – либертин, как говорили французы. Эти шутки, ирония… Трубка, глоток виски… Это не экстатический человек. Был смешной разговор в самом начале съемок. Петя дернул – а ему пить нельзя, он дурной делается – и пришел к нам в столовую. Съемочная группа жила в гостинице, а Петя отдельно от всех, ему снимали квартиру. Я думаю, у Мамонова такая нервная система, что если бы он жил с нами, то сошел бы с ума. Ему не надо видеть много людей. Ну вот, мы сидим с Янковским, тихо выпиваем после смены, Петя пришел – очень похожий на Грозного – и говорит Олегу: «Ты мне дай полюбить себя!» А этот сидит, пыхтит трубкой и говорит: «Люби». – «Нет!!! Ты не понимаешь!!! Ты мне дай, дай полюбить себя!!!» А тот опять: «Ну люби же». И так раз двадцать… Но потом они договорились и очень дружили…

– Да… Как русские начали пятьсот лет назад по приказу маньяка резать друг друга, так и до сих пор ненавидят своих… Есть ли какой знак, что помирятся между собой когда-нибудь?

– Я бы не сказал, что до Грозного была стройная европейская жизнь, а потом излом произошел. До Ивана Грозного был Иван III… Тот еще персонаж. Который, кстати, первое избиение Новгорода совершил. До него – Василий Темный… Да там красавец на красавце в плане душегубства… Делание фильма – это такой процесс… Ты получаешь ответы на вопросы, на которые на рациональном уровне ответа нет. Мы видим, что в России в XIX веке у дворянства было свое понятие добра. У Пушкина, например… А у власти – другое.

– А третье понятие добра было у таких людей, как Пестель или Александр Ульянов. Или как Савинков. И православия, видимо, было два. И спор был, в какого Бога верить – в Бога суда или во Христа любви?

– Но Бог Страшного суда хочет того же, что и Христос любви. Как я понимаю, водораздел проходил вот где: Бога бояться или Бога любить? Бог тебя любит или Бог тебя ранит и пугает? С кем Бог: с тобой, маленьким человеком, или Бог со страшной, тупой и безжалостной машиной государства? Помните, у Мандельштама: «Власть отвратительна как руки брадобрея». А ведь в Послании апостола Павла римлянам сказано, что всякая власть – от Бога… Вот и разберись с этим всем… Бог любви, Бог подавления…

– Это могло влиять и на завоевателей. Те могли думать: русские так друг друга мочили и резали, что мы если чуть добавим, так они и не заметят. Может, русским так нравится?

– Кстати, возвращаясь к теме Грозного и Сталина. У них было очень много общего. Например, оба убивали генералов в процессе войны. И в процессе подготовки к войне. Талантливых вырезать, высылать – такая у них была практика. Они вообще не любили талантливых людей.

– Как и всякий серьезный руководитель… В этом контексте очень интересна тема Андрея Курбского. Яркий, талантливый человек. Тоже ренессансный персонаж. Ты в фильме этого касаешься?

– Нет. У меня в фильме взят короткий период в полтора года – от прихода митрополита до его удушения. Хотя тема Курбского очень важна и значима. Первый русский диссидент как-никак. Но нельзя объять необъятное…

– Павел, как ты думаешь, фильм будет успешным? Как насчет «Оскара»?

– Не знаю насчет успеха. Фильм сложный!

– Ну а дальше что?

– Вообще-то я хотел бы сделать фильм про Горбачева.

– Игровой?

– Да. Я хотел бы сделать хороший, большой фильм про этого человека. С хорошими актерами, с хорошим сценарием. У меня есть кое-какие идеи на этот счет.

– А что, кстати, за семинар «Создание сакральных пространств»? Я слышал, что ты в нем участвовал…

– Это я выступал у своего товарища Алексея Лидова. Очень интересный парень. Он занимается сакральными пространствами. Я выступал, а он меня комментировал. Я как бы создавал эти пространства.

– Это ты про Суздаль и декорации к Ивану Грозному?

– Сначала я рассказал про декорации к «Острову». Нам пришлось их создавать с нуля, потому что ни один реальный монастырь не подходил. Там стены, мощь, а нам нужно было другое… У Лидова есть идея, что существует некое пространство перед иконой, в котором находится человек, – вот оно и есть сакральное. Не икона и не церковь, а это вот пространство. Не просто духовное, а обращенное вверх. Он придумал науку новую, называется «иеротопия». Он вообще-то Византией занимается…

– А еще он тебя спрашивал про создание пространственных икон. Интересуется. Якобы ты создаешь такие декорации, в которых человеку удобней общаться с Богом. Звучит несколько странно, но…

– Это все ненаучная спекуляция. Но скажу, что в «Острове» пейзаж действительно работал не просто как пейзаж, но как ситуация, которая обращала людей к Богу.

– А ты сам нашел этот пейзаж?

– Ну, сначала, как я уже говорил, мы поняли, что подходящего монастыря мы не найдем. Мы были в Коневецком монастыре, на Валааме… Мы решили, что нужно найти пейзаж и на нем построить то, что нам нужно. И мы нашли и построили, там же ничего не было…

– А с декорациями к фильму про Ивана Грозного ты что делал?

– Я решил, что все сниму в Суздале. Я хотел, чтобы Суздаль играл роль Москвы. Декорации там из строевого леса. Мощные, настоящие!

– Однако, как известно, все пошло на дрова.

– Местные власти отказались, предприниматели тоже, а мужики все потихоньку растащили. И хорошо, а то нужно было бы еще платить за вывоз. Мы же там построили целую деревню! Настоящую улицу старой Москвы с опричным двором! С заводиком, где выплавляли колокола. Говорю им: «Возьмите, летом хоть столики поставите, ресторан будет». Но оказалось, что никому ничего не надо.

– Плохая это история, с декорациями. Ничего материального нам, типа, не надо. Одним Духом Святым живем. В чем был прав Иван Грозный, так это в том, что главное не материальные удовольствия, а спасти душу. Вот и Курбскому он писал: ты приди, и я тебе отрублю голову, а если ты ни в чем не виноват, так попадешь в рай как мученик! Получается, что Иван Грозный, как это ни смешно, – носитель русской духовности в чистом виде. Духовности, свободной от материальной составляющей. Только вот к себе он этого не относил, а то все было бы хорошо.

– Есть такая ключевая фраза у Ивана Грозного… Решался вопрос, виноваты воеводы в том, что битва проиграна, или нет. А он и говорит: не все ли равно, в душе своей каждый виноват. В голове-то каждый украл, каждый предал. Любого бери, любого казни, и будешь прав. Я нашел в каком-то из его писем блестящую фразу: да, говорит он Филиппу, как человек я грешен, но как царь я праведен! Вот это ключевая русская фраза! Он одновременно как человек грешен и в то же время как царь прав. На мой взгляд, это шизофрения. Раздвоение личности.

– Ну ты дал! Тогда у нас сплошь и рядом одни шизофреники. Вот, например, Чубайс тут заявил: «Конечно, отмена выборов губернаторов – это плохо, но если бы их по-прежнему выбирали, я не смог бы провести реформу РАО ЕЭС. Таким образом, все просто: как человек я за то, чтобы губернаторов выбирали, а как руководитель – против. Сейчас милое дело: губернаторов вызвали в Кремль, вставили им – и они все подписали. А за выборными я бы до сих пор бегал». Это такой специальный вид мародерства: человек вообще-то против войны, но уж коль столько трупов наделали, то не пропадать же хорошим сапогам. Я думаю, и Путин такой же… Да, конечно, убивать нельзя и плохо, что в Чечне люди гибнут, но с государственной точки зрения все правильно. Здесь совпадение фактически текстуальное: как человек я грешен, а государство – право!

– Грозный, как и Сталин, карал за то, что в голове каждый грешен. Поэтому, в сущности, не важно – этого арестовать или того.

– Это апелляция к тому, что Христос говорил в Нагорной проповеди: если ты посмотрел на женщину с вожделением, то ты уже согрешил с ней в сердце своем. Поэтому все люди грешники. Но на это у Христа есть ответ: да, все люди грешны, но ты не можешь их судить!

– Конечно!

– Христос говорит: это я буду их судить. А ты не можешь, потому что ты такой же грешник. Спрашивается, а что же нам делать? А ваша задача – любить и проявлять милосердие. Ведь самая главная доблесть христианина не в том, чтобы не грешить, а в том, чтобы быть милосердным к грешникам.

– Золотые слова. Вот фильм в каком-то смысле об этом. Это тот круг вопросов.

– А помнишь, лет пять назад, когда мы с тобой разговаривали на «Мосфильме» в декорациях «Олигарха», я тебя спросил: а не хочешь ли ты снять кино на Западе? Ты тогда сказал, что в принципе уже к этому подбираешься. Наверно, это отошло и ты уж совсем свалился в русскую тему?

– Наоборот! Вот фильм про Горбачева я как раз снял бы в Европе и по-английски. Потому что в России, по-моему, этот фильм не так остро будет интересен. Он должен к нам прийти откуда-то из Европы. Однако денег пока нет. Но это интереснейший сюжет. Изменение мира… В определенном смысле тот мир, в котором мы живем, – это мир, созданный Горбачевым.

– А вот я недавно смотрел фильм про концерт Маккартни на Красной площади. И там, в перебивке, показана его беседа с Горбачевым. Горбачев говорит: я рад, что встретился с таким великим человеком, как ты. А тот говорит: это не я, это ты великий человек. Горбачев удивляется: я? А Маккартни в ответ: ты точно великий человек, это говорю тебе я, Пол Маккартни.

– Я с Горбачевым иногда вижусь, общаюсь… Я чувствую его высоту, то, как он пережил потери и предательство. Конечно, Ельцин его кинул. Они же договорились, что Россия останется в Союзе… Горбачев мне говорил: я же Ельцина защищал, не дал его послом отправить в Зимбабве. А он вот как со мной… Однако я бы не стал делать политический фильм в духе Оливера Стоуна. Кому он нужен, этот политический аспект? Я бы сделал историю любви… Любовь, которая изменила мир. Помнишь, как они с Раисой Максимовной друг на друга смотрели? Он заплатил за все страшной ценой. Он остался один…

– Да… Скажи, а как ты вообще работаешь? Как это все происходит?

– Я трудоголик. Мне кажется, если я остановлюсь, то просто сдохну.

– Расскажи еще про актеров в твоем новом фильме.

– Ну про Янковского и говорить нечего, а Мамонов очень хорош! Малюту играет Юра Кузнецов, который адмирала играл в «Острове». Ваня Охлобыстин – юродивого, такого опричника повернутого. Еще Домогаров, который очень хорошо сыграл Басманова-старшего. Женщин там почти нет, все вокруг двух характеров завязывается. Не знаю, как будут смотреть этот фильм… Нужен ли он будет людям?

– Что, не отпускает Грозный тебя?

– Я все время думаю о нем. У Ивана Грозного было семь жен, а по канонам православия нельзя больше трех. Его постригли в монашескую схиму после смерти. А умирал он, окруженный колдунами. Лапландцами их называли – видно, чухонские какие-то были волхвы. Гадатели великие и звездочеты гороскопы ему составляли. Он спросил, когда умрет. Они говорят: «Сегодня». А он в тот день чувствовал себя отлично. В баню сходил, пообедал со вкусом. И говорит им: «Ну что, буду вас казнить». А они в ответ: «Подожди немного, до захода солнца». Он поел, ему стало плохо, и он помер. Так что они оказались правы. Труслив был очень. Бывало, чуть что, чуть кто подходит к Москве, так он бежит да еще казну с собой тащит. Камни драгоценные очень любил, лечился ими, ноги опускал в сундуки с самоцветами…

– Расскажи свою теорию про «религию гастарбайтеров». Ты ее однажды в компании излагал, меня это очень взволновало.

– Извольте. Мы сейчас переживаем глубокую трагедию демократии. Вы знаете, путь к демократии прекрасен, а торжество ее может быть отвратительно. Телевидение – это вершина демократии. Нет ничего отвратительнее телевидения как воплощения власти большинства. Любое переключение программ в телевизоре – это же чистое демократическое голосование. И в этом смысле чувство катастрофы есть у всех думающих людей, кто смотрит телевизор. И это чувство, видимо, справедливо. Вы знаете, было время, очень похожее на наше. Это, конечно, время Древнего Рима. Интуиция ведет меня туда, во времена первохристиан. У римлян не было телевизора, но был Колизей, и там по полгода без перерыва шли гладиаторские игры. В это время граждан Рима бесплатно кормили, поили. И они каждый день развлекались, и каждый день было весело, текла кровь, и вообще было здорово. И эти гладиаторы были такими поп-звездами. Понимаете, гражданин Рима должен был только голосовать. А трудились рабы. Гражданина Рима вот так развлекали этими играми, потом его подводили к урне, и он голосовал. Потом от него опять отставали, и так до следующего голосования. Но в эту пору рабы в подземельях вырезали ножами этих рыбок[7]! Понимаете, это очень близко все и похоже на нынешнее время. Поэтому если появится сейчас религия, то появится она где-нибудь у таджиков, у этих бесправных рабов, у гастарбайтеров, которых по бумажкам фактически не существует. Появится какой-нибудь чудотворец… Я как христианин с ужасом жду его появления. Мне кажется, мир уже готов к такой религии. И молодежь, и фанаты, и болельщики «Спартака» – все они идут к чему-то экстремальному, одетому в псевдодуховные одежды. Это может быть трагично для нас всех, потому что это может вызвать окончательное разрушение культуры. Главная проблема современной жизни – полная потеря смыслов, это разъедает людей не только в России, но и во всем мире. Вообще-то человечество создано Богом не для того, чтобы жить мелким эгоистическим интересом. Такой интерес, конечно, нужен, но не в отсутствии движения вперед и вверх.

– И у нас идет. Мы живем своей жизнью, обсуждаем Кремль и Путина, а есть и параллельная жизнь, которая не определяется нашими радарами: она там, в катакомбах. Какой-нибудь Ульянов там сидит и думает о революции… Эти два таджика из «Нашей Раши» – зловещая парочка. Что-то происходит в месиве людском. Профессора Душанбинского университета, инженеры, строители перемешаны с зэками, алкашами, наркоманами…

– Это правда! Ты тоже это чувствуешь?

– А ведь они живут на каких-то свалках, в каких-то подвалах, в заброшенных домах… В «теплых, до вонючести, дворницких». А мы беззаботно рассуждаем о гламуре и новых моделях «порше».

– Да… Я слышал, Кашпировского снова выпускают на экран. Все движется к чуду. Чудо нужно… Я тут прочитал одно футурологическое исследование; там написано, что политика как конкуренция программ скоро умрет. Будет конкурс мечты! Политики будут говорить не что и как нужно сделать, а о чем они мечтают! И побеждать будет тот, у кого лучше и красивее мечты. Кстати, и Путин, и Обама уже не политики программы, это политики будущего, политики мечты! Мне кажется, скоро многое изменится. Самые популярные люди – это персонажи масс-медиа. И спортсмены. Которые, впрочем, тоже часть масс-медиа. Да. Я думаю, дело идет к тому, что спорт и телевидение скоро начнут давать главный набор первого эшелона випов.

– Так и было – гладиаторы и гетеры.

– Вот именно! Кто может дать мечту? Футболист! Это же просто уже полубог! Весь мир говорит о том, перейдет Аршавин или не перейдет в «Арсенал». Нет у нас больше проблем! Все считают его деньги. Как удивительно. Вот уже оказалось, что и Тимати – серьезный бизнесмен. Весь такой татуированный… Линии одежды выпускает. Я вижу, как они идут в политику с этими своими мечтами, бицепсами и татуировками. Что там политики – бу-бу-бу да бу-бу-бу. А эти богоподобные Аполлоны как выйдут!

– Но идет ли параллельно формирование каких-то предпосылок для создания новых ценностей? Или восстановления старых?

– Я верю, что мы идем зигзагом. Идет синусоида, и мы в самом ее низу. Мне кажется, что человечество не выживет без духовного наполнения. Мы выродимся.

– А вот Лев Гумилев считал, что нет никакой синусоиды, а есть одна кривая с одним горбом и одним дном. И дальше идет просто распад этноса.

– Но мы же видим, что этнос не распадается.

– Подожди еще. У него там горбы лет по триста – четыреста. По его теории, которую он создал в 50-х годах, сейчас мы в фазе затухания.

– Это очень сложно и неочевидно. А я вот был в передаче «Сто вопросов взрослому». И мне дети задавали вопросы. Дети мне понравились. Я их узнал. Это наши советские русские мальчики. И я имел право им тоже задать вопрос. И я спросил: «Что вы выберете – успех или любовь? Успех или деньги?» Большинство было за любовь. Большинство еще умеет разделять успех и деньги. Были, правда, и мудрецы, которые сказали: «Да за деньги все купишь!» Что вы, мол, нам романтику, дурь эту, гоните! Но их было меньше…

– А я тебе другой выбор предложу, как Фаусту: что ты выберешь – мудрость или счастье?

– Старик, мудрость у меня уже есть. А счастья уже не будет. Мы все выбрали мудрость в каком-то смысле. А счастье долго не длится… Счастье знаешь у кого долго длится? У дураков. В этом смысле счастье – это первый признак прогрессивного паралича. Жизнь остановилась – вот и счастье… История человека вообще началась с изгнания из рая. Какое уж тут счастье может быть. И началось то, что мы называем историей. А мудрость… Как сказал Экклезиаст, мудрость не делает счастливым. Может быть, даже наоборот…

– Значит, для того чтобы быть счастливым, нужно отказаться от мудрости? То есть оставаться дураком и быть счастливым? Типа, фарш невозможно провернуть назад? Если ты поумнел, то ты уже никогда не будешь счастливым?

– Вот боль основная!

– Пожалуй, ты прав… Много моих товарищей, с которыми я занимался бизнесом и политикой, сознательно не хотят умнеть, чтобы не потерять способность принимать так называемые управленческие решения.

– Браво! Я аплодирую!

– Потому что, когда становишься умнее, ты теряешь не только способность, но и охоту управлять людьми. Мне иногда кажется, что я поумнел, поскольку потерял интерес к управлению людьми. Раньше мне это жутко нравилось и у меня неплохо получалось. А теперь я смотрю на людей, которые наслаждаются этим, и думаю: в чем они нашли удовольствие?

– Да… Раньше у меня съемочная группа пела, как скрипка в руках, а сейчас… Я смотрю – чужие ленивые люди… Ну что я? Моя боль… Наверно, это старость приходит. Может быть. Раньше я ничего не боялся! Снимать кино? Нет проблем… Потому что я не понимал ничего вообще!

– А теперь «музыку разъял, как труп»?

– Сейчас, когда я многое начал понимать… Режиссура – это же не так, что всем рассказать, что нужно делать, и строго со всех спросить. Режиссура – это проблема создания мира. Есть режиссеры, которые идеологию создают, а есть – которые создают мир. Вот создашь мир, а в нем все начинает происходить как бы само собой. И никем управлять не нужно. Там у тебя нет проблемы хорошей игры актера или плохой, если там, в этом созданном тобой мире, все – правда. Хотя… что значит правда? Этого мира ведь реально не существует… Но он же должен как-то у тебя из головы выйти, и это главное!

– Вместо прямого менеджмента!

– Именно! Сначала я должен создать аквариум. Это не воздух – это вода, это плоть! Ты должен набить туда водорослей, сделать его неудобным, сложным, опасным. А потом ты туда пускаешь актеров – как рыбок, чтобы они там не думали, как им играть, а чтоб они там выживали. И тогда появляется правда. Тогда у тебя нет задач лучше там или хуже… Все равно все это правда.

– А артисты, наверное, потом себе приписывают: «Я готовился! Я в образ входил! Я Станиславского читал!»

– Ну конечно. Они потом рассказывают: да Лунгин тут ни при чем, он нам и не говорил-то ничего, никак нами не управлял, мы все сами. Только почему-то они у меня играют в десять раз лучше, чем у… чем у многих других.

– Да уж. В «Острове» они у тебя играли здорово. «Остров» многим людям очень по душе пришелся…

– «Остров» понравился не так, как остальные мои фильмы. И понравился он не тому народу. «Остров» возвращал всех к стыду…

«Олигарх – это почти гений»

Лунгин родился в Москве в 1949 году. Закончил мехмат МГУ и высшие режиссерские курсы. По его сценариям снято десять фильмов. Один из самых первых – «Конец императора тайги». Сам снял пять фильмов: «Такси-блюз», «Луна-парк», «Линия жизни», «Свадьба» и «Олигарх». Дважды брал призы на Каннском фестивале: за режиссуру (1990) и за лучший подбор актеров (2000). С 1992 года живет в Париже. Женат, двое взрослых сыновей: один – философ, другой – художник.

Слава, водка, философия

– Павел! Быстро все меняется: позавчера ты был простой сценарист, вчера – простой режиссер, и вдруг ты – в центре внимания, все только про тебя и говорят. Замахиваешься на великие сюжеты, вот итоги перестройки и периода первоначального накопления взялся подводить… Как это все вышло? Как ты себя чувствуешь в новой роли, в новой ситуации?

– Меня недавно милиционер узнал. Смотрит на меня и говорит: «Узнаю, узнаю: “Хрусталев, мою карету!”» И я понял, что это – слава… А на самом деле мне абсолютно все равно, есть слава, нет ее… Вот я был жалким безвестным сценаристом. А потом вдруг получил приз в Каннах: стою на сцене этого большого дворца, все хлопают… Я это воспринял так же спокойно, как воспринимал раньше свою бедность и неудачливость. Я еще в юности понял: сущность человека, она едина и неизменна.

– Это что – дзен, что ли?

– Да…

– Ты им серьезно занимаешься – с мантрами, с дыхательными упражнениями, с поездками в монастыри?

– Конечно, нет, – я как любитель… Это давно началось. Бывают книги, которые глубоко в тебя входят… Так получилось с дзеном. Это было время брежневское, время гигантской брежневской лжи, время, когда отвращение к социальному было такое сильное, что действительно многие люди находились в состоянии саморазрушения. Я тогда понял, что дзен – это мне очень близко. И я нашел какую-то силу в этом.

– Дзен – он что же, заметно влияет на твою жизнь?

– Он уже как-то изменил ее. Думаю, то, что я не сломался и что не меняюсь вообще, – это благодаря дзену. Ну вот. А главная опасность для режиссера – это когда он становится великим, когда он становится пророком. Потому что тогда ты окружен льстецами. Окружен людьми, которые очень хотят тебе понравиться! Которые хотят сказать тебе что-нибудь приятное!

– Ну да, дзенские поэты, когда становились знаменитыми, брали псевдоним и сочиняли с нуля, их новые тексты были сочинены как бы людьми с улицы…

– Да-да! Забудь про славу, занимайся чистым самовыражением. А все социальное – это… это… Это тлен, в общем.

– Вот еще о высоких материях. Ты как-то сказал, что у Христа не было чувство юмора. Разве? А вспомни, как в Канне Галилейской он воду превратил в вино, – это же замечательная шутка! А, прости Господи, как он помер, а после воскрес, – это же высокий прикол! И ты после этого говоришь, что у него не было чувства юмора?

– Не знаю… Но тот Христос, которого нам предлагают, – эта духовность, она, наверно, все-таки без чувства юмора.

– По философскому отношению к жизни – дети пошли в тебя, да?

– Старший – ему 30 – чего-то пишет; не знаю что – мне не показывает. Но, думаю, он скорее не писатель, а философ. А младший – 22 года – рисует. В общем, оба неустроенны. Не вписываются они в социальную структуру.

– А ты мог бы с твоим дзенским спокойствием, с этим вот равнодушием к социальному, о котором ты говоришь, жить в Липках, где ты снял свое кино «Свадьба»? С шахтерами, которым деньги не платят и которые хрен знает как живут?

– Конечно, нет.

– Это, значит, исключено? То есть все-таки есть потребность в масштабе, размахе, больших задачах?

– Ну, я не знаю… Там бы я, видимо, дошел до какого-то конца. Или бы я оттуда уехал – или бы допился до какого-то предела…

– Известно, что пьянство – тоже часть дзена, что настоящий дзен-буддист должен пить и веселиться, иначе ему будет грех. Вот я у тебя вычитал очень умную мысль про это: «Только выпивка – форма стимулирования душевного состояния». Можно подробней? Я тут не все понимаю…

– Выпивка – она дает много. Нет такого общества, в котором люди бы жили трезво, – даже чукчи мухоморы жрут. Это единственный способ уйти от постоянного пресса общества. Выпивка позволяет обозначать, понимать, менять свое душевное состояние. Я так давно не пил, что могу себе позволить теоретизировать на эту тему. Три месяца уже! Не пью, потому что готовлю себя к фильму, пытаюсь привести себя в особое состояние… Я же вхожу в большую работу, это тяжелая физическая работа – четыре месяца съемок. А то ведь, когда пьешь, силы теряются. Приобретаешь зато целую гамму душевных состояний: стыд, раскаяние, глупость, восторг неоправданный, взлет, чувство собственной гениальности, – а потом этот идиотизм проходит, это кончается всегда внутренним раскаянием…

– Значит, ты теперь выпьешь не раньше, чем фильм закончишь?

– Ну, может, и в процессе.

– А вот когда пишут, что ты конкурируешь с Балабановым, сколько в этом правды?

– На каком поле конкурирую? Когда он играет, условно говоря, в волейбол, а я – в футбол?

– А вот на каком: вы меряетесь, кто из вас властитель дум, кто главный русский режиссер! Правда ведь, фраза очень красивая – про конкуренцию?

– Фраза очень красивая. Очень красивая, но смысла не имеет. Как же мы можем конкурировать, когда у нас один продюсер – Сельянов…

– Но ты, наверно, смотрел с большим вниманием и «Брата», и «Брата-2»?

– Ну, честно говоря, не с таким большим. А чего там такого нового? Ну есть там некое открытие образа – бесспорно, есть; открытие какого-то характера… Балабанов – просто одаренный пластический режиссер. У него текучий кадр, там все играет, переливается, перетекает из одного в другое. Но вообще на меня фильмы Ларса фон Триера повлияли гораздо больше…

Парижская жизнь

– Ты уехал из России…

– Я спокойно жил в Москве, спокойно переехал во Францию. Все говорят: «О! Ты живешь во Франции!» Ну а как я живу? Те же проблемы: надо утром вставать, чистить зубы, мыть посуду, но – в Париже.

– Ты без акцента по-французски говоришь?

– Наверно, есть какой-то акцент.

– Но ты – двуязычный? После того как мать с младенчества приучала тебя к этому языку, только на нем с тобой говорила?

– Говорю я легко, а писать боюсь. Там сложно все…

– А «Марсельезу» знаешь?

– Ну только первые строчки: «Allons, enfants de la Patrie…»

– Я, когда вижу у вас там в Париже негров, думаю: «Ну вот они тут толкутся, улицы подметают. А у себя в Африке могли б жить интересной жизнью: устраивали б государственные перевороты, генералами б служили, кино б снимали… Чего ж они в Европе прозябают?» Конечно, белая цивилизация симпатичная, но…

– Но она скучная. Вот я и есть такой негр, который вернулся в Африку.

– Ну да, тебя еще называют реэмигрантом.

– Нет-нет. Я не эмигрировал никогда! На самом деле жизнь режиссера – это жизнь перелетной птички, которая всегда перелетает туда, где есть зерно… Я думаю о России, я не могу по-другому – меня интересует Россия, меня мучают ее проблемы… Я лезу, меня бьют по голове, я снова лезу… В России жить приятно, но неудобно, и денег тут не дают на фильмы… Тут тысяча разных бытовых сложностей. С другой стороны, в России замечательно неожиданная жизнь.

– Ну да, у нас пишут, что-де, сидя на Монмартре, Лунгин про русскую провинцию говорит с придыханием.

– Тургенев писал охотничьи рассказы, сидя за границей, – и ничего. Я уж не говорю о Набокове. Если меня тот факт, что я живу в Париже, заставляет снимать фильмы о русской провинции – так и слава Богу. Это по крайней мере более интересно, чем жить в русской провинции – и хотеть снять фильм про Париж. Интересно: чем дольше я живу во Франции, тем дальше я отхожу от французского менталитета…

– Ты, к примеру, можешь без дижестива обойтись?

– Могу. Ох, могу. Я или вообще не пью, или много пью. А бутылочку вина в обед – это не мой стиль. У меня так: или пообедал и пошел – или уж сел пить водку.

– Ты что-нибудь любишь в Париже?

– Я в Париже люблю своих друзей.

– Это сплошь русские?

– Нет… Из новых русских у меня почти нет знакомых, а эмиграция – первая, особенно вторая – 60—70-х годов, люди, которые уезжали от КГБ, от советской власти, – они, конечно, как правило, нервные. Им вообще пришлось очень плохо, у меня даже есть чувство вины. Я не эмигрировал, я просто приехал туда и живу, у меня квартира… Пусть даже в рассрочку купленная. Я принадлежу к среднему классу.

– А они, типа, перебиваются.

– И перебивались, и перебиваются. Общество не впустило их в себя глубоко. Французское общество вообще очень замкнутое. Глубоко войти в него невозможно…

– Но тебе-то удалось войти в общество, ты-то общаешься с французами!

– Да, с отдельно взятыми французами. А поскребешь его, так он или сам из Ливана, или бабушка его из Одессы… Француз, но на генетическом уровне в нем есть много нефранцузского… Как я жил в Москве, так и там живу. Я не стал, к сожалению, настоящим парижанином. Может, это говорит о моей косности и депрессивности… Я два раза за десять лет был в Лувре. Я живу там как идиот! А Париж на самом деле обворожителен и прекрасен. Серебряная река, такая серая, и чувство свободы… Ты выходишь на улицу, и тебя несет куда-то… Я живу там как в Москве: сижу дома… Живу и живу.

– Тебя иногда сравнивают с Набоковым.

– У Набокова долго не было признания и успеха – но у него был разговор с Богом… К сожалению, меня нельзя еще сравнить с Набоковым.

– Еще не все потеряно! Перед тем как заинтересовался «Большой пайкой», ты собирался снимать фильм по чужому сценарию из французской жизни. То есть ты хотел уже начать въезжать во французское кино?

– Да. Я и сейчас хочу.

– Как Форман в американское? Он же как уехал, так первые годы там снимал что-то историческое, и, только уже изрядно осмотревшись, взялся за фильмы на иностранном материале…

– Вот прошло десять лет моей жизни во Франции, и теперь я, может быть, готов. Пора…

Большая пайка

– Но тут мой друг Андрей Ильницкий дал тебе почитать «Большую пайку»… Он тогда в «Вагриусе» работал и как раз этот текст готовил к сдаче в типографию.

– Он и мой друг. Дал, значит, книжку… А я как раз улетал в Париж… В самолете открыл «Пайку», начал читать… Банальная история с этим получилась. Приезжаю домой, говорю жене: «Господи, это не то чтоб гениально, но это так захватывающе интересно, что я не могу оторваться…» Это было весной 2000 года. И я от французского сценария отказался – из-за этой книги. Она мне показалась такой актуальной, такой какой-то приоткрывающей что-то, что я решил сделать фильм. И начал работать – без договора, без разговоров про оплату, – на свой страх и риск.

– Да… Серьезный человек – Ильницкий.

– Конечно! Все просчитал… Мне кажется, что это был отравленный подарок: он думал, что я клюну. Это настоящая интрига, талантливейший ход! Ты не поверишь, во Франции одно издательство крупное собирается издать перевод. В общем, Ильницкий изменил мою жизнь. Ты что! Фильм – это такой кусок жизни, это ж не у станка стоять точить. Да к тому ж это особенный фильм, это фильм на грани фола. Мало того что это попытка проанализировать 15 лет жизни общества, которые никто не пытался анализировать. И ведь противостояние между государством и олигархами не прекратилось, оно продолжается, хоть и скрытое, – оно то уходит под воду, как айсберг, то всплывает… Оно есть, это одно из реальных наполнений нашей политической жизни. Я сначала не понимал, в какую ловушку вползаю. Это не самое сладкое, это ж фильм не про кастинг моделей на Южном берегу Крыма… Этот фильм – чистый проигрыш, по всем делам! Меня будут ругать по-любому, что бы я ни снял. То ли я наймит олигархов, то ли на службе у правительства…

«Олигарх»

– Вот твоя съемочная группа сидит на «Мосфильме». Вы что, тут, в павильонах, снимать будете?

– Никогда! Я реалист, никогда в декорациях не снимаю. Никаких интерьеров, никогда. Завод – это завод. Квартира – это квартира, а подъезд – это подъезд.

– А зачем же другие делают все из картона?

– Ну, удобней, наверно… Хочешь, сверху, хочешь, снизу, свет стоит… Но это же все фальшиво. Шоу Трумэна! А мне надо переезжать, искать…

– Вот ты говоришь, что это собирательный образ. Так ты сколько видел олигархов?

– Ну, близко я с ними не общался. Так, с Потаниным виделся раз. С Березовским раз: во Франции я с ним встретился и провел день у него в Антибе.

– Специально летал?

– Да.

– Он в курсе проекта?

– В курсе… Но он ведет себя благородно – абсолютно не вмешивается. Не мешает. Мне кажется, он настолько весь в политике, в активном действии, что этот фильм для него на 155-м месте.

– Он вызвался быть твоим консультантом?

– Ну нет, я бы не сказал так.

– А вот Андрей Васильев из «Коммерсанта» хотел в главной роли сняться. Зря не взяли! Он же дико на Березовского похож!

– Еще раз скажу: это собирательный образ, а не Березовский. И на главную роль я искал тип, характер человека, который летит вперед, который раздираем желаниями, у него мысль опережает речь, он весь энергия… Васильев хорошо очень попробовался в деловых сценах, он такие протуберанцы выдавал – темперамент, энергия, такой наезд!

– Да, точно, он как-то при мне ругал сотрудника за оплошность, так переживал, аж головой об стенку бился. А когда виновный вышел, весь убитый Вася моментально вышел из роли и стал рассказывать анекдоты.

– Во-во, в нем настоящий актерский драйв есть. Но когда сцена выходит за рамки кабинета, в котором ему уютно, когда его вырываешь оттуда, как редиску, тогда… Тогда – проблема. А это все-таки главная роль, на ней стоит весь фильм…

– А как ты Машкова выбрал?

– Я хотел энергию какую-то, легкость энергетики… Вот Березовский энергию излучает. И Володя Машков, смотри, сколько излучает! В нем как будто почти нет плоти – одна энергия, один характер.

– А лысину будешь Машкову выбривать?

– Да нет, зачем, я ж говорю – это собирательный образ…

– А-а.

– Ну зачем же брать Машкова, чтоб делать ему лысину? Это же не Ленин, чтоб лысину делать.

– Павел, во всех твоих прошлых фильмах ты опережал ситуацию. Ты понимал какие-то вещи, идеи, делал на этом фильм, люди смотрели, и только позже до них доходило… Так?

– Когда ты пропускаешь через себя жизнь, то, мне кажется, можно в ней почувствовать поворот. «Такси-блюз» был фильмом, где мне это удалось. Когда все говорили о счастье, счастье, счастье – оттого что старый мир разрушен, – я увидел, какое сильное страдание ожидает в будущем простых людей… А когда после дефолта все говорили о катастрофе – теперь, мне кажется, все понимают, что зря тогда паниковали, – я тогда делал фильм «Свадьба». О том, что счастье возможно всегда.

– А «Олигарх»? На что он должен открыть глаза почтеннейшей публике?

– Даже еще сам не знаю… Знаю только, что это будет история вокруг интеллигенции и поиска свободы… Для меня это все-таки какая-то история про вечное российское противостояние человека, который добивается свободы, – и государства, которое искренне не терпит этой свободы и не дает ее. Человек и общество в этой взаимной схватке становятся чудовищами. Но одновременно в этом так много человеческого: много дружбы, потерянных возможностей счастья, потерянных возможностей любви… Весь тот комплекс интеллигентского ощущения… Эта тема свободы – она меня, конечно, мучает изначально… Еще фильм о том, что нравственности, моральных принципов у каких-то персонажей нет, а боль – есть. Убили товарища – боль… Я сам не знаю всего! Я все-таки никогда не иду от проблемы, я иду всегда от характера героя. И если ты рассказываешь историю – правильную, художественную и точную, где есть начало, середина и конец, то история, если она точная, с какой-то дикой агрессивностью находит нужную себе идеологию и ее всасывает в себя. Это, между прочим, одна из проблем нашего серьезного кино, которое всегда пыталось сначала определять проблемы, темы – и всегда пренебрегало историей… Казалось всегда, что история – это как бы пустяк, что это не важно, а это ошибка… На самом деле не важно, против кого, за кого… А важна сама история, она уже и есть ответ на все вопросы. Это очень интересно…

Мы идем по мосфильмовскому двору, Лунгин провожает меня до ворот. Я вспоминаю забавную вещь и говорю про нее режиссеру, ему ж интересно должно быть:

– А знаешь ли ты, что Березовский всерьез собирался получать Нобелевскую премию?

– Да ну? Точно? За что, за экономику? Лунгин прям остановился. Я угадал: ему таки было интересно.

– Точно! Мне Петр Авен рассказывал, он же теперь большой банкир. А раньше они были простые ученые, и у Бориса Абрамыча на бумажке была нарисована схема получения премии. Но тут пошла приватизация, и он поменял концепцию: объявил, что вместо Нобелевской премии, которая была сколько-то там сот тыщ долларов, он лучше сделает миллиард долларов. Это в 1988 году он так объявил при свидетелях.

Лунгин задумался, а после с чувством сказал:

– Какую надо все-таки иметь дерзость ума, чтобы в этой разбитой, расхлябанной стране, на этом пустыре увидеть миллиард долларов! Увидеть идею – и реализовать ее! Все видят в свалке хаос, а эти вот видят Нобелевские премии, и башни телевидения встают, и стройплощадки для дворцов, и сами эти дворцы с лестницами, которые спускаются к морю…

– И замок в Антибе.

– Да больше чем замок в Антибе! Я считаю, что эти люди близки к гениальности. Это почти гениальность – увидеть в этом хаосе формы!

Герой и Звезда

(Майор спецназа)

Как-то в больнице – каждый из нас там лежал по своим скорбным делам – я случайно познакомился с майором спецназа. Подробней его обозначать не с руки: люди этой профессии себя не афишируют, наоборот – у него даже нет фотографий на память, где он был бы в форме. В Чечне он подорвался на самодельной бандитской мине, и ему делали хорошие протезы. На прежних было очень тяжело ходить. За то, что после тяжелейшего ранения продолжал руководить боем, задачу решил и вывел своих людей без потерь, он теперь Герой России. Ходит на уроки мужества в московские школы. Это в свободное время – а так-то он служит, нормально зарабатывает, у него семья: жена и сын, вот в новую квартиру в центре Москвы переехал. В выходные – рыбалка, охота, посиделки с друзьями. Все у человека в порядке. Как у людей.

Другая жизнь

– Тебя, стало быть, ранило. Когда? И что дальше?

– Это 2003-й, конец января. А потом я валялся в госпиталях разных: Грозный, Моздок, Новочеркасск, Москва. В Грозном, в аэропорту Северный, был медицинский батальон, где вытаскивали за уши с того света. Были девчонки, которых надо носить на руках. Медсестры, они же санитарки. Лучше госпиталя я до сих пор не встречал – включая германские. Потому что там девчонки все делали с душой, а здесь люди просто работают… Провалялся я год в госпиталях… За это время научился ходить на протезах, на наших, сделали в Королеве. Начал я на них ходить… Главкомом Внутренних войск тогда был Вячеслав Валентинович Тихомиров, и он разрешил мне служить дальше. Меня с Дальнего Востока перевели в московский отряд «Русь», где я продолжаю служить, начальником группы дознания. Ну там травмы, самовольное оставление части, административные проступки либо поступки, связанные с уголовной ответственностью; я провожу первичное дознание, а потом передаю документы в военную прокуратуру. За это время научился еще ездить на машине, плавать в бассейне, сына родил – ему три года уже.

– А жена у тебя уже была. До того.

– Да. В России мне сделали несколько протезов. Предпоследние были в принципе неплохие, там начинка австрийская, МВД нашло деньги, и отпротезировали меня в инофирме в России. Я мог держаться на ногах максимум 20 минут, а потом они подворачивались, и я падал. А падать хочется меньше. Колена нет, значит, нужен узел, который был бы надежен. Если я на московском протезе запнулся, значит, нога не вышла до конца, узел не защелкнулся, а я на ногу наступаю и, естественно, падаю.

– А вставать как?

– Если две руки, то встать просто. А с одной рукой самому на ровном месте встать – это нереально. Если кто-то рядом идет, то может поднять, а нет – будешь ползать, корячиться, стеночку искать, заборчик какой-нибудь. В общем, протезы, которые мне сделали дома, оказались не очень. И потому я искал возможность их поменять. Немецкие – совсем другие, тут не стакан, а штифт, который крепится к кости. К нему пристегивается протез. Буду я полнеть-худеть, это ни на что не повлияет. (Так-то на полкило поправишься – все, протез уже в упоре, и ты в него влезть не можешь. А если начинаешь в таком виде ходить, то ногу растирает.) Замена протеза – дело очень сложное, необычное. После первой операции нужно было в полтора месяца взять паузу. Многое я уже прошел, сейчас осталось только поставить переходник и отрегулировать его. А дальше поменять культеприемники – и все. Начинку я старую оставлю, надо поменять только культеприемники. Результаты будут другие по-любому, люди марафоны ходят.

– С ногами вроде ясно. А рука что?

– Тут протез биоэлектрический, австрийский, самый простой. В зависимости от движения культи ладонь сжимается и разжимается. Стакан можно взять и выпить, если напрячься немножко, но чтоб неполный был, наполовину налит.

– А Героя с какой официальной формулировкой дали, за что именно?

– За последнюю операцию: за то, что все вышли, без потерь, и за то, что я без ноги командовал. Но я, честно говоря, ничего героического в этом не вижу. Нашим бы дедам во время войны за такое максимум бы медаль «За отвагу» дали. Максимум! А может, ничего бы не дали. Вот мне ветеран рассказывал, после войны в Чечню отправили несколько полков солдат. Люди ходили по лесам тройками, две гранаты за поясом, ППШ, искали базы боевиков – и уничтожали. Так они сутками там ходили, пока не искоренили всех обезьян, лесных братьев то есть. То же самое было и в Прибалтике. Не думаю, что их особенно награждали, – люди просто выполняли свою работу.

– А ты знаешь, какая мера позволила решить вопрос с лесными братьями тогда?

– Ну и?..

– Да просто все деревни из тех лесов, где базировались боевики, выселили в Сибирь. Жрать стало нечего, и отряды боевиков распались.

– Это понятно… В Чечне вон боевики сожрали всех баранов, всю скотину. Все сожрали! Поэтому, когда в горы приходили мы, местные крестьяне радовались. Они знали, что напоят нас чаем, накормят национальной пищей – это творог, смешанный со сметаной и солью, – и мы уйдем, не тронем последнюю скотину. А те приходили, им нужно было мясо, они приходили и забирали. А там люди живут натуральным хозяйством, за счет скотины.

А какая благодарность?

– Вот фронтовики, которые на Второй мировой воевали, жаловались (потом почему-то перестали – наверно, привыкли), что раньше им платили наградные, за ордена. Приличные деньги. Этим гордились. А потом, в оттепель, выплаты отменили, и люди долго еще обижались.

– Да? Не знал. А мне вот ежемесячно 25 тысяч рублей платят, за Звезду Героя, уже как три года. Это при Путине ввели. А перед этим я видел репортаж один, показали Героя России, после первой войны, и вот идет он на костылях, на нем растянутая майка такая китайская, которую стирай не стирай, она лучше не станет, штаны спортивные с лампасами и в тапочке, как у нас в глубинке в любой… Он небритый, такой неухоженный, ковыляет по городу, и вот я смотрю, он присел на лавочку. К сожалению, о чем говорили, я не слышал. Костыли убрал, открывает бумажник, а там Звездочка Героя. Он так показал, убрал и – пошел, вот так.

– А потом приняли закон – стали Героям платить! Видать, не все у нас негодяи в правительстве.

Я тут, кстати, рассказал майору, как однажды в Токио познакомился с дедушкой, ветераном войны, служившим переводчиком: язык выучил в лагере под Хабаровском. Так он получал три пенсии: от государства, от частной фирмы, где всю жизнь работал, и лично от императора – потому что воевал за него. Правда, прослужил он до того, как попал в плен, всего неделю, и в бою побывать не успел, но для японцев важен сам факт: человек взял в руки оружие и пошел на войну. От японского дедушки-ветерана мы плавно перешли к теме харакири.

– А ты бы мог его сделать? – задаю дурацкий вопрос зачем-то.

– Думаю, что нет. Взорваться – да, мог бы. Думал, взорвусь, если все будет плохо. Я понимал, что если меня начнут вытаскивать и еще кого-то ранят, то все мы там завязнем. Но – обошлось, меня вытащили. А то пришлось бы, и это был бы правильный шаг. Не христианский, но правильный. Потому что когда тебе отрезают уши, яйца, – это не лучший вариант. А когда сдыхают рядом с тобой пацаны, которым по 18–20 лет, то… лучше этого не видеть. Тогда, в те минуты, которые я мог посвятить своему сознанию, я подумал – мудак ты, мудак, не было времени заняться семьей! Ну и чё дальше? Ничё? Ты жил, не жил, а тебя нет, и все. И Господь мне подарил дополнительное время, чтоб я исправил эту ошибку.

– Исправил?

– Не до конца еще. Мне одного сына мало. Я всегда хотел, чтоб у меня было три ребенка. Пока жена родила одного и готова еще на одного. А на трех я не настаиваю, потому что я ей не помощник, ей самой заниматься детьми приходится.

Но он говорил не про то, о чем вы подумали.

– Я в лучшем случае в выходные дома. А то на рыбалке, на охоте, с друзьями где-нибудь. Но буду рад, если у меня родится еще кто-то.

И он опять возвращается к тому дню, когда все случилось и жизнь его изменилась неузнаваемо.

– Мог бы сдохнуть там, могли не довезти. Потому что пять часов везли до операционного стола. Несли, везли… Пешком, бэтээром, вертолетом. В принципе меня уже никто там не ждал. Однако Господь мне дал вернуться.

– Тебе уже окончательно понятно, для чего? Или остались еще вопросы?

– Я думаю, для того, чтоб показать, что можно жить и так, не вешать нос и сделать что-то полезное для страны. Воспитывать молодежь – или помогать воспитывать. На своем примере. Думаю, что так. В Москве меня приглашают в школы, провожу беседы, уроки мужества.

– Да? Они еще бывают? И кто ж их организует?

– Как ни странно, ветераны Отечественной войны. Они пытаются заниматься воспитанием подрастающего поколения. Звонят мне, говорят, так и так, давай, надо… Надо – значит, иду. Вот только в этом году 23 Февраля пропустил, ездил протезы делать. Есть в Восточном округе такая бабушка, Елена Ивановна, так она меня трясет как грушу – ездил с ней. Хотя, честно говоря, иду с тяжелой душой, потому что знаю уже контингент, с которым придется общаться. Это неприятно… В Советском Союзе это было вроде всем надо: как же, воспитание молодежи. А сейчас – никому не нужно. Приходишь в школу встречаться с учениками, а из класса только один говорит, что собирается в армию, а остальные говорят – зачем мне это надо? В Москве это так и есть.

Но это лирика. А если по существу, то в 2004 году я поступил в Академию госслужбы при президенте и успешно ее закончил. Но работать по новой специальности не могу – на госслужбу у нас просто так не попадешь, там везде свои, – хэ! Так что иду на должность начальника отдела службы безопасности строительной компании. Там и зарплата веселей, да и коллектив достойный – все бывшие военные. В общем, с голоду не сдохну.

– Ну, теперь все в порядке. А поначалу был же тяжелый период?

– У меня не было тяжелого периода. Меня со службы не выкинули, оставили в рядах. Мне платили зарплату. Даже когда я лежал в госпитале. А ты-то где служил? – спрашивает он меня.

Я рассказываю смешные истории про тот единственный месяц, который провел в военных лагерях, куда нас отправила военная кафедра журфака МГУ. Стрелял я метко, бегал быстро и теорию знал, но это никому не было интересно. Командиров больше волновало то, что я отращивал щетину, которая вошла в моду только много лет спустя, не любил в жару застегивать воротник наглухо и считал лишним чистить сапоги до блеска, да еще и курил на посту. Так что половину своего срока я провел в нарядах по кухне и с тех пор замечательно чищу картошку. Ему стало жалко мою пропавшую тыловую молодость, и он с искренним сочувствием сказал:

– Эх, не попал ты в спецподразделение в свое время! А то б всему научился – и воротничок застегивать, и сапоги чистить, и по отвесной стене подниматься. Ты просто не туда попал! А нам бы ты подошел. Из распиздяев очень хорошие бойцы получались в отличие от маменькиных сынков! Распиздяй приспособлен к жизни, он знает, как к кому подойти, где что…

– Ну, делать нечего, я упустил свой военный шанс, кажется, навсегда. А ты расскажи лучше, как ты, служивший на Дальнем Востоке, получил трехкомнатную квартиру в центре Москвы.

– Это отдельная история. Путин, когда Звезду вручал, спросил: «А где вы живете?» – «В Москве», – отвечаю обтекаемо. Он все понял. На следующий день мне звонят: «Наведи порядок, завтра к тебе приедут люди». – «К столу чё-то надо?» – «Сделайте закуску, к столу будет». Жена у меня готовит очень вкусно, так что все было на высоте. Приехали они через день после награждения. Заходят в комнату, в которой мы жили в госпитале. Там кровать, холодильник, ТВ, а больше ничего не влезает. Это госпиталь на территории дивизии оперативного назначения, в Балашихе.

– И вот сидишь ты, значит, в комнате…

– Среди приехавших был Игорь Иваныч Сечин, хороший дядька. Поговорили мы. Какие проблемы, вопросы? Жена говорит – вот, предлагали нам квартиру на седьмом этаже, а у нас лифты не так часто работают, как в Германии, муж на протезах, так мы отказались. Сечин говорит: «Мы поможем, мне ведь Владимир Владимирович поставил задачу». В течение месяца квартира была найдена. В трех кварталах от работы. На втором этаже, трехкомнатная. Так-то положена на троих двухкомнатная, но как инвалиду по закону дали дополнительно 18 квадратов.

А машину мне помогли купить товарищи боевые, в Хабаровске, праворукая – очень удобно мне в нее садиться, с коляски, с тротуара, и ручка коробки передач под левую руку – как по заказу. Так что теперь ни в чем не нуждаюсь и живу как король!

От автора

Мы вообще много о чем говорили: о послевоенной Чечне и вообще о жизни, не все вошло в этот текст. В чем-то наши взгляды совпадали, в чем-то, конечно, нет – просто ли разговаривать военному с гражданским? К тому ж мы оба люди неполиткорректные и наговорили много чего не для печати.

Больше всего меня, однако, вот что поразило: мы разошлись в понимании того, что такое быть русским. Я придерживаюсь того простого взгляда, что всякий имеющий русский паспорт – вот уже и русский. (По этой простой логике китаец с американским паспортом в США будет чистым американцем! У нас, по нашей логике, – китаезой с паспортом США…) Майор, однако, таких обладателей русских паспортов настойчиво называет россиянами. (При том, что я считаю проблему чисто филологической, она имеет место только внутри русского языка, за пределами которого исчезает, ее невозможно объяснить посторонним, ведь оба термина на иностранные языки переводятся одинаково. «Russian», например. Или «росiянин» – это, как вы понимаете, позаимствовано Ельциным из украинского.) А чтоб считаться настоящим русским, надо, уверен он, быть еще и православным – и русским по крови, и по взглядам, по готовности защищать Россию.

Как вы понимаете, я тест на русскость тут не прошел, кровь-то украинская, а воспитание на русской культуре не в счет. Я не в обиде, я и не набиваюсь в русские. Но взгляд показался мне интересным. Только у меня появились вопросы: как узнать, сколько таких настоящих русских? И как идти, например, в бой, не зная, сколько у тебя бойцов?

И как победить при таком раскладе? Возможно это? Когда нельзя посчитать ни врагов, ни своих?

Наверно, это самый тяжелый вопрос, который навеяли на меня наши беседы с майором…

Кризис: будни рыцаря

Потомственный немецкий разведчик Ральф-Дитер Монтаг-Гирмес в перестройку ушел в отставку – и стал российским бизнесменом. Он проработал в России 15 лет, а теперь стал основное время проводить не у нас, а в своем рыцарском замке в Саксонии, где у него богатые конюшни.

Он долго звал меня в гости к себе в Лейпциг, где я в молодости учился, и однажды я на это приглашение откликнулся.

Экскурсия

Замок Ральф купил за смешные деньги – 55 тысяч марок, которых теперь не бывает, так что проще считать в североамериканских долларах – 35 тысяч; и цен таких тоже не бывает. После того как вы поцокали языком, сообщу, что покупка имела место в 1994 году, – ну стало ведь легче? Хотя иногда, знаете, бывает, что человек называет замком трехэтажный коттедж на дачном участке, в шутку употребляя слово «замок» вместо «фазенда», скажем, – но тут другой случай. «Наш» замок – это множество построек на 12 гектарах. Он настоящий, первое упоминание датировано 74-м годом; не «тысяча девятьсот», а вот именно так. Замок, кстати, старше довольно-таки древнего города Лейпцига, на территории которого – правда, на самой окраине – официально находится. Когда-то тут хозяйничали натуральные рыцари. Землевладение имело официальный статус рыцарского поместья, в том смысле что было не только сельхозпредприятием, но и военным объектом. Там до сих пор сохранились старинные подземные ходы, устроенные на случай бегства; эти инженерные сооружения и сейчас приносят пользу – там проложены трубы отопления. Отапливают замок, кстати, газом, который даже в самые суровые морозы прошедшей зимы – а ударяло до минус 28 днем – поставлялся бесперебойно; спасибо Шредеру, большому другу России. Вообще у нас с немцами особые отношения, которые войнами только укрепились, и все это в рамках русской концепции, описанной русской, из Даля, поговоркой: «Не набивши куму морду, мировой не пить» (процитировано по памяти).

Я заехал к Ральфу в гости, он давно звал, как раз в те самые жуткие морозы, до 30, при том что в Москве было ну максимум – 13. Это было в праздничный вечер, 6 января, но хозяин замка, несмотря на годы жизни в России, отмечал не русское Рождество, но праздник трех святых королей, по-нашему – волхвов; у православных этот праздник называется, как известно, Богоявление. По старой традиции, которую он сам восстановил пару лет назад, Ральф устроил костюмированное представление, в котором исполнял, конечно же, главную роль – короля Мельхиора. Сам он и исполнители ролей Каспара и Бальтазара были в богатых старинных плащах и держали в поводу замечательных белых лошадей липицианской породы из своей конюшни. Церковный детский хор под живую музыку тут же на улице пел рождественские песни (это все отдаленный аналог русского колядования), а после все зашли в замок погреться глинтвейном и сосисками. Наверно, так было и в древности – хозяин угощал своих крестьян. А как иначе? Все это было довольно трогательно, и я не жалел, что сделал крюк, завернув из солнечного теплого, практически итальянского – по цвету неба – Мюнхена в сумрачную снежную Саксонию с низкими тяжелыми облаками, какие обычно плывут над Тюменью.

Наутро после праздника Ральф с огромным удовольствием – а как иначе, поставьте себя на его место! – показывал мне свои владения. Вот старинные постройки, вот леса, а там поля, здесь – озерцо. Далее конюшни и манежи, все сделано основательно и со звериной какой-то немецкой серьезностью, – вот люди, они что, собираются жить вечно? В отличие от некоторых? Ну конечно, кругом проблемы, не без этого. Озеро заросло какой-то сорной травой по причине слишком высокого поголовья карпов – их тут завели еще при ГДР, ради наживы, а теперь, чтоб как-то приструнить жирных тварей, приходится запускать щук. Забот, в общем, полон рот! А лес весь из ценных пород дерева, все стволы до единого на учете в какой-то страшной комиссии – она приезжает из Дрездена (где каждый камень Путина помнит) и зверствует. А что делать с навозом, который от 70 лошадей набирается тоннами? А воды сколько надо для такого хозяйства при цене ее в 6 евро за кубометр? А слив, который стоит 3 евро за кубометр же? А топить эти 3 тысячи квадратных метров жилой площади чем? – Люди думают, что замок принадлежит мне, но на самом деле, увы, это я ему принадлежу, – грустно сообщает мне Ральф.

Конечно, жалко человека, хочется ему посочувствовать – как он, бедный, выкручивается, да тем более в кризис? Совсем бы, может, разорился, если б не превентивные меры, до которых он додумался благодаря своей немецкой бережливости на грани скупости, которая со стороны часто очень несимпатична – но так выручает, особенно в трудные минуты! Так, Ральф из экономии берет бесплатную воду из персонального ручья, который протекает по его земле. А также сдает навоз производителю шампиньонов, тоже бесплатно, но зато уж не тратится на вывоз и утилизацию. Кроме навоза, он сдает и большую часть жилой площади замка, которая была им поделена на квартиры (44 штуки, между прочим; другой бы устроил бесконечную анфиладу каминных залов и зимних садов, какими стандартно оснащены рублевские дома; вольно по ним бегать Наташе Ростовой в кринолинах, а такто…). Что касается конюшен, то и стойла он сдает любителям; только десять лошадей из семидесяти живущих тут принадлежат хозяину замка.

Конюшнями руководит, кстати сказать, жена хозяина, которая в прошлой жизни была тренером по выездке – в госконюшне липпицианских лошадей, в Словении. Причем вкалывает она серьезно; меня впечатлила встреча с ней на кухне в обеденное время: заскочила, ухватила сандвич – и бегом обратно к своим лошадям – в тот день имела место особо ответственная случка. (Хорошая, кстати, антикризисная мера – чтоб миллионеры отправили жен работать; впрочем, эта немецкая невменяемая экзотика вряд ли приживется на русской почве.)

В общем, короче говоря, имение хоть и не дает большого дохода, однако ж само себя кормит, а это по нынешним временам немаловажно.

Еврейская история

Она достойна отдельного разговора. Было тут и рыцарское, как мы помним, хозяйство, было и церковное, и колхозное – при ГДР. Много раз замок менял хозяев. Однажды – в самый причем разгар проклятого нацизма – замком владел еврей! У этого латифундиста вообще были большие проблемы, но не те, о которых вы сразу подумали, а иного рода: он горевал, что его выгнали из партии. В 1936 году. Как только узнали, что он, как говорят аиды, «инвалид пятой группы». Какая несправедливость! У нас такое тоже бывало – случалось, оттесняли сынов израилевых от карьерных путей. Хотя хозяин замка был всего лишь квартерон, разбавленная такая полукровка. В 38-м тучи над ним сгустились еще сильней: местные власти сочли, что владеть замком ему не по рангу. Какой-нибудь левый наш патриот из полудурков вообразит, что фашисты отняли у человека дом с землей, как поступали «цивилизованные» и «гуманные» комиссары с кулаками, а самого в лагерь. Ан нет – имение у несчастного, которого, как ни странно, оставили на воле, было выкуплено, да еще и по рыночной причем цене! На воле его оставили не по рыночным ценам, а бесплатно, рыночные цены касались только выкупа за недвижимость. Покупателем стал, если вам интересно, город Лейпциг. Он раскошелился аж на 2 500 000 рейхсмарок – это были реально очень хорошие деньги. Счастливчик уехал с ними в большой город – в Мюнхен! Можете себе представить, каким ударом это изгнание было для бывшего хозяина, при том что его семья владела замком аж с 1874 года! Покупка была тогда сделана на деньги, вырученные от книгоиздания, от семейного бизнеса – это называлось Teubner Verlag. Однако это еще не конец истории, тут еще будет неплохой урок – типа, не надо раньше времени ныть, – который вытек из рассказа дочки «несчастного»: она недавно заезжала в замок, ее пустили посмотреть на родные стены и всплакнуть. Так вот она сообщила, что ее папаша благодарил судьбу за то, что лишился замка тогда, а не в 1946-м, – коммунисты в отличие от фашистов никаких отступных не давали и забирали задаром все, что хотели. Да хоть этот же замок. Лейпцигский горсовет получил его обратно только в 1991-м, по реституции. Я рассказываю вам эти сказочные истории и сам потрясаюсь: надо же, как бывает у людей! Никто, как говорится, не забыт, ничто не забыто, капитализм – это учет и прочая, прочая…

Дела военные

– А на кой ляд ваш фюрер взялся так душить евреев? Наш, конечно, тоже был в этом отношении с пунктиком, но не до такой же степени… – спросил я Ральфа. Меня вообще давно мучит вопрос об активном антисемитизме Гитлера. Мало ли кто не любит евреев! Но люди сидят себе тихо. Но находятся дебилы, которые кидаются мочить.

– Сумасшедший, – коротко ответил Ральф.

Никакого открытия мне тут сделать не удалось. Что тут сказать? Даже люди куда более мотивированные, чем я, ответа не нашли. Но конечно, война – если б фашисты не тронули евреев – шла б иначе. Уж точно не так, как шла… Что касается семьи Ральфа, то она, к счастью, к преступлениям против евреев не была причастна. Дедушку Ральфа, хоть он и офицер, на войну не пустило правительство – как текстильный фабрикант он был остро необходим в тылу. При том что шил он не униформу, а, так сказать, выпускал товары двойного назначения – чехлы на мебель, которая могла стоять в принципе даже в кабинете начальника концлагеря – но тут уж не уследишь. Замечателен тот факт, что дед-фабрикант вплоть до лета 1944 года умудрялся экспортировать свой товар аж в США! Это как так? А через Испанию, которая официально была нейтральной и не считалась участником войны. В Нью-Йорке фирму представлял ее акционер, еврей опять-таки, отплывший за океан, когда еще можно было.

– Как красиво! Как это было удобно для шпионажа-то! Для вашего семейного бизнеса! – удивился я, вспомнив, что дедушка Ральфа был, как и все мужчины в семье, разведчиком.

– Этого я не знаю, – скромно ответил Ральф со своим легким и симпатичным прибалтийским акцентом.

Прошлый раз он так – тоже забавно – прокололся, когда речь шла о Югославии, где во Вторую мировую воевал его отец, разведчик же.

– Там тогда сколько стояло войск вермахта – 700 тысяч кажется? – спросил я как бы невзначай.

– Не помню, – автоматически ответил он.

Вот она, выучка разведчика!

– Ральф! Расслабься! Это уже не военная тайна с некоторых пор! Мне кажется, сведения о дислокации немецких войск на Балканах рассекречены.

– Ты прав, извини. Там тогда стояло ровно 12 дивизий.

Отец Ральфа таки побывал, побывал в наших краях, отметился на Восточном фронте, не в тылу ошивался, а тянул офицерскую лямку под Киевом и Харьковом. «Идут по Украине солдаты группы Центр», как пелось в песне. А после служил также на (будущей) территории стран Варшавского договора – в штабе оккупационных войск в Лайбахе (ныне Любляна). Однажды он вернулся в часть из частной поездки – рассказ о подробностях тут был бы неуместным – и обнаружил себя единственным офицером в расположении. А на дворе был, надо вам сказать, как раз май 1945 года. Удалось дозвониться до командования, успевшего перебраться в Австрию и там ждало случая сдаться союзникам – которые всяко участливей к немцам, чем Partisanen. Тогда Монтаг-Гирмес-средний, на тот момент майор, сформировал из оставшихся солдат и унтеров Kampfgruppe (боевую группу; «это слово было очень модным в конце войны») и повел бойцов в Австрию, поскольку оставаться на месте было никак нельзя: он боялся, что местные его просто повесят, потому что разведку он вел как раз против партизан – тех самых знаменитых югославских партизан. Если б не они, кстати, то те 12 немецких дивизий были б с Балкан брошены на Восточный фронт, как вы понимаете. По пути группа, увы, увы, открывала огонь по всему, что шевелилось, – таки было страшно. Последней пораженной ими целью оказался джип с английским капитаном, который как раз должен был следить за соблюдением недавно заключенного перемирия; это случилось 12 мая 1945-го. За это в чистом виде военное преступление виновному – отцу нашего героя – пришлось какое-то время посидеть в тюрьме, из которой, впрочем, удалось бежать с неизбежным уходом в подполье и последующим – после амнистии – переходом из него в бизнес. Бывший майор разведки стал страховым агентом, причем довольно успешным. Он бы служил и дальше, да его сочли неблагонадежным: родственники за границей, в смысле в ГДР. Кажется, я уже где-то слышал что-то похожее… Отставной майор, кстати, почитывал своего коллегу, нашего перебежчика Виктора Суворова, и соглашался с его версией: Сталин собирался напасть первым, просто не успел.

– Видишь, твой отец интересовался партизанами, а ты – лошадьми, – не очень политкорректно заметил я.

– Неизвестно, с кем трудней, – подхватил он мой черный юмор. – С партизанами можно разговаривать, а с лошадьми – нет, с ними только на уровне интуиции. Но нервы могут попортить что те, что другие.

Я уж не стал продолжать шутку, представив себе их с партизанами беседы, – пропало настроение…

Армия

А ведь могло в жизни все сложиться так, что мы с Ральфом по-другому б разговаривали, встретившись. Жесткая могла бы выйти беседа. Он, как известно, потомственный кадровый офицер, спец по России, точнее – по Советскому Союзу и его армии. Я тоже не забыл, как сдавал зачеты по технике допроса военнопленных, – само собой, на языке вероятного противника, Шиллера и Гете. Привязал бы я Ральфа к стулу, взял бы полевой телефон, одну клемму бы засунул, другую б примотал… Не, сам бы не стал возиться с его гениталиями, приказал бы своему денщику. Чтобы избежать гомосексуальных аллюзий. Ну и дальше крути себе ручку телефона и задавай свои немудрящие вопросы… А он бы, интересно, как меня допрашивал?

Не, меня б он не стал – кто я такой? Что я мог бы ему рассказать? Да и меня-то за что?

Но это так, лирика, не имеющая отношения к делу.

– Скажи, а разведка, наверно, интересней, чем бизнес?

– Бизнес – тоже стратегия. Хотя… Все зависит от уровня. В армии я был замкомандира штаба разведки корпуса.

– Да, это не уровень Джеймса Бонда… Никаких тебе перелетов на джетах, никаких казино в Монако за казенный счет, никаких красавиц шпионок, которых бы пришлось покрывать, служа отечеству… Понятно теперь, почему ты ушел из такой разведки в бизнес.

– Да, это был уровень не Джеймса Бонда – военно-полевая разведка.

– К тому ж началась перестройка и можно было догадаться, что финансирование антисоветского направления ужмется.

– Это точно… В середине 80-х мы заметили, что боеготовность советских войск распадается на глазах. (Это звучит как строка из донесения. – И.С.) Стало ясно, что работать будет неинтересно. Да и внутри армии были конфликты – как развивать военную доктрину? Советские войска еще стояли в Германии, но перспектив мы не видели… Оставаться еще на 10–15 лет в такой остановке, подписывать новый контракт? Когда перспективы были ограничены?

– Ну да. Негде было совершать подвиги.

– Я подозревал, что военных подвигов уже не будет.

– Так-так… И ты поехал в Россию работать бизнесменом. Вот взять, к примеру, Рихарда Зорге, твоего земляка и коллегу. Он был серьезный шпион, а всем говорил, что простой журналист. Это у вас как называется – легенда?

– Ну что ты! Меня столько раз в России проверяли! Ваши же знали, кто я и откуда.

Это, кстати, мой любимый сюжет из жизни Ральфа – как он, прилетев в Москву, первым делом пошел на Лубянку сдаваться. Я, говорит, по профессии шпион, но теперь в связи с необратимостью перестройки решил сменить масть и уйти в мирный гражданский бизнес. Чекисты были тронуты. Мы, говорят, прекрасно знаем, кто ты такой, – но нам приятно, что ты сам пришел. Проявил уважение к коллегам.

Хороши также истории про то, как будущие шпионы учили русский язык. Они читали не только «Красную звезду», но и «Крокодил», в котором пытались уловить соль русских шуток. Смотрели фильмы из русской жизни – типа «Живаго» – и думали: все наврали америкосы, не бывает, чтоб столько снега выпадало! Научившись языку Пушкина, они начинали на нем проходить курс командира батальона… Ну и в параллель, что, сами понимаете, неизбежно для военного человека, обучались говорить на русском мате. Его преподавал хоть и не носитель языка, но человек достаточно компетентный: это был немец, который попал в наш плен в мае 45-го под Берлином и после аж до 56-го смывал вину в советских лагерях. В итоге Ральф заметил, что русский нецензурный он знает куда лучше аналогичного немецкого…

И вот мы так погружались в воспоминания, обменивались военными тайнами, которые давно неактуальны, и мое отношение к Ральфу – водка тут ни при чем – становилось все теплее и теплее. Два офицера, ну ладно, в запасе, которые заточены мочить друг друга, причем не тупо из пушки, но изощренно и тонко, вникая в язык врага и пытаясь понять ход его мыслей, – вот встретились и разве только не плачут друг другу в жилетку, то есть в шинелку. Чувство странное, экзотическое, никогда раньше я такого не испытывал, да и повода, вообще говоря, не было… Но переживание очень интенсивное и незабываемое. Несколько даже наркотическое, поскольку хочется его повторять. Привыкание. Забавно, забавно… Это, кстати, настолько же острое чувство, как и то, что я испытал в антикварной лавке, что напротив Лейпцигского вокзала – там лежат на одной витрине, бок о бок, наши и их ордена и медали: со свастиками, красными знаменами и профилями Сталина. Это все мирно продается, не очень причем дорого. Надо же, как все обернулось… Помню почерневшую, из дешевого сплава, скромную солдатскую медальку – за зимнюю кампанию на Востоке, с датами: 1941–1942. Эта медалька не оставила меня равнодушным: мой дед в той кампании мерз – на нашей стороне. Как это удивительно и экзотично, что он пережил войну и дожил аж до 1992 года, когда уж все привыкли к объединенной Германии.

И второй слой был и есть у этих переживаний. А именно: вот и отец Ральфа, и я – мы принадлежали к великим армиям, которые одержали много громких побед, но после исчезли с лица земли, оставив лишь следы, какие остаются после погибших цивилизаций. Их армия была разгромлена громко и с чувством, и растоптана, и опозорена. А наша – без единого выстрела рассыпалась, распалась, ее остатки мимикрировали под окружающую среду; долго менялись фуражки, флаги и гербы: где на них была прежде голая вегетарианская флора, там теперь фауна, сказочные птицы. А вот армия Ральфа жива и здорова, прекрасно себя чувствует, и все, чему он присягал, – на месте. Он не на руинах живет, нет. Но в истории, которая достойно продолжается.

Самолеты

Однако ближе к телу, к сегодняшним реалиям. Среди сегодняшних бизнесов Ральфа – а их много, от real estate до banking – самым интересным мне кажется торговля самолетами. Русскими причем. Гражданскими, как ни странно. Фирмы Ильюшина. Он их продает за границу, прежде найдя деньги на то, чтоб эти самолеты сделать. В самом деле, кому ж еще заниматься развитием русского высокотехнологичного экспортного машиностроения, кроме отставного капитана бундесвера? У русских до этого как-то руки не очень доходят. В самом деле, это ж не скважины бурить… И не бабки из сейфа в сейф перекладывать. О распиле бюджета мы и не говорим, кто ж к этому иностранца подпустит. Совсем было б непатриотично.

Так вот самолеты наши немецкими стараниями покупают в Венесуэле, Иране, на Кубе и, вы будете смеяться, в Зимбабве.

– Так у Мугабе же нет денег!

– Ну, что-то он нам платил. Потом, правда, все застыло…

– Ну да. Они же там душат белых фермеров.

– Давно уже задушили. Страна распадается на глазах. Люди вымирают…

– А как там на Кубе дела идут?

– Авиакомпания CUBANA летает теперь только на русских самолетах. Размах сделки – миллиард долларов.

– О-о-о…

– Переговоры велись с самим Фиделем. Я летал и встречался с ним.

Кстати Ральф поделился со мной сенсационной информацией о том, что на Кубе искоренена проституция…

– Да ладно!

– Ну по крайней мере уличная – это вам не Ямайка!

Кроме того, он сообщил, что на Кубе расцветает медицина, западники валом летят туда делать дорогие операции, на халяву причем. Особенно иностранцы любят там менять суставы и лечиться от наркомании.

Обрусение

Эти все самолеты не случайны, да и Россия Ральфу не чужая после пятнадцати лет в ней жизни и работы, после того как он попал к нам весной 1994 года на смену швейцарцу Аккерману, который работал у Чубайса и консультировал того по вопросам приватизации. Аккерман устал от русской действительности; наверно, как-то она ему не покатила – видно, он глубоко штатский человек, тянущийся не к истине, но к комфорту, – и в какой-то момент запросился он домой.

– Найдешь замену – езжай! – жестко сказал ему Анатолий Борисыч.

Тот нашел. Ральф уже имел опыт – он же успел поработать в бывшей ГДР, где с его участием приватизировано было много всякого разного.

Ну и так, слово за слово, пошло-поехало…

Я рассказал ему о своих лонгитюдных наблюдениях – что немцы, которые хоть чуть пожили у нас, ну даже на уровне студенческой стажировки в пару месяцев, меняются необратимо – заметно обрусевают. До такой степени, что многие из них после и вступают в брак с не-немцами. Или если с немцами, то с такими, которые имеют опыт жизни в России. Примеров полно. Вот и Ральф, на мой взгляд, неплохо лег в эту схему – в прошлом году женился на словенке. А с первой женой – немкой – давно развелся. Какие мощные детали, какие прекрасные подробности! Как это красноречиво! Ральф подтвердил:

– Думаю, я не очень хороший немец.

– Значит, ты тоже видишь, что с тобой произошли изменения? – обрадовался я. – А то я уж было подумал, что вдруг тебе не видно. Что ты начнешь отпираться…

– Конечно, я это замечаю… Как не заметить. Трудно отпираться, когда мы с тобой выпиваем, сидя на кухне, – а это чисто русская привычка…

– Так, хорошо. А еще что?

– Ну что… То же водкопитие – я раньше столько не пил водки.

– Так-так… У меня еще такой расчет: чтоб появилось новое, надо под него освободить место. Ты по идее должен потерять часть немецкого менталитета. Какую? – Я увлекся, тема любопытная, и с дружеской беседы по пьянке сбиваюсь не то на интервью, не то на допрос – без пристрастия, правда.

– Наверно, пунктуальность – я теперь иногда опаздываю.

– Но въедливость-то осталась немецкая? Я слышал много рассказов про то, как жестко ты вел документацию у Чубайса. Говорят, если б не ты, то многие просто сели бы. А так ни счетная палата, ни западный аудит ничего не смогли найти – там такая чистая отчетность! Не подкопаешься. Специально взяли немца на такую работу!

– Со мной там работала Марина Добаткина.

– Да, знаю, хороша. Но у нее внешность, наводящая на размышления: блондинка с голубыми глазами.

– Есть определенные подозрения, что в ней течет немецкая кровь.

– Да, нерусский у нее подход к ведению дел. А ты, значит, утратил пунктуальность и стал пить водку на кухне. Это хорошо… Продолжим тест на обрусение: а способен ли ты выпивать до утра, обсуждая судьбы России, спорить и орать, и добавлять?

– Легко.

– Тебе, значит, это не в тягость… Далеко ты зашел на пути обрусения! Но не все с тобой ясно до конца. Скажи, а как ты понимаешь пословицу «Что русскому хорошо, то немцу смерть»?

– Я с этой пословицей не согласен. По-моему, автор этого выражения – Черчилль. А его главная задача была поссорить русских с немцами.

– Задача его – и английской разведки. Твоих коллег. И англичане переиграли нас, наивных…

– Это да.

– А если б мы объединили силы…

– То был бы другой разговор.

– Отчего ж мы оказались такими мудаками, что англичане нас развели как чистых лохов?

– Думаю, наши были большими мудаками, чем ваши. Конечно, Сталин планировал нападение на Германию на 42-й год – но начали-то мы…

– Какая страшная ошибка… А все потому, что нами правили малограмотные люди. Кто такие Гитлер и Сталин? Где они учились, какие у них звания?

– У Гитлера было звание ефрейтора, а у Сталина вообще никакого… ну в церковной школе учился. Но закончил генералиссимусом.

– А теперь уже поздно нам объединиться?

– Ну, Шредер этим занимается… Но, думаю, для этого России надо демократизироваться. А то у вас автократия.

– Я бы был осторожен при введении в России демократии. Это может херово кончиться, – утешал я Ральфа. – В 1917-м вон пробовали. Так что, может, пусть уж будет как будет.

Мы допили что было и разошлись по своим комнатам спать. И каждый прятал от товарища пьяную слезу умиления. А нету у нас в Европе друзей ближе немцев. И мы, такие же простодушные и доверчивые, как немцы, от этого в Европе не чужие. Все-таки не чужие. Не окончательно чужие…

Владимир Меньшов

«Мы жили мажорно»

Он еще в 1981 году получил «Оскара». А вот недавно сыграл маршала Жукова в громко прозвучавшей «Ликвидации», кстати, снятой его учеником. В отличие от своего персонажа Меньшов взял не Берлин, но Голливуд – в самое тяжелое для СССР время, когда Запад мстил нам за афганскую войну и бойкотировал Московскую Олимпиаду.

Однако ж киноэлита не считает его своим и кинокритики тоже не любят. Зато простая публика любит его фильмы!

«Оскар»

– Жесточайшая несправедливость, что вас не выпустили весной 1981-го в Штаты. Когда ваш фильм «Москва слезам не верит» выдвинули на «Оскара». Но потом-то, задним числом, вы съездили туда?

– Нет, я эту процедуру так и не увидел.

– Не захотели? Чтоб душу не травить?

– Ну, то, что мне однажды присудили приз, еще не значит, что я стал членом этого клуба и могу ездить туда, когда захочу…

– «Оскар» – это самая большая награда в кино, так ведь?

– Вы знаете, когда объявили о присуждении мне «Оскара», я не осознавал большой важности этого события. Это для западного мира «Оскар» являлся громадным успехом, а у нас об этой премии как-то невнятно говорили. Например, даже некоторые кинокритики не знают, что в номинации на «Оскара» включались советские фильмы. Было там два фильма Ростоцкого – «А зори здесь тихие» и «Белый Бим Черное ухо»; «Чайковский» Игоря Таланкина. Но ажиотажа вокруг этого у нас никогда не возникало. Вокруг этой премии ходит много легенд… Например, почему-то считают, что «Оскара» получил Марк Донской в 1943-м или 1944-м за фильм «Радуга». Между тем «Оскар» за лучший иностранный фильм учредили позже, по-моему, в 1947 году.

– А, это из той же оперы, что и легенда о присуждении Нобелевки Льву Толстому – якобы он от нее отказался!

– Реально «Оскара» получил Илья Копалин – за документальный фильм про разгром немцев под Москвой зимой 1941– 1942-го. Ну, понятно, что это было политическое решение, и во время войны этому событию никакого значения не придали. В 1968 году, когда вручали «Оскара» за фильм «Война и мир», у нас тоже об этом много не говорили, не было такой лавины восторгов, какая последовала за вручением «Золотой пальмовой ветви» на Каннском фестивале за фильм «Летят журавли», – это да, это было воспринято как большая победа. А Бондарчук и на вручение-то не поехал – был занят на съемках. Получала вместо него Людмила Савельева. И у нас принято было считать, что это всего лишь один из призов Бондарчука.

– Может, пытались принизить статус американской награды?

– Ну уж повышать точно не хотели. Это сейчас «Оскар» раскручен до аналога Нобелевской премии – что не совсем справедливо, пожалуй. Я сам оценил «Оскара», только его получив: когда увидел, что люди из элиты кинематографа, к которой я не принадлежал, присели как-то на задницу и подняли лапы.

– То есть они сняли перед вами шляпы?

– Шляпы? Коллеги как не приняли картину категорически, когда она появилась на нашем экране, так не признали ее и после того, как она получила награды. Остались при своем мнении.

Триумф

– Когда вам дали «Оскара», Советская армия как раз вела войну в Афганистане.

– Да, странно, что дали… Летом 1980-го они Московскую Олимпиаду замотали, бойкотировали. И вдруг «Оскара» дали. Это просто чудо: включился кто-то сверху и руку протянул – давай, мол, выскакивай.

– Правду говорят, что Рейган ваш фильм два раза смотрел?

– Да, перед встречей с Горбачевым. Мне рассказал об этом один американец из посольства.

– А если б Рейгану еще ваш фильм «Любовь и голуби» показали…

– То мы б уже были кореша.

– И Брежневу фильм понравился! Помню, вам уже успели сказать, что Гришину не понравилось, что сейчас надо будет резать и перемонтировать, и тут – Брежнев доволен!

– Да. Это было эффектно… Брежнев тоже несколько раз картину посмотрел. Но мне вот что больше всего запомнилось из этой эпопеи, связанной с фильмом «Москва слезам не верит». Через три дня после того, как его начали показывать, я приехал в центр на метро, к Вере в театр (актриса Вера Алентова, жена Меньшова. – И.С.). Выхожу на «Пушкинской» и вижу, что вся площадь запружена народом. Что за события, демонстрация какая? Может, диссиденты собрались или что-то дают в каком-то магазине, дефицит выбросили? Оказалось, что это очередь в кассы кинотеатра «Россия»; мороз, дело в феврале было, а люди стояли часами, чтоб взять билет на послезавтра! И так длилось три месяца! Если есть абсолютное счастье, то секунд двадцать в этот момент я его испытывал… Пока мы снимали, столько было тревог – а захотят ли это смотреть? Сколько пришлось выслушать даже от членов съемочной группы…

– И даже жена вам говорила: зачем ты это снимаешь?

– Да… Но вдруг оказалось, что это так нужно! Просто анекдот: мне звонили не последние люди и просили помочь достать билеты. Такого я не помню со времен своего детства, когда шли «Тарзан» или «Бродяга»…

– Мне кажется, что ваш главный фильм так популярен в том числе и потому, что вы, как и большинство ваших зрителей, из провинции, жили в общаге много лет… Это путь, который прошли многие.

– Ну, по-разному бывает. Для кого-то это важная часть биографии. А есть люди, которые еще в общежитии пытаются откреститься от прошлой жизни, забыть о ней, они хотят не об этом рассказывать, им неинтересно их тяжелое детство. Я видел, как сельские жители обживаются в Москве и за пять лет становятся светскими людьми. Не дай Бог им напомнить, что они из Сибири, это для них не более чем трамплин! Я не пестую свою провинциальность, но и отрекаться от нее не собираюсь. Мне кажется, это более верная основа, чем светская поверхностная порхающая жизнь. Вроде тебя все знают и ты всех знаешь, но стоит исчезнуть с горизонта – и про тебя забудут.

– Зато у вас дочка москвичка.

– Да, и дочка, и внуки – коренные москвичи.

– Вы ее строго воспитывали?

– Воспитание имеет значение. Но она еще и умная девочка, у нее есть свое понимание и свои ограничения жесткие. Она другая, и слава Богу…

– Да… Вы с полной уверенностью можете сказать: «Мне есть что спеть, представ перед Всевышним…»

– Да, мне есть что показать.

– Хотя, впрочем, он уже видел… Причем, думаю, еще до того как вы приступили к съемкам.

Травля

– Но по крайней мере после «Оскара» все ваши критики сразу замолчали?

– Нет, не замолчали… Один из критиков – мне передавали – на каком-то собрании недавно сказал: «Неплохо было бы нам извиниться перед Меньшовым за травлю, которую мы ему устроили!» Но это предложение не нашло понимания у аудитории.

– Да что ж такое надо сделать в России, чтоб тебя оценили?

– Одних заслуг мало. Надо уметь надувать щеки. Надо поддерживать творческие успехи административными должностями, устраивать скандалы при малейшей попытке принизить твой вклад в кинематограф, дружить с нужными людьми, сидеть в президиумах… Это целый большой, параллельный творчеству мир.

Во мне этого не заложено. Я человек немосковский, я из простой семьи, я ценю естественность, ценю натуральность, я физически не могу изображать любовь и дружбу там, где их на самом деле нет. Это довольно быстро во мне разглядели, когда я вышел под свет прожекторов, и поняли, что этого можно гнобить, – и стали гнобить! Это совсем не трудно – надувать щеки, чтоб произвести впечатление. Все бы эту игру приняли! Но мне до того была отвратительна игра в другого человека… Я не мог сказать: «У меня „Оскар“, и потому извольте со мной считаться». Для меня другое важно, у меня есть центральная идея жизни, которую я воспринял по-книжному с детства: добиться признания людей.

– А сейчас бы вы сделали то же самое? Или стали бы щеки надувать?

– Сейчас кое-что я бы скорректировал. Я слишком переборщил с желанием показать, что я такой же, как все. А люди с удовольствием рассказывали истории про то, как я пил в Доме кино, что при этом говорил. И опасно откровенно, хочу добавить. Теперь я понимаю, что надо было все это делать в других ресторанах или дома. Мне казалось, что меня окружают друзья. Я даже не осознавал, какую волну черной зависти пробудил в моих коллегах этот «Оскар». Разглядел я это только тогда, когда начался скандал вокруг фильма «Любовь и голуби». Я попал под каток борьбы с алкоголизмом. И вместо привычного сочувствия к художнику, пострадавшему от властей, столкнулся с неприкрытым злорадством.

– Ну да, там же они пьют постоянно. «Какая любовь, Раиса Захаровна? Это у нас просто по пьянке случилось!»

– Если бы в эту ситуацию попали Тарковский, или Кончаловский, или Михалков, то с ними обращались бы крайне деликатно. А меня, несмотря на наличие «Оскара», просто взяли и отстранили от картины, назначили другого режиссера ее переделывать. Слава Богу, месяца через три вся эта истерия закончилась, но мне эти месяцы пары лет жизни стоили.

– Такая у нас страна удивительная – вот идем своим путем.

– Это чисто мои дела, страна ни при чем. Это характер, это судьба…

Диссидентство?

– Про вас никогда не говорили, что вы диссидент. Вы, наоборот, послужили Советской стране, взяв такой приз. Вы, наверно, были человеком лояльным?

– Лояльным, разумеется, я не был. Как все мы. Даже начальники на кухне разговаривали про то же, про что и все. Мы все были в разной степени в оппозиции власти. Я хорошо помню, как Михаил Ильич Ромм много раз воодушевленно рассказывал мне о том, что происходит в стране, что у нас не так. Я слушал, слушал… И однажды спрашиваю: «Так надо что-то делать. Надо как-то с этим бороться!» Он замолк, посмотрел на меня, и, как мне показалось, мелькнула у него мысль о провокации. Но уж слишком бесхитростные были мои глаза, и Ромм сказал после паузы: «Ну, поборитесь, поборитесь… Они вам покажут кузькину мать». Этот наш разговор меня как-то отрезвил тогда, и я другими глазами стал смотреть на всю псевдополитическую борьбу, занимавшую умы нашей интеллигенции. Якобы диссиденты, якобы борцы, открыли им фильм – закрыли фильм… Вдруг на фестиваль послали. На Западе они получали свои очки, все им засчитывалось. Но при этом они ухитрялись получать в СССР разные награды, премии государственные, и гордиться ими, и ревниво относиться к наградам, которые другие получают… Такая была двуличная жизнь. Она мне быстро стала надоедать. Нет, не быстро – лет десять я потратил на нее. Но когда увидел, что это не имеет выходов ни в какую практическую деятельность…

– Это вы про что, поезда пускать под откос?

– Ну, если бы мне попался какой-нибудь практик, который меня настроил бы на какие-то дела…

– Типа Солженицына…

– …перепечатать что-то, спрятать рукопись – я б пошел на это. И конечно, сломал бы себе судьбу и жизнь, как сломали себе их те очень немногие люди, которые всерьез пошли по этому пути. Типа Анатолия Марченко… Но такого со мной не случилось, и годам к тридцати пяти я стал более философски смотреть на жизнь.

– Как бы вы описали то, что сейчас происходит в стране?

– Очень нетворческая атмосфера! Мертвящая. Никаких новых имен, никаких неожиданностей и взрывов… Даже недоброй памяти Ельцина начинаешь вспоминать с симпатией.

– Взрывов – в хорошем смысле этого слова?

– Да-да, в переносном. Никаких незаконных комет, только круг рассчитанный светил… А должна же идти ротация элиты, ротация политиков. Но этого не происходит, и от этого – страшновато. Чего стоят только эти нечестные отказы от дебатов перед выборами. Ведь это же самая боевая возможность отчета о проделанной работе, самый яркий способ предъявить свою программу. А вместо этого – бессовестное использование административного ресурса…

– Ну мы же жили при советском застое.

– Но его мы достигали семьдесят лет, при этом через какие пики энтузиазма проходили, а сейчас – как быстро прошагали этот путь к такой же якобы стабильности! Но мир нестабилен! Он скоро обрушится: мне страшно вымолвить, но, как нас учили на курсе политэкономии, грядет общий кризис капитализма! Они рухнут, а у них же наш Стабфонд, на котором покоится наше благополучие!

Сын чекиста, внук кулака

– Расскажите про родителей. Про них широкому читателю известно только то, что они простые люди.

– Отец у меня был помощником капитана на судне, которое плавало в Иран.

– О!

– Ну, раньше с этим было проще… Но потом – мать мне рассказывала – он пришел как-то домой и говорит: «Мне сделали предложение, от которого я не могу отказаться: перейти в НКВД». Это был 1939 год, время разгрома Ежова, шел партийный набор в органы.

– А чем он в комитете занимался, он вам не намекал?

– Таких разговоров у нас не было. Да и про своих родителей он ничего не рассказывал. Кто они были? Мать тоже о своих не любила говорить: она из раскулаченной семьи – это было клеймо на ней и на отце.

– А сегодня – светлое пятно. Вы универсальны! Интересно, что вы соединяете в себе несоединимое: внук кулака и сын чекиста. Идеальный пример неучастия в Гражданской войне. Гражданский мир. Любая аудитория вас будет держать за своего… Ну, кулацкая тема не получила продолжения. А что, ваш отец долго ли служил в органах?

– До 1955 года. После расстрела Берии у чекистов начались мутные времена – их сокращали, сливали с милицией. Отец опять вернулся в моряки, стал работать председателем профсоюза. Когда умер, работяги на руках несли его гроб от дома до кладбища четыре километра. Ни от кого я не слышал о нем плохих слов. Все говорили, что Михалыч – человек справедливый.

Курение. Природа творчества

– Вы бросили курить. Прокурив много лет всерьез. Это потому что вы такой решительный?

– Я начал курить в 16 лет, а в 17 стал записывать в дневник: надо бросить! Ничего не получалось. Однажды утром проснулся после хорошей гулянки с друзьями и подумал: сейчас выпью чайку, потом покурю… И тут же кинулся в туалет: при одной мысли о курении меня вывернуло! Через час снова подумал о куреве – и снова тот же эффект. И вот вечером того же дня я сидел в ресторане и не курил. С тех пор – ни одной сигареты. И понял, что я так устроен. В главных моментах моей жизни принимает решение не только голова, но и весь организм. И мозги включаются, и интуиция, и даже что-то сверх того. Так я выбрал сценарии фильмов «Москва слезам не верит», «Любовь и голуби», «Ширли-Мырли» – при полном отторжении их окружающими меня авторитетными людьми. А вот мне что-то подсказывало, что я должен сделать эти картины. И внутри творческого процесса тоже все решения принимаются на этом уровне. Включаются незнакомые тебе отделы организма, и вдруг в кровь впрыскивается что-то. И ты что-то вспоминаешь, какое-то чувство юмора в тебе просыпается, более тонкое и интересное, чем обычно. Ты заканчиваешь работу и думаешь про себя: ай да сукин сын! Это самая большая тайна искусства – сам художник не знает, как он что сделал.

Судьба

– Вот вы дали нам простой рецепт, как бросить курить, как состояться в профессии: надо просто долго бить в одну точку и прислушиваться к своим ощущениям.

– Но и пролететь мимо тоже очень даже легко. Нет никакого рецепта! Главное в жизни – понять линию своей судьбы. Я при помощи картин своих, того творчества, которое из меня выплескивалось, стал понимать, что я за человек, для чего я предназначен и чем должен заниматься.

– А как же другим, у которых нет творчества? Как им понять, как жить?

– Каким-то образом и к ним должно прийти понимание, для чего они на этой земле. И сколько кому отпущено. Но конечно, творчество – мощный стимулятор и помощник для самореализации… Это сейчас мы говорим, что Пушкин – наше все. Но когда он умер, его близкий друг Вяземский, который разбирал бумаги поэта, удивленно написал своей жене: «Оказывается, Саша был очень неглупым человеком!» А Пушкин уже про себя знал… Он, может даже, черт его знает, знал, что ему не надо больше писать. Володя Высоцкий… Не могу его представить семидесятилетним, в наше время. И он, наверно, не случайно себя так расходовал, хотя мог бы еще пожить. Но ему, наверно, больше не надо было, он уже СКАЗАЛ. Ему было отпущено, он сказал – и ушел в сорок два года, на взлете, на ощущении, что он еще многое может. Я с интересом наблюдаю за композиторами-песенниками. Вот что это? Пишет человек роскошные песни, одну за другой. А потом раз – и как будто кончилась лента, и десятилетиями ничего не пишет. Запас таланта у каждого человека свой, но он, видимо, конечен, и одни его быстро тратят, а другие – медленно. Это какие-то отношения с высшими силами, я их, откровенно говоря, не понимаю, хотя всю жизнь пытаюсь разгадать. Все более или менее значительные люди всегда в разговоре скажут: «Это делал не я, меня что-то тянуло, я не знаю, как это получилось». Это касается и политических деятелей, а особенно – творческих людей. Вот рассказ Михаила Ульянова…

– А вы, кстати, на Жукова больше похожи, чем он.

– Больше, да. Так вот Ульянов приехал в Москву поступать в Щукинское училище. И зачем-то привез с собой пистолет в фанерном чемоданчике: где-то в своем родном городе он его не то выменял, не то нашел. Его на вокзале останавливает милиция, требует открыть чемодан. «А тут что?» – «Да белье». Не залезли в белье. Ульянов до восьмидесяти лет помнил об этом, говорил: вот что такое судьба! Раз – и сидел бы в тюрьме, и клеймо на всю жизнь.

– Вы, наверно, про судьбу и вмешательство непонятных сил много думали, когда снимались в «Дозоре».

– Мне всегда об этом думать хочется. Вот фильм «Москва слезам не верит»… Зрителям, конечно, сюжет важнее. Но главное обаяние этой картины – не явное, а скрытое – в том, что там есть линия «человек и время», судьба человека, как она поворачивается через двадцать лет, как по-разному складываются судьбы. Это всех волнует, всегда в разговорах возникает фраза «Ну кто бы мог подумать?». Я там, слава Богу, всех пожалел и никому не определил плохой судьбы и наказаний…

– Вот почему американцы дали «Оскара».

– …никаких наказаний за ошибки молодости. Даже Рудик и тот не такой уж плохой. Хотя женщины злорадно на него смотрят, когда он рассказывает о своей неудавшейся жизни. Но тем не менее… Кроме этого несчастного хоккеиста, все каким-то образом устроили свою судьбу, свою жизнь.

– Сейчас ваш путь в какой-то мере повторяет режиссер Звягинцев. Вы, наверно, за ним следите с особенным интересом, личным?

– Мы с ним практически незнакомы, но я слежу за ним с сочувствием большим, смотрю, как наши его мордуют. Но у него, слава Богу, есть очень сильная западная поддержка после успеха первого фильма «Возвращение», за который ему дали приз в Венеции.

– А вы не вызывали его на беседу? Ну так, поддержать.

– Если бы он обратился ко мне, я откликнулся бы моментально. Все брошу, ночью приеду, посижу с ним, поговорю.

– Позвоните ему.

– Я не вижу, что ему плохо. С чего я буду к нему с сочувствием своим обращаться?

– Вот в те моменты, когда вас не принимали учиться, а после не брали на работу, потом с семьей разошлись, было чувство, что это конец, что все пропало, все кончено?

– Да, у меня в жизни было два страшных кризиса. Первый – это когда я школу закончил и не мог поступить три раза подряд. И второй – когда я закончил Школу-студию МХАТа и ни один московский театр не взял меня на работу. Мне пришлось уехать работать в Ставрополь. Но, на мое счастье, я уже договорился с Роммом, что он посмотрит мои работы, и это продержало меня в Ставрополе год.

Это все к вопросу о судьбе. Я понимал, что если не поступлю в театральное училище, то проживу не свою жизнь. Но чудо случилось… Это, наверно, от химии какой-то в мозгах зависит, но я оптимист. Я помню, что мы жили мажорно. Всегда была надежда, всегда светилась какая-то цель, к которой я иду. Я знаю множество ребят настырных, небесталанных, которым просто не повезло. Они бились головой о стену, но судьба не давала им шанса. А другим – давала. Например, у Сережи Шакурова вообще никаких надежд быть не могло. Не хотел заканчивать десятилетку, выучился на слесаря, работал на заводе и поигрывал в самодеятельном театре. И надо же было, чтобы в этот театр пришел Виктор Тимофеевич Розов, увидел Сережу и отвел его в детский театр к Эфросу. Ну как после этого не поверить в какие-то высшие силы?

Деньги

– Когда сейчас считают, какое новое кино сколько заработало и как отбились деньги, вам это, наверно, кажется детскими играми. Ведь у вас бюджет фильма «Москва слезам не верит» был полмиллиона рублей, а сборы за год – минимум пятьдесят миллионов. Сто раз окупился!

– Сто раз, да. За год. А за второй год проката было еще миллионов пятьдесят зрителей. Картина два года не сходила с экрана!

– Из тех пятидесяти миллионов что-то ведь и вам досталось, не все же раздербанили чиновники? Дали хоть один миллион?

– Ну, мне повезло… Там была такая история. Приблизительно за год до моего фильма приняли программу поддержки зрительского кино. А то ведь у нас не для зрителей снимали, а для фестивалей. Говорили, что мы не для быдла работаем, а для знатоков! И в итоге кино стало чуть ли не убыточным. И вот ввели новую норму: картина должна собрать семнадцать миллионов зрителей, а дальше начинались премиальные отчисления авторам. Так мы эту норму перекрыли в первые две недели и дальше стали зарабатывать. Я как режиссер и соавтор сценария получил сорок тысяч. По тем временам очень хорошие деньги.

– Можно было купить серьезную кооперативную квартиру.

– Квартиру мне, слава Богу, дали – в Олимпийской деревне, трехкомнатную. Все, что я сумел купить, так это машину, «Волгу». А все остальное мы прогуляли бездарно в том же Доме кино с друзьями. Банкеты и так далее.

– У вас больше актерских работ, чем режиссерских. Играя роль, ведь тоже можно много сказать, так?

– Не буду врать, я к актерским делам отношусь попроще, намного проще. Потому что там большое значение играют драматургия и режиссер. При плохой драматургии даже у хорошего актера не получается хорошо сыграть… Я ушел в режиссуру, но во ВГИКе, узнав, что я актер, ребята меня начали снимать. И у меня пошла актерская судьба параллельно. Это очень поддерживает материально. Я как актер зарабатываю больше, чем как режиссер…

– Сейчас же вроде прилично платят.

– Не буду говорить за остальных, но мне платят нормально. Потому что я добился положения. Со всеми этими «Дозорами». А теперь и с Жуковым.

– Вроде тыщу долларов сейчас платят за съемочный день.

– Ну, это среднему актеру. Если человек снялся в каком-то сериале, то начинают разговор с тыщи. Человек десять получают у нас пять тысяч в день. Некоторые, я слышал, по восемь тысяч получают, а кто-то требует пятнадцать. Так что долларовые миллионеры в нашей среде уже появляются.

Кино

– Сейчас у нас Константин Эрнст претендует на то, чтобы быть главным авторитетом в кино, пытается даже диктовать моду.

– Надо сказать, ему это удается. «Дозоры» – масштабное событие в нашем кинематографе. Сейчас он с Максимовым очень грамотно провел кампанию фильма «Ирония судьбы-2». Как ни крути, это самые большие сборы в нашем новейшем кино.

– Вот и у меня знакомые строят большую киностудию на Черном море.

– Зачем она нужна сейчас-то? Киностудия в ее прежнем понимании – с громадным количеством аппаратуры, с большими павильонами – не нужна. Всего этого при современной технике не требуется. Можно поставить один – осветительный – прибор, и хороший оператор все снимет. Тем более что ко всему прибавилась и возможность пропустить пленку через цифру – скорректировать все погрешности, которые возникли при съемке. Сейчас достаточно комнаты, где сидят продюсеры, и подсобки для хранения камер и осветительной аппаратуры. Мы накануне, нет, мы даже уже внутри технической революции… Наверно, что-то такое было, когда начиналось книгопечатание. До этого каждая книга была художественным произведением. А потом книги появились в каждом доме. Мы накануне того, чтоб кино снимали, грубо говоря, на мобильный телефон… Производство кино стало массово доступным. Вот сейчас я студентов учу. Двадцать лет назад – всего лишь двадцать лет назад! – приходили ребята, мы им давали камеру, пленку, они снимали дипломную работу… А сейчас этим ребятам ничего не нужно. Они приносят мне кино, снятое на своей камере DVD и смонтированное на своем компьютере… За двадцать лет произошел такой рывок…

– Вот Алексей Балабанов говорит, что после 50 кино нельзя снимать – ничего хорошего не выйдет, – и обещает снять еще один фильм и бросить. А Андрон Кончаловский не соглашается, ссылается на Бертолуччи и Антониони, которые снимали до старости. Вы как это можете прокомментировать?

– Прокомментирую я таким образом. Лично я стимул для съемки кино потерял.

– Вот как…

– Я не понимаю примеров, приведенных Кончаловским. О чем он говорит? То, что сняли Бертолуччи и Антониони, или он сам снимет, – это может быть даже хорошо. Но это все мимо денег, мимо кассы…

– В финансовом смысле? То есть буквально?

– Нет-нет, в переносном смысле. В том смысле, что это никому не нужно! Когда люди ходили в кино в 60-е годы, в лучшее для кинематографа время, они воспринимали его очень близко к сердцу. В 30-е кино вообще было волшебством. Само по себе то, что изображение движется на экране да еще танцует и поет, было чудом.

Сейчас кино смотрят иначе: человек выскочил из кинотеатра – и уже не помнит, что смотрел. Кино в этом смысле приблизилось к шоу-бизнесу, к цирку, к эстраде, оно очень далеко от высочайших достижений кинематографа, от лучших его образцов.

– Ну-ка скажите мне названия!

– Да пожалуйста. Это «Девять дней одного года», фильм вышел в начале 1962 года. Это был переворот в сознании. Обществу были предложены новые герои, кардинально отличные от тех героев, которых играл тот же Баталов еще семь лет до этого («Дело Румянцева», «Большая семья»). Это был прорыв в сторону интеллектуального кино. Потом был фильм Анджея Вайды «Пепел и алмаз». Режиссерское решение некоторых эпизодов этого фильма кажется мне высочайшим достижением всего кинематографа. И наконец, «8 1/2». Эта картина просто всего меня перевернула.

– У Феллини вы все фильмы цените?

– Ну, практически все. Думаю, что Феллини – самый великий. Уже потому хотя бы, что остальные великие, как правило, скучноваты, чувство юмора у них притушено…

Пасти народы

– Это непременный признак великого – отсутствие чувства юмора?

– Ну, может, и так… Это вознесение в область проповедования… Гумилев говорил Ахматовой: «Аня, ты меня останавливай, когда я начинаю пасти народы».

– Вы не пробовали?

– Я не буду этим заниматься.

– Ну и слава Богу.

– Но я вижу, что это происходит со многими, перешагнувшими планку 60-летия; видимо, это возрастное. Мне из-за желания поучать трудно принимать Тарковского – уж очень серьезно он сам к себе относился: ни юмора, ни самоиронии.

– Может быть, дело в том, что Тарковский был человеком религиозным, много размышлял в своих фильмах о Боге?

– Может, и поэтому.

А есть ли Бог?

– …Раз уж мы затронули эту тему, то скажу: с Богом у меня отношения запутанные. Я вижу вокруг своих ровесников, которые истово молятся и ходят в храм. Да, я хорошо понимаю, что многие вещи принимаются в том возрасте, когда ты складываешься как личность… Кого-то в детстве водили в церковь бабушки или родители, а вот меня не водили. Мой отец был коммунистом, и не на словах, а по убеждению. Он был бесконечно благодарен советской власти, которая его, сироту, взяла на воспитание и сделала человеком. Он не мог быть по определению верующим, раз официальная идеология была атеистической. Мать у меня была деревенская женщина, но я не помню, чтоб она хоть раз перекрестилась.

– Боялась…

– Может быть, боялась. Хотя это делается автоматом…

– Вот как у вас сейчас?

– Нет, это я просто показал, как это делают люди автоматически. Вот я недавно летел на частном самолете с двумя богатыми людьми… Мы взлетаем – они перекрестились. Посадка – перекрестились. На обратном пути – та же операция. Ничего, кроме улыбки, у меня эта их вера не вызывает. Как они себе представляют Бога, который занимается их конкретным самолетом?.. Правда, жена мне говорит: «Смотри, умрем и будем в разных отделениях: верующие – в одном, а неверующие – в другом… Никогда на том свете не встретимся».

– Так вы в молодости с ней жили в разных общежитиях, Это было как бы маленькой репетицией ТОЙ жизни.

– Я уже был готов креститься, чтобы ее успокоить, но мне сказали, что к этому надо готовиться, надо много прочесть, много понять. Короче, сначала надо обрести веру, а потом креститься. А вера во мне не живет, обманывать себя я не хочу. К тому же, надо сказать, состояние современной церкви не внушает мне желания входить под чье-то покровительство. Нету даже среди высших иерархов людей, к которым у меня было бы безусловное уважение. Они у меня скорей отторжение вызывают, и сильное. Кроме того, я ведь должен внутри себя соединить этот мир с этой верой, а у меня не сходится! Я думал, думал про это, а потом нашел роскошную формулу у Сомерсета Моэма в одном романе. Там некий человек всю жизнь искал Бога, и вот он пришел со своими сомнениями к священнику. Сомнения традиционные: что же это за мироустройство придумал Бог, в котором столько несправедливости? Мудрый священник выслушал его и сказал: «Поскольку вы всю жизнь искали справедливости, то вы глубоко религиозный человек, не верящий в Бога. Идите, Бог вас сам найдет!» Вот это определение – глубоко религиозный человек, не верующий в Бога, – мне, пожалуй, подходит.

«Ликвидация»

– Ваш ученик Урсуляк серьезно отличился. Вот с фильмом «Ликвидация» прогремел. Вы его в какие годы учили?

– Я был в приемной комиссии, когда он поступал на Высшие режиссерские курсы. Мне сказали, что он хотел бы учиться у меня. У меня в группе оставалось еще одно место, но… я не взял Урсуляка. Я подумал, что он пробьется и без меня, он москвич, он уже актер, а вот надо поддержать парня из Свердловска, из рабочей семьи. Я при этом вспоминал свою молодость… А этот простой рабочий человек оказался таким жохом и авантюристом! Но Сережа тем не менее неоднократно приходил на мои лекции. Я бы не рискнул сказать, что он мой ученик, но он сам так говорил. И на съемочной площадке, и в некоторых интервью. Для него светлой манящей звездой остаются фильмы «Москва слезам не верит» и «Любовь и голуби».

– Кстати, об игре. Было не очень убедительно, когда вы, играя маршала, не выгоняли небритого подполковника (актера Машкова) из кабинета.

– Да мне самому удивительно, что при том огромном внимании к мелким деталям в воссоздании эпохи Урсуляк с Машковым сговорились об этой модной трехдневной щетине на лице. Но вроде бы без нее Володя Машков выглядел менее мужественно.

– Кстати, про Жукова. Вы же помните День Победы!

– Мы тогда жили в Баку. Я помню ту ночь…

– Вас разбудили?

– Да! Люди вышли на улицу, они кричали, обнимались, радовались. Сейчас мне немножко странно, почему сообщение о подписании акта о капитуляции так подействовало на людей. Ведь мы были в Берлине, Гитлер – мертв… Неужели опасались, что немцы все равно будут еще воевать?

Кстати, меня очень обнадеживает успех картины «Ликвидация». Она снята абсолютно по рецепту советского кино! Нет никакого рваного клипового монтажа, актерская манера игры – как в наших хороших фильмах 70-х годов.

– А у вас «Москва слезам не верит» сделана не как советское кино, а как американское; вместо американской мечты – советская, но ведь хеппи-энд есть.

– О Господи. Вот я вам историю своей жизни рассказал. Она что, американская мечта? По мнению недалеких людей, лимитчица не могла стать в советское время директором завода. Это миф. Я только руками разводил на эти доводы. В 1960 году, за двадцать лет до получения «Оскара», я работал подкатчиком главного ствола на шахте номер 32 города Воркуты. И вы будете мне еще про сказки рассказывать.

Итого

– Ну так все-таки как, ждать нам от вас большого кино? Или вы займетесь другими делами?

– Я снял часть фильма, очень красивого, костюмированного, но на окончание пока нет денег. Вот сейчас ищу. Надеюсь, что найду.

– Ну, тогда можно, наверно, пока в преподавании как-то самовыразиться?

– Да не беспокойтесь вы обо мне, я эту проблему внутри себя почти решил, я решу ее. Но скажу о преподавании. Ну вот что я могу сказать молодым ребятам про «Девять дней» и «8 1/2»?

Если верх их карьеры – снимать сериалы на канале СТС? Что? Я чувствую, что на 98 процентов я им непонятен со своими разговорами, со своей планкой требований… Но они все еще встречаются с выдающимися картинами, они понимают, каким кино могло бы быть. Я надеюсь, что хоть кому-то одному из двадцати пяти что-то западет, он выскочит и скажет: наплевать на заработки, на сериалы, брошу все и сниму настоящее кино!

Мне хочется думать, что кино просто переживает кризис, что это не конец кинематографа. Так в конце 50-х были разговоры о том, что театр умер. Мой учитель Ромм говорил: мы идем к коммунизму, а при коммунизме не может быть избранных, которые увидят спектакль, а остальные не будут иметь этой возможности. Надо то, что ставят в театре, снимать на кинопленку и потом показывать всей стране. Это была до странности неумная мысль… До странности – потому что Ромм был умный человек. Но вот такую дикую мысль высказал.

– Он к коммунизму относился серьезно.

– Тогда да. Но и возразить ему было нечего, потому что театр был неинтересен, он умирал. Но потом случилось нечто: театр изменился, из натуралистического он стал условным. Появились постановки Эфроса, Любимова, Питера Брука и других… Выяснилось, что у театра есть своя специфика и свое обаяние. Надеюсь, что и с кино это произойдет, оно сделает рывок, как-то обособится от ТВ и станет каким-то особым искусством. Но где тот гений, который все это придумает и сделает?

Личное дело

Владимир Валентинович Меньшов родился 17 сентября 1939 г. в Баку (Азербайджан). Родители родом из Астрахани. Окончил Школу-студию при МХАТе им. В. Немировича-Данченко (1965), аспирантуру при кафедре режиссуры во ВГИКе (1970, мастерская М. Ромма). Как актер дебютировал в кино в 1972 г. (главная роль в фильме «Человек на своем месте»). Режиссерским дебютом стал фильм «Розыгрыш», а самой популярной картиной – лента «Москва слезам не верит».

Академик Национальной академии кинематографических искусств и наук (2002); лауреат Государственной премии РСФСР (за фильм «Розыгрыш», 1978); Государственной премии СССР (за фильм «Москва слезам не верит», 1981); обладатель высшей награды Американской киноакадемии – премии «Оскар» в номинации «Лучший иностранный фильм» (1980); член Союза кинематографистов России; народный артист России (1989); заслуженный деятель искусств РСФСР (1984); награжден орденом «За заслуги перед Отечеством» IV степени (1999). Женат на Вере Алентовой, народной артистке России. Дочь – Юлия Меньшова, актриса и телеведущая. Среди последних работ: «Китайский сервиз» (продюсер, актер), «Зависть богов» (автор сценария, продюсер, режиссер), «Ночной дозор», «Дневной дозор» (продюсер, актер), сериал «Ликвидация» (актер).

Фильмы, снятые Меньшовым как режиссером: «Розыгрыш» (1976), «Москва слезам не верит» (1979), «Любовь и голуби» (1984), «Ширли-Мырли» (1995), «Зависть богов» (2000).

Михаил Морозов

Остров Дураково

«Один алкоголик-миллионер…

Так, так, неплохое начало.

…построил дворец и собирает в него пьянь со всей страны».

Начало анекдота?

Концепция нового реалити-шоу?

Бизнес-план дорогой частной клиники?

Какая-то ерунда.

На первый взгляд.

Но очевидцы, солидные люди, вернувшиеся из Дураково, рассказывали про увиденное с таким пришибленным видом, что я понял: это серьезно.

И поехали мы с фотографом Величкиным в Калужскую область. Дураково от Москвы километрах в ста, а лежит оно в Жуковском районе, аккурат за исторической деревней Стрелковка, где лично родился полководец Жуков. На месте мы поняли: про дворец не соврали. Постройки в обители очень внушительные, основательные, даже богатые. Хозяин, Михаил Федорович Морозов, очень крепкий мужчина слегка за 50, встречал нас на улице. Я рассмотрел его пристально, пытаясь понять, что ж за человек пустился в такое экзотическое предприятие и зачем. Кого-то он мне сильно напоминал… И я понял кого: с одной стороны – отца Федора в исполнении артиста Пуговкина, а с другой – запойного генерала, который грыз граненые стаканы (могучий Петренко в «Сибирском цирюльнике»). У него, как у них, очень русское лицо и еще, что очень важно, очень мощная энергия. Не попадайся такому на пути, сметет!

Нас с дороги позвали за стол.

Пока шли в столовую, пока рассаживались, хозяин с чувством, с выражением, с глубоким знанием дела рассказывал:

– Бутылочка со слезой, селедочка с лучком, сальцо тоненько порезали, картошечку пожарили… Рюмочку и сразу вторую, и разговор так и потечет – чудо!

Я все это представил себе очень живо и потому сглотнул слюну.

Однако хозяин нам не налил. Он сам 15 лет не пьет и другим в Дуракове не дает. И вот вместо водки он перед едой поставил нас всех на молитву и прочел вслух «Отче наш». Затем мы хорошо закусили. Ну то есть поели. Без водки-то. Главным блюдом была форель, подавали также сыр, масло и прочее, даром что пост, даром что хозяин человек вполне воцерковленный. Но тут уж ничего не поделаешь: не пьет, так хоть поесть. А иначе он злой, признался в этом.

Беседа наша была долгой, до ночи. Мы говорили про разное, перескакивая с одного на другое. Михаил, отвечая на мои вопросы, терпеливо пытался мне рассказать про всю свою жизнь, про водку и трезвость, про бизнес, веру, удачи и провалы, про свои мысли, и это было непросто. В один день влезало с трудом. К тому ж было видно, что ему досадно вот так вот просто сидеть или ходить и разговаривать. Ему, казалось, так и хотелось оставить беседы и нестись что-то делать, сворачивать какие-нибудь горы.

Итак, сначала надо коротко про жизненный путь. Михаил Морозов родился в центре Москвы, жил весело, хорошо зарабатывал и, может, больше всего в жизни любил выпивать и закусывать с хорошими людьми. Он много чем в жизни занимался, где только не работал, выучился на биолога, но главная его профессия, кажется, фотограф. У него до сих пор куча очень серьезных фотоаппаратов, от Leica до Hassel и Lingof, и объективов со светосилой 1,1 – кто хоть немного в курсе, тот оценит. Этой техники и сегодня хватило бы на полноценное фотоагентство человек из десяти. И вот что важно: Михаил еще при советской власти занимался производством икон. Это была как бы подсказка на будущее, в котором он стал активно верующим человеком, пользующимся расположением высших церковных иерархов. В перестройку он был кооператором: шил сумки и все такое прочее. Жена, дети – хорошая семья. Машины, квартиры, путешествия, тусовки, рестораны… Интересные люди, которых жизнь то и дело подкидывает хорошему фотографу. – А отчего ж не посидеть с хорошими людьми! Выпили, закусили, еще выпили, потекла беседа, началось настоящее общение, обмен мыслями и чувствами, споры с целью рождения истины или просто красноречия, ради бескорыстной игры интеллекта… И чтоб водка была хорошая, чистая, и еда вкусная, свежая, хорошо приготовленная. – Михаил это все прекрасно помнит, 15 лет не помеха. Ничто не забыто.

И вот, пожалуйте, сегодня он не пьет, он воинственный противник алкоголя, никаких пьянок! До такой степени, что детей воспитал в сплошной полной трезвости. Пил он, значит, пил – и вдруг бросил. Уехал из веселой Москвы в тихую калужскую деревню и там лечит конченых алкоголиков. Тут, казалось бы, напрашивается бодрая концовка типа: «Алкоголики под благотворным воздействием мецената Морозова излечиваются». Я в таком слегка ерническом духе и высказался в беседе с Михаилом. Но он меня поправил:

– Алкоголизм не лечится.

– Как то есть? – удивляюсь я.

– А ты?

– И я не вылечился. Алкоголизм – неизлечимая смертельная болезнь. И я болен без надежды на излечение. Но с этой болезнью можно жить. Этому можно научиться.

Это сильное признание таки произвело на меня впечатление. А дальше Михаил рассказывает про то, что далеко не все люди, которые попадают в Дураково, перестают пить. Что многие после приезжают сюда во второй, третий, четвертый раз, и часто – без успеха. А кто-то не возвращается и просто продолжает пить.

– Излечиваются от алкоголизма три – семь процентов обратившихся за помощью.

– Слабоватый результат… Но ведь все-таки кто-то излечивается?

Но – нет, это просто Михаил сбился на терминологию людей, которые не в теме. Он автоматически сказал про излечение и поправился: – Слово «вылечиться» я бы побоялся употреблять. Все-таки это не излечение, а длительная ремиссия. Алкоголику надо осознать собственную болезнь. Ну вот, к примеру, язвеннику ставят диагноз и объясняют, что с этой болезнью он может жить, но нужна строгая диета и нарушать ее нельзя. Ровно то же и с алкоголиком… Ему нельзя водку, а язвеннику – острое.

Дальше я цинично расспросил Морозова про его альтруизм. Что же это за механизм, который заставляет его, вместо того чтоб заниматься своими делами и работать на себя, отдавать все время и кучу денег чужим людям? В такое не очень ведь верится. Ну и оказалось, что все это он в первую очередь делает для себя, скрывать этого он не стал. В движении анонимных алкоголиков, добравшемся к нам из Америки в котором Морозов давно и активно участвует, есть своя идеология и свои правила. (Я тут это передаю своими словами, поверхностно.) Их жестко соблюдают, потому что набралось множество подтверждений: нарушил – и все, кранты, человек снова пьет как пил… Это как устав караульной службы, который может нравиться или не нравиться, но каждая его строчка написана кровью, и это достойно уважения. Надо орать: «Стой, кто идет!» – а после стрелять, не оттого что старшина – злой парень, а потому что тыщи часовых, легкомысленно относившихся к уставу, были зарезаны супостатами. Так и тут. В числе пунктов есть такие: алкоголик должен регулярно встречаться с товарищами по несчастью, которые завязали или только мечтают об этом, а еще, если он хочет удержаться, обязан помогать другим выкарабкаться. Кто этого не соблюдает, тот сорвется – это очень просто. У Михаила с деревней выстроилось так. Сперва он купил тут участок под дачу и поставил дом. Просто для отдыха. Дальше завел и бизнес – сначала столярку, потом и иконы. Стал проводить в Калужской области все больше времени, практически перебрался туда. Московских алкоголиков стал видеть редко. Понадобились единомышленники – это его термин, не мой – на месте. Первого он подобрал в канаве – тот валялся в ней в очень неприглядном, не к столу будь сказано, виде. Забрал его домой, вычистил, помыл, привел в чувство. Тот, первый, правда, до сих попивает, но уж нет того задора. Он пьет теперь по крайней мере без бахвальства – все ж понимает, что он не как все, не нормальный человек, а конченый алкаш… Такой результат Морозов считает приемлемым! Как бы вы ни удивлялись.

Еще про альтруизм: Михаил не отдает страдальцам всех своих денег все-таки, а только часть того, что зарабатывает весьма прибыльным бизнесом – он производит иконы в довольно серьезных масштабах. Грубо говоря, 120 человек зарабатывают деньги под началом Морозова, а 60 – тратят малую часть заработанного. И еще, не надо забывать, алкоголики все же работают в хозяйстве (растениеводство, скот и столярка) и отчасти себя кормят сами. Забавно, но есть люди, которые всерьез обвиняют Морозова: вот, мол, наркоманы и алкоголики строят ему дачу, он их эксплуатирует! Хорошая шутка насчет наркоманов, которые работают на стройке…

Итак, я выяснил для себя самое главное. Алкоголизм не лечится, приют Морозов держит для того, чтоб самому не сорваться, расходы эти его не разоряют, в деревне на свежем воздухе ему проще хотя бы потому, что тут меньше соблазнов. А еще тут установлен порядок, который он сам выбрал и поддержания которого требует неукоснительно. Жизнь в Дураково устроена в полном соответствии со взглядами хозяина – а чего ж еще человеку желать? В дополнение ко всему этому я смог оценить комфорт, которым окружил себя наш хуторянин, – от гурманской кухни со своими свежайшими продуктами до замечательной бани, где купель с проточной родниковой водой.

Когда я осознал, что Морозов даже не пытается рассказывать про чудеса и самопожертвование и речь идет всего лишь о том, что он живет, как считает нужным, как ему нравится, что он нормальный человек, – у меня появилось к нему доверие. Деревня Дураково перестала мне казаться подозрительной, после того как главного в ней человека я увидел, как мне показалось, насквозь. Очень важна и такая деталь. К запойным алкоголикам у меня весьма непростое чувство. Я видал разные степени падения, с отвратительными физиологическими подробностями. Не раз я смотрел в безумные глаза сорвавшихся, был зрителем live-триллера, когда в секунды человек превращается в грязную скотину, которую хочется пинать сапогом. После, через неделю, этот оборотень снова приходит весь гладко выбритый, в чистом костюме и улыбается тебе как ни в чем не бывало. Конечно, тут гордыня, она была у меня когда-то, я думал – вот, я хороший, не спился в отличие от некоторых. Но после у меня хватило ума догадаться, что моей личной заслуги в этом нет. Просто у одних алкоголь включается в обмен веществ – и страшной, нечеловеческой силой химических реакций люди уничтожаются, – а другие могут, конечно, нажраться даже и до утраты человеческого облика, но наутро, проспавшись, эти счастливцы выпивают кружку, ну другую, пива – и как новые, снова живут и дышат полной грудью… Вот мне досталось именно такое счастье, я Дураково изучал не с корыстной заинтересованностью, а совершенно непредвзято, чисто из любви к человечеству. Про себя я тут говорю только потому, что Михаил меня автоматически проанкетировал, конечно, – ему как профессионалу любопытно было пополнить свою базу данных новым образчиком, он во мне, даже говорить об этом неприятно, видел потенциального клиента. Я отбивался изо всех сил:

– Я и так мало пью… А устрою вообще так, что буду пить только по праздникам. И так чтоб не чаще раза в неделю. Пошел в понедельник, к примеру, на день рождения, выступил там – и все, до конца недели ходи трезвый.

– И я мечтал иметь дома бар, чтоб пришел человек, мы выпили по рюмке, и все. Но я так не смог! – вздыхает он. – У меня четвертая стадия, а у тебя вторая пока.

– При чем тут стадии! А если я реально буду пить исключительно по праздникам?

– Ну и отлично! – деликатно, может, только чтоб не спорить с гостем, соглашается он. – Я помогаю тем, кто не может остановиться.

Он переходит к рассказу про то, как пил сам; это тема безобидная, поскольку дело было давно:

– Двадцать лет назад я думал: алкоголик – это человек, который ходит по пивной и просит: «Оставь мне допить пивка». А когда он пьет на свои кровные, когда он на плаву…

Он делится со мной своими старыми наблюдениями, которые отлежались, отфильтровались, выдержались и стали как бы более ценными:

– За столом собираются обычно самые лучшие люди на земле. А остальные все козлы. Остальной мир плох весь, от уборщицы до президента. Мешает все, даже свой автомобиль, потому что надо ехать, а ты выпил, и надо, чтоб кто-то отвез. Утром тоже проблемы: были планы на день, а ты встать не можешь. Начинаешь жить будущим: «Ладно, сейчас выпью, а потом разберусь». Я много раз давал себе зарок – и срывался.

– А когда был поворотный момент, когда ты понял, что все, пора завязывать?

– Помню этот момент! Однажды с похмелья я по совету более опытного товарища решил не по-эстетски рюмочку-другую пропустить, а стакан коньячку засадил сразу, 250 грамм. И так хорошо мне стало! Так прилегло! А хорошо же, когда хорошо. Вслед за этим начались серьезные запои, из которых без капельницы я уж не мог выйти. «Скорую» вызывал… Я деградировал. Я стал необязателен, непунктуален, я уходил от ответственности, это создало вокруг меня некий человеческий вакуум. От меня отвернулись многие друзья. Я обижался. Потом я заметил, что не могу содержать семью так, как мне хотелось… И решил лечь в стационар. Это была клиника «Рекавери», которая работала по методике анонимных алкоголиков. На тот момент это стоило около 2 тысяч долларов.

Меня потряс рассказ Михаила о его последнем вечере на воле, перед тем как сдаться. Это было очень трогательно: он купил бутылку коньяка и пил ее в одиночку – как бы прощался с любимым другом. – После лечения у меня была эйфория, три месяца трезвости и ликования… Такое бывает с людьми, которые впервые пришли в храм… Меня понесло. Это была гордыня. Я на группе (анонимных алкоголиков) стал выступать с таким настроением: «Вот смотрите, какой я хороший, какой правильный! А вы бараны, вы должны меня слушать и даже цитировать. Ну вот подождите, то ли еще будет, когда я отмечу годовщину без водки».

Но сразу не получилось. Он скоро сорвался – и пил, пил целые сутки. Когда протрезвел, впал в тяжелейшую депрессию с трехнедельной бессонницей. Ему казалось, что он как бы стал меньше ростом, он чувствовал, что «сам никакой». Он понимал, что если выпьет стакан водки, то «будет беда». И вот в дни этой депрессии впервые у Михаила появилось то, что он – а не я со своим светским пером – назвал «ощущением благодати Духа Святого». Ну и далее такое заключение: – Мне Господь дал энергию, и я решил ее использовать на помощь людям, которые попали в ту же беду, что и я. Меня не было бы в живых, если б я продолжал пить.

Мы ходим по Дуракову, осматриваем хозяйство. Наблюдаем за людьми. Они, честно говоря, мрачноватые, молчаливые, невеселые – так ведь и попали сюда не от хорошей жизни. Они работают. Кто при скотине – а тут 20 коров, 20 лошадей, 150 овец, а еще свиньи, куры, кролики… Другие при технике: трактора, косилки, пресс-подборщики. Особенно хорош автопарк. Тут с пяток Defender, Rangerover есть, в прекрасном состоянии ретросекция – «Москвич-401», «Волга» 21-я, дизельный двухдверный «олдсмобиль» 6,3 литра… Публика в Дураково самая разная – это я к тому, что, кто б ни попал, не соскучится, найдет собеседника по рангу. Само собой, трактористы, сварщики, строители. Есть корреспонденты (как же без этого, ремесло-то располагает) – пишущие и снимающие. Попадаются офицеры (бывали даже генералы), орденоносцы после боевых действий, загулов и разводов. Священнослужитель, пожалуйста, имеется – а что, тоже ведь человек. Зэки бывшие то и дело встречаются – вот уж кому до социального дна недалеко. В одной из комнаток – пустая кровать, а над ней на полочках иконы.

– Тут умер Михаил Григорьевич, на 71-м году жизни, из которой 44 года провел в тюрьмах.

Один из сотрудников приюта – тоже бывший сиделец. Он, правда, не 44 года, а всего 25 лет провел за решеткой. В камере смертников даже побывал… Повидал, в общем, жизнь. Вдруг замечаем странную вещь: в комнатах, где живут – как бы их назвать? – постояльцы, нет такой необходимой вроде вещи, как телевизоры.

– Что так?

– А нельзя, правила у нас такие, – объясняет Михаил. – Кроме ТВ, еще радио им нельзя, газеты и мобильные телефоны. У меня же метод глубокого духовного погружения. Человек должен услышать себя, дать анализ прожитой жизни. А ТВ отвлекает, человек начинает с ним полемизировать, проживает чужую жизнь.

– А как тут решается… э-э-э… женский вопрос?

– Надо понять: у меня тут решается другой вопрос – жизни и смерти. Если человек бегает по девушкам, то он еще в порядке… А ко мне попадают совсем уж от бессилия перед жизнью.

Интересно узнать, каковы же критерии отбора в обитель? Оказалось – нету их. Приезжай любой, кто готов соблюдать правила. Нужен только паспорт и медицинские анализы, чтоб знать, с кем имеешь дело. Странно, что при таком подходе людей в приюте всего 60…

– Когда обо мне впервые написали в местной районной газете, я, честно говоря, испугался: думал, люди сюда хлынут, всю траву исщиплют. А пришел только один.

– Странно – почему?

– Кто пьет, тот, как правило, хочет пить; не мешай ему жить – лучше помоги материально… Потом выступил на всю Россию, по радио «Маяк», – так пришло десять писем. Со всей страны! Удивительно…

Уже ночь. Мы, однако ж, никак не можем закончить беседу. Мне стал глубоко симпатичен отец Михаил… То есть, пардон, просто Михаил, – я должен себе напоминать, что он лицо светское. Появляются новые вопросы. Он терпеливо выслушивает их.

– Ты, Михаил, молодец. Я, честно, перед тобой преклоняюсь. Но какой смысл в том, что ты делаешь? Сколько людей завязали благодаря тебе? Ну, несколько сотен. Ты хочешь спасти свою душу – наверно, это реально, – но страна-то как пила, так и пьет… Народ пьет, и как ты его отучишь? Сколько таких, как ты?

– И Пересвет был один. И Сергий Радонежский. Если в кромешной тьме горит хоть одна свеча, это уже не кромешная тьма. Вокруг одного праведника тысячи спасутся.

«Ага, он наконец раскрылся! Он считает себя праведником!» – подумал я проницательно и, подумав, добавил мысленно: «А почему бы и нет, собственно?» Михаил меж тем продолжает, он как бы мимоходом дает сильную мысль:

– Сегодня в Бога поверить проще, чем раньше. Потому что в наши дни много доказательств того, что невидимый мир силен. Невидимое – реально и понятно.

– И все-таки, Михаил… Все у тебя правильно. Но ты же бизнесмен. Как известно, смысл бизнеса – экспансия, а ты…

– Вот бегал бы я со своей экспансией, и какой бы от меня был толк, какой ко мне интерес? Сколько таких бегает? Приехал бы ты ко мне?

Хороший вопрос…

– И потом, – продолжает он, – сколько мне надо? Все, что надо, у меня есть. У гроба кармана нет.

– Ну, детям оставишь.

– А не надо детям ничего.

– Это как же так? Не очень понятно.

– А так, что детям мы должны только одно: любовь. Вот мама мне денег не оставила, но я помню, как она меня любила. Вообще деньги – это серьезное испытание… Не всякий выдержит… Я свое хозяйство думаю не детям завещать, а монастырю. Пусть ему достанется все это. Почему нет?

– Дело твое… А тебе не кажется странным, что вот это все происходит именно в деревне с названием Дураково?

– Мне в свое время председатель колхоза предлагал поменять название на более благозвучное, он мог это устроить. Но я ему сказал: «Не надо! Переименуете – я уеду». Мне нравится название! У отца-то было три сына – двое умных, а третий дурак. В русском языке «дурак» – это не «придурок». Это просто некое особое состояние…

Автор благодарит Сергея Коротоножкина за помощь в организации интервью.

Америка России подарила Оппа

В начале 90-х в Москве было не так много американцев – они в мелких дозах приезжали сюда на поиски приключений и считались экзотикой. Экспаты составили достаточно интересную колонию. Эдди Опп не такой, как все: он обрусел, для него Россия – «подарок от Бога». В новой стране Эдди стал видным российским фотографом, получил самые солидные призы. А после сделал карьеру менеджера, и весьма завидную: уже десять лет он командует фотослужбой ИД «Коммерсантъ». Помню множество русских девушек – фанаток Эдди: они мечтали выйти за него замуж и уехать с ним в Штаты. Но он пока ни на ком не женился и никуда не уехал. Да и в Штатах теперь, как он считает, особо делать нечего…

Американцы – тупые?

– Эдди, тебя, наверно, часто спрашивают: «А почему американцы такие тупые?»

– Не спрашивали никогда.

– Не может быть!

– Не спрашивают. Потому что никто не думает, что американцы тупые.

– Ошибаешься. Думают. Об этом у нас часто говорят.

– Что, тупые прямо? Умные русские могли бы так подумать, но не средние же…

– Для тебя это, значит, новость. Это, наверно, потому, что вокруг тебя вежливые люди.

– Американцы – они не тупые, они просто скучно живут. И образование у них хуже. Там любознательность перестала иметь значение. Говорят, что хороший художник – голодный художник. Там художник уже не голодный, и ему ничего не надо. Он там может кайфовать и есть бутерброды с икрой. Такой способ жизни, как в США, – это не исключительно американский атрибут, а атрибут хорошо работающей страны. Это просто волна современной жизни, которая достигла Америки в первую очередь. Но эта печальная участь постигнет и Россию, когда она разбогатеет. Чем больше Россия будет работать, тем больше она будет похожа на Америку.

– Среди экспатов, живущих в Москве, я встречал мнение, что американец, если он не идиот, в Штатах не будет жить ни за что, а только в Москве.

– Ну, понятное дело. Я согласен. Ну может, не в Москве, а в Питере, например (очень красивый город), но точно не в Америке.

– Ты с земляками, кстати, тусуешься на чужбине?

– Нет. Я тут не вижу американцев, я не знаю, где их найти.

– Многие наши эмигранты-репатрианты, да и ваши, которые тут живут, говорят, что основная причина переезда в Россию – это бабы. Там у вас бабы слишком политкорректные.

– Более того: в Америке женщин нет. Давно. Женщина там превратилась в человека. Ничего хорошего в этом нет… Там нет мужчин и женщин, а есть только люди.

– И порно у вас холодное, бездушное, бездуховное.

– Я видел российскую порнуху, она веселая. Но сделана халтурно.

– Там видно человеческое! А в американской – не видно.

– А почему порно должно отличаться от других проявлений культуры?

– Действительно…

Демокра-а-тия

– Эдди! Раньше вас попрекали тем, что вы негров вешаете. И во Вьетнаме зверствуете. А теперь вот Ирак. Куда вы принесли демократию. Давай выскажись по этому поводу. Настало время объясниться!

– Есть статистика. Шестьдесят процентов американцев хотели завоевать Ирак и изменить там образ жизни. Сорок процентов этого не хотели. Шестьдесят по-прежнему хотят изменить Ирак, но не хотят в это играть, потому что иракцы палят по американским солдатам…

– Вот она, мораль цивилизованного общества, о которой ты столько говорил.

– …и половина этих шестидесяти процентов уже не хочет воевать. И в итоге семьдесят процентов – против войны. Одни вообще против этой войны, а другие против потому, что не удалось сразу и без потерь победить.

– Ну и?..

– В чем Запад виноват – и Америка в первую очередь, – так это в идее, что весь мир хочет жить так, как американцы и европейцы. Они думают, что все хотят демократии. А это заблуждение.

– Да. Демократия у нас не нужна.

– Это просто. В какой-то момент Западу казалось, что Россия была похожа на западного ребенка. Она была как Запад. Западу было интересно смотреть на своего нового ребенка, на него возлагали какие-то надежды… Думали: надо с ним пока понянчиться, а со временем он станет хорошим товарищем. Но после Россия стала возвращаться к своим корням. Надежды ельцинской эпохи были ложными. Хотя ничего плохого в этом нету…

Русские – дикие?

– Эдди, а почему ты тут все-таки задержался? Потому что тебя взяли фотографом в серьезную фирму, а там, в Штатах, ты работал официантом?

– Да, работал в свое время. Что плохого? Общение с людьми, деньги платят… Мне нравилась эта работа.

– Ну так иди и тут работай официантом.

– У меня сейчас есть другая работа. Не хуже. Мне просто нравится в России!

– Что именно?

– Вообще я русофил, мне нравится русская культура. Мне нравятся открытость, живость, спонтанность. Западному человеку это все очень симпатично, он к этому приспосабливается и что-то перенимает… Моя жизнь в России очень меня обогатила. В России человек виден больше, чем в Америке, правильно?

– Ну-ка, ну-ка, расскажи об этом…

– Я думаю, что это очевидный факт, всем это известно… Вообще же российская культура поведения примитивна – примитивна не в плохом смысле, а просто в научном смысле.

– Ну, мы дикая страна!

– Дикая – это уже оценка! Я же о примитивности. Примитив можно оценить не как минус, а как плюс. Допустим, какие-то цивилизованные слои, которые лежат на людях западной культуры, очень сковывают человека; и это что – плюс? Нет. Как себя вести, забота о манерах, хороший тон – в России об этом мало думают. Что люди хотят сказать, то и говорят. Это дает, на мой взгляд, более раскованную жизнь. Люди живут больше.

– Больше? Да у нас средняя продолжительность жизни только-только за 60 лет перевалила!

– Не дольше, а больше. Больше жизни тут! Тут люди живут, а там – функционируют. В России хуже функционируют, но живут хорошо. Но при этом Россия – высококультурная страна. Российская культура сложна и интересна. То есть Россия не цивилизованная страна, но высококультурная. Получается одно бесконечное Pajama Party. Я нахожу, что в России жить лучше, чем на Западе. Хотя я недавно обнаружил, что мне стали нравиться немножко цивилизованные удобства американские. Там просто так удобно, так налажено все… Я думал, думал и понял, что Америка все-таки место неплохое. Там очень много хорошего.

– Это возрастное у тебя. Америка и правда страна пенсионеров, рай для старичков.

– Ну почему же… Считается, что с возрастом человек становится более терпимым. Но не факт. Несмотря на то что здесь полный кайф и живут здорово, в смысле открыто, с интересом, я замечаю, что у меня кончается терпение к глупостям. А глупостей в России много. Глупости надоедают… Игорь, я помню, ты писал о сходстве русских с неграми – я согласен с этим на сто процентов.

– Да, негры тоже безответственные, простодушные…

– …и живут сегодняшним днем. Не планируют на завтра жизнь. Расслабленные…

– …и думают, что все им должны.

– Точно, есть такой момент.

– Вот еще о разнице стран. В России тебя, как известно, два раза ограбили – обчистили квартиру и после на улице отняли сто долларов, четыре тысячи рублей и мобильный телефон. А в Америке сколько раз?

– Ни разу.

– Там, значит, логово желтого дьявола, холодные бездушные люди, а тут веселые высококультурные русские ребята тебя ограбили. Вот оно как… Ты сопротивлялся?

– Нет, конечно! Я никогда ни с кем не дерусь.

– Это ты так проявляешь политкорректность?

– Нет, просто я считаю, что драться глупо, это идиотизм. Драться? Ради чести? Зачем ломать себе какой-то палец или даже руку из-за какого-то дурака? Можно сломать даже ногу и хромать всю жизнь. Пусть берут деньги и идут, что им доказывать что-то?

– То есть в этом ты русских еще не понял?

– Нет, ну почему, я могу тоже горячо. У меня не только ведь немецкая кровь, но и ирландская, и я могу горячо к чему-то относиться. Но когда речь идет о том, чтоб что-то себе сломать…

– У меня такое чувство, что у тебя со страховкой проблемы.

– У меня обычная корпоративная страховка. Я пытался получить дополнительную страховку в Штатах, но это сложно, если ты там не работаешь.

– Вот скажи, Эдди… Ты вроде как боишься что-нибудь сломать, волнуешься из-за страховки. Но ведь ты сделал себе имя на репортажах со штурма Белого дома, на поездке в Буденновск… Нет тут противоречия? Ты думал тогда о том, что тебе могут оторвать голову? Насколько это тебя беспокоило? Расскажи-ка подробней про опасности и героизм и роль страховок. Что б с тобой было, если б в Чечне тебе оторвало ноги? Или тебя взяли бы в заложники? Кто платил бы выкуп?

– О собственном героизме говорить нечего. А опасности, естественно, были. Я просто считал, что личный опыт, приобретенный от увиденного там собственными глазами, был важнее безопасности. К тому же можно сделать хорошую, значимую фотографию, в том числе и для публикации. Это важно. И на первой войне, как помнишь, журналистов в заложники не брали. Тогда федералов все боялись.

– Эдди! Одно из отличий между нашими двумя народами в том, что русские не очень работящие.

– Да. Если тебе нужен хороший результат, то американцы – это самое то. Они как роботы. Они очень хорошо работают. А русские гениально творят, но работают хреново. Но хорошая работа – это самоцель, что ли?

– Гм, действительно… Разве в этом смысл жизни? Русские – это нация господ, философов и воинов. А так можно нанять кого-то, и пусть себе работают…

– Пятьсот лет назад можно было нанимать кого-то, люди, например, копали, и это поднимало экономику. А сегодня копать недостаточно. Надо организовать.

– Вот и тебя, американца, взяли, чтоб ты все организовал, чтоб был результат.

– Нет, не это было причиной. Просто появился западный человек, вот меня и взяли. Меня взяли не потому, что у меня больше организаторских способностей, а потому что плохо лежал.

Мораль

– Эдди! Ты в Бога веришь?

– Куда?

– В Бога, спрашиваю, веришь?

– Ну конечно. В Бога как можно не верить?

– Но ты понимаешь, что русский Бог и американский – это… чуть не сказал «два разных человека».

– Оба они не то. Как говорил кто-то из европейских философов, «твой Бог слишком мал для меня». Человек себе придумывает Бога, когда не удается найти другого ответа на сложную проблему в жизни. Когда понимает, что не может объяснить собственную смерть. Бог появляется от непонимания. И больше ни от чего. У людей умных Бог посложнее, у менее умных – попроще.

– Эдди, расскажи, пожалуйста, историю про то, как в 1994 году в Москве ты спасал женщину от насильников. Этот случай, кажется, даже в сводки милицейские попал.

– Это было так. В четыре утра слышу крик на улице: «Люди, помогите!» Крик был вправду ужасный. Я надел штаны, кроссовки, схватил нож и выбежал на улицу.

– Выбежал один американец, а больше никто. Ты подумал про своих русских соседей «вот пидорасы!»?

– Ну что я, дурак, что ли, такое думать? Женщин везде насилуют, не только в России.

– Но почему русские не выбежали, а выскочил американец? Вот что важно. А ты чувствовал себя Рэмбо?

– Нет, я чувствовал, что надо что-то делать.

– И все-таки опиши свои мысли по этому поводу.

– Как тебе объяснить? В России нет морали, а есть совесть. Совесть – это эмоции, это чувство к ближнему, а мораль – это чувство к незнакомому. Мораль – это более хладнокровные правила жизни. А совесть – это, блин… Она тебя мучит, когда ты обижаешь свою бабушку. Или друга. Совесть есть и у собаки. А мораль – это отстраненное правило жизни.

– Так-так. Значит, совесть – одно, а мораль – совершенно другое. Одно у нас есть, а другого нет…

– Совесть мучит, когда человек насилует знакомую женщину. А когда незнакомую, тогда его мучит мораль. Понятно?

– И ты об этом обо всем думал, когда с ножом побежал.

– Не думал. Но я знаю, что русский человек очень неэгоцентричен по отношению к близким, а к неблизким очень эгоцентричен.

– Это обычная племенная мораль.

– Конечно, – говорит он с облегчением. Ему, кажется, приятно, что разговор идет не к драке, просто люди обмениваются мнениями и не переходят на личности. Я сам не люблю спорить с русскими, они часто обижаются и переходят на уровень дискуссии «сам дурак». Эдди продолжает:

– Конечно, племенная! Поэтому хули на это реагировать каждый раз? Это и есть примитивная цивилизация. Вот и все! А если накладываются слои цивилизации на человека, он становится более моральным. Но это не обязательно хорошо.

– Гм… Значит, ты выбежал на улицу с оружием в руке…

– С ножом. Побежал… И вижу, на дороге стоит женщина в разорванном платье. Уже никакая. Я подбегаю: «Что случилось?» Мужчины, говорит, приставали. Она трясется, плачет, в истерике. И в этот момент – о чудо! – появилась милицейская машина. Менты видят женщину в порванном платье, а рядом полуголый мужик с ножом…

– По идее они должны были тебя побить и упаковать.

– Да-да, а потом разбираться. Но они почему-то выслушали меня и побежали ловить хулиганов. Одного из нападавших поймали.

Налоги

– Игорь, чтоб ты понял, о чем я, приведу такой пример морали. Вот у меня в этом году превысился доход, он достиг такой суммы, что теперь я должен платить налоги не только в России, но и в Штатах. Теперь я заплачу в Америке 30 тысяч долларов дополнительно к тем налогам, которые я по закону плачу в России. Я мог бы смолчать, скрыть это, но я считаю, что надо платить. В России же маленький налог, 13 процентов – это позор! Состоятельные люди должны платить больше! А у нас в Америке при такой зарплате, как у меня, на налоги уходит 30 процентов. Вам давно уже пора переходить на прогрессивную налоговую систему. Ну хотя бы 20 процентов платить. Почему уборщица платит 13 процентов и я 13? Я за то, чтоб были ясные отношения. Я предлагаю повысить налоги и уменьшить взятки. Теоретически, если платить больше налогов, можно повысить зарплату чиновникам и потом сажать их за взятки.

– Вот именно – теоретически.

– Я верю все-таки в то, что можно построить что-то хорошее! Я за то, чтоб богатые платили больше, чем бедные.

– И наших чиновников немедленно замучит совесть. Или даже мораль.

– Мы все знаем, что большая часть налогов идет налево. Ну и что с того?

Дальше мы начинаем орать и перебивать друг друга. Я ругаюсь матом и крою наивных американцев, он возмущается, что я не понимаю простых вроде вещей. Все, что я могу по этому поводу сказать, любой читатель легко сформулирует без моей подсказки. А вот доводы слегка обрусевшего американца могут показаться любопытными.

– Зачем выгонять или ссылать чиновника N.? Он среднестатистический человек. Его положение займет человек такой же или еще менее моральный. Люди у власти – это представители своего народа… Русский грабит по мере своих возможностей… Это я не осуждаю, потому что это часть жизни, часть общей культуры. Ну есть люди, которые не грабят, но их меньшинство. Поэтому что толку осуждать N.? И его жену, которая вдруг стала обладательницей огромного капитала? Уменьшение грабежа и размера взяток – это одно, а налоги – другое, эти вещи не пересекаются… Поднять налоги, если люди перестанут грабить? Тупиковая ситуация…

– Понимаешь, американцы сидят себе тихо и скромно. И особо не воруют. Китайцы воруют, но их за это расстреливают. Ты предлагаешь третий путь. Ну понятно, про русских все так думают, что им надо, чтоб не как у всех – воровать много и не расстреливать.

– Нет…

– Ты просто экстремист. Это как бороться против войны в Ираке, но при этом увеличивать финансирование армии, сажать антивоенных активистов и еще платить по сто долларов за скальп иракца.

– Ты сам не веришь в то, что говоришь. Ты сам понимаешь, что надо начинать с себя. Начни с себя, тогда у тебя будет моральное право требовать с других. Бедные рабочие платят столько же, сколько богатые люди, – это же позор! Неужели в белую сейчас платят только из страха, чтоб не посадили? А мораль? Вот лично я с завтрашнего дня согласен платить 25 процентов налогов! Спокойней спать буду… Неужели тебя устраивают эти 13 процентов?

Путин?

– Эдди, а еще американцы не любят Путина.

– Долгое время я сам был против многого из того, что делает Путин. И только в последние полтора года понял, что Путин – это самое то.

– Ты отражаешь настроения американских избирателей, когда хвалишь Путина?

– Нет, это моя личная позиция. Путин – это самый правильный представительский руководитель для России. Другого сейчас быть не может. А что, ты хочешь туда поставить Явлинского?

– Явлинского не хочу. Но у меня к тебе такой вопрос. Связано ли твое одобрение Путина с тем, что издательский дом, где ты работаешь, купил олигарх Усманов, чрезвычайно лояльный к Кремлю человек?

– Ну конечно, нет.

– То есть никак не связано?

– Никак.

– Ответ принят. А теперь правильный ответ! Ха-ха-ха!

– Перестань. И еще это не связано с тем, что мне могут визу не дать. При Ельцине такого быть не могло, чтоб мне не дали визу, если я сказал какую-то херню про Ельцина. А при Путине такое быть может. Если я скажу что-то лишнее…

– А ты не говори лишнего.

– И тем не менее я говорю, что думаю: Путин – это самое правильное решение для России. Потому что Путин…

– Прекрасные формулировки. Литые. Очень красивые.

– …потому что Путин олицетворяет свою нацию. Это же не случайно, что у него такой высокий рейтинг. Не учреждать же тут западный либерализм… Страна не готова. Народ живет и пусть живет, как хочет жить. Единственная у меня претензия к Путину такая: чтобы он не только отражал свою нацию, но и чтоб как-то ее вел в моральном плане. Нужна еще высокая моральная планка.

– Эдди, я вспомнил концепцию, которую ты мне излагал в свои первые годы жизни в Москве. Новая страна – соответственно новый язык; новые девушки – новая профессия. После Франции (литература), Швеции (программирование) и России (с которой все понятно) ты планировал уехать в Китай и изучать там медицину. А заодно китайский язык и местных девчонок.

– Что-то я про Китай не помню… Но во всяком случае, я туда пока ехать не планирую. Если ехать, то куда-то в теплые края… Испания… Остров какой-нибудь… Эх! Но пока у меня нет планов менять свою жизнь.

Личное дело

Эдди Опп (полная фамилия – Оппенгеймер) родился в 1957 г. в г. Вичита-Фоллз (Wichita Falls), штат Техас, США. Учась в школе, работал фотографом местной газеты The Herald and News. Хотел стать профессиональным гитаристом, но повредил сухожилие на руке и музыку оставил. Высшее образование получил в Lewis and Clark College, закончив его в 1980 г. по специальностям «экономика» и «французская литература».

Работал в США и Швеции аналитиком по статистике и маркетингу, программистом. В 1990 г. приехал в Ленинград и там в университете учил русский язык. («Я чуть не упал от впечатлений, увидев этот город. Я влюбился в него, в его архитектуру, в девушек и решил тут остаться».) В 1992 г. переехал в Москву, где получил работу фотокорреспондента в газете «КоммерсантЪ». В 1994 г. за репортаж «Штурм Белого дома» стал лауреатом конкурса World Press Photo. Уйдя из «Коммерсанта», одно время работал фри-ланс и печатался в Time, Washington Post, The New York Times, The Financial Times, Paris Match, The Sunday Times, Dagens Nyheter. В 1996 г. стал призером российского конкурса «Интерфото» за репортаж «Захват Буденновска» и портрет Бориса Ельцина.

С 1998 г. – директор фотослужбы Издательского дома «КоммерсантЪ». В 2003 г. получил приз «Золотой глаз России» за «событийные репортажи в экстремальных условиях и неоценимый вклад в российскую профессиональную фотографию».

Леонид Парфенов

Редкая птица

Новый фильм Парфенова (про Гоголя) ударил дуплетом в прайм-тайм Первого канала. Там, где торжествовали сериалы для домохозяек, в полный рост поднялась духовность – в хорошем смысле этого слова. Русская классика при помощи знаменитого телеведущего еще раз громко напомнила о себе; говорить о том, что она приросла украинцем Гоголем, – это актуально, остро, современно…

Гоголь – хохол

– А знаешь, Леня, я вот набрал в какой-то поисковой машине «Парфенов Гоголь» (в связи с выходом твоего двухсерийного фильма) – и первым делом выскочила заметка про то, что Николай Васильич был, типа, антисемит и – бери выше – певец погромов. Но эта его тема насчет того, чтоб жидов топить в Днепре, у тебя не прозвучала. Как так вышло?

– Я знал, что выходит фильм Бортко и что там будет этого всего много. Да и не люблю я «Тараса Бульбу».

– Вот все говорят, что Гоголь – русский писатель, а он, получается, русскоязычный – ты же в фильме нам объявил, что в классике нет ни капли русской крови, и польской нет, – одна украинская.

– Украинский классик русской литературы – пожалуйста, можно и так сказать. Этнически он, конечно, украинец. В «Диканьке» и «Миргороде» еще слышна мова, а «Ревизор», «Нос» и «Мертвые души» уже точно не содержат даже рудиментов мовы.

– Насчет русско-украинских раздоров: как думаешь, дойдет до небольшой войны?

– Да нет, для этого же должна быть подлинная горячность.

– Как трогательно – ты нашел записку, которую Гоголь написал по-украински.

– Да, этот листочек в Кракове хранится. Зачитал вслух. Там была преподавательница, которая меня за кадром поправляла, так что кое-как с произношением я вроде справился.

– Но у тебя жуткий heavy Russian accent!

– Гм. Ты первый украинец, который мне сказал, что это было уж настолько невозможно.

– Ну, я по-русски тоже говорю с акцентом.

– Вот видишь – значит, мы квиты. Кстати, когда разговаривал с польскими архивариусами, я что-то не заметил очереди украинцев, которые стояли бы за этой бумажкой. Локтями там никто не толкался. Вот я доехал – а других «гоголистов» там не встретил.

– Про Гоголя ты решил сделать кино, еще когда снимал фильм к юбилею Пушкина?

– Я тогда начал прикидывать…

– На этот раз, надеюсь, не было никаких приключений, как при съемках пушкинских мест в Африке – там же тебя ограбили, даже ботинки отняли, и ты в ночи шел по пустыне босиком в город…

– Таких стремных вещей в связи с Гоголем не было, все-таки Италия – это не Африка.

– Странно, что ты не любишь «Бульбу», – это как раз единственная книга, которую я могу читать у Гоголя без внутреннего раздражения.

– А я как раз очень люблю «Нос».

– «Нос» – это холодный стеб ради стеба; очень современно, что и говорить. Ни капли чувства, одно стебалово! Сегодня в этом направлении успешно идут многие молодые художники, на продажу – их ничто не трогает. И наоборот, «Старосветские помещики» – как ты верно заметил в фильме – только едят и пьют, пьют и едят, и больше ничего. Какая смертная тоска! С другой стороны, и это тоже современно, – забить на все и только пить и закусывать.

– Да-да, они только ели, зевая, и пили, закусывая, а потом померли – но про это без слез читать нельзя. Это не новая мысль – про великую силу привычки, которая держит человека на свете.

– Скажи, а ты действительно можешь читать Гоголя для удовольствия – или ты за него взялся только потому, что это актуально, современно?

– Мне действительно интересно читать Гоголя. Я считаю, что это самый удивительный из русских классиков. Его актуальность, мне кажется, в том, что со времени его смерти эта литература сильно поднялась в цене. В XIX веке его считали отцом натуральной школы и все такое прочее, а в XX веке он был признан основоположником фантасмагории, странности, сдвинутости такой. Поэтому я действительно считаю, что он ультрамодный классик.

– Ультрамодный – сейчас?

– Да. Мера его удивительности никем не превзойдена. Ни у кого нет определений уровня «Дама приятная» и «Дама приятная во всех отношениях», ни у кого нет таких глупостей, как «Александр Македонский герой, но зачем же стулья ломать?». Нет большей насмешки над «целями и задачами» литературы, чем фраза «Но что страннее, что непонятнее всего, – это то, как авторы могут брать подобные сюжеты. Во-первых, пользы отечеству решительно никакой; во-вторых… но и во-вторых тоже нет пользы…» Это должна была читать Земфира, но я не смог отказать себе в удовольствии [прочесть это лично]. Если говорить о компьютерной графике, обо всех этих превращениях – какой русский классик больше, чем Гоголь, для этого годится?

А вот отголосок прошлого, пушкинского еще, юбилея. Писатель Поляков, тоже видный пушкинист, жаловался:

«…сегодня именно телеведущие артикулируют интеллектуальные тренды российского общества – но это не их мысли, они просто озвучивают то, что придумали писатели! Приведу характерный пример. К юбилею Пушкина на ТВ был показан многосерийный документальный фильм модного на тот момент телеведущего Парфенова. Я сел смотреть… А надо сказать, что когда-то я довольно серьезно занимался пушкинистикой. И вот я то и дело подскакивал и восклицал: „Минуточку! Эта мысль – из Тырковой-Вильямс. А эта – из Бартенева…“ Потом заканчивается фильм и в титрах идет: пиджак от такой-то фирмы, парфюм – от этакой. И ни слова про писателей, которые были анонимно процитированы, ни одной фамилии пушкинистов, словами которых говорил телеведущий! Вот как это делается! А говорят-то все равно пушкинисты, положившие всю жизнь на это и от кутюрье не одевавшиеся. Что мне оттого, что это озвучивает несимпатичный Парфенов? Да ничего. Я все равно мысленно разговариваю с Томашевским, Бонди и Лотманом…»

– Леня! Думаю настало время дать Полякову гневную отповедь. Кстати, надо вообще ссылаться на ученых, когда делаешь передачу.

Отповедь

– Парфюма, конечно, никакого в титрах не было – если уж про точность ссылок. Было про реквизит – цилиндр и прочее: «панталоны, фрак, жилет». Бартенев был только в цитатах, которые читал Лев Дуров, каждый раз называя – кто это и откуда. Гнева никакого нет – только недоумение: почему от телевидения ждут науки? Это масс-медиа, а наука, она в книжках. Читайте их, а не смотрите нас ради науки.

Помощь друга

– Без Константина Эрнста не было бы никакого фильма, так?

– За что я благодарен Эрнсту – ему не надо ничего объяснять. Я пришел к нему и рассказал один эпизод: римская квартира Гоголя, мебель вынесем и хоть виртуально поставим снова его конторку у окна – там, где писались «Мертвые души». Он сразу сказал, что даст мне свою группу post production, которая у него работала на «Дозорах». И мы стали работать. Все.

– Рost production?

– Это когда на продакшене – то есть на снятом материале – что-то дорисовывают и доделывают. И вот с этими ребятами мы сделали много реконструкций – типа сцены, где я зачерпываю кувшином воду из гоголевского фонтана, а потом со своим кувшином туда прилетает призрак классика.

– Невозможно представить, чтоб ты пил воду из фонтана, – ты наверняка употребял эвиан какой-нибудь.

– Ну конечно. Тогда ведь воду брали из струи фонтана, а сейчас туда не подойдешь. Но это не важно. Что касается Эрнста, то он при всех хитросплетениях телевизионной политики не победил в себе того по-хорошему пижона Костю из программы «Матадор» – ему и сейчас очень важно, чтобы на ТВ делались вещи преднамеренно красиво, ему дороги попытки что-то новое сказать и показать. Его вполне этим можно увлечь! За последние пять лет мне на ТВ никто не дал и вот такусенькой (показывает кусочек мизинца) работы – только он! К нему можно прийти и рассказать про какую-то идею – и он может вполне воспламениться. По крайней мере у меня так было всегда. Но и я ему вещи, которые меня самого не увлекают, не предлагал!

– Молодец, Эрнст, поддерживает старого товарища.

– Ну не думаю, что он только поддерживает старого товарища. Он действительно хотел, отмечая 200-летие Гоголя, сделать документальный фильм, поддерживающий марку канала.

Производительность труда

– Долго ты делал «Гоголя»?

– Я делаю для эфира полтора фильма в год – и эти две серии с той же скоростью.

– Это нормальная загрузка?

– Нет. Если бы я делал только эти фильмы, то это было бы мало, конечно… Но я, во-первых, три года был главным редактором журнала («Русский Newsweek»), а во-вторых, мы с Алексеем Ивановым закончили съемки фильма «Хребет России», про Урал, а это четыре серии по часу (там, правда, еще надо кое-что переписывать и доделывать). Это много.

– Так вы уже закончили?!

– Да! Четыре серии – это семь экспедиций; 60 съемочных дней мы там провели! И я выпустил первый том «Намедни», второй закончил… Одновременно со сдачей двух серий «Гоголя» я еще сдавал второй том.

– Вот ты сейчас перечислил сделанное за какое время?

– За полтора года, даже меньше прошло.

– Немало.

– Для полутора лет даже много.

– Какая-то у тебя нерусская жадность до работы. А где же запои, где депрессии, горькие мысли о смысле жизни, о том, куда катится этот мир? Что, это тебя не отвлекало?

– Нет.

– Как это чуждо русскому менталитету.

– Не знаю. У меня есть формула, которую я часто повторяю: «Нет никакой единой России, кроме той, что неспроста пишется в кавычках».

– Что-то есть в тебе немецкое. Или еврейское. Во всяком случае, вызывающе нерусское.

– У меня ничего нет за душой, кроме вологодского происхождения, точней даже, череповецкого. Ну жалко мне, когда время просто так проходит! В принципе вся работа журналистская держится на интересе – и тогда все получается. А иначе как себя ни настраивай, ни накручивай – ничего не выйдет. Я два года добивался съемок в этой гоголевской квартире на Via Sistina. Мне очень помогла римская исследовательница Ванда Гасперович, полячка по происхождению, – она преподает русский язык в Римском университете. Это она нашла упоминания о Гоголе в переписях населения в Риме.

– Рим ты обхаживал с больной ногой, после перелома пятки?

– Да, это была мой первая поездка, после того как выздоровел; я дозированно ходил. Нога болела, и я на столбиках сидел отдыхал. По Испанской лестнице наверх я поднялся, а обратно было трудно совсем.

– Вот я тебя слушаю сейчас и думаю: когда ты снимал первые передачи «Намедни», была тема – посоревноваться с Америкой. Потом Россия решила догнать Португалию, чуть ли не Путин эту задачу поставил. Теперь русские нашли достойного соперника – Украину, вот уровень России, значит! И еще была война с великой и могучей сверхдержавой – Грузией. Как в том анекдоте: «Там мы до мышей доебемся».

– Вот я, кстати, даже не могу вспомнить, когда я всерьез думал об отношениях России с большими и малыми державами. Чё-то нету у меня такого. А вот есть же люди, которые за Россию в ответе, – как им хорошо!

– Если сравнить твою теперешнюю деятельность с выпуском еженедельной передачи, то это ведь ничем не хуже. Делать фильмы – это даже круче.

– Не то немножко. Понимаешь, какая штука… Когда я работал на ТВ – ну, штатно, что называется, – то старался сочетать текущие темы (это один темп) и делание фильмов (что совсем другое). А теперь я на ТВ не работаю, только делаю фильмы.

– Но это круче?

– Не знаю… Хотя свидетельством определенного уровня владения телеремеслом может быть способность или неспособность человека снять фильм. Нет, все-таки самым лучшим временем было для меня то, когда я делал и еженедельный тележурнал «Намедни», и серии «Российской империи». Вот тогда было самое оптимальное существование! Несмотря на то что все свободное время приходилось отдавать деланию фильмов.

Духовность без водки?

– Ты трудоголик. И к тому же не был никогда серьезно пьющим человеком.

– Я люблю вино.

– А для меня тема русской духовности, тема русского художника…

– Меня от этих слов, как говорила одна героиня, тянет повеситься.

– И это ты говоришь мне, человеку, который придумал термин «духовность в хорошем смысле слова»! Так вот для меня тема русской духовности неразрывно связана с водкой.

– Ну не пью я водку. И никогда не пил. Я в 17 лет поселился в общаге с болгарами и в результате миновал не только водку, но и портвейн и пиво. И даже в редакции газеты «Вологодский комсомолец» у меня, 22-летнего, все-таки хватало характера пойти и купить себе бутылку вина «Механджийско» по 2.20 или «Медвежью кровь» по 2.70, в то время как остальные выпивали водку «Андроповка» по 4.70.

– Вот, я всегда говорил, что ты в стороне от русского проторенного пути, и теперь видно, что увели тебя с него болгары. Нет в тебе шукшинского водочного нерва…

– Ты знаешь, я шукшинский нерв и без водки ощущаю. Никакой другой национальной самоидентификации, кроме русской, у меня нет. Но ее всякий понимает по-своему. Понимаешь, одни скажут, что Россия – это кокошники, а другие – что Набоков.

«Намедни». Второй том

– Ты когда-то себя позиционировал как либеральный патриот. И жаловался, что патриотами у нас почему-то считают только левых.

– Не помню. Но я считаю, что в России очень сильны либеральные инстинкты. У очень значительной части населения. Это не очень проявляется, по крайней мере пока, но уровень внутренней свободы у русских очень высокий. Своенравие в людях, самоуважение, огораживание каких-то кусков жизни, чтоб туда не лезли партия и правительство, – этого всего было много еще и в 70-е годы. Я считаю, главный подвиг советского народа – это то, что в условиях социализма он отвоевывал шаг за шагом личное пространство. Он уходил от госмонополизма. В России за исключением военного коммунизма 18—20-х годов по-настоящему никакого тоталитаризма не было. Люди уходили в блатные песенки, в пьянку, в личную жизнь, в хобби, в странности, в карточную игру, в надомничество – во все, что угодно. Уже с 30-х годов обозначились чуждые стороны жизни, с которыми все время боролись фельетонами и не могли побороть: мещанство, обывательщина, канарейки, которые, как писал пролетарский классик, могли погубить Маркса – и таки погубили. Пианино «Красный октябрь»…

– А почему ты к проекту про советское время вернулся, сделав после фильма еще и книги?

– В России, как оказалось, признается своим исключительно советское прошлое. И то только послевоенное. Главный русский герой – Гагарин. Как будто до него никого не было… Это же действительно смешно, что самыми высокопоставленными выпускниками юрфака Петербургского университета считаются Путин и Медведев, – при том что Керенский и Ленин тоже вообще-то были главы государства. Почему советскость? Почему пошел ренессанс советской античности? Это – и сверху и снизу – началось в 2000-е годы. Потому что возникла проблема самоидентификации, в силу того, что у нас не было никакого антикоммунистического Нюрнберга. И опять пошло это наше «славное прошлое». При том что страны Восточной Европы старательно отматывались на отметку 1939–1940 годов. Болгарский царь премьером побывал, а в Чехии любили вспоминать, что Гавел – наследник «Баррандова». В Прибалтике потомки эмигрантов, которые не были испорчены советской властью, вроде бы возвращали людям досоветскую идентичность, их главами государств выбирали.

– Все это у них получилось лживо!

– Но важно стремление! А у нас смешно представить, что кто-то будет спрашивать Николая Романовича Романова о том, как быть настоящим русским. Никому не приходит в голову поинтересоваться у потомков эмигрантов первой волны, как они умудрились это сохранить! Вот это качество их языка, их интерес к культуре, их знания, их отношение к стране как к многовековому организму, который изменялся – но в чем-то главном был равен себе. У нас этого нет…

– Но какой акцент у них жуткий. Взять хоть Дмитрия Набокова.

– А ты слышал запись голоса Льва Толстого? Он грассировал как всякий, для кого французский был первым языком. Чисто Вертинский!

– Кстати, о языках и аристократизме. Ты так и не выучил английский? И права до сих не получил?

– Нет. Потому что у меня, как видишь, довольно напряженный рабочий график.

– Да-да. Вот даже в данный момент – я сижу бухаю, а ты работаешь, интервью мне даешь. Молодец. Вот это меня восхищает – посреди современного мира не знать английского и не водить авто. Какая в этом есть прекрасная беспечность! Я бы даже сказал – аристократическая безнаказанность! Типа, извозчик (шофер) довезет, а гид переведет или, падла, пусть сам выучит русский. Куда ж он в самом деле на Лазурке без русского денется. Это роскошный замах на барство!

– Нет-нет. Это ты знаешь такое про меня, а так-то я никому не рассказываю.

– И ты причем не один такой! Это целый слой изысканных персонажей! Кроме тебя, это еще Андрей Васильев («Ъ»), Андрей Бильжо (художник) и отчасти Иван Подшивалов (почвенник).

ТВ без цензуры?

– Ты вот недавно выступал у Диброва во «Временно доступен», в роскошной красной рубашке, и по ходу беседы вспомнили, как он тебя гневно обличал в «Атропологии» – за то, что ты в 2001 году якобы изменил идеалам НТВ и не ходил к Евгению Киселеву на митинги в защиту УЖК (уникального журналистского коллектива). И ты на него, как мы поняли, за это не держишь зла.

– Это довольно смешно – я был на НТВ со дня основания, а Дима Дибров проработал два сезона, – и он мне будет что-то рассказывать про НТВ! И потом, он был на этом журналистском канале, но сам журналистом не являлся. Он не сидит за письменным столом! Он ничего не пишет. Он ведущий! У него нет им снятого и смонтированного продукта, это конферанс.

– Ты часто вспоминаешь те разборки по поводу свободы СМИ?

– Это ты про 2001 год? Вообще не вспоминаю. После этого было еще несколько историй…

– Например, с яндарбиевской вдовой.

– Не только. Но и про это не особо вспоминаю.

– Ты тогда с чекистами поссорился, и они тебя отлучили от ТВ.

– Ну видимо, неспроста вот уже пять лет я не работаю в текущем эфире. Хотя моя квалификация предполагает, что я мог бы трудоустроиться…

– Тут. Не уматывать же тебе на Брайтон.

– Нет, этого бы я никогда не мог.

– Не работать же тебе у Гусинского на эмигрантском RTVi. Смотришь их?

– Нет, я ж тебе говорил, что ТВ не смотрю.

– Тебя, значит, репрессировали – но по-вегетариански.

– Ну, никто не возражает против того, чтоб я делал фильмы про историю и культуру. Не думаю, что, кроме меня, еще кто-то так бы старался с Гоголем.

– Так ты не жалеешь, что дал тогда интервью со вдовой Яндарбиева?

– Нет. Я уже не раз говорил: если убили человека, то у вдовы берется интервью. А если этого нельзя, то это не журналистика – и на фиг в ней тогда работать?

– Значит, ни о чем не жалеешь…

– Нет. Более того: спроси меня сейчас – хотел ли бы я делать еженедельный тележурнал? Не знаю. Как делать, на каких условиях, как собирать команду? Я же знаю ситуацию. Никто ж не скрывает, что власть так или иначе координирует информационную политику федеральных телеканалов, – ну и как в этих условиях работать? При моем отношении к правилам? Есть вещи, которые журналистикой не являются априори. Когда Женя Ревенко или там Брилев беседуют с Медведевым – это не является интервью! Потому что не может быть интервью с начальником твоего начальника.

– То есть интервью с русским президентом может сделать только иностранное ТВ?

– Да. Потому что только оно может задавать и неудобные вопросы тоже. Политик, естественно, не хочет колоться, а журналист должен добиваться того, чтоб тот раскололся. А самое мягкое, что можно сказать про теперешние наши «интервью», – это пиар-обслуживание. Сперва поговорим о материнском капитале, потом затронем ипотеку, – наверно, как-то так договариваются. Чем политические передачи смотреть – я лучше «Прожекторперисхилтон» гляну. Вот Микки Рурка надо поглядеть – говорят, там было прикольно.

Глобус гурмэ

– Я слежу за творческими успехами твоей жены. (Елена Чекалова, кулинарные заметки в «Ъ-Weekend». – И.С.) Ты както про них сказал, что «журналистика подобного рода сейчас очень востребована». Намек на цензуру?

– Я про то, что это стало круто – готовить самому. Это модно. И везде полно таких книг и передач.

– Это из-за того, что везде давят СМИ?

– Нет. Готовить дома – это мировой тренд. Мое объяснение такое: аутентичность, подлинность – она очень в цене. Это способ самовыражения. По западным меркам, когда тебя пригласили домой и сами приготовили еду, – это высший почет и уважение. Это ценится выше всего. Вот и к нам это пришло. Человека, например, зовут на кабана. Или вот у нас был замечательный сибасс. Или мой брат лося прислал – добыл на охоте; он живет в Питере, но чаще моего бывает на родине. И шлет мне оттуда дичь. Кабан, и лось, и утка, и заяц.

– А сам ты в стороне от столбовых дорог: ни охота, ни теннис, ни горные лыжи – ничто тебя не занимает.

– Нет у меня никакого модного хобби.

– Ну, про публичные дома я и не спрашиваю. Ты же примерный семьянин. Вот даже возил, как известно из прессы, жену по Калифорнии, по лучшим там кабакам.

– Для меня в поездках – чем дальше, тем больше – важно поесть то, что там готовят, чем там гордятся. Считать message с земли. Понять, что такое Прованс, можно через кухню.

– Да… Выпить, закусить, познакомиться с дамой из местных…

– Нет. Когда в Лигурии поешь какой-нибудь копченой ослятины и попробуешь ньоки, сделанные из каштановой муки, ты начнешь что-то понимать в этой земле.

– А сам ты, кроме вареников на съемках («Птица Гоголь»), ничего не готовишь.

– Да и то сразу видно, что я их леплю в первый раз.

Бей гламур

– А помнишь, как ты наехал на олигархов несколько лет назад? Как ты их заклеймил, что они слишком широко гуляют в Куршевеле?

– Несколько лет назад – то есть не менее пяти, как ты понимаешь.

– Некоторые до сих пор на тебя обижаются. Я слышал от солидных персонажей речи типа: «Сходили бы в Кремль, попросили за Леню, чтоб его пустили обратно на ТВ, но после того как он перешел на сторону противника и поднял руку на свой класс – ни за что. Он в Италии как дома, чаще нас ездит, у него пиджаки дороже, чем у нас, а он подыгрывает левым!»

– Не понимаю, в чем дело… Я просто разбирался: что такое Куршевель? Он тогда только недавно раскрутился. Шесть лет назад Ксения Собчак стала героем поколения. «Пупсик земли» – был такой про нее очерк.

– Это в «Намедни»?

– Да, конечно. Мы не были с Собчак знакомы в то время, сейчас она сказала, что очень мне признательна. Она поняла, что лучший пиар, к тому же бесплатный, – это пиар отрицательный. Она решила: и дальше надо вести себя так же. Надо демонстративно требовать бутылку «Кристалла» за 1500 евро, при включенной камере материть маникюршу с визажисткой и швыряться косметичками. Гламур тогда, в 2002-м, возникал как новая национальная идея, начинались пресловутые тучные годы. И потом, я не думаю, что носил пиджаки дороже, чем у них. А во-вторых, пиджаки были моей формой рабочей, как у уборщика сатиновый халат, а у меня висели в студии эти пиджаки. Франческо Смальта, по-моему.

– Там они и висят?

– Нет. Меня заставили их выкупить по остаточной стоимости, а она немаленькая была.

– Вычли из зарплаты?

– Да, при увольнении. Пару вещей я подарил, а костюмов пять-шесть никуда не смог пристроить, так и висят, ни разу не надеванные. Теперь уж они и из моды вышли – на трех пуговицах уж не носят.

– А ты забери к себе в деревню, мужики будут ходить косить.

– Там уже никто не косит. В деревне ни одной коровы не осталось.

Человек из «ящика»

Модный холеный умник Леня Парфенов превращался в классика – в хорошем смысле слова – у меня на глазах. Я легко могу вспомнить какой-нибудь 92-й или 93-й год, когда он только начинал делать свои изысканные хладнокровные репортажи с постмодернистскими интонациями, с непременным стебом. Я смотрел на него с теплым интересом: ведь я тогда нес унылую службу в газете, делал что скажут, – он же придумывал новую эстетику, строил ее, и за этим процессом можно было долго наблюдать раскрыв рот; зрелище завораживало. Мой к нему интерес сохранился, и он все такой же теплый.

Предыстория

Несмотря на большую разницу между нашими темпераментами, я Леню за эти годы стал даже любить: да хоть за то, что он идет все тем же путем, на который встал еще провинциальным юношей, за то, что он не перебежал из голого креатива в чистый менеджмент, где еще большие деньги, не стал наемным телекиллером, не взялся пиарить нефтянку, не устроился, как иные журналисты, при большом начальстве, чтоб его обслуживать…

Леня был тогда, в самом начале, не таким навороченным – а этаким советско-интеллигентным, еще далеким от власти и серьезных денег. Его, кажется, могли считать, да и считали, своим какие-нибудь провинциальные закомплексованные учителки, презирающие дорогое белье. В воздухе еще витало тогда какое-то сентиментальное семидесятничество, – с посиделками, с беседами про демократию, которая, будучи чистой абстракцией, еще способна была вызывать теплые человеческие эмоции. Взрослые люди всерьез могли думать о себе как о команде единомышленников, которая не развалится до пенсии и в ней никто никого не бросит и не сдаст ни за какие блага мира…

Прошли годы. Многое изменилось. Общество с тех пор, слава Богу, расслоилось, из мешанины и хаоса вылепились слои хоть с какими-то границами. Сформировавшаяся звезда живет в своей вышине и не ослепляет без надобности всех без разбору, не сталкивается с кем попало в местах компактного проживания разночинцев и плебеев. Леня уже не такой, как все, и мы только по старой привычке продолжаем считать его своим парнем.

Я там выше написал слово «хладнокровность». Оно, кажется, важное тут.

– Эх, Леня! Тебе б сюда еще эмоций накидать! – лез я к нему когда-то с непрошеными рекомендациями. Мне казалось, если сделать его эфиры посмешней, поживей, они станут и вовсе лучшими. Но он, как вы знаете, и без моих советов забрался на вершину рейтинга. Где, надеюсь, будет держаться и после больших перемен, которые стали происходить в его жизни.

Начало 90-х годов прошлого века. Я в Лениной квартире. Мы приехали на его «Жигулях» – впрочем, казенных. Простая двухкомнатная – подумать только! – квартира в рабочем районе (впрочем, в пяти минутах езды от Останкино). Он еще самолично, без домработницы, разогревает себе на обед щи – но уже в микроволновке, и для аппетита махнул он перед щами не водки, как прежде, но граппы.

Детей на лето он отправлял тогда не в дальние страны в языковые школы, но к бабушке в Вологодскую губернию… Он любил блеснуть происхождением: «У меня папа из деревни Ерга, а мама из деревни Мякса».

То есть он, типа, как бы коренной русак. Хотя на Севере не одни только русские крестьяне живали – но и в немалых количествах ссыльные демократы, у которых разное было в пятой графе записано…

Он вообще очень взрослый. Вот вам его откровения – сделанные, впрочем, в диктофон и когда-то с его визой опубликованные – тех времен, когда люди, называвшие себя интеллигентами, еще не совсем остыли от дворовой полублатной романтики августа 91-го:

– С прежними проблемами покончено, а теперь новые. Теперешние правила игры жестче, но честнее: нужны деньги, а не лавирование между консервативным горкомом и либеральным ЦК, не выбивание теса по блату, не сокрытие второго порося. Москва стала отдельным государством, которое вышло на первое в мире место по потреблению «роллс-ройс». А старое было уж вконец нестерпимо – это подтверждали в откровенных беседах даже Василий Белов и Владимир Солоухин, которых трудно заподозрить в симпатиях к западному либерализму…

Конец цитаты. Какие революционные интонации! В духе каких-нибудь апрельских, что ли, тезисов… Он увлекся новой игрой раньше многих из нас, он, видите, говорил про это рублеными фразами, типа «сегодня рано, а послезавтра поздно». Он успел, он попал в яблочко, с ним все в порядке.

Что же до откровенных бесед с Беловым и Солоухиным – так это было круто в те годы, когда люди по инерции еще делали умное лицо, если речь заходила про толстые журналы, когда считалось, что духовность запросто может быть атеистической…

Кто сегодня этих двух великороссов видит своими духовными отцами? Наверно, есть и такие. Чтоб молодежь поняла, в чем там было дело, можно сказать так: Белов и Солоухин – это такая коллективная Масяня 60—80-х.

– С кем ты, мастер культуры? – спрашивал я его тогда, задолго до рождения Масяни. – Ты сам-то за кого?

– Ни за кого, – отвечал он просто и продолжал с расхожим на сегодняшний день, но довольно на тот момент сенсационным, экстремальным цинизмом: – Мое дело не объяснить, а показать картинку. «Журналист не Фемида, а грузчик у ее весов» – это фраза моего друга Алана Купермана из Associated Press. И это так.

В 94-м и это тоже было очень круто, когда у человека друг – американец. Да к тому ж журналист. Причем не откуда-нибудь, но из Associated Press. Кстати, где сейчас этот Press? Чего-то про него давно не слыхать. Чтоб стала понятней высота полета тогдашнего Купермана: сегодня, грубо говоря, этот воздушный коридор занял модный фотограф Лашапель.

Вообще мне нравится эта забавная когорта, экзотический подвид новых русских, которые обладают двумя восхитительными признаками – неумением водить автомобиль и незнанием английского. Кроме Лени, дам вам тут еще двоих: Ваня Подшивалов и Андрей Васильев. (И конечно, Андрей Бильжо.)

«Провинциальный юноша, приехал Москву покорять, ты ж понимаешь – это жена его сделала», – снисходительно рассказывают иногда про него. Я Леню спрашивал, что он сам по этому поводу думает.

– Жена меня сделала?.. Интересно. Ну не знаю. Может, и сделала… А надо у нее спросить. Лена, – подзывает он ее на кухню, – ты меня сделала?

– Это неправда. Это ложь и клевета, – отвечала она.

Мы еще повспоминали тогда старые времена, когда Лена, корреспондент «Советской культуры» – это еще до «Московских новостей», – заказала Парфенову, который тогда на Вологодчине «был надеждой областной журналистики», заметку. Ну и началось…

А вот когда-то все было наоборот. Поток шел в другом направлении. Раньше на Вологодчину переманивали талантливых ребят не то что из Москвы – из самого Владимира! До изобретения ТВ и до построения СМИ в их теперешнем виде творческие люди работали на единственном поле, и это была иконопись. Кстати, по правилам, как ни странно, ударение должно ставиться на первой «и». Зайдите в Вологодский музей, он же храм, – там очень мощные и солидные иконы… Иконы – это и самовыражение, и слава, и идеология, и прямое служение власти, – короче, этакое средневековое ТВ.

Если б удалась затея Ивана Грозного по перенесению в Вологду столицы, не пришлось бы Лене ехать за карьерой в московскую даль…

Парфенов давно рассказал мне, какая у него сверхзадача. Это описать образ жизни народа страны! То есть он всерьез замахнулся на телелетопись современности. Это могло бы вылиться в докторскую диссертацию, в эпическое собрание книжных сочинений, – но он решил это втиснуть в «ящик». Почему? Во-первых, на книжках поди еще заработай. Во-вторых, «ящик» все-таки более доступен народу – это часть массовой культуры. А в ней нет, утверждает он, ничего стыдного. Раз народ смотрит недорогие сериалы и простенькие телеигры, слушает и, более того, поет пэтэушные песни – значит, ему это надо. Ну так и дайте ему это! Так, в юные еще вологодские годы он принялся писать заметки про рок-музыку – раз был такой общественный интерес!

– А еще совсем недавно была «твоя вишневая „девятка“, она меня свела с ума». Это Алена Апина – как и я, человек масскульта. «Леха, мне без тебя так плохо». Это такая трансформированная Воронец, стиль ПТУ. Где парни уходят в армию, а не косят от нее. «Милый мой бухгалтер». Это всегда будет. «Ксюша – юбочка из плюша» – будет всегда, это такой наш лубок, простонародный стиль, – философствует он. – Что надо народу, то ему масскульт и дает: «Человек так устроен. Гуманизм немыслим без этого права человека на пэтэушную культуру…»

Я тогда поехал с Парфеновым в Калугу, он там делал новый сюжет. И с восторгом узнавания находил всюду доказательства своей про него догадки – что он представитель власти. По коридору калужского ТВ бежит кто-то, топает ногами, открывает подряд все двери и кричит дурным голосом: «Парфенов здесь, Парфенов!» И врывается в кабинет, где мы как раз стоим, видит виновника паники, цепенеет на целых 10 секунд и задним ходом вываливается обратно (как персонаж анекдота: «Мамка, я Ленина видел!»). Леня же как будто бы ничего и не заметил, продолжая с царственным спокойствием и показной наркомовской личной скромностью общаться с представителями четвертой власти на местах. Так секретарь обкома инструктирует товарищей из районного комитета (я даже забыл на минуту, что тут надобно прошедшее время). Потом выход в первички, в магазины и на рынки, чем живет народ: это ж элементарно, дойти до каждого! Причем он дико прост и доступен: не вздумай его назвать на вы, хоть даже ты и личный шофер!

Вот он на выезде, на съемке, в провинциальном недалеке. Оператор волочет на себе нелегкий «Бетакам», помощник тащит роскошный, как бы пулеметный, штатив. Сам же Парфенов идет налегке, с щегольским кожаным портфельчиком на ремешке, и осматривает вверенную ему природу.

– Картошку скоро сажать, – говорит кто-то задумчиво. Это навеяно солнцем и набухшими пыльными почками. И то правда – уже тепло, прозрачно и пахнет человеческими удобрениями.

– А знаете, как определяют сроки посадки картофеля? – спрашивает Парфенов.

Откуда ж знать…

– А выходят в огород, – рассказывает он снисходительно городским, которые на своих дачках ничего солиднее цветочков не затевали, – садятся голой задницей на землю и прислушиваются к первому ощущению – холодно или нет? Не холодно жопе – значит, и картошке не холодно будет.

– А это в какое время дня?

– В десять утра, – не задумываясь отвечает он.

Текущий момент

– Леня, успех у тебя, конечно, был и тогда, но с тех пор ты сильно поднялся. Стал куда солиднее, совершил ряд открытий, познакомился с новыми радостями, какие дает более свободный доступ к богатствам материальной культуры. Так что настало время для новой масштабной беседы. Но прежде пару слов о текущем моменте. Давай его коротко отразим.

– Так-так. Текущий момент. Я делаю сериал – здоровенный проект под названием «Российская империя», который посвящен трехсотлетию основания империи и Петербурга. В первой серии я дал комментарий в Алмазном фонде у короны Российской империи приблизительно такой: «Российская империя жива, с этим согласны и ее сторонники, и ее противники. Для одних империя – ответ на первый проклятый вопрос: что делать? Для других – ответ на другой вопрос: кто виноват?» Это эпиграф ко всему циклу. Одна из командировок была на Кавказ. Я посетил аул Гуниб, где в 1859 году Шамиль сдался князю Барятинскому. Еще жив камень, сидя на котором князь принимал капитуляцию. Война, которая продолжалась как минимум с 1801-го по 1859-й, самая продолжительная в истории империи, как казалось тогда – заканчивалась. Здесь было решено, что все замочены во всех сортирах, победители получили чины и награды.

– Откуда ты это все знаешь: Екатерина, Александр Третий… У тебя компьютер в голове? Ты перечитываешь учебники? Или заставляешь своих литературных негров все перечитывать?

– Ну… Есть консультанты. Есть редактор. Мы работаем, выбираем факты… Мы обсуждаем все. Вот как объяснить, например, этот ужас – когда на Шипкинский перевал пушки не могли внести даже на руках? Так и доложили генералу Гурко. Он ответил: втащить зубами. И ведь втащили! Теперь там дороги проложены. Мы поехали на перевал зимой, с цепями – так машина наша все равно села. Дальше пошли пешком. И я на перевале объяснил перед камерой, какой крутизны здесь подъем, какой снег, что даже машина не прошла, а тогда нужно было еще и пушки втащить… Эти пушки и сегодня там стоят. Я их показал… Это не курс истории. Хотя это и курс истории тоже.

– Ага, это у тебя как экскурсия и ты экскурсовод?

– Нет. Это не экскурсия, это возможность почувствовать материал. Вот я это взял, я это ощутил. Смысл такой: приехать на место и проверить!

– Но именно таков принцип экскурсий.

– Не согласен.

– Очень хорошо. А потом что ты будешь делать?

– Думаю об этом. Начну что-то еще параллельно.

После «Революции»

– Леня! Постой, я вспомнил! Ты уже был когда-то начальником!

– Да, я какое-то время был главным продюсером НТВ. Ну, это все, кроме новостей. Я был начальником, но больше не буду. Оказалось, что это нерасчетливо – давать мне какую-то работу, которая мешает делать собственные проекты. Я журналист, больше ничего делать не умею. Только писать тексты для озвучивания их в кадре и за кадром, то есть в/к и з/к. Я автор «вкадровых» и «закадровых» текстов. И все. Я могу объяснить, как атрибутика второй Отечественной войны была взята из войны первой. Вот выступление Сталина. Там речь о том, что немец пришел…

– Кох.

– Ну ты сравнил… что называется.

– Ты уверен, что тогда, во время войны за НТВ, все сделал правильно?

– Я делал так, как считал нужным.

– Да-да, это тогда. Но сегодня можешь ли ты сказать, что все сделал правильно?

– Ну что значит – все правильно? Это газета «Правда» на это претендовала, что в ней все-все правильно… А мне тогда надо было просто вернуться в профессию! Я с огромным облегчением пошел тогда в эфир «Героя дня». Было ясно: есть день, есть герой, я ему задаю вопросы… Мое дело – дать сумму информации людям. И это было возвращением в журналистику из пропаганды и агитации.

Президент

– Расскажи про Путина. Как тебе показался гарант вблизи? Ты же с ним разговаривал вот как со мной.

– Я вот тут вчера был у гаранта Конституции на обеде. Там было человек семь – по одному от издания. Это была моя вторая продолжительная с ним встреча. Вот. Какой он, спрашиваешь? Мы все знаем, он старается позиционировать себя как управленец, как наемный менеджер ОАО РФ, который избран собранием акционеров.

– Вы с гарантом водку пили? Ну, на обеде?

– Он выпил водки под холодное. После пригубливал красного вина, а в конце был подан коньяк, который я не захотел пить, – но он настоял, чтобы все попробовали.

– Коньяк французский?

– Нет, дагестанский.

– О, как это тонко! Дескать, вот не отдали ваххабитам, сами пьем!

– Двадцатилетней выдержки коньяк, душистый такой, мягкий. А из французских напитков было вино – в отличие от ельцинских времен, когда в таких случаях подавали русское. Русского же вина не бывает…

Гастрономия

– Кстати, об обедах. Ты же вообще любишь пожрать…

– Пожрать я люблю.

– Ну, тогда давай коротко об этом.

– Одна из главных проблем социализма – что он в бытовой жизни страшно все округлял. Все было скукожено до ассортиментного минимума. Огрубление жизни, ее опрощение и примитивизация.

– Ну, ты из этой ситуации давно вышел.

– Мы все из этой ситуации стараемся выходить. Люди хотят наверстать упущенное. Хотят вознаградить себя за потерянное время, хотят наездиться на машинах, намотаться по заграницам, напиться хорошего вина – за пять предыдущих поколений… Ну, первичный голод уже утолен. Но понимание того, что есть масса подробностей жизни, есть огромное количество всяких проявлений… красоты наконец. Эта красота проявляется в местах, в напитках, в жилье, в вещах. Вот еда. Оказалось, что она может быть тонкой, как французская, и очень такой земной, витальной, крепкой, как итальянская, и объесться ею можно легко. От разной еды возникает чувство очень разной сытости. Я, к примеру, не люблю ни картошку, ни мясо, ни белый хлеб.

– Это какие-то диетические теории у тебя?

– Нет никаких теорий. Просто вот как-то больше не нравится это тяжелое, когда, как в армии или в колхозе, радуешься, что набил брюхо. С новым временем появилось желание не делать ничего случайного, потому что все – часть наслаждения жизнью.

– Ты ходишь только в пафосные рестораны?

– Не обязательно. Но хорошая еда – это еще одно дополнительное удовольствие, еще одна дополнительная радость.

– И губы чтоб лоснились от фуа-гра. Да?! А что вино?

– Очень люблю.

– Погреб у тебя есть?

– У меня запас какой-то есть. И потяжелее, и полегче вина… Мне нравятся Beaujolais и указанное Пушкиным Bordeaux, к которому он обращался: «Друг, ты не изменишь никогда…» Еще Rioja и белые замечательные французские вина… Я не сноб, мне это действительно нравится.

Путешествия

– Едва ли не главная постсоветская радость – путешествия. Так? А ты как раз большой путешественник.

– Мне всегда очень хотелось ездить. Это другая роль… Я стал выездным в тридцать лет, что поздно. До этого я, правда, дважды побывал в Болгарии и еще в ГДР. В некоторые капстраны съездил еще при советской власти по путевке – на теплоходе «Константин Симонов» в так называемый северный круиз: Дания, Англия, Голландия и ФРГ. Хорошие, замечательные страны. Стоила вся эта роскошь 1 тысячу 70 рублей. Огромные деньги, гигантские, безумные – это 1985 год, я на Вологодском телевидении работал. Меняли тогда 40 долларов. На меня все наши смотрели как на сумасшедшего, когда я зашел в паб, и взял маленький Heineken, и сидел в углу смаковал, и казался себе дико крутым. Дальше было много всего… Я езжу, с одной стороны, много, а с другой – не во много стран. Езжу в страны, которые являются ньюсмейкерами. Это Германия, Франция, Италия, Англия, США, случалась Швейцария. Раз в два года езжу в Польшу и Чехию. И все.

Муза дальних странствий… Я давно ничего не открывал. Я никогда не был в Черной Африке (на тот момент. – И.С.), я никогда не был в настоящей, великой Азии – в Китае, Индии, Японии. И в Австралии, и в настоящей Латинской Америке – краснокожей. Меня это волнует, но – нет времени…

– Языков ты так и не учишь?

– Я владею ресторанно-самолетно-билетным английским. И все.

– И права до сих пор не получил?

– Нет. Меня возят. Да и некогда мне учиться, у меня выходных нет!

Женщины

– Про машины тебя бесполезно спрашивать, ты не водишь. А! Женщины! Действительно, странно: мы говорим о радостях жизни, а про женщин ни слова. Это как-то неправильно.

– Могу сказать, причем совершенно точно. С датой и точным адресом: 8 марта 1973 года, 4-я школа города Череповца, коридор налево. Там в рекреации у нас в первый раз были устроены танцы, и мы танцевали с девочками под произведения входившего тогда в моду композитора Антонова. «Для меня нет тебя прекрасней, но ловлю я твой взор напрасно…» С одной стороны, я должен признать, что с того времени много чего изменилось: моему сыну тринадцать, а дочери – восемь. С другой стороны, то ошарашивающее ощущение разницы между полами, которое было тогда, – оно перевешивает все, что было после.

– Ладно, я понял: не стоит от тебя ожидать историй про это, при том что Хангу с ее ток-шоу ты ведь внедрил на НТВ.

– Нет-нет. Я никогда не понимал этой традиции – рассказывать про свои похождения. Она, по-моему, какая-то южная.

– А поклонницы тебе пишут? Типа, давай, мы на все готовы. Мы родим от вас ребенка.

– Ну… Да. Всегда пишут сумасшедшие…

Чего еще не пробовал?

– Вот смотри, Леня. У тебя в жизни были заметные события. Ты получал премии ТЭФИ, входил в совет директоров, обедал с президентами России… Продолжи этот ряд. Что еще было из удовольствий здесь и там?

– Гораздо вкуснее кормят не в Кремле, а напротив – в «Боско-кафе» в ГУМе, на террасе, выходящей на Красную площадь. В том же ряду отель «Экзельсиор» в Неаполе: на крыше завтракаешь и смотришь на Везувий. Есть мой самый любимый райцентр Белозерск в Вологодской области, который, на мой взгляд, лучше всех уездных городов России сохранился. Есть гостиница «Европа» в Питере, которая точнее всех сохранила имперскость Александров – Второго и Третьего. Есть замечательный в том же Питере ресторан… забыл название… на дебаркадере, который стоит на Васильевском острове у Академии художеств, – там очень тонко готовят рыбу. Есть замечательный остров Капри. Мне очень понравилась Аляска. Есть красивейшие озера на стыке Новгородской и Тверской областей. Валдай – это фантастическая совершенно вещь. Но туда надо подтягивать свою жратву – еда на Валдае не очень…

Яркая заплата

– А слава?

– Я в кадре стал работать в тридцать лет. У меня не было сноса башки. Надеюсь, нет и сейчас. Но что раздражает? В ресторане сажусь спиной к двери, хотя лучше б лицом. Потому что иначе, ну… Стараюсь не ходить по улице в костюме. В джинсах не очень узнают, но как только в костюме, при галстуке и со щетиной… Это все, ты рискуешь выслушать точку зрения на все происходящие события.

Мечта

– Какая у тебя главная мечта?

– Остановиться и оглянуться. На какой-нибудь срок прерваться. С этой загруженностью я чувствую себя несвободным человеком. Конечно, воли не хватает – в смысле свободы. И покоя. Жизнь занята работой, образ жизни сложился. Так она идет кольцами – нарезаешь витки… Есть, наверное, какой-то рост, но никаких новых виражей я давно не закладывал… Это ощущение несвободы, невозможность остановиться, посмотреть на все со стороны… Оно накапливается год от года…

– То есть у тебя есть такое ощущение, что если ты остановишься, то поймешь что-то новое?

– Да, да, да, да. Есть ощущение, что я какие-то вещи пропускаю. И в силу этого недостаточно, может, меняюсь. Я очень мало впускаю в себя нового. Тем ли я занимаюсь? Может, надо заняться чем-то настоящим? Хотя, может, то, что я делаю, – и есть настоящее?

– А может, надо уйти в пустыню на 40 дней или в монастырь на год, на покаяние… Может, без этого нельзя стать масштабной личностью и будет одна суета?

– Ну… Конечно, хочется свалить на то, что это такое ремесло, засосало, опасная трясина… Но не все от суеты профессии, это и от собственной суеты, конечно… Да и нынешний «ящик» не позволяет остановиться.

– Все, значит, будешь крутиться, пока тебя не остановит внешняя сила…

– Может, это будет какая-то внешняя сила. А может, у меня что-то созреет внутри – и я остановлю это сам.

– Но вот мне такая мысль пришла в голову. Ты все говоришь: пауза, пауза. А если б ты ушел с НТВ с Киселевым, то и была б тебе как раз пауза. Подумал бы о жизни – вот как ты мечтаешь. Можешь ли ты себе представить, что ушел с той командой на ТВ-6?

– Да какая ж это была б пауза? Это ж все равно на ТВ работать! Я б не о жизни размышлял, а мучился б, думал бы, как запустить проекты… Нет, я сам должен до этого дозреть. А не так, что меня обстоятельства сшибли рюхой по ногам. Если б я сделал паузу, то, может, учиться бы пошел. У меня же фиговое образование. Оно советское, давно полученное, фундаментальных-то знаний нет.

– Учиться? Зачем? ТВ – это же масскульт, для идиотов, а если ты будешь сильно умный, как академик, то тебя зритель не поймет!

– Не в этом дело! Я не про науку! Я для себя хочу получить дополнительные знания, при том что не обязательно их тащить на экран. Просто самому надо подзарядить батареи, что-то понять. Я с удовольствием бы постажировался у каких-то продвинутых людей.

– У кого?

– Вот если бы оказаться в съемочной группе Питера Устинова… Это была б для меня огромная школа. Правда, он больше не делает документальных фильмов.

– А в России – не у кого?

– Почему же? Есть у кого, но здесь мне и так ясно все. Это химический процесс, я внутри его. Я про другое. Я хотел бы что-то понять в итальянском дизайне, например. Где-то походить, на что-то посмотреть, послушать чьи-то лекции, создать какие-то наработки. Посмотреть, как они это оптимизируют. А поумнеть и от этого стать неспособным работать на ТВ – это чушь, нет такого, это мне никак не грозит… И потом, если я поумнею, то от этого вряд ли стану работать хуже. Вот только бы поумнеть…

Итого

– А у тебя нет чувства, что все как-то мельчает сейчас в России? Главный скульптор – Церетели, главный художник – Сафронов, про политику и телевидение вообще говорить не приходится, а самый, кстати, модный певец – некий Децл…

– Да мы просто живем в эпоху масс-медийности, мы путаем то, что на слуху, с тем, что качественно. Реклама продукта стала важнее собственно продукта. А Децл, кстати, очень стильный. Что ты в свои годы сделал для хип-хопа?

– Я? Я ничего не сделал… Это кто-то другой…

– Ты что, не понял? Да это же песня такая! У Децла! Не знаешь? А говоришь! А мне эта песня – «Что ты в свои годы сделал для хип-хопа?» – нравится…

Дмитрий Плавинский

«Манхэттен – рыба, Москва – черепаха»

Это универсальный художник, для всех.

Даже тот, кто не имеет вкуса, проникнется тем фактом, что еще при советской власти работы Плавинского были куплены двумя нью-йоркскими музеями – MoMa и Metropolitan, а позже и самой Третьяковкой. А кто не слыхал про такие музеи, тот все равно порадуется за земляка – он давно стал знаменитым чисто на своем творчестве. Рисует что хочет, вообще делает что хочет и живет где нравится, путешествует по лучшим местам планеты – это ж счастье в чистом виде.

Плавинский недавно вернулся из Америки на родину.

Он работает, путешествует, пьет вино и в своем довольно почтенном возрасте радуется жизни. Он нисколько не надут, а даже, напротив, симпатичен и весел.

Личное дело

Дмитрий Плавинский родился в Москве в 1937 году. В 1956-м закончил театральное отделение Художественного училища памяти 1905 года. В 60—70-е годы входил в «семерку» – группу московских авангардистов. Плавинский – один из основателей движения нон-конформистов в России. С 1975-го – член и постоянный участник выставок Московского городского комитета графиков на Малой Грузинской. С 1978-го – член Московского союза художников. С 1990 по 2004 год художник жил и работал в США (Нью-Йорк). Там написал серию «Апокалипсис 11 сентября». В 2004 году с вещами вернулся в Москву. Сам Дмитрий Плавинский называет свое направление «структурным символизмом». Его работы находятся во многих известных собраниях: в Третьяковской галерее, Музее изобразительных искусств имени Пушкина, Русском музее, Museum of Modern Art (Нью-Йорк), Metropolitan Museum of Art (Нью-Йорк), Zimmerli Art Museum, Rutgers (Нью-Джерси), Музей Ludwig (Кёльн).

Америка: туда – обратно

Мы сели с Плавинским – у него на кухне, в московской квартире – за стол. Он достал бутылку Bordeaux:

– Это хорошее вино.

– Да уж. Вино, как известно, бывает двух видов: хорошее и очень хорошее.

– Бывает и ужасное.

– Избаловались вы там у себя в Америке… А мы помним еще времена, когда любое бухло считалось за счастье… Но как бы там ни было, вы провели в Америке время все-таки так насыщенно и плодотворно.

– Да. А там нельзя по-другому. Но с другой стороны, она из тебя выжимает все – а потом тебя выбрасывает на помойку.

– Ну, это ведь не наш случай?

– Нет, я вообще говорю про американцев.

– Пожили вы вдали от России, а потом стали жить на два дома, и тут и там. Вы сейчас все в той же стадии?

– Нет, мы совсем переехали. Надоело в Штатах…

– Вот очень интересно – что же вам там надоело?

– Не, ну надоел я сам себе, скажем так. Конечно, я понимаю: кто в Штаты приезжает, начинает хаять Россию, и наоборот – кто сюда едет оттуда, тот Америку ругает. Вот, говорят, Америка, она такая – там доллар, и больше ничего в голове нет у людей.

– Ну, это неудачники, может, так говорят?

– Неудачники в том числе. Но не только они! Это чисто русское еще, так русский человек устроен.

– Я там… я просто сделал там то, что мне было интересно сделать.

– Вы там нарисовали что хотели – Манхэттен с натуры, например, – и уехали, так?

– Да, я там рисовал… Тот же Манхэттен, скажем. И кроме того, я, живя там, полмира увидел, это очень интересно.

– Пожили там, поездили, потом увидели 11 сентября – и домой?

– Ну, это не совсем так. Потому что я там прожил 15 лет почти. И выехали как раз тогда, когда началась перестройка в Москве. И тут мне позвонила одна моя знакомая – она работала в Лос-Анджелесе, директором галереи – и предложила туда поехать.

– Хорошие места. Вы когда уезжали, говорили, что Россия исчерпала себя для вас как для художника. Теперь что, Америка себя исчерпала? Или как?

– Нет-нет. Я так не считаю.

– А я где-то читал такое, с ваших слов. Может, это преувеличение какое-то было?

– Ну, написать можно что угодно. Компьютер такое мелет!

– И нарисовать можно тоже что угодно, и это нас как-то объединяет… Америка для вас началась, наверно, когда в 57-м году в Москве вы увидели эту американскую выставку…

– Ну, она оказала на меня огромное влияние, конечно. Даже не сами картины, а то, что такое может свободно существовать, что люди могут нарисовать и показать что хотят…

– А вы до этого думали, что их тоже заставляют рисовать – строителей капитализма? Или что?

– Кстати говоря, у них был такой период – в 30-х годах, в Великую депрессию, когда они были очень близки к соцреализму. Рисовали каких-то несчастных, еще чего-то. И так до Второй мировой войны. Тогда в Америку стали стекаться иммигранты из Европы, приехало много художников из Франции, из Германии особенно… Вдруг вся европейская культура переместилась в Америку.

– Повезло людям.

– Да, просто задарма им это досталось. Они сначала понять этого не могли. А художники приезжие не могли по-другому работать. Они же европейцы, Кандинский про это рассказывал.

– Кандинский у нас европеец.

– Да. Культура Германии. Мюнхен. Экспрессионизм. Хотя он родился и начинал здесь.

– Значит, искусство в Америку привезли беглые художники из Европы.

– Привезли искусство. Но не только художники и музыканты, еще приехали арт-дилеры, привезли целую систему, которая существовала в Европе. Вдруг все приехало. В Штатах взялись за организацию музеев и так далее. Кроме приезжих, там работали и молодые художники, американцы. Ну какие американцы – там американцев, собственно, и нет, они тоже приехали, только не из Франции, а, например, из Риги, вот как Марк Ротко, такой гений.

– Который покончил с собой. Почему, кстати?

– Ну, во-первых он попал в крупнейшую галерею – лондонскую «Мальборо», у которой в Нью-Йорке была наиболее денежная ситуация. И вот Марк Ротко насмотрелся всего, когда приехало искусство европейское, такое живое, не репродукции, а картины – и попал под его влияние. У него была удачная ситуация – он приехал в десятилетнем возрасте и был американцем по сути своей. Он там учился, жил нищенски совершенно, преподавал рисование в каких-то школках… Он начал рисовать новые картины и вдруг прославился, его вывели наверх, он стал миллионером – благодаря галерее «Мальборо». А галерея – это очень опасная вещь.

– Галерейщики типа начинают душить художника?

Он смеется.

– Они начинают убивать. Марк Ротко работал, у него были идеи, но заработал он походя, просто так уж получалось. Галерея, видя его миллионные доходы, решила его от этих миллионов избавить. Это мощнейшая галерея мира, с лучшими адвокатами, и вот они его убедили создать фонд его имени, чтоб все деньги шли туда. Они его запутали, он влип в непонятную ситуацию, из которой не знал, как выбраться, надорвал нервы, заболел раком, по-моему, желудка, были страшные боли, а тут еще эта галерея чертова… И в результате он вошел в мастерскую – и покончил с собой, выдрав ножом весь живот, который болел.

– Харакири. Вот это настоящий художник.

– Да, харакири. Но харакири совершили и над его семьей. Завещания он никакого не написал, будучи в таком состоянии, и оказалось, что все принадлежит фонду Марка Ротко, а семье – ничего.

– Да, нехорошая история.

– Нехорошая.

– Кстати, о деньгах. Ваши картины были проданы в Музей MoMa (Музей современного искусства в Нью-Йорке) лет 40 назад.

– Когда было 50 лет советской власти? В 67-м? Вот я как раз в тот год и продал.

– Ну да, как раз в Америке была выставка русских художников к 50-летию советской власти.

– А вывезла те картины в Америку Нина Стивенс, жена американского корреспондента журнала Times. Она покупала наши работы.

– Вот счастье-то было. Вы думали: «Святая женщина».

– Ну да, да. Чего нам надо было? Краски, пол-литра водки, и все. Мы собирались все вместе, выпьем – мало, опять в магазин, и так далее.

– Но ведь и денег, наверно, давала каких-то.

– Да. Сейчас даже трудно вспомнить сколько – но от картины до картины можно было на них жить. При том что в месяц я рисовал две картины. И всю эту коллекцию она вывезла туда, причем официально, через Министерство культуры. Как это ей удалось – тайна мадридского двора. И вот она сделала там выставку. А здесь ей сказала определенная организация, что если она хоть одну картину из выставленных работ опубликует в своем каталоге, то ее с мужем выдворят из Советского Союза.

– А с художниками этими что обещали сделать?

– К художникам они присматривались. Вот, скажем, КГБ был против слова, против поэтов и так далее. Это еще как-то можно понять: там мысли какие-то, их можно прочесть. А у нас что? Вот нарисовал я, к примеру, рыбу какую-то. А они недовольны. Ну почему?

– Может ли рыба быть против советской власти? Могут ли звери быть против советской власти?

– Могут. (Смеется.)

– Значит, вы считаете, что бывает антисоветская рыба…

– Это их, конечно, ставило в тупик.

– Наверно, им было просто неприятно, что вы не рисуете соцреализм.

– Это им тоже было неприятно. Они понимали, что мы как-то себя не так ведем, их наш образ жизни раздражал. Что хотим, то и творим. А что мы хотели? Ничего не хотели.

– Может, вы намеревались свергнуть советскую власть?

– В голове у нас ни у кого этого вообще не было. Нам казалось, что, пока нас не отправили на Колыму, мы можем делать все, что угодно. Ну, по молодости такие мысли были. Но если когда-нибудь рухнет коммунизм – это все равно что рухнет солнце на землю.

– Не ожидали вы этого?

– Думаю, и Запад не ожидал этого до последнего момента. А когда коммунизм рухнул, я впал в такое же недоумение, как после смерти Сталина. Мне было 16 лет, я тогда учился, на Сретенке было наше училище, и нас погнали хоронить Сталина. Там солдаты в грузовиках, давка. Дышать невозможно, и я понял, что еще немного, и я подохну. Я смотрел под колеса этих грузовиков и думал: надо отсюда мотать. И я начал к машинам этим подбираться, чтоб под колесами влезть, и пролез, и смотался.

– Вы были сталинист тогда или нет?

– Сталинистом не был. Мама на Колыме сидела – какой сталинизм? Когда она уехала туда, то, по рассказам отца, болела туберкулезом и уже такая была изможденная. А вернулась с Колымы вся цветущая, красные щеки. Думаю: «Ни хрена себе! Из концлагерей такие щеки! И никакого туберкулеза, ни фига». Она мне сказала странные слова тогда – я не знал, как к этому относиться: «Дима, я в Москве ходила в консерваторию, в Большой театр, во МХАТ, жила вот этой жизнью, но там я поняла, что жизнь московская – это не жизнь». Вот так она (Смеется.) сказала. А про лагеря я никогда не расспрашивал, она не любила эту тему.

– От продажи MoMA Музею вы ничего не получили, значит?

– Никаких денег. Мы тогда и не думали про Америку, никто тогда и не мечтал там побывать.

– И доллары не были в ходу еще.

– Если б даже предложили, я б не взял – это сразу расстрел.

– Да, 88-я статья УК… Денег, значит, не было?

– В 60-х я оказался без денег совсем, думал – мне бы хоть какие-то гроши получать. Но тут появился Георгий Костаки… Начал у нас покупать. Я мог позволить себе краски, жратву… Так что можно было нормально существовать.

– А когда наступил перелом, когда случился этот рывок – что вы перестали думать о заработке? И стали делать что захочется? В 89-м?

– Да, пожалуй, тогда. Мне моя знакомая позвонила, сказала: «Дима, если хочешь поработать у меня в галерее, приезжай!» Из Москвы в Лос-Анджелес прямого рейса не было, и я решил через Нью-Йорк. А то столько про Нью-Йорк слышал, столько фотографий видел в журналах. Прилетаю туда, хожу, смотрю, встречаюсь с друзьями, со знакомыми. И они мне говорят: «Дима, не надо тебе в Лос-Анжелес, этой галереи нету больше». И я остался в Нью-Йорке… В Америку я полетел с деньгами, которые получил за продажу картины на Sotheby’s. Ну, думаю, на месяц-другой денег хватит, а там и в Москву. Хожу так, смотрю галереи. Захожу в одну… И вижу там парня. Он был ленинградский коллекционер, и вот оказался в Америке как эмигрант, он был рабочим в этой галерее. Он позвал директора, тот позвал меня работать. Так я сделал первую выставку, с которой тут же купили работу в «Метрополитен» неожиданно.

– Интересно, сколько тогда стоила ваша работа?

– Рисунок около двух метров длины тогда стоил пять тыщ всего долларов. Этот галерейщик возмутился – что так мало все-таки? А тот говорит, что по-хорошему художник должен сам платить, за престиж. Ну и так поехало потихоньку… Провел выставку, продал картины, получил деньги – и поехал куда-нибудь: из Америки в Италию там или в Грецию, в Израиль… Юг Италии, Неаполь. Я на себе испытал этот воровской город.

– У вас украли что-то?

– У меня была достаточно дорогая техника, я снимал Помпеи, мы возвращались с Машкой средь бела дня по площади в гостиницу, чтоб там передохнуть, а потом еще погулять, – и вдруг я слышу сзади шаги, кто-то бежит, мягко бежит. Ну, думаю, бежит и бежит, свои дела. И вот этот тип как у меня рванет фотоаппарат с пленками, для меня очень важными, – Помпеи! Очень резко рванул, профессиональный, конечно, парень, молодой, лет 16. Так-то они с мотоциклов рвут сумки, там никакая рука не выдержит, а этот просто разбежался и схватил. Но я удержал. Фотоаппарат «Никон» с оптикой, а главное – там, конечно, пленки.

– Рука художника! Просчитался тот парень. Вы говорили, что Нью-Йорк – город ниоткуда и растет в никуда?

– Да-да.

– А до вас никто не обращал внимания, что Манхэттен похож на рыбу?

– До меня – нет! Есть такая Катя Деготь, и вот эта дамочка меня обвинила в том, что только русский художник может додуматься до того, что ультрасовременный мегаполис похож на доисторическую рыбу. Она это подала как трагедию! Она (Смеется.) это мне поставила в вину!

– Как все просто в жизни, как все ясно и понятно – просто надо это увидеть, да? В этом и состоит жизнь художника?

– Ну да. Я потом уже увидел этот самый Манхеттен сверху, из космоса снятый, – он действительно такой рыбообразный.

– Хотя, конечно, на рыбу больше всего похож другой остров – Сахалин.

– Этот похож на окаменелую рыбу, потому что весь Манхэттен – это просто камни. Там эти небоскребы стоят почти без фундамента, просто в скальный грунт вбивают стальные балки – и все.

Art & говно

Далее в беседе выяснилась удивительная вещь – Плавинский любит ТВ! При том что газет, к примеру, не читает…

– Я телевизор обожаю смотреть! И тут, и в Америке смотрел…

– Ну не для того ведь, чтоб узнать, что произошло в правительстве, – вы, видно, хотите как-то пропитаться настроением жизни?

– Ну да. Я считаю, что телевидение – это лицо страны. А нравится тебе это лицо или не нравится, это дело твое.

– У нашей страны лицо какое-то не очень интеллектуальное. Придурковатое, что ли?

Он смеется.

– Ну, пластическую операцию на нем ведь не сделаешь. Так что какое есть.

После мы заговорили про художников. Я рассказал вкратце, как однажды, выступая на каких-то дебатах, на ходу предложил критерий: как отличить так называемого современного художника от художника настоящего. Если человек рисует картины хладнокровно, для бизнеса, и бросит искусство, как только перестанут платить, – это художник современный и его было б ловчее называть арт-бизнесменом. А если он рисует, несмотря ни на что, и его чувства горячи – это настоящий художник. Плавинский мою идею безумной, кажется, не признал и поддержал тему:

– Ну Ван Гог, например, – что ему платили? Ему денег давал брат, а продать удалось всего одну картину при жизни, и то за гроши.

– Вот по моей классификации получается, что это был настоящий великий художник.

– Ну конечно, великий. Но, например, Тициан – тоже великий художник, но по своему денежному обороту он был почти равен королям. У него были стада – 50 тыщ овец! Которых не он, естественно, гонял, а пастухи. Тициан, Рубенс шикарно жили. Любимцы королей! Церетели прекрасно себя чувствует, главный академик. Так что уж там…

– Я рад за этих художников. Особенно потому, что мы можем с какими-то чувствами смотреть на их картины. А на другом полюсе у нас, к примеру, Лео Кастелли, который торговал фасованным дерьмом. По 50 тысяч долларов за майонезную банку. Неизвестный и Шемякин гневно осуждают такие факты – типа, вот кто губит искусство! А вы что думаете об этом?

– Я думаю, что с современным искусством все довольно сложно… Да, там из дерьма настоящего делают золото. Там важно, кто твой продюсер, куда он тебя направит. А один там ничего не сделаешь, даже будучи очень талантливым.

– Ну так имеют право на жизнь эти банки с дерьмом, которые продают на аукционе, – или надо бороться с этим?

– А как бороться? Они прекрасно живут – ребята, которые срут в эти банки.

– Вы считаете их художниками?

– От меня ничего не зависит.

– И все-таки – вы считаете их своими братьями художниками или нет? Этих, которые срут в банки? Вот скажите честно.

– Братья? Ну, они братья Карамазовы, скажем так. (Смеется.) – Можете вы кому-то из них протянуть руку и сказать: «Молодец, ты сегодня хорошо посрал! Очень красиво!»?

Он смеется. В который раз уже.

Сталин на заказ

– Вот насчет заказов, Ленина-Сталина и всего прочего? Я спрашивал скульптора Александра Рукавишникова: «Как же ты Ленина лепил? Почему не отказался?» А он говорит: «Вот сапожник – к нему приходят и говорят: сшей сапоги. Он должен шить, какие ему скажут. Так и я – заказывали Ленина, я его и лепил». Что вы об этом думаете?

– Вот-вот, и Чайковский писал своему брату: композитор – сапожник, работает на заказ, ему надо этот заказ выполнить как можно лучше, и все. (Смеется.)

– Значит, надо все лепить что закажут?

– Я расскажу такую историю. Володя Немухин, художник, как-то поехал в Якутию, куда-то к черту на рога. Рисовать всякие пейзажи, чтобы представить это на выставку в училище, где он учился. Поехал он туда с другом. И вот они там поизносились, пропились, жрать уже нечего, пора в Москву, а ни копейки. И Володька говорит своему другу: «Слушай, давай найдем работу, оформим что-то, ну или портрет Сталина нарисуем». И они идут по какому-то городку, а там портреты висят – Берия и прочие. Ребята пришли к местному начальству, назвались художниками из Москвы (у них были студенческие билеты) и напугали всех, что у них Каганович почему-то похож на Гитлера, про остальных и говорить нечего, и надо срочно что-то делать, пока не поздно. И нарисовали они в гостинице, в каком-то ужасном клоповнике, портрет Сталина. Художники этим жили, они постарше меня, это их был хлеб, так что было сходство, все, что угодно. А заказчик спрашивает: «А почему у товарища Сталина один глаз?» Как почему? Профиль же, а в профиль у всех виден один глаз. Нет, говорит начальник, это у тебя в профиль один глаз, у меня один глаз, а Сталин – орел, у него два глаза всегда. Выхода не было, и они второй глаз рубанули прям под первым. Рубанули и думают: «Щас нас или расстреляют к чертовой матери, или мы успеем сбежать срочно». Заказчик посмотрел на портрет и говорит: «Вот теперь хорошо». И дал им пачку денег. Они рванули в Москву. Володька рассказывал, что долго еще по ночам не мог заснуть; как услышит шум мотора – думает, за ним приехали.

– Значит, думаете, это нормально – рисовать по заказу?

– Ну да. Так люди зарабатывают.

– А вы не стали?

– Не, я тогда маленький был.

– А то бы тоже могли рисовать Сталина?

– Может быть, да. Сухой кистью.

– Сухой?

– Ну, когда сухой кистью втирается, получается как фотография.

Женщины

– Долгая творческая жизнь, ее возможность. И еще в чем счастье художника – что он не работает с языком, не связан с ним. Можно в России рисовать, а можно точно так же и в Америке. Счастливая профессия, а?

– Машка знает язык. Она там вела дела с галерейщицами. Там, конечно, американская галерея, она занималась только русскими, – там и Шемякин, кстати, был.

– Вы устроились так, что живете в башне из слоновой кости, а жена…

– Не всегда из слоновой, а иногда из собственной кости. (Смеется.)

– Вы живете, как и положено настоящему художнику: творчество, мысли о вечном – и никаких вот таких житейских забот. Это удача! Я считаю, несомненная удача.

– Так живут многие художники из моих знакомых. Когда есть нечего, жены где-то бегают, у подружек рубли стреляют, покупают жратву.

– Дмитрий, а как это происходит: художники специально женятся на таких женщинах, которые могут организовать процесс? Или это женщины в безвыходной ситуации вынуждены как-то приспосабливаться? Как это устраивается?

– Тут самое интересное то, что женщины, как правило, не богаче художников. На миллионерше можно только в Америке жениться – и то неизвестно, чем это кончится.

– Почему же только в Америке, вон и тут сколько миллионерш.

– Ну, щас уже поздно рыскать. А раньше… Интересен женщине этот мир [искусства] – она остается, нет – бай-бай, до свиданья.

– О, я вижу, вы по-английски все-таки выучились говорить?

– Ну, это так, на уровне Бродвея.

– Значит, в жизни происходил естественный отбор женщин.

– Естественный, конечно.

– Художник просеивает женщин, как кит отцеживает планктон через усы. Да?

– Нет, он даже не просеивает. Они сами приходят. Пришла, осталась, ушла – следующая. А художнику как-то не до этого.

Ислам

– Да, в следующей жизни хотелось бы мне тоже стать художником… Дмитрий, вот еще что очень интересно. Вы жили в Америке, когда бомбили Нью-Йорк. И все заговорили про ислам. А вы-то его знали не понаслышке, поскольку в Азии провели немало времени жили там и работали. И наверно, многое поняли – больше, чем все прочие, у кого не было такого опыта? Вы ведь почувствовали что-то, другим недоступное? И вспоминали про это в Америке, которая запаниковала по поводу мусульман? Помню вашу работу, где череп, в связи с исламом… Что вы видите как художник своим взглядом, не таким, как у нас, простых людей?

– Впервые я приехал в Среднюю Азию – Самарканд, Бухару, Ташкент – в 1958 году. Ехал я поездом и в пути познакомился с молодым парнем, он возвращался из армии домой. И он мне говорит: «Слушай, поехали ко мне! Это под Ташкентом, такая-то деревня. У меня отец чайханщик, распиши ему чайхану». Я говорю: «Давай». Ну, поехал я туда и расписал ему чайхану.

– Вы тогда думали о Пиросмани?

– Никакой не Пиросмани. Я думал, как выжить, хоть чуть-чуть заработать, потому что денег у меня было ноль, даже на обратный билет не было.

– А с каким расчетом вы туда ехали? Был план?

– Ничего не было. Просто надоело в Москве торчать. Думал – приеду в Азию, а дальше уж как получается. Я ни о чем не думал.

– Вещей было много с собой?

– Какие вещи? Руки в карманы… Я поехал наобум. Расписал я чайхану, мне заплатили какие-то гроши, а потом все наперебой стали меня приглашать, чтоб я им расписал уже дома – изнутри, снаружи. Это богатый был колхоз.

– Хлопок?

– Нет, воровство. Например, такая деталь. У них был огромный яблоневый сад, шикарный, просто как в раю, – но его списал председатель как замерзший, по документам он не существовал. Потом я его охранял, кстати. Вместе с собаками (Смеется.) Потом мы все сдружились, потому что я один дом расписал, другой, еще там кому-то. И так я прожил там полгода. (Смеется.) Если их не трогать, не хамить им, они хорошо относятся к чужим. Два старика там даже молились в мечети – за мой талант: у меня, как им казалось, какой-то там есть…

– У вас остались самые приятные воспоминания о мусульманских землях?

– Самые приятные. Я потом еще в Киргизии был. И мне один киргиз говорит: «Интересно, ты такой молодой, у тебя легкая походка – почему же ты поседел?» Я ему говорю: «Знаешь, вот вы здесь живете как в раю. А поживите рядом с Кремлем – тогда поседеете к тридцати!» (Смеется.)

– Как по вашим ощущениям – ислам сильнее белой цивилизации?

– Ислам не сравнится с Америкой, по вооружению хотя бы, и с Россией. Но у нас «дедовщина» и прочие кошмары, у нас армия просто гнилая абсолютно. За ум мы не возьмемся, чего уж там.

– Но Грузию же победили.

– Грузию? – Смеется. – У них болван президент.

– Мусульмане полны внутренней энергии.

– Ислам и христианство – разные вещи, они противоположны. Ислам объединяет целые народы в один кулак, а христианство, оно направлено на индивидуум, на то, что у тебя в душе. А там – другое. Их праздники стоит посмотреть, там собираются миллионы людей!

– Вот ваша работа «Череп и Коран» – там что имеется в виду? Погибель белого человека?

– Коран, угрожающий смертью.

– Интересно, что вот вы поехали в Среднюю Азию через год после того, как впервые увидели американское искусство – на Московском фестивале. Вам по контрасту захотелось после современной цивилизации увидеть Азию? Может, вы даже предвидели зловещее столкновение Америки и ислама?

– Нет-нет. Ничего такого у меня даже в голове не было. Я просто тогда подумал, что по России я поездил, много чего видел: Новгород там, Псков, – и захотелось в Самарканд, там сказки, «Тысяча и одна ночь»… Сказочность… На Востоке жизнь очень затаенная, ее со стороны никогда и не увидишь. Ну идет женщина, идет мужчина, а что там такое на самом деле – фиг его знает. И вот разыгралось все это противопоставление Востока и Запада…

– Вы там чувствовали этот конфликт?

– Там чувствуешь какое-то напряжение. Я приехал в чужую страну, и чуть что, они переходили на свой язык, на код какой-то, который я не понимал. Мало ли что они о тебе могут говорить? А с другой стороны – какие проблемы? Ты работаешь, получаешь какие-то деньги. Я потом уже научился хитрить. Один мне говорит: «Распиши мне все золотой краской, чтоб золото и лазурь». Пожалуйста, только, знаешь, для этого нужен обязательно ликер. Он липкий, и в нем надо золото размешивать, чтоб оно лучше к стене прилипало. Ну а как? Не скажешь же ему: «Купи мне ящик водки». И он мне покупал ящик жуткого ликера какого-то. Приходилось давиться. Но я расписывал все эти потолки, конечно, не ликером – что я, придурок? Был специальный растворитель… Сами-то они не пьют, курят анашу. Я пару раз курнул – не понравилось. Водка лучше. А так там было, конечно, интересно. В Россию возвращаешься – так все серо, что думаешь: «Еб твою мать, какая мура».

Конец света?

– Вы как-то сказали, что мир треснул. А на чем это трещина – на шаре, на плоскости? Или что это?

– Не знаю. Трещина везде. Как боялся и предсказывал Владимир Соловьев, наш философ, мир раскололся. Это уже на грани чего-то очень нехорошего. Казалось бы – подумаешь, два небоскреба грохнули… Я был в это время в Америке, кстати.

– Где именно?

– Я был в гостях у своего товарища, у него дом в двух часах езды от Нью-Йорка. Поехал туда просто передохнуть. Включаем телевизор утром и вдруг смотрим – эти башни, и как они взрываются. Кошмар! А жена товарища разрыдалась, кричит. В чем дело? Она говорит, что в одной из этих башен работает ее сын. Я ей говорю: «Твой сын раньше одиннадцати не просыпается, сейчас девять тридцать утра». Она кинулась звонить – связи нет. Телевидение еще какое-то время работало – я даже успел с экрана сделать эскиз своей будущей работы, о которой я, правда, и не мечтал тогда.

– А что с хозяйским сыном?

– Сын проснулся, когда все рухнуло к чертовой матери…

– Дома проснулся?

– Дома, в своей кроватке. Лентяй чудовищный – не знаю, как его там, в башне, терпели.

– Да, потрясающе, но все-таки – как мир треснул? Трещина на чем? Треснул арбуз? Или треснуло бревно? Или плита железная? Вот как вы видите это? Какая картинка?

– В виде картинки? Я это уже нарисовал четыре раза. Самая из них интересная – первая, которую я делал в Америке. Я тогда как приехал от друга, сразу начал ее рисовать, как раз 11 сентября. Щас в Италии она, к сожалению. Все уходит за границу, а в России музеи нищие. Даже если у тебя здесь покупают, все равно потом увозят. Вот так, и ничего не сделаешь. Жалко, что вот так…

– Вы как-то говорили, что Америка у вас ассоциируется с царством Монтесумы и что она точно так же погибнет.

– У меня было название картины «Щит Монтесумы», но там другое… А насчет погибели – не знаю, но похоже, что это только начало, все те небоскребы. Это только начало какой-то катастрофы…

– Вы, как художник, имеете, наверно, дар предвидения?

– Нет. Я как художник живу со своими мозгами, а что там на самом деле – мне неизвестно.

– И тем не менее художник – отчасти колдун?

– Отчасти и алкоголик. (Смеется.)

– Ну, знаете… В России кто не алкоголик?

Мы смеемся.

Родня

– А как, кстати, поживает ваш брат Петр, музыкант?

– Петя теперь – галерист. Музыку он, к сожалению, совсем оставил. Жить надо как-то, а галерея прибыль дает, пусть даже и небольшую.

– Вы с ним работаете?

– Нет, не работаю. Ему это невыгодно, потому что у меня цены высокие изначально, а он живет на разницу.

– А Лиза Плавинская – тоже из ваших?

– Моя приемная дочь. Она искусствовед.

– Она под вашим влиянием стала заниматься искусством?

– Нет, скорее под влиянием своего дедушки, он был кровным искусствоведом – его фамилия Климов. И как-то в этой среде она варилась…

Русский рынок

– Когда-то вы заметили, что Нью-Йорк – сумасшедший бизнес-город, а Москва – город лирический. Это еще актуально?

– Все еще лирический город Москва. Она мне напоминает… ну, того, кто на печи все время лежал в сказках, я уж забыл, как его зовут?

– Емеля?

– Емелю напоминает, вот. В Нью-Йорке – там такое напряжение, там иначе невозможно. А здесь хочешь – работай, хочешь – в носу ковыряй.

– И вы, значит, не зря изобразили русскую столицу в виде черепахи. Но вы-то работаете и в Москве, и в Нью-Йорке – с одинаковым темпом?

– Нет, все разное. И слава Богу. Потому что там темп изматывающий. Почему я щас оттуда уехал? Потому что очень легко стать безликим халтурщиком в Нью-Йорке – лишь бы продавать товар. Там главное – товар.

– А здесь что?

– А здесь можно подумать, можно то, сё… Почитать, посмотреть альбомы. Я вот из Нью-Йорка привез целую библиотеку, собрал много интересных книг. Я не знал, что сейчас и здесь можно многое купить, то, что надо для работы. Это тяжесть жуткая, и еще надо платить за перевес…

– Вот вы говорите, что медленнее стали рисовать. Теперь месяц на картину уходит?

– Месяц. Да. Особенно если это картина большого формата: два метра на полтора. Там технологически много времени уходит. Ну и потом, надо еще остановиться, подумать… К тому же мы с Машкой много путешествуем по Европе. Это тоже время. Интересно поездить по Европе. Там музеи фантастические… Только надо время выбирать. А то мы как-то в Париже нарвались на школьные каникулы; я раньше думал, что в Америке дети распущенные донельзя, а европейские – такие же, хочется по заднице дать ногой. Вот.

– Вы в музеях смотрите картины или просто уже пересматриваете?

– Нет, смотрю. Я многие знаю по репродукциям, но репродукция – это только приглашение увидеть подлинник, сама по себе она ничего не дает.

– Вы еще не все музеи основные объехали, из тех что хотели?

– Нет… Вот – в Амстердам собираемся…

– Заметно, что русские стали больше покупать картин серьезных?

– Сейчас – да. (Несмотря на то что разговор наш шел в самый кризис… – И.С.) Этот самый московский Sotheby’s 89-го года – он открыл всем нам, русским художникам, ворота на рынок. Вот. И постепенно стали покупать. Русские покупают – но чаще всего увозят. Скажем, к себе в Лондон, ну и где еще они там кантуются…

– Вы говорите, что в Нью-Йорке, вообще в Америке, есть арт-рынок, а в России нету его.

– Ну, в России нет постоянного и отработанного рынка. Тут продажи случайные.

– Это плохо?

– Нет, это, в общем, хорошо. Ведь когда начинаются такие повальные продажи кого-то из художников, это не очень для него хорошо. Художнику в принципе денег много не надо.

– Как это – не надо?

– Слишком много не надо, лишних не надо, а так, чтоб на жизнь было. Мы вот сейчас когда переезжали из Америки, я сюда привез самые большие работы, которые не мог там продать, они дорогие. И вот все эти непроданные картины у меня тут за неделю скупили.

– Скажите, Дмитрий, а что дальше-то будет с искусством русским?

– Дальше? Щас такое время – для молодежи особенно трудное. Им трудно определиться, кем быть, какое направление взять художественное, и то, и сё. Молодые обращают большое внимание на западное современное искусство. Это не очень хорошо – потому что какой смысл просто переделывать то, что уже делается там? И конечно, как всякое подражание, это уже более слабо. Надо как-то искать свой путь, тут, в России.

– А это не так просто, потому что Россия – провинциальная страна, по сравнению со Штатами, к примеру.

– Ну, это само собой.

– В провинции трудно изобрести что-то новое.

– Ну почему же? В России Малевич существовал, и другие художники были интересные…

– Но тем не менее вы же, наверно, чувствуете, как ваши акции в России поднялись, после того как пожили в Америке? Здесь не верят своему вкусу, ждут, когда Запад признает. Тогда и наши начинают ценить. Этакая провинциальность мышления…

– Есть такое. Вот после Америки мои картины тут стали дороже продаваться. Дороже, чем даже в Америке.

– Ну да, там полно художников приезжих, а здесь художник, вернувшийся из Америки, где достиг успеха, – редкость?

– Редкость. И вот еще что важно. К России там отношение не очень. Они думают, что Россия – параша! Они страну не уважают. Америка не уважает, и Европа тоже.

Возраст

– Вот вы с кем из художников общаетесь? Чисто по-житейски так?

– Ну, в Америке я общался с тем же Шемякиным, но редко, потому что он жил далеко – под Нью-Йорком. Щас он вроде во Франции, замок у него там. Из московских там – еще Эрнст Неизвестный… Виделись иногда, хотя люди мы все занятые. Но по большому счету – пойти некуда.

– Как – некуда?

– Ну перемерли мои друзья. А с новыми ребятами что говорить? Не о чем. У них свои дела.

– Да, вот она, обратная сторона долгожительства…

– Ну да. Иногда сидишь и думаешь: быстрей бы умереть к черту. (Смеется.)

– Да ладно вам. Это вы так шутите над нами. А на самом деле видно же, что вы человек веселый, юморной, можете и винца выпить. И интерес к жизни у вас есть. Мы знаем, что большие мастера творят даже и в совсем глубокой зрелости.

– Ну конечно. Скажем, мой возраст для актера – почти смертелен. Мало кто играет, уйдя в восьмой десяток. А художника это не касается.

– Вам, художникам, повезло – и в старости можете творить, и в детстве. В отличие, например, от режиссеров.

– Я в десять лет начал рисовать. Случайно. А до этого был шпаной уличной, как все тогда.

– Шпаной? Вы воровали? Резали кого-то?

– Нет. Мы были шпаной такой романтической, что ли. Родители на работе, дети на улице. Это 48-й год, 49-й. Вечером родители приходили уставшие, злые, и нам домой не хотелось идти, потому что там скандалы… Лучше на улице! Чердаки, голубятни…

– Да… Вы делали что хотели, но не всем удалось на таком уровне продержаться и выжить. Много было смелых и решительных людей, которые тоже делали что хотели, но многие из них были сломаны и уничтожены, – так ведь?

– Да, тут, конечно, как повезет. Я вот думаю: как я дотянул до своих семидесяти лет? Я просто удивлен своей жизнью. Просто повезло. Сколько было других очень талантливых ребят – а их уже нет…

Дмитрий Сапгир

«Лабаем британский рок»

Дмитрий Сапгир стал рок-музыкантом на почве кризиса среднего возраста. Часто люди в такой ситуации меняют жен, профессию, работу, страну… Дима оставил все как есть, только теперь еще и немножко поет. Пока что его рекорд – 500 долларов за вечер. Причем деньги тут же и пропиваются, само собой.

Будучи внуком выпускников консерватории, Дима, само собой, пошел в музыкальную школу. Он в ней занимался параллельно с простой школой, № 69, где половина предметов шла на английском – это вам не собак гонять по дворам. Правда, в музыкальной случилось не предвиденное ни одним из дедушек (ни тенором, ни скрипачом, который в свободное от музицирования время был проректором «менделеевского»): Дима вместо такого тонкого инструмента, как скрипка, взял простецкую гитару. А что вы хотите? Британское вторжение было в самом разгаре, «Битлы» гремели, девушки относились к этому предельно серьезно и готовы были отдать рок-музыкантам многое, если не все. Какая уж тут скрипка… Что петь – «Битлз», само собой, а это только гитара. Они и пели, причем Дима отвечал и за бас-гитару, и за вокал. Выступали и у себя в школе, и в соседних, и перед своими, и перед иностранцами. Правда, на каждую Yesterday приходился один какой-нибудь скучный красный командир, насильно засунутый по разнарядке в репертуар, – ну так и что? Подумаешь – командир затесался… Это не мешало жить и даже, если кто помнит, дышать полной грудью. В старших классах это было уже вполне рядовым явлением.

А потом, знаете, как рукой сняло. Кончил школу – и вперед, в МАДИ: пора взрослеть и идти в технический вуз, так надо. Закончил. Работал где-то… Пришла пора – ушел, как все, в бизнес. Который оказался туристическим – может, это было в струю со спецшколой и песенками на английском. Офисы, переговоры, суета, текучка, теннис и дружеские попойки – все как у всех. Так, изредка, бывало, побренчит дома на гитаре – и обратно в простую жизнь.

А потом, ближе к 40, снова полезло. Дима бросил не все, но очень многое – и снова кинулся в музыку на полном серьезе. Причем, вы будете смеяться, в британский рок. Обратно. Все время, которое удавалось урвать от бизнеса, он безжалостно растрачивал на гитару и сочинение музыки и текстов, причем на английском. Английском? Ну а где вы видели британский рок на русском? Было странно и вообще непросто, но Дима смирился: стало ясно, что природа решила взять свое. Ну а что, про кризис среднего возраста все слышали…

Тем, кому это интересно, он объяснял так: – В чем-то ЭТО у всех проявляется. Приходится как-то реагировать на мысль о конечности жизни. Нельзя же думать: «Что дальше?» – и ничего не делать. Кто-то по девкам начинает активней бегать, разводится постоянно. Другие пьют. Третьи открытия совершают. А у меня – вот так… Мне даже неловко это цитировать, но Дима сказал буквально следующее: – Я задумался о вечном.

– Слушай, – сказал ему на это я, – может, это у тебя с бабами связано?

Он почти обижается:

– Все сразу думают про левак почему-то! Нет, пока нет. У меня это связано только с моим внутренним миром. А жен не меняю. Жена у меня все та же… – Но после он спохватывается и уточняет: – Та же – в смысле вторая. Но она у меня лет двадцать уже…

Несмотря на романтичность, которая проявляется в тяге к рок-музыке, Дима все же бизнесмен. И он прекрасно понимает, что «Битлз» поднялись не только и не столько благодаря таланту, сколько по причине продюсеров, которые все вовремя поняли и сделали правильно, то есть превратили хорошую музыку в хиты. – Без Джорджа Мартина и Брайана Эпстайна «Битлз» не состоялись бы.

И Дима завел себе импресарио, который надоумил его создать свою группу и замахнуться на студийный проект, а также свел с другим своим клиентом – звездой британского рока Дейвом Касвортом. Два музыканта уже не раз в Москве давали совместные концерты, когда Касворт приезжал раскручивать свой вышедший в Москве диск. Ну и как это заведено у рок-музыкантов, они предавались излишествам с простым алкоголем. Дима при этом пил виски, звезда британского рока Дейв, что интересно, водку. Дейв улетел домой, и теперь Дима дает концерты один. Выступает он на корабле «Викинг» и в клубе «Высоцкий». Не часто – так, раза два в месяц. Вы будете смеяться, он стал даже зарабатывать! Пока что рекорд – 500 долларов за вечер. Есть все основания чувствовать себя профессиональным музыкантом – или по крайней мере играть в эту игру. А теперь же еще выйдут клипы и диски. Может, дело пойдет. Концерт на Красной площади или еще что-то в таком духе…

– Но тут главное – не заиграться, – предупреждаю я Диму. – Не получится – надо плюнуть, забыть и спокойно вернуться в офис. А то сколько уж мы видели звезд, которые пустились во все тяжкие и потухли от передоза…

Я понимаю, как это получается. Когда кончается драйв, хочется его продлить, продлить любой ценой… И, знаешь, так далеко можно зайти.

– Вот я и хочу понять – как далеко смогу зайти? Я готов принять все риски.

– Так это у тебя серьезно, что ли?

– О чем я тебе и рассказываю весь вечер!

Я пожелал Диме успехов в жизни и творчестве и поехал жить дальше свою размеренную обывательскую жизнь.

Андрей Смирнов

На Тамбов с Белорусского

Андрей Смирнов, известный русский режиссер, драматург и актер, снявший «Белорусский вокзал» и «Осень», возвращается в большое кино. Он нашел деньги на фильм про тамбовское восстание, разгромленное головорезами Тухачевского. А еще Андрей Сергеевич придумал снять десятисерийный фильм «Свобода по-русски» – об истории Государственной думы. Фильм снят, все там очень актуально. Но восторгов у русской публики он не вызвал… Да у нас сейчас время такое.

100 лет Думе

– Андрей Сергеич! Вы вот к столетию Думы сделали документальный фильм «Свобода по-русски». Десять серий. Солидно!

– Хочу подчеркнуть, что я не режиссер этого фильма, я только художественный руководитель и автор идеи…

– Сегодня в разговорах про кино на первом месте не художественные задачи, а бюджет.

– Когда мы закончили фильм, было больше 100 тысяч долларов долгу! Фильм стоил больше 300 тысяч. Для документальной картины это довольно дорого… Хотя для десяти серий, в сущности, и нет, там же и заграница еще, мы в разных странах снимали… Спасибо Юрию Шевчуку, он работал (читал текст в кадре и за кадром) за копейки – по сути, сделал нам подарок.

– А кто вложился?

– Естественно, федеральное агентство Михаила Швыдкого. Мы подавали заявку, все как положено. Двести тысяч – это деньги государственные, а сто тысяч – банковский долг. И вот я с фильмом целый год по России носился, вместо того чтоб делом заниматься. И в итоге почти весь долг отдал.

– Андрей Сергеич, вот вы сказали сейчас – 100 тысяч. И я вдруг вспомнил, что лет семь назад вы говорили, что это сумма, которой вам не хватает для полного счастья, чтоб сидеть и сочинять себе сценарии… Сейчас сумма изменилась?

– Конечно! Все изменилось. Я же начинаю снимать игровое кино!

– То самое, про тамбовское восстание? Что, неужели наконец деньги собрали?

– Да! Я, честно говоря, не думал, что эти деньги удастся найти.

– Миллионов пять?

– Побольше. Шесть миллионов мне насчитали еще семь лет назад.

– И кто же дал?

– Часть – государство, часть – администрация президента, еще треть – один наш с вами общий знакомый бизнесмен.

Новое кино

– Нам надо напомнить людям сюжет, а то, может, не все помнят. Название там «Житие одной бабы», кажется?

– Молодец, молодец! С виду вроде необразованный, а все знаешь! «Житие одной бабы» – это великий рассказ Лескова, и мое название – для тех, кто его читал. Мой фильм называется «Жила-была одна баба».

– У нее, если я не ошибаюсь, по ходу сюжета менялись мужики, и их всех убили.

– Ну не всех, но последних двух. Она их теряет в один день. Начинается сценарий с 1909 года, когда героиня выходит замуж – ее из бедной семьи берут в богатую. А кончается в 1921 году, когда Красная армия разгромила тамбовское крестьянское восстание, известное под названием «антоновщина». Но ни Тухачевского, ни Антонова в фильме нету…

– Вот интересно, что, будучи потомственным московским интеллигентом, вы взяли сюжет из крестьянской жизни. В отличие от, скажем, Никиты Михалкова, который снимает про вещи, хорошо ему известные: элита, слуги, богатые дачи, кремлевские маршалы… В его исполнении фраза «Я Сталину позвоню!» звучит вполне органично. А вас вот что-то заставило обратиться к крестьянской теме. Что же?

– Лет двадцать назад эта идея пришла мне в голову. Там вся разгадка того, что мы имеем. Потому что в 1917 году, согласно официальной переписи, 85 процентов населения были крестьянами. Но тут надо было б еще прибавить 10 процентов. Потому что масса людей числились рабочими, но крестьянами быть не переставали. К примеру, человек работал на Путиловском заводе, но на Егория в мае ехал в деревню и оставался там до Покрова, до октября, а потом, когда заканчивались полевые работы, опять становился рабочим. Когда я стал этим делом заниматься, мне как городскому человеку было непросто. Надо было проникнуться крестьянской жизнью. Я с литературы начал. И меня поразило, что хотя за 74 года советской власти было много написано про деревню (Малышкин, Леонов, Сейфуллина, Астафьев, Белов, Алексеев), не было ни единой книги про то, что такое была революция и Гражданская для 95 процентов населения. Что крестьянство чувствовало? Нету ничего про это. За исключением «Тихого Дона», в котором рассказывается про казачество, а это все-таки очень отдельная ветвь русского племени. Сценарий я писал десять лет… Сказать кому, не поверят: ведь сценарий обычно пишется месяц! Ну ладно, три месяца. В крайнем случае, наконец, полгода! Прежде чем писать, надо было понять, чем отличается тамбовский крестьянин от воронежского. Я говорил со старухами… Я застал еще бабок, которые помнили восстание, – они были детьми в те времена. Десять лет назад им было по восемьдесят…

– Вы ожидаете коммерческого успеха фильма или просто убеждены, что надо сделать, и все тут?

– Надо постараться, конечно, чтоб деньги вернулись и была прибыль. Когда десять лет назад я начинал искать деньги на фильм, в Лондоне, в Европейской киноакадемии, я встретился с одним продюсером (он работал с Бертолуччи) и попросил его прочесть написанный по-английски синопсис «Бабы». Тогда у меня была еще иллюзия, что деньги я смогу найти на Западе… Продюсер прочел, показал его еще кое-кому и через день сказал мне, что если я согласен снимать на английском, то они готовы обсуждать финансирование проекта целиком. Я говорю: «Дай мне подумать». Пришел в гостиницу, открыл сценарий, стал его листать и наткнулся на диалог… Там на мостках бабы стирают, и среди них героиня. Речь идет о том, что вся деревня знает, что она вышла замуж, но осталась невинной – проблемы у мужа появились. И об этом бабы разговаривают:

«– А ты слухала, как он ссыть? Мужик должен ссать, как конь, чтоб кипело. Тада он тебе нажарить не хуже жерябца.

– Ссыть он крепко…

Бабы покатились со смеху».

Это не значит, что все диалоги такие! Но тем не менее… Как такое передать по-английски, как это будет звучать? Я отказался…

– Вы с большевиками воевали, теперь с англичанами – отстаиваете творческую свободу. Ни славы вам, значит, не надо мировой, ни денег – одно искусство.

– Насчет славы… У Кушнера, замечательного поэта и моего друга, есть строки:

О слава, ты так же прошла за дождями,

Как западный фильм, не увиденный нами.

Как в парк повернувший последний трамвай.

Уже и не надо. Не стоит. Прощай!

– А миллионы?

– Хе-хе-хе… – не очень весело смеется он.

– А вы не думали англичанам сказать: «Снимайте на русском и дайте свои субтитры!» Вон Гибсон снял же на арамейском, это модно… И пусть бы артисты говорили на этой крестьянской тамбовской фене 20-х годов!

– Так далеко моя мысль не дошла.

– Значит, вы делаете новую попытку перебить это современное настроение, когда Анатолий Собчак – это не более чем Ксюшин папа… И по-старому решили выступить, поднять духовность…

– Нет у меня таких намерений абсолютно.

– Что, не хотите глаголом жечь сердца людей?

– Нет, не хочу. Для меня это чисто художественная задача… Я хочу рассказать о характерах, о любви, о каких-то вещах, что меня волнуют. А что такое современные настроения? Это все идет мимо меня, мыслей противостоять чему-то у меня нет. Из мейнстрима, как теперь принято выражаться, я выпал, телевизор давно не смотрю – кроме футбола. Газет не читаю – кроме «Спорт-Экспресса».

Печальная история (России)

– В литературе у нас и за рубежом много написано про нацию, воспитанную крепостным правом, о холуйском начале… Про то, что русское крестьянство легло под большевиков, как оно ложилось под татар в свое время или под русское самодержавие… Когда я влез в материал, источников было не густо, при советской-то власти. Но и в советских источниках все было сказано. Была такая энциклопедия, «Гражданская война и интервенция в СССР», я с нее начал… Кто хотел, тот из этого тысячу раз проверенного цензурой издания все мог извлечь. Этого было достаточно. Надо просто внимательно прочесть статьи «Продармия», «Продотряды», «Крестьянские восстания», «История организации Красной армии», «История ЧК». Там есть важные цифры: в 1920 году у Антонова было пятьдесят тысяч бойцов, даже артиллерия появилась. Отбивали у красных. Но конечно, не все были вооружены… Пушки и пулеметы имелись, но в большинстве своем повстанцы были вооружены двустволками, а то и вовсе топорами или косами. Регулярные части долго не могли справиться с восстанием. Но потом на Тамбовщину был отправлен Тухачевский, ему дали отборные отряды, взятые с Колчаковского (Восточного) и Южного фронтов. К лету 1921 года группировка Тухачевского насчитывала более ста тысяч штыков с артиллерией, с бронеотрядами, которыми командовал Уборевич, с авиацией, которая бросала листовки и бомбы. Эти цифры, эти данные – советские!

– Андрей Сергеич, позвольте, я коротко дам вам свою концепцию крестьянства. Я не собираюсь устраивать дискуссию, вы 20 лет изучали вопрос, а я так походя листал какие-то книжки при случае или по пьянке искал истину… Просто к слову, раз уж зашел разговор. По моим наблюдениям, крестьяне бывают только в диких странах Африки, Азии и прочего «третьего мира». В цивилизованной стране они как класс не нужны. Их надо всех переселить в города и загнать на заводы или в программисты. А то они, будучи дикой нецивилизованной ордой, устроили бойню и четыре года, с 1917 по 1921-й, мочили все, что шевелится. Что-то вроде красных кхмеров… И Сталин, когда проводил коллективизацию, уничтожал крестьянство, понимая, что оно в любой момент может вернуться к старому и жечь уже не помещиков, а комиссаров. Нация состояла в основном из боевиков. Их надо было любой – подчеркиваю, любой! – ценой вернуть к мирному труду, пусть даже и непроизводительному. Лучше, когда это будет сделано своими силами – русскими командармами или кадыровскими чеченцами, чем внешними – западными интервентами или федеральными войсками. А кто такой Тухачевский? Бывший офицер, изменивший присяге, это такой Швабрин, который пошел к Басаеву и командовал отрядом боевиков, совершал теракты против России. Красные делали приблизительно то же, что чеченские боевики: убивали военнослужащих, чиновников и священников, взрывали храмы, отнимали у хозяев законную собственность… Но затем в Кремле в результате интриг победили сторонники имперской линии и Тухачевскому сказали: кровью смой свой позор. Он отчасти смыл, и после его расстреляли, все-таки благородно – как немецкого шпиона, а не как собаку. Размах тамбовского восстания еще раз показывает, что если боевиков не остановить, они будут воевать бесконечно и разрушат действительно до основанья. Вот в Зимбабве и Анголе не остановили крестьян, и они с 1975 года по настоящее время воюют…

– Ассоциация с чеченской войной абсолютно неправомерна! Потому что в Гражданскую шел конфликт государства, строившегося в тот момент, имперских амбиций – и бунтовщиков. «Победа в Гражданской войне была достигнута при помощи оккупационной армии, сформированной из самого оккупированного населения» – абсолютно точно! Небольшая кучка людей – это я про большевиков – применяла террор как единственное политическое средство. Тотальный террор – с первых дней! И теория о том, что нация рабская, рушится с первых дней Гражданской войны. Мы видим, что не было в России уголка, где крестьяне бы не восставали, не убивали бы продармейцев, коммунистов. И задачу борьбы с крестьянством удалось решить только при помощи тотального террора. У Тухачевского есть статья, она вышла в 1922 году, когда уже все было кончено: «Борьба с бандитскими восстаниями. Опыт и уроки». Там все рассказано. Сначала были стянуты войска. Потом внедрена агентура в деревни. Губерния была разделена на квадраты – боеучастки так называемые. Квадрат окружали село за селом и оглашали списки повстанцев. Им предлагалось явиться и сдаться, срок давали две недели. А потом семьи тех, кто не явился, увозили в концлагерь – со стариками, с маленькими детьми, а там эпидемии… Все документы есть! Они опубликованы ныне! Начальник концлагеря слал отчеты о высокой смертности младенцев… А то и заложников расстреливали, причем людей без разбора брали! Я был в селе Паревка, где за день расстреляли 80 заложников – среди них были старики и подростки. И вот так квадрат за квадратом… Некоторые повстанцы явились и сдались, из них не всех расстреляли – кто-то сидел, кого-то вообще отпустили.

– Я слушаю со страхом и думаю о том, что русская история и без того ужасна. А если дать еще более подробные сведения о кошмарах, то люди вообще начнут проклинать нашу историю.

– А как быть с Александром Сергеичем? Он пишет: «Клянусь, я не хотел бы иметь другой истории, кроме истории наших предков».

– Так при нем не было концлагерей, Тухачевского и авиации, которая бомбила своих крестьян.

– А пугачевское восстание?

– Помните анекдот, как бабушка ругала внучку за двойку по истории? Я, говорит, в твои годы отличницей была. На что внучка ответила, что в те годы история была все-таки короче… При Пушкине, бывало, убьют одного человека, и вся страна скорбит. А сейчас туда тыща, сюда… Тридцать тысяч человек в России каждый год гибнет в ДТП. Кого это ужасает? Граф Толстой Владимир Ильич, директор «Ясной Поляны», говорил: «Боюсь, что Лев Николаевич, если б встал и увидел все, что сегодня творится, это ему б не понравилось. Он бы лег обратно». Думаю, с Пушкиным аналогичный случай… Его вообще скинхеды прибили б, кстати.

– Как-то ты упрощенно все понимаешь. Не про то ты говоришь. Вот американцы, ведущая кинематографическая нация, которая царствует на экранах всего мира, создали миф, который пленил весь мир: ковбой, освоение Дикого Запада и так далее. Это, в сущности, сорок лет недавней американской истории прошлого века!

– Позапрошлого.

– Но если взять хотя бы эти несколько лет русской истории, года с 1915-го хотя бы до 1922-го, то по количеству драм и трагедий мы бы не только вестерны превзошли, но и Шекспира!

– Да. Но американцы же не показывают правду! Про то, что ковбои – это просто пастухи. Грязные, необразованные, грубые. По пьянке дрались, убивали друг друга… Стреляли часто в спину… Но в американском кино эти дикари изображены рыцарями и романтиками, с дезодорантом, в выглаженных рубашках… На кой ляд сегодня их зрителям правда про то, как их прадедушки вешали негров и резали индейцев? Им хочется красиво. Я как-то попал в Штаты на День благодарения, в конце ноября его отмечают. Так кругом сюжеты про то, как первые поселенцы из Англии собрали первый урожай и как им индейцы помогли семенами и индюшками, – дружба народов, как на ВДНХ, никакого, типа, геноцида команчей! Может, и нам надо создать какую-то красивую комплиментарную легенду? Придумать ложь во спасение? А то мы напомним, как Тухачевский убивал двенадцатилетних мальчиков, грузил их трупы на телеги и возил по деревням, призывая повстанцев сдаваться. Так было. Я не уверен, что, если об этом рассказать подробно, в картинках, это не вызовет волны самоубийств – или запоев по крайней мере.

– Ну ладно, предположим, мы взяли бы вашу позицию за основу. И создали бы миф наподобие американского. И что мы получим в итоге?

– Не знаю.

– А вот что: еще одну американскую нацию.

– Ну, американская нация в целом неплохо себя чувствует, дай Бог каждой…

– Да? Помню, в перестройку я был с делегацией в Штатах и нас привели в русскую православную церковь. Священник там говорил с жутким американским акцентом. И вот он нам – писателям, журналистам, депутатам – рассказывал, кто такой Христос. А в углу церкви стояло знамя США. И один из нас спросил: «А что же тут делает это знамя?» – «Это знак благодарности стране, которая нас приютила и позволила нам молиться Богу в нашей православной церкви». На что ему кто-то из наших ответил: «В нашей стране, если верующий зайдет в церковь и увидит там красное знамя, он повернется и выйдет, он поймет, что в таком месте нельзя молиться Богу». Священник надулся, мы встали и разошлись… И вы хотите еще одну американскую нацию получить? Русский народ при всем трагизме своей истории создал культуру мирового значения! Русская литература XIX века, русская культура конца XIX – начала XX оказала огромное влияние на мировую культуру, причем во всех областях: философия, театр, кино!

– Но при чем тут крестьяне?

– Как при чем? А на какие деньги это все создавалось? А потом что? Против кого была революция? Против буржуев, капиталистов и аристократов! Но погибло-то больше всего крестьян и попов! Никто не пострадал так, как крестьяне и духовенство, в процентном отношении они понесли самые большие жертвы!

– Человек отрубил себе руку, его подговорили злые люди. Ну что, сам отрубил – сам дурак. Так и с крестьянством. Оно само пошло в Красную армию, и само себя перерезало, и загнало в колхоз, и уморило голодом. И самогонку оно себе само гнало, а не Пушкин с Достоевским.

– Что такое русский душевный склад, русская ментальность, давшая таких святых, как Серафим Саровский и Тихон Задонский? Таких писателей, как Толстой и Достоевский? Из чего они вышли? Из двух источников – крестьянского образа жизни и православной религии (при всех ее недостатках и при всем уважении к Чаадаеву). Других источников нет! За триста лет татарского ига внутри народа сформировался и сохранился неповторимый душевный склад, хороший или плохой, но он абсолютно оригинален и неповторим. Со всем его мессианством, это остров оригинального мышления и чувствования, остров оригинальной культуры. И что, уничтожить крестьянство? Что происходит сегодня с новыми русскими? Они тупо покупают землю. Строят фермы.

– Они просто хотят жить на природе и еще деньги вкладывают, а крестьянский аскетический быт, насколько я заметил, им чужд. Да… Искали истину. Зарезали тыщи, сожгли много чего, храм взорвали – и устали немного. Отдохнем, говорят, чуть и пойдем еще поищем.

– Нет ничего проще, чем так говорить. Жизнь так сложилась, что есть основание применить такой взгляд на нее. Но он ведет к полной импотенции – творческой, мыслительной! Это эмиграция, бесплодие – или самоубийство!

– Ну что ж, Андрей Сергеевич, будем с нетерпением ждать вашего фильма про восстание.

Отцы и дети

– А что с кино «Отцы и дети», которое ваша дочь Дуня (Авдотья Смирнова – популярная телеведущая, сценарист и режиссер. – И.С.) снимает в паре с Адабашьяном? У вас ведь там роль?

– Это четыре часовые серии. Там хорошая компания артистов – и старых, и молодых. Но про это кино рано еще говорить. Еще же зимние съемки, монтаж – фильм только к весне будет готов. Моя роль не главная, я там играю Павла Петровича; в центре, естественно, Базаров и Одинцова. И потом, дочка снимает, так что не очень корректно много говорить про фильм.

– Андрей Сергеич, вы в теме, так что уместно попросить у вас прогноз политический.

– «Единая Россия» получит 53 процента. У нее будет конституционное большинство… Кто будет президентом первые три месяца? Узнаем в последний момент… Я знаю только одно. Конечно, политика – это вещь, требующая крайнего рационализма и точного учета обстановки, расчета соотношения сил. Но люди, которые надеялись рационально угадать будущее, очень часто ошибались. Из-за этого погибла, в частности, советская власть. Кроме рациональной составляющей, в истории есть еще и иррациональная! А ее невозможно вычислить. Некоторые политики ее чувствовали, а некоторые – нет. Вот Наполеон, например, первое время очень чувствовал, очень точно угадывал, а потом перестал. Все было у Наполеона, а он рухнул. Казалось, что советская власть – навечно. Я думал, что она обвалится, но за пределами моей жизни. Иррациональной составляющей истории никто не может отменить. На этом давайте поставим точку.

P.S.

– Вот я недавно говорил с Захаром Прилепиным…

– Кто это? Я не читаю газет.

– Ну как кто? Известный писатель.

– Хороший?

– Вы будете смеяться – хороший! Он из крестьян, реально из деревни, – правда, филфак закончил. Забавно, что в отличие от вас ему и режим не нравится, и власть, и изменений положительных он не видит столько, сколько вы. Так он вступил в партию нацболов. И работает против власти и против Путина. По сути, он тот же крестьянский повстанец, один из людей, про которых вы хотите делать кино…

– Это печально, что он из своего опыта сделал такие выводы. Но все это было уже, все уже опробовано…

Я вообразил ситуацию: в России, не к ночи будь сказано, произошло еще одно крестьянское восстание. Его подавили, а то как же. Через 70 лет новый московский интеллигент (родители которого боялись сочувствовать восстанию и охотно сотрудничали с подавившей его властью) ездит по деревням и пишет новый сценарий. Дочка Прилепина, ставшая к тому времени бабушкой, рассказывает приезжему байки, что твоя казачка Пушкину… Как верно заметил А.С. Смирнов, все уже было, все уже перепробовано.

Личное дело

Смирнов Андрей Сергеевич. Родился 12 марта 1941 г. в Москве, сын известного советского писателя Сергея Смирнова, автора повести «Брестская крепость». В 1962 г. досрочно окончил режиссерский факультет ВГИКа (преддипломная короткометражка «Эй, кто-нибудь!» была засчитана как дипломная работа) и был принят на киностудию «Мосфильм». Первый полнометражный фильм – «Пядь земли» (совместно с Борисом Яшиным, 1964). В 1970 г. снял свой самый лучший фильм «Белорусский вокзал» (главная премия на I Фестивале современной кинематографии в Карловых Варах, 1971). Далее – нашумевший фильм «Осень» (1974). В 1979 г. после долгой борьбы с цензурой за фильм «Верой и правдой» решил уйти из режиссуры. В 1988–1990 гг. – первый секретарь Союза кинематографистов СССР. Главные актерские работы: «Чернов, Чернов», «Дневник его жены», «Плащ Казановы», «Идиот», «Московская сага». Женат на актрисе Елене Смирновой (Прудниковой), известной по фильмам «Два капитана», «Вариант „Омега“. У Смирнова три дочери – Авдотья, Александра и Аглая – и сын Алексей.

Царь Иван, нобелевский лауреат

Фильм «Дневник его жены» (режиссер Алексей Учитель, сценарий Дуни Смирновой) освежил в памяти широкой публики великого и могучего Бунина – между прочим, первого в истории русского, награжденного Нобелевской премией.

Тот факт, что Иван Алексеевич был тонкий стилист и невероятно талантливый человек, столп русской литературы, мы, в общем, никогда не упускали из виду, но при этом как-то не задумывались о том, что, кроме всего прочего, Бунин всегда вел себя очень по-мужски.

Не понравились большевики – сказал им об этом прямо и уехал из их страны. А сколько народу тогда юлило, приспосабливалось, прислуживало красным! Далее. Немцы пришли во Францию, зовут работать. Послал и их. После большевики стали к себе зазывать немолодого, измученного нуждой классика. Не поехал! При живой жене взял в дом любимую женщину, наплевав на общественное мнение и приличия, которые тогда были строги не в пример теперешним. Вообще ни перед кем он не прогибался, никого не боялся, никогда не продавал свой талант и был предельно честен в ремесле. И в итоге он им всем показал, одержал победу – когда получил Нобелевскую премию. Все, что он делал, он делал открыто, красиво, сильно, всерьез. Бунин – идеал мужчины. Можно с этим спорить? Да. Но не так это просто.

Бунин – крутой парень?

Бунина в этом фильме Алексея Учителя играл Андрей Смирнов (тот самый, который снял «Белорусский вокзал»), страшно похожий на первого нашего нобелевского лауреата. Причем с каждым годом все больше! Их любят сравнивать (внешность, характер, отдельные детали биографий), что Смирнова просто бесит. Бесит потому, что Бунина Андрей Сергеевич гением считает, а себя – нет; это, кстати, очень симпатично. И вот я Смирнову говорю:

– Все-таки Бунин – человек удивительной крутизны!

– Ну нет. Не могу сказать, что он был крутым мужиком. В современном представлении крутым мужиком Бунин, безусловно, не был. Нельзя сказать, что он всегда делал что хотел! Хотя, конечно, у него был очень эмоциональный характер, взрывной темперамент – и мужской, и художнический, и писательский, и гражданский. Хотя он старался держаться от политики вдалеке, она сама ему не давала житья, все равно приходилось как-то в ней участвовать.

Бунин всю жизнь прожил в литературе, для него это был воздух, которым он дышал, без которого он бы задохнулся. К тому времени, когда он сформировался – достаточно поздно, годам к тридцати, – у него сложилось определенное представление о том, что такое русская литература, что такое русский писатель, что такое русский дворянин, интеллигент, каким должен быть художник… В чем-то это представление осталось неизменным до конца его жизни. Для него всю жизнь Богом в литературе оставался Толстой. Иван Алексеевич его до последних дней перечитывал. У Бунина буквально бешенство вызывало сопоставление его с Достоевским. Он записал в дневнике где-то: «Двух людей ненавижу: Гоголя и Достоевского». Он считал, что Достоевский пишет плохо, что это все сплошная истерика. Ему отвратительно было морализаторство Гоголя. Или вот Адамовичу он говорил: «Вы думаете, я не понимаю, чем вас привлекает эта цыганщина?» – это о Блоке. Не любил он Блока, вообще к модернистам, к декадентам относился с некоторым презрением.

А идеалом человека-писателя для него всю жизнь оставался Чехов, которого он нежно любил. На мой взгляд, лучшее, что написано о Чехове, – бунинская книга: с какой любовью, с каким пониманием она написана!

Эротика в 70 лет

Вот этим своим взглядам на литературу, на писателей он никогда не изменял. Это кому-то может показаться крутизной… Он всегда делал не то, чего хотел, – но то, что считал должным делать.

– Эта сложная личная жизнь, когда под одной крышей живут две его женщины, – наверно, непросто ему давалась. А потом бегство молодой любовницы… Но он крепился! В фильме он говорит собачке про это все, яркая была фраза: «Да ладно, одной сучкой больше, одной меньше». Была такая собачка, такая фраза?

– Да не было никакой собачки. Это придумано. Ситуация с собачкой – это единственный эпизод картины, за которым нет реальных событий…

– Да-а-а? А я-то думал… Гм… Вот как…

– Да. Я продолжу. В этом смысле и его поздняя любовь, и смелость, с которой он позволил себе наплевать на общепринятую мораль, на сплетни, – это все стало возможно вот почему: он считал, что ему как художнику это позволено. Без этого были бы невозможны «Темные аллеи»! Эта последняя книга Бунина – может быть, величайшая русская книга о любви, там есть вещи абсолютно необъяснимые. Например, рассказ «Натали», который поражает. Там описаны эротические переживания юноши, который разрывается между двумя любовями: земной и небесной. Это описано с такой свежестью любовного чувства, с таким драматизмом! А писал это весной 1940 года семидесятилетний старик… Или «Чистый Понедельник». На мой взгляд, самый прекрасный рассказ в русской литературе, в котором соединяются ощущения России Серебряного века, русского характера, русской женщины, любви, загадки этой любви. Это написано с такой безысходностью любовного чувства и с такой свежестью восприятия России! Той России, которой уже к тому моменту двадцать лет как не существовало. При том что автору было уж 74… Поэтому мне кажется, что у Бунина было справедливое ощущение: пока он мужчина – он художник. И это часто бывает у писателя, у художника… Художнику это необходимо как воздух. Какая-то связь между мужской силой и силой художнической, вероятно, есть.

– Вы это тоже чувствуете?

– Я говорю, Бунину это было свойственно.

– И вам ведь тоже?

– Мне? Да нет, это нельзя сравнивать. Я прожил совсем другую жизнь: я обыватель, отец семейства. И потом, Бунин – гений! То, что вы обозначили понятием «крутизна»… Бунин взбесился бы от предложенной вами концепции!

Жалобы в дневниках

– При том что у него была твердость, была уверенность в себе…

– Ну не так это. В дневниках, наоборот, он все время жалуется на то, что подчиняется обстоятельствам, что он не может заставить себя работать… Бунин в каких-то вещах был человек нежный. Поразительно, все фотографии, которые у нас опубликованы, – на них очень цельный облик изображен: очень артистичен, аристократичен. До такой степени, что Станиславский совершенно серьезно предложил ему поступить в труппу Художественного театра на том основании, что у Бунина безусловный актерский талант. На всех фотографиях у него всегда гордо откинутая голова. Но в коллекции у Рене Герра, крупнейшего коллекционера русской эмигрантской культуры в Париже, я видел единственную в своем роде фотографию – она до сих пор не опубликована, – на которой Бунин улыбается. Она опровергает представления о Бунине. У него был дар – он всегда успевал принять определенную позу и выражение лица прежде, чем щелкал затвор фотокамеры. Но вот однажды удалось схватить его улыбку. Она совершенно не защищенная, в ней есть наивность, нежность души. И эта улыбка очень многое объясняет.

– Ну так он ведь зарабатывал на жизнь впечатлительностью. А без нее был бы банкиром каким-нибудь…

– О чем и речь! Бунин как крутой мужик – нет… Когда Кузнецова ушла от него, он онемел на несколько лет. Она его бросила летом 1934 года, через полгода после Нобелевской премии, когда он был в зените творческой мощи… Он гордился изощренностью своей фантазии, силой своего писательского воображения. Но вот ушла Кузнецова – и фантазия его покинула! Все эти годы – с 34-го по 38-й – он пытался заставить себя писать. Ну он работал над «Освобождением Толстого», над книгой о Чехове – но рассказы писать не мог! Только в 38-м он наконец смог начать «Темные аллеи». Для него это была колоссальная драма! Она сильно сказалась на его физической форме. То есть не так он был крут, каким, может быть, и хотел казаться. Всего мы до конца никогда не узнаем.

Гений и лесбиянки

– Как вы вообще решились участвовать в этом проекте? Кругом дешевка, сериалы, бразильское «мыло», а вы тут с высокими материями, с классиком русской литературы…

– Проект мне поначалу казался безнадежным. Когда мы в Париже снимали предыдущую картину, «Манию Жизели», Дуня (моя дочь, автор сценария) сказала: «Надо снять про Бунина и Кузнецову, и папаша сыграет там Бунина». Это она сказала совершенно серьезно. Я возмутился: «Дунька, ты что, с ума сошла?» Первая реакция была такая. Тем более что тогда, в 95-м, нигде не обсуждался тот факт, что Кузнецова ушла от Бунина к женщине, которую полюбила… По-моему, я первый напечатал это открытым текстом в газетной статье. На меня многие обиделись. Вот Рощин опубликовал статью «Верх берут лесбиянки». Его трясет от нашей картины, ему все там кажется гадостью и мерзостью. Он считает, что мы намеренно сделали из Бунина вульгарную фигуру: вот он живет с женой и любовницей, а та – со своей подружкой лесбиянкой… Мне самому поначалу казалось, что сам замысел чреват вульгарностью. Бунин бы клокотал, что кто-то посмел лезть в его личную жизнь… Но потом, когда Дуня с режиссером Лешей Учителем серьезно стали в этом деле копаться, когда появился сценарий, я его прочел – мне он показался весьма убедительным… Я согласился.

– Вы гордитесь Дунькой? Что вот она такие сценарии пишет?

– Нет.

– Почему?

– Потому что я вообще ничем не могу гордиться. Дунька просто много места занимает в моей жизни. С дочками мне не давали видеться, их увозили в пионерский лагерь, а мне не говорили в какой. Но я всегда их находил, я лез туда через забор, потому что жена запрещала меня пускать, я-де ужасный человек…

– Вы не раз жаловались, что было трудно играть Бунина вот еще почему: он дворянин, а вы нет. Хотя вы тоже ведь принадлежите к элите: вы интеллигент уж в котором поколении, отец у вас писатель… Известность, премии, особое положение… Вы приблизительно в той нише, которую раньше занимали аристократы. Есть у вас такое чувство?

– Мне это кажется смешным. Не надо нас путать! Бунину была свойственна сословная гордость. Он любил напоминать о древности своего рода, о своих именитых предках. О том, что Жуковский – его родственник, а отец его в Севастополе воевал и был знаком с Толстым. Да, он об этом рассказывал… Но вырос-то он в нищей семье, где отец прогулял и свое состояние, и материно. Я бывал на родине Ивана Алексеевича и знаю, что Бунины жили беднее многих мужиков. Иногда весь их обед состоял из окрошки, в которой не было мяса. Он так и писал: «Я рос в пору страшного оскудения дворянства».

– Ну да, а потом, в 1917-м, дворянство, к которому принадлежал Бунин, потерпело страшное поражение.

– Нет. Дворянство потерпело поражение гораздо раньше. Кстати, чьими руками была сделана реформа? Руками дворян! Дворянской интеллигенцией! Совесть, которая мучила дворян начиная с декабристов, – это она привела к отмене крепостного права. Ну, это долгий разговор. Я тут только хочу сказать, что 17-й год – это поражение не дворян, а поражение России. Вот и после 1917-го – кто выстроил Красную армию большевикам? Спецы-дворяне!

Офицеры продались красным

– Я как подумаю об этом… О том, как офицеры шли служить красным… Это стыд, позор, это ужасное падение… Сейчас черные дикари в Зимбабве, что ли, убивают белых фермеров и делят, что награбили. Вот и у нас то же самое было, а некоторые офицеры пошли всякой сволочи прислуживать… Потом, в 37-м, их почти всех расстреляли – а чего еще они заслуживали?

– Я тоже так думал, когда мне было лет тридцать. Ненавидел всех, кто пошел работать с большевиками. А сейчас я думаю иначе. Дворяне служили ведь не только батюшке-царю, с Петра это понималось больше как служение России. И в 17-м году очень многие остались потому, что не мыслили себя вне России. Был комплекс кающегося дворянина – он ощущал свою вину перед народом, который веками работал на него. Этот комплекс долга перед народом был у них в крови. Долга в том смысле, что дворянин должен помочь развитию народа. Это было свойственно едва ли не всем без исключения образованным людям России. И очень многие вот так прямо пошли в Красную армию, потому что видели полный развал режима, вызванный войной. Многие пошли от безвыходности…

– Бунин тоже мог бы сказать: «Да хрен с ними, лишь бы выжить. Начну сейчас сочинять красивые байки про комиссаров, мне паек за это дадут. Вон сколько бывших благородных продалось, и ничего». Но он, наоборот, сидел голодный и писал «Окаянные дни» про то, как он ненавидит эту сволочь и не может смотреть на их хари. У него в отличие от очень многих хватило ума понять, что происходит, а не забивать себе голову чепухой и пустыми надеждами. И решимости хватило не продаться большевикам.

– Да, он все понимал… Его «Деревня» – едва ли не лучшая русская книга о революции 1905 года. Повесть кончается, по сути, символом. Там героиня по прозвищу Молодая – крестьянская девка, нищая, бедная, изнасилованная – выходит замуж за отвратительного люмпена Дениску, который бьет своего отца, никчемного мужика Серого. С одной стороны, он рассказывает с ехидной ухмылкой, что ходит к проституткам, а те голодные: «Дашь ей краюху черного в качестве гонорара, и она всю ее под тобой сожрет». А с другой стороны, этот люмпен таскает в чемодане брошюрку «Задачи пролетариата в России». Вот этим кончается «Деревня». Для меня это прообраз 17-го года: Россия, которая выходит замуж, отдает себя этой страшной силе обозленного люмпена, ненавидящего культуру и всех, кто хорошо одет и у кого чистые руки.

– Знал человек, про что пишет!

– Да… Как только он начал зарабатывать хорошие деньги – это примерно с тридцатилетнего возраста, – то стал каждую зиму проводить за границей. Но на лето всегда возвращался в Россию, в деревню. Для него это ощущение деревенской жизни, того, что называлось связью с народом, совершенно прямое. У него никогда не было ощущения: вот народ, а вот отдельно я. Он никогда не ощущал себя мужиком – но то, что он ощущал себя частью этого огромного единства, которое называется Россией, – безусловно.

– Это все так. Но тем не менее Бунин не стал себя обманывать и уговаривать, что ладно, как-нибудь при красных наладится жизнь…

Бунин, Деникин и товарищи

– Не мог он служить красным… Помните, в «Окаянных днях», описывая Москву во время октябрьского переворота, он говорит, что на следующий день изменилось лицо у толпы. Я абсолютно уверен в том, что это достоверное наблюдение. Естественно, что озлобленный люмпен, который раньше боялся городового, тут же обнаглел. И весь выплыл сюда, в самый центр города, где митинги многочисленные. Те лица, которые раньше прятались, вдруг хлынули на улицу и стали лицом толпы, что, конечно, могло привести в ужас. Я думаю, что для Бунина и вопроса не было – служить или не служить красным.

– Вы же говорите, что дворяне были заточены на служение России, народу, а с другой стороны – вопроса не было… Как так?

– Для Бунина был очевиден не только крах России, но и крах культуры.

– Человек признал, что потерпел поражение, мужественно принял это и уехал. Это был мужской поступок. Так?

– Это было поражение, которого он не мог принять до конца. Он дышать в этой атмосфере не мог, как и многие другие люди. Я думаю, что для него вопроса не стояло.

– Это опыт поражения. Все пропало, но он не сдался и не стал просить пощады. Сказал: ненавижу вас, и будь что будет. Это красиво, в конце концов.

– Вы это все несколько театрализуете. Там проще было, на уровне быта. Вот деревня во время февральской революции. Там начинается разгул пьяных разбойников: убивают невинных людей, усадьбы дворянские жгут. Бунин рассказывал, как один раз ворвались пьяные мужики. С какой яростью он на них кинулся, каким матом их крыл! И это его спасло.

– Вот видите – он боец!

– Но он скоро понимает, что его убьют не сегодня завтра. Еще нет красных отрядов – это лето 1917-го, еще октябрьский переворот не произошел, – а государство уже не в состоянии обеспечить безопасность своих граждан. Началась власть темной силы. Он бежит в Москву. Но и там в октябре начинается то же самое. По ночам врываются с обысками пьяные матросы, они и изнасиловать могут, и убить. Жить невозможно! И с превеликим трудом Бунины пробираются на юг. Однако и туда добираются красные. Вакханалии, казни, расстрелы каждую ночь, те же обыски, опять власть темной толпы. Потом приходит Деникин, Бунин встречает его, произносит речь на торжественном обеде. Появляется надежда, что при Деникине жизнь наладится. Но это опять разваливается, возвращаются красные. Просто дышать нечем! Снова бежать, спасаться…

Нобель

– Да, но потом, после такого разгромного поражения, он одержал великую победу: взял Нобелевскую премию!

– Да-да! Победа! Дважды его выдвигали… И когда он наконец получил премию, я думаю, у него было ощущение огромной победы. Это был праздник всей эмиграции…

– Он был первым русским, кто ее получил. Забавно, что первому ее хотели дать Льву Толстому. Но он отказался: как это, говорит, взять деньги, которые получены с динамита, с убийства людей, – об этом и речи быть не может. Бунин считал это слухом, но, я думаю, так оно и было. Очень важно и то, что Нобелевскую премию Бунин получил не за свои статьи против большевиков, а за «Митину любовь», которая была переведена на все европейские языки. И «Деревню» много переводили. Ею зачитывались такие люди, как Мориак, Герберт Уэллс, Томас Манн. Андрэ Жид считал «Деревню» абсолютно гениальной вещью. И вот интересно, что, когда Томас Манн уехал из Германии, Геббельс ему вдогонку сказал по радио: «Немецкая культура обойдется без этих еврейских припевал». А Томас Манн ответил, тоже в радиопередаче: «Немецкая культура там, где я». Бунин не произнес похожей фразы, но ему в высшей степени было свойственно это сознание: «Русская литература сегодня – это я». Его знаете, как звали друзья? Царь Иван! Когда его отпевали, кто-то в толпе сказал: «Да, великая гора был Царь Иван».

– Высоко он ставил планку.

– Да. Не в крутизне дело, а в том, что планка всегда должна стоять высоко.

– Вот это вызывает восхищение, а не только тексты…

– Да потому и тексты такие, потому и отношение такое к слову, к тому, что выходит из-под его пера. Халтуры он не позволял себе. Как бы тяжело ему ни было! Даже в войну и в послевоенные годы… Есть у него более удачные тексты, есть менее удачные. Но всегда, даже когда кошелек пуст, даже если Бунин садился писать для заработка, – у него было постоянное ощущение, что это русская литература. Взять «Темные аллеи»: голод, безденежье, одиночество, болезни, полное отчаяние, – но в книге этого нет! Вот он пишет в своем дневнике: «Вчера было так холодно, что читал лежа в меховых перчатках. И вдруг среди ночи ощутил: какое одиночество! И это последние дни и ночи моей жизни».

– Но он не сдался.

– Не сдался!

Страница в три дня

– Я часто думаю над вашими словами – про то, что если б вы заработали 100 тысяч долларов, то бросили б работать и писали б сценарий. Но ведь вы, кажется, и так пишете? И без свободных ста тысяч?

– Действительно… Пишу… Пишу трудно, медленно. Двадцать страниц за три месяца – в лучшем случае. За четыре года 100 страниц написал.

– А как вы пишете?

– Как? Уезжаю месяца на два, на три в провинцию – в Переславль-Залесский, в Калугу, – снимаю там однокомнатную квартиру…

– Ну да, а там пьянство, местные девушки…

– Да вы что! Какое пьянство, какие девушки!

– Ой, извините, это я не про вас, это я себя в такой ситуации представил и просто размышлял вслух…

– …и сижу в этой квартире, целыми днями пишу. Ни с кем не завожу знакомств, только вечером жене звоню. Изредка – ну, раз в две недели – приезжаю домой. Но, думаю, если б я заработал денег, то больше б ничего не писал. Уже столько написано… Я старый…

– Старый? Да вам всего 60 лет. Бунин в ваши годы еще ого-го!

– Да… У него как раз был роман. У него Галина жила…

– А у вас – Лена живет. Вот видите, все у вас в порядке…

Елена Теплицкая

«Наше лобби в Штатах»

Кто сегодня в США влиятельней всех в номинации «Женщины из России»? Это Елена Теплицкая, которая недавно заняла пост президента американской компании «Siberian Energy Group (Сибирская энергия)». Вы будете смеяться, но все равно скажу: она из Питера.

Раньше Елена преподавала в американских университетах, возила своих студентов на поклон к Горбачеву, давала консультации американцам, которым хочется влезть на русский рынок, а теперь все больше времени проводит в регионах России. Бывая проездом и пролетом в Москве, звонит, и мы иногда завтракаем. Да, завтракаем – большие пьянки советских времен не совпадают по фазе с манерой жизни солидного менеджера.

Коротко о жизненном пути Теплицкой

При советской власти она закончила в Питере институт культуры. Служила в библиотеках, потом ими командовала. Ответственность была большая – одних только стендов с итогами съездов КПСС сколько надо! А большая карьера – под вопросом: в партию не брали… Когда ей в девятнадцать лет твердо объяснили, что она недостойна быть членом партии, она всерьез расстроилась и долго плакала. Потом приглашали, но она уже передумала.

Но тут заварилась перестройка, и Елена, как многие, кинулась с мужем в кооперацию. Когда же Горбачев придавил кооперативщиков, это показалось ей крахом и концом нэпа (это пока что последняя ее серьезная ошибка при оценке бизнес-рисков), и в январе 1990-го – действительно, смутноватое было время – она с семьей, состоящей из трех человек, уехала из страны. Денег на момент отправки в эмиграцию у них было 130 долларов с мелочью – восемь монет по 25 центов тоже считались вполне себе активом.

Перекантовавшись первое время у родни, сняли квартирку. Лена нашла работу продавщицы в магазинчике ночных горшков и инвалидных колясок. Когда у нее заболело сразу два зуба, а денег на поход к дантисту не оказалось, она всерьез подумывала о радикальном средстве избавления от зубной боли: достаточно выпрыгнуть из окна, благо квартира размещалась на 25-м этаже. К счастью, из окна она не выпрыгнула, и, к счастью же, ее выгнали с работы: жена хозяина сама решила торговать больничными матрасами и лечебными носками. Она не столько рвалась делать карьеру, сколько пыталась спасти семейный бизнес от краха. Тогда в офисе только поставили местную телефонную сеть, и русская продавщица, впервые столкнувшаяся с такой вещью, переводя звонок, случайно подслушала такой разговор:

– Эта идиотка не умеет даже кнопки на телефоне нажимать!

Это было про нее. Так что увольнение было честное: по профнепригодности.

Выгнанная с работы, Елена пришла домой, где через час получила звонок. Принять его было просто, в квартире сеть отсутствовала – достаточно снять трубку. И услышать хорошую новость: ее звали на собеседование в Иллинойский университет, где она и стала работать – сперва лектором, а потом ассистентом профессора. Затем, серьезно заинтересовавшись бизнесом, закончила одну из самых престижных бизнес-школ мира – Kellog в North-Western University, одновременно став там профессором глобальных инициатив в менеджменте.

И Елена задумывалась о больших делах, и пример для подражания нашелся – Мадлен Олбрайт. Это была для нее ролевая модель: вот как надо! Однако после бомбежек Сербии Теплицкая уже не восхищалась первой в мире женщиной-госсекретарем.

Тем не менее Елена занималась приблизительно тем же, чем Олбрайт, только с меньшим размахом и мирными средствами: отношениями стран. Она учила своих студентов особенностям русского бизнеса, возила их в Россию, водила к ним серьезных людей из наших.

– Номер один у всех – Михаил Горбачев, все мои студенты хотели с ним встретиться. Первым делом!

– Ну… Если б в Штатах был бывший президент, который развалил экономику и армию США, а еще распустил НАТО и сдал Европу Советскому Союзу, то русские студенты хотели бы такому парню пожать руку и поблагодарить его от чистого сердца.

Елена пространно отвечала, что дело явно не в этом, что у Горбачева есть много достоинств. («Мы можем много рассуждать о том, прав он был или не прав, но те, кто вырос в „холодную войну“ или после нее, не могут не оценить…» и т. д.) Я оценил ее такую не нашу политкорректность и дипломатичность; иногда ценишь в людях именно то, чего у самого нет.

Так, слово за слово, она увязла в теме и, развивая ее, создала сперва Институт американо-российского бизнеса, а после и Американо-Российскую торгово-промышленную палату.

Надо было подыскать интересного человека на должность сопредседателя с российской стороны… А где искать бывшей питерской жительнице? В Питере, вестимо. Она пригласила Собчака, и тот согласился. А в начале 90-х помощником мэра, курировавшим внешнеэкономические связи, был, если кто не помнит, лично… ВВП. Елена с ним общалась напрямую! Вот, поди ж ты, как знала… Надо ли говорить, что Путин вел себя безупречно и демонстрировал чудеса деловитости и ответственности? Это, понятно, само собой…

Потом он стал президентом, приехал в Штаты по делу, и ее в числе прочих позвали на одну важную встречу. Было приятно, что не забыл… Об успехах: Motorola и жвачная фабрика Wrigley пришли в Питер не сами собой, а в результате харизмы Собчака и деятельности той самой совместной палаты. Тем временем палата стала издавать свой журнал. Елена в нем впервые в США напечатала фото Путина, снятое собственноручно. Чем, понятно, гордится. А потом она принимала в Чикаго Гейдара Алиева и он дал лично ей интервью. Первое в жизни интервью – и у президента страны!

– Он пригласил именно меня, а не журналистов.

– Наверно, непросто было с ним говорить: старый чекист, прожженный лис!

– Ну при чем тут возраст?..

Вообще встреч с великими было много. Запомнился Черномырдин, с которым пришлось поработать в комиссии «Гор-Черномырдин». Он, как всегда, блистал и выдавал перлы. Американцам, к примеру, сказал: – Вам-то повезло, над вами призрак коммунизма не витал… Поговорили и про Ирак – как без этого в беседах с американцами? Первейшее дело.

– Вот, Лена, тут успех ваших русских коллег, которые ловко втравили наших американских друзей в войну. Которая выгодна только России, вон мы как поднялись на дорогой нефти!

– Согласились… Но не совсем. Америка сама втравилась. Наоборот, помню, Маргелов из Совета Федерации, когда мы с ним – еще до вторжения в Ирак – разговаривали в редакции ведущей газеты республиканцев Washington Times, подробно рассказывал, как и почему американцы завязнут там. Все так и вышло! Гм… Но де-факто сейчас идет война цивилизаций. И Америка просто высунула голову из окопа…

– Очень хорошо.

Когда-то она уезжала – как тогда было принято думать – навсегда. Потом стала ездить. В России после американской жизни теперь ей многое стало бросаться в глаза:

– Здесь преклонение перед предметами роскоши такое открытое! В отличие от Штатов… И еще: раньше русские, которые попадали в Америку на учебу, старались зацепиться и считали за счастье устроиться на работу. А теперь они радостно возвращаются в Россию… Россия – это в хорошем смысле развивающаяся страна.

– Я бы сказал, она во всех смыслах развивающаяся.

– В начале 90-х на меня смотрели как на слабоумную, когда я призывала инвестировать в Россию. Россия была неинтересна серьезным фирмам! Доминировали призраки «холодной войны». Меня возмущал американский алгоритм… Вот, к примеру, работая с японскими партнерами, американцы жарили с ними мясо ради взаимопроникновения культур. Работая с китайцами, пытались изучать китайские традиции и учили какие-то фразы на языке. Но как только дело доходило до России, то это было my way or highway (вот Бог, а вот порог). Меня это возмущало! Я делала все, что могла, чтобы помочь своим клиентам.

– Принцип, когда у индейцев выменивали ценности за бусы и алкоголь…

– …сработал! В свое время. Да, но эта эра ушла!

– А поправка Джексона-Вэника? Это ж просто неприлично.

– Я бы назвала ее позорной поправкой. Положительные усилия надо вознаграждать! Еще в начале 90-х из СССР стали выпускать отказников, и поправка утратила смысл. Страну наказывают за деяния, которых она не совершает…

– Нельзя мешать в кучу курей и евреев.

– Согласна абсолютно. Я пыталась что-то сделать с этим. Неоднократно говорила с влиятельными конгрессменами и сенаторами в Штатах, но они отвечали: в России маловато демократии, и к тому же русские помогают Ирану. А избиратели из куропроизводящих штатов дают наказ давить на Россию и требовать отмены ограничений для их курятины.

– Вот уже и Вэник помер, а дело его живет… Далеко мы так заедем?

– Все будет хорошо. Уверена, после выборов – наших и ваших – отношения между странами потеплеют…

Вадим Туманов

Человек и золото: 500 тонн

Знаменитому колымскому старателю, слава которого гремела по всей стране, которому Высоцкий посвятил несколько песен, уже стукнуло 80.

Он не только жив-здоров, он бодр и весел, даже иногда пьет водку и читает по памяти стихи. Трудно поверить, но у него на месте все зубы, даром что за восемь лет отсидки не раз по ним получал сапогом и прикладом. Более того: Вадим Иванович работает! Он командует предприятием, которое в Карелии строит дороги.

У разных людей, на которых смотрит страна и испытывает при этом сильные чувства, по-разному проявляются мощь, красота и притягательность. Одни красивы, другие обаятельны, у третьих ангельский голос, четвертые в телевизоре могут не краснея исполнить что угодно с наивными глазами и т. д. Туманов хорош главным образом тем, что дает нам надежду. Сколько же несчастий и ударов судьбы свалилось на него, каким безнадежным казалось ему все вокруг, выхода не было! Кто с ним тут сравнится? Однако же человек выбрался на счастливую дорогу и после несчастий и испытаний зажил весело и красиво, завел хорошую семью, задружил с лучшими людьми страны. Ну сидел, ну била его жизнь, ну подставляли люди, изменяла удача – что с того? Все образовалось, все образуется. И у него – и, может, у нас… Мы видим, что, несмотря ни на что, это реально: в 80 лет иметь к жизни интерес, в здравом уме и трезвой памяти, пить водку, ладить с женой, дружить с детьми и внуками, ездить к себе на дачу на джипе с персональным шофером, писать книги, которые читаются запоем… Если это не счастье, то что тогда оно?

Больные темы

Если совсем коротко, в двух словах, то жизнь его шла так. Родился в 1927-м, пошел на флот. На фронт ему попасть не удалось, но его пароход был зачислен в состав военного флота, так что он как краснофлотец – настоящий участник большой войны. (Язов его лишил статуса ветерана, но Тимур Гайдар привез министру судовую роль, где Туманов числился краснофлотцем военного транспорта «Ингул», – и справедливость восторжествовала.) Сел (1949–1956), как многие, ни за что, ст. 58–10. Началось с того, что в драке человек, которого он ударил, в падении порвал портрет Сталина. Пять лет Туманов провел в штрафных лагерях, «заработав» на месте еще 25 лет срока. После смерти Сталина работал бригадиром на приисках. По показателям его бригада была лучшей на Колыме. В 1956-м был освобожден досрочно со снятием судимостей.

После освобождения остался на Колыме, где основал первую в стране старательскую артель. После основал еще несколько крупных коллективов, которые с дочерними предприятиями в общей сложности добыли 500 тонн золота.

В 1987-м, в перестройку, последнюю и самую крупную его артель – «Печора» – показательно разгромили силами шести отделов ЦК КПСС. Смешно сказать, за уклон в капитализм – опять ни за что, как при Сталине! Уже при новом режиме Лужков позвал его работать в Москве. Коллективу Туманова дали кусок МКАДа, на постройку которого отвели год. После того как участок был сдан через 28 дней, стало ясно: такие предприятия другим фигурантам строительного бизнеса Москвы ни к чему. Теперь тумановские в столице не работают.

Про свою жизнь он написал увлекательную приключенческую книгу, которая продавалась только в одном магазине страны – «Москва», напротив одного из многочисленных зданий мэрии. Название книги, как обычно, кое-что говорит о личности автора: «Все потерять и вновь начать с мечты…»

За два с половиной года разошелся десятитысячный тираж.

Туманов для меня, да и для многих, кто в курсе, – это размах, величина. Но казалось, он весь остался в советской жизни. Я, честно говоря, удивился, узнав, что он в порядке, и на плаву, и работает. Я нашел телефон, напросился на интервью, он мне в нем отказал. Однако же позвал к себе домой выпить.

Я тут же примчался с бутылкой. Мы принялись выпивать, почти наравне – он себе наливал чуть меньше. Сперва, понятно, за его здоровье.

– Как ваше драгоценное, Вадим Иванович?

– Мне скоро 40 лет, по второму кругу – значит, 80, но здоровье нормальное. Только ума немного не хватает…

– Это вы сами догадались или кто-то подсказал?

– Сам чувствую, да и жена говорит… Она тут сказала недавно: «Про тебя очень много пишут. Вот так идиоты попадают в энциклопедии».

Мы смеемся, и он продолжает:

– В 80 лет люди обычно отдыхают, улыбаются, пожимают плечами, если им что-то не нравится, а на жизнь смотрят как на прошедшее.

А у него живой взгляд, быстрая реакция и заметный интерес к жизни.

– Меня страшно удивляют ваши зубы. Они все целы! После всех лагерей, боев на ринге, драк и побоев!

– Ну, не так уж и целы. Зубы свои; правда, в трех пломбы пришлось поставить.

Про зубы было в книге очень трогательно:

«Бывало, меня били прикладом по голове, иногда так, что голова, казалось, отлетала в сторону, но зубы в хрящевых окопах стояли насмерть. Уже не осталось ни волос, ни ума, а зубы – тьфу-тьфу! – до сих пор целы».

– Ну вот как это все получилось? Разве не удивительно, что вы – после всего – уцелели?

– Я не отношу себя к верующим, я многого не понимаю. Я отношусь к Богу чисто потребительски. Например, когда вертолет ветром в сторону моря уносит или лодка тонет, я вспоминал Бога и маму. Я вот думаю: несколько десятилетий шли этапы на Колыму. Мало кто вернулся. Если там, наверху, кто-то есть, то почему это не было остановлено? Я спрашивал про это священников – их много сидело в лагерях, – так они отводили глаза и говорили, что так Богу угодно… Если есть Бог, то он меня очень и очень берег.

– Это как раз понятно, что берег. Но для чего? Вы, наверно, пытались это угадать?

– Не знаю для чего… Когда мне было 24 года, а срок у меня был 25 лет, я не думал, что смогу выбраться оттуда. Меня журналисты то и дело спрашивают про лагерь, про то, как я там сидел. А мне это неинтересно!

– Почему же?

– Да потому что я был освобожден 50 с лишним лет назад, со снятием судимости. Я старался всегда уходить от этой темы. Я и не рассказывал никому про ту судимость, пока один генерал-лейтенант в Якутии это не выплеснул… Мы добыли 2 тонны 240 кг золота – это был рекорд. А генерал Позднухов, министр МВД Якутии, зло сказал на совещании: «Ну и что, что золото? А зато он кассы грабил!» (В 1950 году я за это получил 25 лет.) Так мой сын, которому было 10 лет, узнал, что я был когда-то осужден…

Слава Богу, в какой-то момент Туманов все-таки разрешил включить диктофон – после моих уговоров и его проклятий в адрес отдельных журналистов. Одного из них я знаю лично, когда-то рядом работали. 20 лет назад мой коллега с товарищем дал в газете ЦК КПСС серию заказных публикаций про артель Туманова, и с этого начался разгром предприятия – такое раньше называлось «травля».

Про ту историю Туманов мне рассказал первым делом, это, значит, не забылось: – Всеволод Богданов [секретарь Союза журналистов России], мы с ним с Колымы еще знакомы, меня спросил: «А мог бы ты простить К. и Ц. (не хочу их добивать, так что вместо фамилий ставлю инициалы. – И.С.)?» Я набрал Римму (это жена), она была в Ялте, и переадресовал ей этот вопрос. Она подумала и ответила: «Я вчера мыла ванну и увидела там таракана. Я их боюсь и ненавижу, но убивать все равно не стала. Минут двадцать мучилась, пока не вытащила таракана веником и совком, вынесла на улицу и выбросила. А тех негодяев, мне кажется, я сейчас могла бы расстрелять». Римма тогда слегла в больницу (нервное потрясение и два инфаркта).

Это был убойный черный с красным (ЦК ведь) пиар, который позже из экзотики стал рутинным рабочим инструментом политики и экономики. Главное обвинение было такое: Туманов при советской власти получал зарплату 6 тысяч рублей. Вот, типа, позор и рвачество. Коммунистическая газета, которой вроде положено тянуться к социальному равенству, однако же забыла написать, что каждый бульдозерист в артели получал 3 тысячи рублей – половину жалованья руководителя! Какой «Газпром» может сегодня таким похвастать? Таким скромным перепадом? Как же далеко мы ушли от той детской разницы в доходах…

Но это он так, к слову. Его другое волнует больше: – Да что мы про здоровье, про журналистов! Давай лучше говорить о том, что с Россией. Если бы в перестройку был принят метод, по которому мы работали! На старательский сектор приходилось 60 процентов всего добытого в стране металла! Мы начали на 29 лет раньше, чем Дэн Сяопин. Если бы Россия встала на тот путь, по которому впоследствии пошла Китайская республика, то сегодня от Питера до Владивостока простиралась бы новая цветущая страна! С прекрасными дорогами, городами, аэропортами! Она была бы уже построена! При Горбачеве мы были без нескольких минут на правильном пути. Но Горбачев не знал, как это сделать. А пришедший за ним и не знал, и не хотел – я о Ельцине. После Бодайбо я работал в Свердловске, в «Уралзолото», и мы с ним встречались. Большего несчастья, чем приход Ельцина к власти, я не мог вообразить. Я знал многих секретарей обкомов, встречался по работе, среди них были разные – но руководителя смешнее, чем Ельцин, я не встречал.

Это все больная для Туманова тема. Он и в книжке про это много написал. А еще ж разговоров сколько было. Он про это может бесконечно.

Я пытаюсь его утешить:

– Ну, Россией всегда почти командуют очень странные люди. Сталин тот же ниоткуда взялся, семинарист; Ленин; потом разные обкомовцы провинциальные. Чего уж тут…

Он переходит к другой своей больной теме, от политики – к событиям в экономике, к приватизации:

– Россия бокситы завозила из Африки, своих не хватало. А у нас – Тиманское месторождение, это в 160 километрах от Ухты. Там запасов на 200 миллиардов долларов! Я готов был его взять! У меня наготове стояли 60 бульдозеров и команда лучших специалистов! Когда все документы были готовы, Скоков – он знал про все, что мы делали, – говорит: пришли мне бумаги быстро. Я отправил. И счастливый пошел домой, думаю – завтра мы начнем работу. Прошло несколько дней, и мы узнали, что это месторождение выиграл Каха Бендукидзе. А нас даже не пригласили на тендер. После этого там стал работать Вексельберг. Сейчас там работают другие люди. Дерипаска… И теперь у меня спрашивают, какое у меня отношение к этим людям…

– Поздно, поезд уже ушел, все, – говорю я, и мы молча пьем. Мне кажется, хоть темы для него и больные, он на них не зациклен и просто думает про это с печалью. – Вы, Вадим Иваныч, уцелели чудом. А сколько людей пропало. Лучшие отсеяны, а командуют и владеют те, кто выжил, – и это, конечно, не лучшие. Чего ждать-то от них?

Потом он с такой же болью рассказывает, что не выигрывает в тендерах. Всегда побеждают конкуренты, а его предприятию достается разве что субподряд.

– Вы, наверно, откатов не давали?

– Им неудобно было бы у меня брать.

– Удобно, неудобно… Но вы хоть предлагали?

– Мы скидывали 15 процентов! Сколько ж еще?

– Так это официально. А кэшем бы 5 процентов на откат!

– Мне это противно.

– Ну, Вадим Иваныч, чему ж вы тогда удивляетесь…

После паузы спрашиваю его о жилищном строительстве в Москве, по 5 тысяч долларов (на тот момент) за метр. Он в ответ только смеется:

– Зачем я тебе буду про это все рассказывать? Это будет крик в пустоту. Давай лучше выпьем и поговорим просто так.

Ну куда ж такого человека пускать в Москву строить?

– Вы не зря пишете в книге: «Наше поколение бывало смешным – до ужаса».

– Ну а что, разве не так? Не так? Я спрашиваю Туманова про понятия. У меня заготовлен вопрос про то, согласен ли он с версией, что это концентрированное выражение русского менталитета, что воровской закон берет начало в «Русской правде» Ярослава Мудрого. Или, может, наоборот, князь со слов своей братвы записал правила поведения…

– Давай уйдем от криминала! Не хочу я про понятия. По Конституции надо жить.

И то правда, тюремная жизнь ему успела надоесть. Криминал романтизируют обыкновенно посторонние, благополучные… Но все-таки Туманов смягчился и рассказал красивую историю в тему:

– Это при Ельцине было… Вдруг нашелся Вася Корж, мой старый товарищ – мы с ним в лагере были несколько лет. А всего он отсидел 54 года. Встретились, обнялись, и первое, что он мне сказал: «Ну и как тебе нынешний беспредел? Вот страну сотворили! Все какие-то заблатненно-верующие…»

Ельцин вечно пьяный, ничего не понимал. Если Бог есть, если от него зависит приход президента – то за что ж он так Россию наказал? За что ж он такой злой на Россию?

– Ну, написано же в Книге, что за грехи отцов будут отвечать три поколения.

– Невинные дети? Как же так?

– Ну может, тут расчет на то, что люди увидят, как работает это правило, и хоть своих детей с внуками пожалеют. Или – другие родственники остановят беспредельщиков. Царя, ладно, расстреляли, он все-таки офицер. Но и детей ведь его убили, и страна это приняла как должное: «Убили – и убили, подумаешь!» И убийц водили после перед пионерами выступать.

– Я познакомился в лагере с политическим, его фамилия Пичугин, был ответработником ЦК и сел в 1937-м. Ему Белобородов, уральский казак – он участвовал в расстреле царской семьи, – рассказывал, как дочери хватали расстрельщиков за ноги и просили не убивать. Белобородов Пичугину рассказал, а Пичугин мне.

– Ну вот видите. Что, оставлять такое без наказания? Пауза.

– Когда я был мальчишкой, мне так хотелось на фронт. («Сейчас даже не могу объяснить, почему было это желание» – так он про это в своей честной книжке. – И.С.) А потом, когда меня посадили, у меня было столько ненависти ко всему, что, если б мне сказали – влазь в атомную бомбу и лети куда-нибудь, – я б, может, согласился и…

– На Кремль?

– Я спорил с одним верующим и сказал ему в сердцах: «Если Бог есть, почему тогда Кремль не провалится?»

Драки

Я смотрю на его руки. Между костяшками пальцев нет провалов, никаких предгорий, это сплошной хребет: старый боец, серьезный боксер.

– Я две миски ставил, одна в одну, приставлял к стене и ударял – так обе в стенку входили.

– Тренируетесь сейчас хоть потихоньку?

– Нет, я же ленивый. Да и работы столько. Когда мне для отдыха предлагают походить по лесу, я удивляюсь. Мало я ходил по лесам, что ли! Другое дело – полежать на диване, почитать… И потом, жене этот спорт не нравится. Она сказала: «Если б я знала, что ты занимался боксом, я б задумалась – стоит ли за тебя выходить. Как человек может бить другого человека и получать от этого удовольствие? Да еще и самого при этом бьют?»

Ей и книга не понравилась потому, что «там одни драки». При том что большинство драк он выкинул. И только рассказывает о них. Самая массовая и показательная была еще на флоте.

– Два парохода стоят корма к корме. И произошла драка между двумя экипажами. Капитан, штурмана стоят. А я на вахте. И я говорю старпому: «Разрешите, я тоже пойду?» Он на меня посмотрел пренебрежительно – мальчишка, 17 лет – и говорит: «Ну иди». Я повязку сорвал и по леерам вниз соскользнул. Подлетел к дерущимся со стороны, одного ударил – тот упал, другого ударил – упал, третьего – упал… Короче, отличился в этой драке. Команда меня зауважала. Даже капитан со мной захотел поговорить, а в беседе сказал неожиданную вещь: «Если б у меня были дети, я б не хотел, чтоб они были на море…»

Богатство

– В 1970-м министр Ломако подписал бумагу, чтоб мне продали «Волгу». Начальник ОРСа ему говорит: «Вы даете Туманову вторую машину! Он только что, в 1961-м, уже купил одну „Волгу“!» Ломако заорал: «А ты, в бога мать, знаешь, что ему уже два ордена Соцтруда давно надо дать? Чего ты меня учишь?» Так человек два дня дома лежал, приходил в себя.

– Вы куда в отпуск ездите?

– В Ялту. В 70-е годы я там купил домик, на участке в 12 соток. За 77 тысяч (рублей).

– Какие-то фантастические деньги. На тот момент.

– Я меньше 4 тысяч в месяц не получал тогда. Домик тот хотел купить Таривердиев, но почему-то передумал.

После Туманов долго рассказывает мне, как долго и нудно добивался разрешения на покупку этого дома, который на него отказывались оформлять без прописки, а прописывать отказывались, раз нет жилплощади. Как устраивался там в Ялте на работу геологом, им как раз нужен был, чтоб бороться с оползнями, и это решение проводилось на бюро горкома партии. (Похожее разрешение – на домик в Крыму – в те же годы пробили Юлиану Семенову.) Дальше он перестроил этот дом в старом периметре, иначе б заставили снести – личная ж нескромность. Потом было 18 проверок по этому дому – а не краденые ли материалы использовались при ремонте? Туманов предъявил чеки, которые, само собой, заботливо хранил. Стройматериалы везли из Свердловска, тремя грузовиками, с прицепами, и встало это в 14 тысяч 750 рублей. Бред какой-то. Это все ведь забылось! Жалкий этот домик очень художественно смотрится на фоне 30 триллионов долларов (цена недр России) – и даже на фоне 500 тонн благородного металла, добытого артелями Туманова… И пенсии в 3 тысяч рублей, которая ему за это назначена, в благодарность.

– Мне не дали больше ни одного золотого месторождения. Ни одного медного. А только дороги, и то на субподряде. Я начинал, а они обманули. С начала перестройки мне не дали ничего, на чем я мог бы заработать.

– Да… Пошел капитализм, а вас оставили с советскими деньгами.

– И то ограбили! В 1992-м я много потерял. У меня 120 тысяч рублей на книжках лежали и на 50 тыщ было облигаций. Римма тогда спросила: «А что теперь делать?» Забыть, сказал я. И в 98-м я тоже попал…

Лужков

– Лужков дал нам пять квартир, когда в 1990 году пригласил в Москву, строить МКАД. Он меня попросил, чтоб я выступил перед его строителями. Я на том совещании сказал: «Мы пришли в чужой город, вы нас не знаете. Но нас пригласила администрация Москвы, и мы отказать не могли. Вижу, вы крупные специалисты. Думаю, мы у вас многому научимся. Единственное, что мы вам покажем, – это как делать работу в несколько раз быстрее». Мы выполнили годовой план по реконструкции 12-километрового отрезка на Юго-Западе за 28 дней… Хотели за 22, но не вышло. А потом мы ушли.

– Да уж. Понятно.

– Последняя моя встреча с Лужковым была на премьере фильма Говорухина «Благословите женщину». Юрий Михалыч пришел, увидел меня, подходит… «Ну как, – спрашивает, – дела?» – «Все так, как хотели ваши заместители».

Разное

– Я написал сжато – зачем я буду описывать, как солнце встало? – Это он про книгу. Она многим людям понравилась: Ахмадулиной, Падве, Демидовой. Говорухин сказал: «Ну а что, я тоже так думаю!» Сын Туманова, тоже, кстати, Вадим, выпускник журфака, сказал: «Так не пишут!» Как это часто бывает с людьми после журфака, в прессе он не работает, а занимается предпринимательством.

– Торгует, что ли?

– Нет, как ты мог подумать! У него хороший бизнес.

Да, таковы они, люди старой закалки. Их, наверно, уже не переделаешь. И еще про сына: – Отцы и дети – вообще проблема. Я его с восьми лет всюду за собой таскал, мы даже тонули раз в Алдане. В 14 лет он заявил: «Что меня все учат?! Будто я меньше вашего понимаю!..»

А внук старателя, Володя, закончил девять классов и захотел в Суворовское. – Это неожиданно… Но пусть идет! Даже если не получится, все равно он многое поймет…

Колыма

Мы уже выпили немало. Я замечаю, что в ходе разговора полюбил Туманова. Он, кажется, отвечает мне взаимностью – зовет приехать на дачу в Троицкое и в крымский дом. Беседа вообще теплеет. Уже можно откровенней…

– Вадим Иванович! Скажите, как знающий человек: в чем причина русской жестокости? Одни русские давили других русских очень увлеченно… Вот вы полтора года сидели в железной камере. Для чего железная, чтоб помучить?

– Нет. Просто сперва тюрьму сделали из дерева. Но потом все бревна перепилили струной. Точней, жилкой из расплетенного троса. Вся тюрьма распилилась, люди перелезали из камеры в камеру. И тогда привезли стальные листы, толщиной 10 миллиметров, из которых делают отвал бульдозера, и сварили из них стены и потолки. В камере 46 человек, нары в два этажа, в углу бочка, люди дышат – и все на потолке, а оттуда капли падают на головы лысые.

У меня есть несколько моментов, которые вспоминаются…

Я только попал на флот. Меня, новичка, привезли в казарму, и старшина сказал, что мне надо с кем-то подраться, и вызвался некто Мочалов: «Товарищ старшина, разрешите я?» Я увидел в его глазах радость, он на 100 процентов был уверен, что побьет меня. Первый раз человек меня увидел, а так ему хотелось меня побить! Я его таким встретил ударом, что он без сознания на пол упал. Он ударился головой и потом лежал в больнице. Это было в бухте Зарубина, я ее недавно увидел по ТВ – там зимой были проблемы с отоплением…

Этот эпизод настолько важен почему-то для Туманова, что он его описывает уже на второй странице своей книги… Он продолжает рассказывать:

– Еще часто вспоминаю, как меня старшина Киричук (рябой, с зелеными глазами) ведет в изолятор. Это уже на Колыме. Я такой грустный-грустный. Он меня похлопал по плечу и говорит: «Ничего, дальше Солнца не угонять, меньше 300 хер дадуть».

– Триста – чего?

– Пайка хлеба – 300 грамм.

Другой случай. Мне сказал Ванюхин, начальник отдела по борьбе с бандитизмом Сусуманского управления: «Ус хвост отбросил». – «Вы что, – спрашиваю, – серьезно?» – «Разве такими вещами шутят?» Прогулка еще не кончилась, но я влетел в тюрьму и крикнул: «Сталин сдох!»

В лагерь приходишь… Каждую ночь могут быть приключения. Там столько врагов! И комендатура, и все, с кем ты поскандалил. Помнишь историю с Мишкой Буржуем? Когда была сучья война, он лично в одну ночь зарезал 15 человек в лагере. И он написал на помилование, зачел нам, узнать наше мнение, и все ждут, что я скажу. Парень вроде не дурак. Я говорю: «Мишка, по-моему, должны тебя помиловать – ты же шестнадцатого не убил!» Вся камера грохнула.

Помню, беспредельщики сидели на корточках, под дождем… Им идти некуда: их барак сожгли, а к ворам им нельзя – те зарежут. И вот они сидят тихо под дождем, боятся за свою жизнь, на все, что угодно, готовы – лишь бы не умереть. Когда говорят: «Расстреляйте, мне все равно!» – это чушь, не верь, все хотят жить.

Помню тот день, когда в шахте меня чуть не задавило. Я был уж бесконвойный. Значит, шахту валит, она садится. В любую минуту все может провалиться. А мы вытаскиваем с Левой Баженовым инструмент – ну кому он нужен? Сверху ледяная жижа льется… Мы вырвались, выбрались на поверхность, сидим на терриконе. Из шахты несет аммонитом и сыростью. Думаю, пока без конвоя, можно документы сделать – фотокарточка есть маленькая – и убегать. Но уж если поймают – тогда все. Но я чувствовал тогда, что все должно переломиться в лучшую сторону. Ведь столько людей сидит! И шахта хорошо работает… Грустное такое настроение. Кому ж, думаю, хуже, чем мне? Самому 25 лет, сроку 25, чуть в шахте не убило. И в это время – после дождя в июле развезло дорогу, и лошадь идет по брюхо в грязи, тащит на соседнюю шахту телегу, а в ней электромотор и ковш, ей и так тяжело, а еще оводы кусают и погонщик бьет. Я подумал – у нее жизнь хуже, чем у меня! Хорошо, что я не конем родился…

У Солженицына я прочел строки, которые меня тронули до слез. Когда Иван Денисович подумал: «Вот, прошел еще один день, почти счастливый. Счастье – на работу не пошел, пайку закосил, и одним днем меньше сидеть». А вот анекдот у Солженицына записан неправильно. Когда человека спрашивают, какой у него срок. Двадцать пять лет. «За что посадили?» – «Ни за что». – «Врешь, ни за что десять лет дают». Надо иначе рассказывать: ему четыре года дали ни за что, а ему отвечают что ни за что – 10.

Вечером тяжелей всего в тюрьме. Тоска. Вспоминаешь города, людей, рестораны. Утром проснулся – и встаешь, а вечером – хуже, и кушать сильней хочется вечером…

Ганди говорил, что всякий приличный человек должен посидеть в тюрьме. Ты меня извини, но Ганди чушь спорол: человек вообще не должен сидеть.

– А помните, вас в лагере собачатиной накормили…

– Да. Очень вкусно, прекрасное мясо, прекрасное. Не зря его корейцы уважают…

– Вас ни за что посадили, но вы вернулись и нашли много сокровищ. Просто вылитый граф Монтекристо. Ну только что вы с этих сокровищ не разбогатели лично – и не стали мстить… Помните, вы встретили колымского капитана Пономарева, который был швейцаром в «Национале», и даже пожали ему руку?

– Я просто обалдел, когда его увидел. И руку пожал машинально. А потом мы еще с Женей Евтушенко ходили на этого капитана-швейцара смотреть, поэт меня уговорил. И Высоцкого я водил смотреть на Пономарева.

В книге про капитана так: «Помню, на штрафняке Случайном Пономарев, недавно назначенный начальником лагеря, увидев меня, радостно сказал: “Уж отсюда ты, Туманов, не выберешься. Здесь и подохнешь”».

– А Мачабели?

Про него в книге вот что: «В июле в тюрьме случается побег. Бегут трое. Двоих быстро настигают. В прогулочном дворике конвоиры бьют их сапогами, топчутся на них… Разъяренный Мачабели приказывает трупы не убирать, оставить лежать, пока не будет пойман третий. Его ловят месяца через полтора. Пьяная команда надзирателей ломает несчастному ребра и позвоночник. Операцией командует Мачабели, тоже изрядно выпивший. По его приказу автоматчики валят заключенных с ног, заставляют ползти по-пластунски мимо смердящих трупов…»

– Я потом зашел к нему в Тбилиси, он там был замдиректора Академии художеств. Он меня обнял, повел в ресторан…

– Вы его простили?

– Он меня спрашивал: «Очень злой на меня?» Ну, не он, так кто-нибудь другой был бы… «Я многое, – говорит, – понял». А я вспоминаю его в распахнутом кителе, вышку, и прожектора, и собак, и нас бьют по его приказу. Он ослеп, а потом умер…

– Я удивляюсь, вы такой деликатный, мягкий: справлялись с такой публикой, как колымские бульдозеристы и тем более зеки. Я думал, что вы будете рычать, как генерал Лебедь…

– Поверь мне, это не самое главное. Я совершенно не переношу жаргон. Я и мата не люблю. (Ну разве только про Чубайса не могу без мата, будет недосказанность…) Помню, у меня три человека на участке напились. Что делать? Выгнать. Как фамилии? И оказалось, что среди этих троих – Петя Липченков, один из лучших механиков, классный парень, мы с ним 40 лет работали. И вот он напился с ребятами. Мне их и жалко, а наказать-то надо. Это ж лето, промывочный сезон! Приехал на участок, собрал людей и говорю: оштрафовать виновных. И тут кто-то кричит: «Это потому что механик, а был бы простой бульдозерист, ему б сразу перо в задницу – и лети!» – «Что ты сказал? Что? Ну раз так, считайте, что Пети у вас на участке нет». И они меня кинулись уговаривать. Как без лучшего механика? Еле уговорили. И я его оставил. Но 3 с половиной тысячи рублей он потерял, мы его оштрафовали – на месячный заработок.

Жизнь вообще страшная вещь. Я старался многое не писать…

Хватает и написанного.

Коротко из книги

«Все вшивые. Однажды, решив обсыпать вшами начальника лагеря, камера за полчаса собрала их поллитровую банку». «Я точно знаю, что заключенные, а мне много раз приходилось бывать в шкуре объявивших голодовку, умирают на 12—13-е сутки». «…он [солагерник] у одной овчарки иногда отбирал еду. Сам рассказывал: “Становлюсь на четвереньки и рычу на нее, она пятится, а я к миске. Так и выжил. Может, она меня, сука, жалела? Если б не эта псина – сдох бы”». «В колымских лесах кочующие по тайге аборигены иногда ловили беглых лагерников, отрубали им руки, приносили начальству райцентра, получая за это порох и дробь. Вор Леха Карел бежал, прихватив с собой аммонит, и взорвал целый поселок оленеводов…с тех пор уцелевшие в районе аборигены стали избегать беглых лагерников». «В одной половине [лагерной больницы] лежат больные, другая – вроде морга или промежуточного кладбища: зимой сюда свозят обмерзлые трупы. Меня потрясла увиденная там однажды картина. Помещение битком набито трупами, как на собрании. [Правда], многие трупы стояли вверх ногами». У нас в московской квартире как-то отключили отопление зимой, я и жалуюсь жене – замерз! Она ответила: «Я на тебя смотрю и думаю: неужели ты на Колыме жил когда-то?»

Стихи

– Ты любишь стихи? – задал он мне неожиданный вопрос. Как ни странно, про это спросил.

– Люблю… Вот 150 долларов недавно проспорил, на Мандельштаме…

– Ну-ка расскажи! – живо откликнулся он. – С кем спорил, про что?

– С Бильжо… Я цитировал: «Немного белого вина, немного та-та-та мая… И та-та-та бисквит ломая…» А вино, по версии Бильжо и Мандельштама, было не белое, а красное.

Про Мандельштама он писал в своей книге: «[Солагерники] уверяли, что лагерная прислуга, ссученные, вероятно по приказу администрации, утопила странного поэта в уборной. Мне неприятно про это писать, тем более что никто из них сам свидетелем не был, только слышал от других… Но я решаюсь предать бумаге то, что слышал. Имя того поэта было – Осип Мандельштам».

– А Вовкино знаешь? – спрашивает он. «Вовка» – это у него Высоцкий. «Володя» – это у Туманова зарезервировано для Путина. О как. С ним встречались на вечере памяти поэта. И декламирует Высоцкого:

Я никогда не верил в миражи,

В грядущий рай не ладил чемодана, —

Учителей сожрало море лжи —

И выплюнуло возле Магадана.

И нас хотя расстрелы не косили,

Но жили мы, поднять не смея глаз, —

Мы тоже дети страшных лет России,

Безвременье вливало водку в нас… —

– Он вам много стихов посвятил. Какой из них ваш любимый?

Здесь мы прошли за так на четвертак, за-ради Бога,

В обход и напролом, и просто пылью по лучу, —

К каким порогам приведет дорога…

В какую пропасть напоследок прокричу?..

– Это был самый интересный парень из всех, кого я встретил, – Вовка. Я его знал недолго – с 1973-го по 1980-й. Я многого про него не стал писать…

Поэзия снова настраивает его на социальную критику. Он снова говорит о том, что богатства страны присвоены частными лицами, а мы бедно живем по какой-то африканской модели – такую он видел в Папуа.

– Ну ладно, не переживайте! – вяло утешаю я в который раз. – В конце концов есть же Божий суд!

– А, «Вы, жадною толпой стоящие у трона»? Все это ерунда. Я думаю, все иначе будет. Давида Самойлова знаешь? (Вовка меня хотел с ним познакомить и с Трифоновым, да не успел.) У него есть такое четверостишие:

Мы не останемся нигде

И канем в глубь веков,

Как отражение в воде

Небес и облаков.

Вот, думаю, как будет… Он задумывается и спохватывается: – Хотя эти строчки – «Вы, жадною толпой стоящие у трона» – про сегодняшнюю жизнь. Потом бы я такие поставил, из Надсона:

И в храме истины – в священном храме слова,

Я слышу оргию крикливых торгашей!..

И закончить так, Вовкиными строками:

Вдоль дороги все не так, а в конце – подавно…

Удав (Дима Соколовский)

Обрезание Удава

Дима Удав, главный редактор и владелец одноименного ресурса (udaff.com, 60 тысяч посещений в день), на пару дней прибыл в Москву из своего Питера – и в тот же день был мной допрошен. Беседа, как обычно, велась на стандартные темы: о сегодняшнем дне, старых временах, поэтах-графоманах, порносайтах – и трудных судьбах контркультуры в России, а также самой России. Шла она, как водится, в рамках банального застолья; велосипед решили не изобретать и в этот раз тоже. Обсудили мы и слухи об Удаве: якобы он сделал обрезание, завербовался в ФСБ и никогда не летает на самолетах.

Наружность

Удав в жизни оказался очень мощным парнем, большим человеком, буквально. Рост у него 195, а вес – 130. Неплохо для начала! Это я узнал про него задолго до встречи. Когда я готовил интервью с ним для журнала, его фотослужба созванивалась с Удавом, чтоб подобрать богатый гардероб для съемки, и нужно было узнать его размер. Он сразу закрыл вопрос, объяснив: – Возьмете самый большой, какой найдут – и все равно все будет мало, гарантирую. Так что не надо зря суетиться.

Масштаб! Это как-то неожиданно контрастирует с современной молодежной модой на мелковатых тощих ребят, которые кругом. И на московских улицах, где они, одетые в солдатское х/б, просят милостыню или, если униформа мышиная, с дубинками в руках охраняют правопорядок, крутя насаженными на тонкие шейки ушастыми головами. Они и в модных юморных шоу всех каналов, – кроме того, где откормленный совсем не мальчиковый Петросян… Куда-то подевались картинные богатыри, которые в старые времена позировали для наглядной агитации. Интересно – то ли они в Москве перевелись, то ли вовсе пропали? Кстати, в день нашей встречи информационные агентства передали сенсационную новость из дебрей Латинской Америки: дикий удав напал на семилетнего мальчика, укусил за грудь и стал натурально душить. Но тут прибежал дедушка и зарезал удава ножом. – Это не я, – быстро ответил Дима. И то сказать, у него твердое алиби: он в момент совершения преступления ехал на поезде из Питера в Москву.

Политика

Чтоб развлечь Удава, я рассказал ему об удивительном парадоксе. Его коллега, главный редактор дружественного сайта Литпром. ру Эдик Багиров, очень любит Путина. Даром что видный деятель контркультуры! Удав шутки не понял. Он с недоумением посмотрел на меня и сказал: – Ну вот объясни мне толком: а какая есть альтернатива Путину? Я лично не вижу. Если к власти придут Каспаров и Касьянов, эти наши так называемые оппозиционеры, то страной будет править фонд Сороса! Снова начнется реальный беспредел! Как в 90-е…

– Так ты его что, на третий срок пихаешь?

– Нет, зачем же. На третий не надо.

– А как тогда, по-твоему?

– Ты, может, будешь надо мной смеяться, но мне было б приятно, если б президентом стал Иванов. Он вполне вменяемый разумный человек.

– У тебя тоже, что ли, у компьютера стоит бюст Путина, как у Эдика?

– Нет. Но я хочу сказать: не надо плевать вверх, на власть! Эти плевки вернутся к тебе. У нас не хватает позитива. Если каждый россиянин, прости за патетику, выйдет на улицу и начнет говорить о том, как, сцуко, все плохо, то начнутся суициды. Давай немножко оптимистичней на жизнь смотреть, иначе же вообще пиздец!

– Пиздеца, откровенно признаюсь, я не желаю, но накал верноподданнических чувств в среде падонков меня все же удивляет. Это для меня как-то неожиданно…

– Да пойми же, у нас не контрПОЛИТИКА, а контрКУЛЬТУРА! Нам культура интересна, а не политика…

И то правда. Разве это не естественно: чем ближе выборы, тем выше уровень благонадежности масс? Мы-то привыкли к тому, что интеллигенты старой закалки считали своим долгом всегда исполнять что-нибудь этакое фрондерское, – ну да где сейчас те шестидесятники? Молодежь сегодня аполитична – может, так и надо? Секс и бизнес разве не завлекательней, чем баррикады? В самом деле… Да хрен бы с ней, с политикой. Я что, нанимался вести какую-то, будь она неладна, агитацию? И все-таки:

– А есть на сайте цензура? Или люди публикуют что хотят? Прислал текст – и вот он уже вывешен…

– Не-не. Свободного размещения у нас нет. Иначе это был бы не ресурс Удава, а ресурс хер знает кого. А это мой ресурс!

– А комменты хоть свободные?

– Ну, комменты я цензурирую постольку, поскольку. Больше технически. Спамеров убираю, зачем же мне реклама в комментах! И первонахов сокращаю.

– Это что такое?

– Ну, мы первые придумали к рассказам привешивать комментарии. Раньше такого нигде не было! И вот кто-то догадался, когда читал вывешенный текст первым и комментов еще не было, писать такой отклик: «Первый нах». И так далее: «Второй нах, третий нах…» Дошло до того, что десятки откликов были «нах». Народ соревновался, кто быстрее откомментит. Так вот мы теперь оставляем первые три наха, а остальные подтираются тут же.

Моральный облик

Но это еще не все. Кроме политической благонадежности, Дима отличается также и примерным моральным обликом. Он, типа, образцовый семьянин и пришел на пьянку с женой, которую – более того – привез с собой в командировку в другой город. Я вяло протестовал, я пытался его убедить, что в присутствии жены тему ебли нам раскрыть не удастся, – а без этого какая ж контркультура? Но Удав решительно пришел с женой – впрочем, довольно симпатичной. По причине присутствия жены популярную тему мы не раскрыли, а разве только прошли по ее краю. Личную свою жизнь Удав отобразил скупо, крупными мазками:

– После школы пошел в институт, при поступлении познакомился с Ирой, потом – в армию (с первого курса, тогда забирали студентов), а вернулся – и мы сразу поженились.

– Так-так. И на службе ты себя блюл: в армии же проблематично вести личную жизнь.

– Личная жизнь была крайне наполненной: мы дрочили в туалетах.

Несмотря на такие лишения, армию Удав вспоминает тепло:

– Было охренительно с едой. Я служил в авиации, так что нам давали летный паек, это было «мега»: два выбора блюд, кофе, яйца, арбузы – все. Хотя я был обычным солдатом, даже не сержантом.

А дальше он спохватывается, чуть не забыл про очень важное:

– Да! В армии я вживую впервые увидел гомосека! Раньше же это для меня были анекдотичные персонажи…

Случилось это при следующих обстоятельствах:

– Меня послали с автоматом охранять прапорщика, который нес секретные документы в полк. По пути он стал делать мне специфические предложения. Я сначала очень опешил. А потом достал штык-нож и сказал: «Я тебя, сука, тут же и положу». На что он сказал: «Все, все, только никому не рассказывай». Я пришел в часть, рассказал всем, и он уволился через месяц.

– Вот хорошо было б, если бы все голубые уволились из армии! – ответил я и задумался. – Хотя… Может, наоборот, их всех в армии собрать? Им бы там было комфортно… Баб нет, кругом свои…

Это все было Удаву не смешно, потому что он воинствующий гомофоб. И сайт у него, по его признанию, такой же. И это политически грамотно, уверен Удав! И вот почему:

– На пресс-конференции Путина спросили про голубых, а он ответил, что это противоречит национальной программе подъема рождаемости!

– Но он же сказал, что права этих всяких меньшинств не пострадают…

– А я все равно их на сайт не пущу! Пидорасов нам не надо.

– Да вы их вообще, что ли, за людей не считаете?

– А кто-то разве считает, кроме них самих? Вы как хотите, а я тут вижу серьезную тень оппозиции. Человек открыто возражает самому Путину! Смело и решительно! Ну ничего не боится, вообще. Такая она, современная богема…

Истоки

Если вам интересно, Удав стал медийным магнатом случайно.

– Все началось в 1998-м или 1999-м. Не знаю, как у вас в Москве, а у нас в Питере в те времена Интернет был, мягко говоря, не у всех; такие злые времена были. К тому времени я закончил в Питере политех, по специальности «электрические системы и сети». Но ни дня по ней не работал, и более того: до сих пор боюсь приближаться к электроприборам, включая в розетку. Когда мы в институте ставили опыты с электрическими разрядами, я боялся, что меня убьет током, так что всю практическую часть за меня делали негры – которые у нас учились, – а я за них делал расчеты. Так что у меня дома техникой занимается жена, которая закончила «аппараты». После института работал я на радиостанции «Европа Плюс Санкт-Петербург» звукооператором эфира, и у нас там был жирный Интернет. Я лазил по порнухе, естественно. Это не означает, что я с утра до вечера только и делал, что смотрел порнуху… Я еще нашел сайт narod.fuck.ru и конкретно на нем завис. С тех пор началась моя погибель. Я купил в долг компьютер. Залез по тем временам в страшные долги, которые не понимал как отдам, у меня не было денег. И я пропал года на три, дома не делал ничего. У меня был маленький ребенок…

– Которого ты свалил на жену. А супружеские обязанности исполнял?

– Да.

– Не отрываясь при этом от монитора.

– Точно, не отрываясь… Сначала я только читал креатив, а потом сам стал писать какие-то дикие рассказы. Это было, наверно, в 2000 году.

– Зачем, кстати?

– Главное для меня было, чтоб напечатали. И чтоб люди читали и говорили: «Вот это мудак! Ну пишет!» Потом я решил сделать что-то свое. Сделал udaff.com. И туда свалил все свои тексты. Туда стали ходить люди, начали присылать и свои тексты и картинки.

– Почему именно тебе?

– Этого я до сих пор не знаю. Ничем объяснить не могу! Кажется, он задумывается об этом всерьез. Ему и самому интересно. Понял он пока не много:

– Я так думаю, что если б с самого начала была задача получить побольше посещений – то ничего б не вышло.

– То есть ты этим начал заниматься чисто для развлечения?

– Не знаю… – Он опять думает, пытается разобраться, задним числом, в причинах своего весьма громкого успеха. И придумывает: – Это гораздо больше похоже на наркотик.

– На какой же именно? – Тут я ожидаю развернутого ответа, зная, что один из самых любимых городов Удава – Амстердам, но ответ получаю неожиданный:

– Я других наркотиков просто никогда не принимал, Интернет – это мой первый и единственный наркотик…

– Что, ты в Голландии не курил шмаль и не ел кексы с марихуаной?

– Я ж тебе говорю: я не употребляю наркотики.

– Это очень хорошо. Ты должен подавать хороший пример молодежи, – на ходу исправляюсь я.

– Да я вообще даже некурящий. И я крайне мало пью, почти не пью совсем. Ощущение слеганца выпившего – это кайфово, а слишком много – нет.

– Ну ты просто очень положительный. Отличником, наверно, был.

– Я? Никогда. Я был очень негативным человеком в школе. Потом в какой-то момент я бросил все и постирал все записи на сайте – такое у меня настроение было. Но читатели восстановили все записи и упросили меня вернуться. Я вернулся. Снова стал заниматься сайтом, только из креативщика переквалифицировался в администраторы.

– Это хорошо или плохо?

– Скорей хорошо. Но есть легкое сожаление от того, что я не могу писать… Абзац-два – могу еще; пять листов – нет. Я больше не умею писать… В общем, с тех пор как купил компьютер, я теперь с утра до вечера херачу. Не зная зачем. Просто я понимаю: это единственное, что у меня в жизни получается.

– А хоть задним числом понятно, почему так получилось?

– Нет. Но я помню, что меня реально перло.

– С утра до вечера – вот как это? Из чего состоит рабочий день?

– В день на сайте 30–40 рассказов вывешивается. А на самом деле я реально прочитываю 100–120 текстов. У меня даже выходных нет, поскольку сайт не может работать пять дней в неделю, а только семь. Даже в отпуске я селюсь так, чтоб в отеле был wi-fi. Я не могу себе позволить выездов на природу, потому что там нет Интернета. Когда у меня температура 40, я перетаскиваю ноутбук в кровать и работаю. Даже когда я в больнице лежал с сердечком, работал – иначе не могу.

– А почему, кстати, ты Удав?

– Это еще в армии меня так назвали. Потому что я был худой, много жрал и много спал. А «фф» – это потому, что udav был занят, ну и пришлось взять udaff.

Слухи

Слух первый: Удав сделал себе обрезание.

– Это правда. Хотя я не мусульманин и не иудей. Это из гигиенических побуждений.

– То есть из любви к прекрасному полу?

– Совершенно верно.

Слух второй: Удав боится летать.

– Совершенно верно! Я раз в жизни слетал туда-обратно – и все. Мне когда-то как лучшему работнику «Европы Плюс Санкт-Петербург» начальство выделило бесплатно путевку в Испанию. Я полетел туда. Было настолько страшно, что обратно я собирался ехать поездом, и только отсутствие денег меня остановило. Я себе дал слово больше не летать, и слово это держу. Я в самолет не сяду ни за какие деньги.

– А как же ты добираешься до Европы?

– До Финляндии на пароме, а дальше на машине или на поезде.

– Постой, постой, – спохватываюсь я. – А как же ты в авиации служил? Раз тебе давали летный паек, ты, стало быть, летал?

– Так то на вертолетах! Это совсем другое дело; когда летишь, землю видно…

Слух третий: Удав под грядущие выборы был завербован ФСБ.

– Это глупость и полный бред. Просто у меня есть друзья в ФСБ, с которыми мы общаемся в частном порядке. Кстати, когда Довлатов издавал в Нью-Йорке газету, конкуренты писали, что его финансирует КГБ. И это было хорошей рекламой. Поэтому я не против этих слухов, ведь черный пиар – лучший пиар.

Реклама

– У вас на сайте полно рекламы! – хвалю я Удава. Но он, кажется, понимает меня неправильно и не к месту оправдывается:

– Udaff.com, конечно, создавался не для рекламы. На сайте такой объем работы, что, кроме этого, я больше ничем не могу заниматься. А мне очень хочется кушать. – И то сказать: на гражданке Диме никто не предлагает летный паек с арбузами на десерт…

– И что, богато живете?

– Да ну, там бабок-то… Одному человеку на эти деньги можно жить – и все… Есть сайты, у которых посещений столько же, сколько у нас – к примеру, авто. ру или сотовик. ру, – так они, я слышал, с рекламы собирают в год по полмиллиона долларов. А нам мало кто из серьезных фирм отваживается давать рекламу…

– А кто у вас самый жирный рекламодатель?

– Контакс.

– Это фотоаппараты, что ли?

– Нет. Это гондоны. Ну и хорошо. Тема ебли, стало быть, раскрыта. А это для контркультуры немаловажно.

Сталик, или «Большая жратва» высокой кухни

Сталик Ханкишиев – новый гастрономический гуру, про которого в Москве довольно много говорят. Он учит олигархов готовить плов – это сейчас модно. Его приглашают шефом (или кем) на званые обеды (банкеты), но меню он составляет сам: ешьте что дают. Под Сталика открыли ресторан в Доме кино, быстро ставший популярным среди столичной публики. Он написал толстенную и богато сделанную книгу «Казан, мангал и другие мужские удовольствия», которая, несмотря на цену в тысячу 300 рублей, довольно быстро разошлась тиражом 62 тысячи экземпляров.

Введение

Я зашел в заведение под экзотическим не восточным, но, напротив, крайне западным названием Grande Bouffe («большая жратва») под громкую западную же, не опознанную мной музыку. Сталик, ожидая меня, сидел в углу за столом над ноутбуком и вел беседу с поваром, красавцем узбеком. Я попросил убавить звук, что по указанию Сталика и было сделано. Он мне сразу объяснил свое отношение к этому делу: – Музыка в ресторане должна соответствовать или еде, или настроению, или погоде. А знаете, почему ее в Москве так громко включают?

– Гм… Меня это всегда интересовало.

– А это чтоб люди не могли разговаривать, и тогда им, чтоб как-то занять время, придется больше есть и пить. Но я против такого подхода, это нечестно.

– Да… Но ведь люди заводят ресторан не для того, чтобы в мире стало больше справедливости, а чтобы денег заработать?

– Но при этом к клиенту надо относиться как к гостю, который пришел к тебе домой. Только еще лучше, потому что клиент к тому же и деньги платит!

– Наверно, многие люди, которые делают карьеру в ресторанном бизнесе, думают иначе. А вы все-таки из любителей, для вас кулинария – это искусство, вот вы и вносите сюда такую идеалистическую нотку.

– О терминах: если к кулинарии относятся как к искусству, то это уже гастрономия. В высокой кухне главное не еда, главное – эстетическое наслаждение внешним видом блюда, его ароматом, вкусом…

– Вот что бы мне у вас съесть? – задумчиво, как мне кажется, спрашиваю я, листая меню.

– Выбор еды зависит от настроения, погоды на улице, самочувствия.

– Ну вот я в данном случае хотел бы совместить приятное с полезным и необходимым. Я после вчерашнего намерен опохмелиться. Без отрыва от производства. Может, пивка? И тогда что к нему у вас тут есть?

– Опохмелиться пивом? Тут? Ни в коем случае. Если бы я хотел попить пива, я не стал бы ничего готовить, а съел бы каких-нибудь пивных закусок. Воблу или соленый горох. Или курт…

– Курт – это такой сушеный йогурт? Кстати, вы, наверно, знаете Сашу Курта, который в общежитии вашего института – стали и сплавов – командовал буфетом, а Фридман, будучи студентом, ему туда поставлял цыплят?

– Нет, я их не помню.

Богатство

– Странно, странно… Вы же приблизительно одногодки и где-то в одно время учились. Еще у них в компании был Герман Хан.

– Хана припоминаю.

– Вот! Надо бы вам наконец с Фридманом познакомиться.

– Наверно, у него таких однокашников, как я, излишне много, и все хотят вновь познакомиться. Я бывал в его ботинках… Фридман в Москве богатый человек, а я в Фергане считался богатым человеком. Я знал, зачем некоторые со мной стремились познакомиться. Я это чувствовал… Приглашаю к себе человека, вижу, он такой радостный, понимаю, что ему от меня нужно, и сразу становится скучно.

– А что значит – быть богатым в Фергане? Вы можете это описать как-то?

– Если бы я тут жил так, как жил там, то тоже чувствовал бы себя богатым… У меня там дом большой, хороший.

– Если бы ваш ферганский дом да перенести в центр Москвы…

– …я бы уже себя чувствовал богатым! Вот утро: ко мне в дом приходят водитель, домработница, садовник… Но главное – образ жизни, то количество удовольствия от жизни, которое я получал там. Здесь мало кто столько получает!

– Ну-ка, ну-ка скажите, что там за удовольствия, каких здесь нет? Я просто заинтригован.

– Всего было больше, и все было лучше. Тут мне принесли ферганский плов, чабанский салат и сто граммов водки (мне одному, он не пьет на работе, да еще и в обед). И как положено, прибор, который, впрочем, возмутил Сталика, и он сделал официанту замечание:

– Ложку дай, пожалуйста! Никогда не подавай к плову вилку! Тонко…

– Так что насчет удовольствий? Каких в Москве нет?

– Взять с собой любимого пса и выйти из дома. И через несколько минут ходьбы оказаться за городом, идти среди полей, вдоль горной речушки. Природа, роса на траве, воздух хороший. Погуляли, пришли домой. Пес прыгает в свой бассейн, я – в свой.

– Ну, это – да. Это роскошь, согласен. Такого я здесь не видел – чтоб у собаки был свой бассейн. Московских богачей вы переплюнули… Но зато в Москве есть публичный дом собачий: люди своим кобелькам вызывают собак-проституток, они такие гламурные холеные суки, у них когти с педикюром и лаком. Подобного у вас, наверно, не было.

– А и не надо было. Там и так невесты в очередь вставали. Мы смеемся, и после паузы Сталик дает ремарку:

– Шучу, конечно. Еще об удовольствиях, важных для меня. Работы должно быть не слишком много – ровно столько, сколько ты хочешь. Должно оставаться время для размышлений. Чтоб не было пробок… В Фергане приходишь на базар… Там тебя все любят и уважают и держат за крайне желанного человека, за родного брата. В моем доме была хорошая, благоустроенная кухня, я все, что угодно, мог приготовить! У меня в этом ресторане кухня меньше по площади и хуже оборудована, чем дома! Теперь я понимаю, что в Фергане в своей кухне я мог готовить на четыреста человек одновременно! Да, не думал я никогда, что мне придется готовить за деньги… Сама мысль об этом смешной бы мне показалась!

– Но вы решили пойти на новый старт.

– Самое смешное, что я ничего не решал, за меня все само решилось.

– О, даже так!

– Да, так. И дальше Сталик произнес прочувствованный монолог:

– Если б в тот день, когда я сел в самолет и полетел в Москву, мне кто-то сказал: «Сталик, ты улетаешь с концами и в Фергану больше не вернешься», – я просто рассмеялся бы в лицо этому человеку! У меня были дела, были планы дальнейшие – но планы изменились, отошли в сторону, и главным стало другое. Наверно, такая перемена оказалась возможной оттого, что моя прежняя работа – торговля – мне удовольствия не приносила. Абсолютно нетворческая, тупая, скучная работа. Она, конечно, кормила, но не давала серьезной финансовой свободы. Деньги… В этой гонке – за деньгами – ты всегда оказываешься проигравшим. Потому что на любого Абрамовича найдется Билл Гейтс, правда же? Я первую половину своей жизни думал о деньгах, но чем больше о них думал, тем несчастней становился. Я решил плюнуть на эту гонку – теперь пусть они за мной гоняются!

– Кто гоняется?

– Деньги. Помните арабскую пословицу? «Лучше быть носом у собаки, чем хвостом у верблюда».

– Так-так… В Фергане вы были…

– …носом у собаки. А здесь, если мерить финансами, я хвост у верблюда. Но я себя таковым не ощущаю! Потому что мерить деньгами – это неверная система координат! Вот и все! Понимаете? Я не оправдываюсь…

– Сталик, я же не нефтяник и не банкир, чтоб вам передо мной оправдываться! Денег у меня не больше, чем у вас.

– В Москве достаточно быстро устроилось так, что сколько денег надо, столько у меня и есть. Все мои потребности удовлетворены. Я не уверен, что у тех людей, которые во главу угла поставили деньги, хоть когда-нибудь такое ощущение от жизни будет, как у меня.

– У вас еще должно быть удовольствие от того, что вы прославились.

– Что значит «прославился»? Деньги – первый неверный ориентир, слава – еще один неверный. А третий неверный ориентир – это власть. Любой, кто гонится за деньгами, славой и властью, в результате окажется… ну, достаточно несчастным человеком. У меня другие ориентиры! Если моя работа доставляет удовольствие не только мне, но и огромной массе людей, с которыми приходится сталкиваться, – читателям ли моим, едокам ли, телезрителям или радиослушателям, – если это приносит им удовольствие, это здорово! Если все говорят «спасибо» – это хорошо. Это иногда важней денег.

– Да ладно!

– Расскажу вам такую историю. Как-то ехал я с одним пожилым узбеком в машине. Мы въезжали в ворота, их нам открыл охранник. Я достал сторублевку, чтоб заплатить. Но старый узбек денег охраннику не передал, а только сказал: «Рахмат». «Что ему, – спрашиваю, – рахмат, ему ведь деньги нужны!» – «Но и рахмат ему тоже понадобится». – «Как?» – «На том свете его никто не спросит, сколько раз ему дали по сто рублей, а спросят, сколько раз ему спасибо сказали».

– Тонко… Я сам смотрю на некоторых людей, которые размахивают деньгами и с их помощью решают все вопросы, не желая ни с кем разговаривать, и думаю: интересно будет посмотреть на них на том свете, увидеть, как они там будут орать и по привычке тянуться к несуществующему кошельку… Значит, Сталик, возникли некие обстоятельства, которые поменяли вашу жизнь. Вас, я слышал, уговорили друзья?

– Да! Люди убеждали меня достаточно крепкими словами: «Что, дурак, что ли, в Фергану возвращаться?» – «Ну как, у меня там семья, дом». – «Да ты через три года будешь смеяться над тем домом!» И знаете, что самое смешное? Они правы.

– Вы уже смеетесь?

– Начинаю. А прошло только полтора года из трех обещанных.

Узбекская тема

– Про вас говорят, что вы и не узбек вовсе.

– Мой отец – азербайджанец, мать – немка. Я, не будучи русским, немало получил от России, я считаю себя человеком Востока, воспитанным на русской культуре. Я чувствую в себе азербайджанскую составляющую, а немецкой, сколько бы я в себе ни ковырялся, не нахожу. Не нахожу – и все! По-немецки я знаю отдельные слова, по-азербайджански говорю, но хуже, чем по-узбекски. Но и по-узбекски не очень. Дело в том, что в Узбекистане практически невозможно научиться говорить по-узбекски, ввиду того что узбеки совершенно особые люди. Вот подхожу я на базаре к продавцу и спрашиваю по-узбекски: «Сколько это стоит?» Едва уловив какой-то акцент, мне немедленно отвечают по-русски. Почему? Ведь многим там трудней говорить по-русски, чем мне по-узбекски.

– Что это, вежливость?

– Да, это такая форма вежливости: с человеком надо стремиться говорить на его языке. Многие прожившие жизнь в Узбекистане так и не научились говорить по-узбекски.

Русская кухня?

– Вы говорили, что в Москве нет русской кухни; для вас важно, что русские в отличие от узбеков не носят национальную одежду.

– Не носят! Правда, я видел одну русскую женщину в национальном костюме, но видно было, что для нее это – маскарад… Помню, мне было пять лет и мы с отцом прилетели в Тбилиси. И вот я вижу, что все мужчины ходят по городу в костюмах, белых рубашках и галстуках. Я говорю: «Папа, какие тут люди культурные! А у нас некультурные – в халатах и тюбетейках». – «Нет, – отвечает отец, – просто у узбеков культура сильней». В этих словах я только недавно разобрался, понял наконец, что мне отец сказал, когда мне было пять лет… «Цивилизованные страны» – да так только последние пидорасы говорят! Если трамвай да чистоплюйство – единственные признаки цивилизации, то грош цена этой цивилизации! Это еще один неверный вектор! Накопление больших материальных благ и наклеенная поверх подлости улыбочка еще не признак цивилизованности страны! Вот вы вернетесь из-за границы, и что, у вас будут спрашивать, как там люди одеваются, сколько у них трамваев и самолетов? Скорей спросят о национальной культуре, исторических памятниках да про то, что там едят, что вы там ели. Это и есть истинная цивилизация.

– Вообще кухня, еда в большей степени обусловлены ландшафтом, в котором живет тот или иной народ. У кого какие условия… У одних есть оливковое масло и пшеница твердых сортов для макарон – получается итальянская кухня. Много рыбы, нет пшеницы, но есть рис, а жечь нечего, нет дров, и рыбу приходиться есть сырую – вот японская кухня. Есть дрова, на улице холодно, приходится топить печку – в таких условиях устраивать открытый огонь слишком расточительно (короткое лето не в счет). Климат суровый, надо, чтоб от еды тебе было тепло, она должна быть калорийной. Отсюда русская кухня: все готовится достаточно долго, практически ничего не жарится, продукты либо тушатся, либо варятся.

– Так было. Но теперь в России радикально изменился ландшафт. Собственное сельхозпроизводство добито едва ли не напрочь. Когда вы ели последний раз рыбу из русской реки – леща, карпа, карасика? Давно… А норвежскую семгу, наверно, вчера. Еще вы едите импортную или кавказскую баранину, польскую свинину… Наш ландшафт – российский ландшафт – это теперь прилавки супермаркетов, где на семьдесят процентов иноземные продукты.

– А вообще есть ли русская высокая кухня в Москве?

– Не знаю…

– Итак, что же такое русская кухня? Кулебяка?

– Хотя бы в одной из ста русских семей умеют делать кулебяку? А сколько русских умеют готовить шашлык? Каждый считает, что умеет. Выходит, шашлык – блюдо русской кухни, а не кулебяка. Борщ подавляющее большинство русских тоже умеет готовить – значит, и это русское блюдо. Теперь вот многие научились готовить спагетти и посыпать их сыром – тоже русское блюдо? Сашими русские люди едят куда как чаще, чем калью. Не знаю, может, и сашими уже русским блюдом считать?

– А что такое калья?

– Ну вот, вы даже не знаете… Не будем также говорить про ботвинью, «книжное» русское блюдо.

– Итак, русская кухня существует, но она состоит из украинского борща, шашлыка, суши и спагетти. Неплохо.

– Да. Я недавно проехал 400 километров по России и не увидел ни одной коровы. Нет коров! Да что корова, ни одна курица дорогу не перебежит, хоть тыщу километров езжай! Куры, которых мы сейчас едим, – поганая дрянь.

– В смысле американские?

– Да и русские тоже. Они выращиваются по плохим западным технологиям. Те же клетки, те же корма, те же витамины, чтоб куры надулись скорее. А вкуса нет.

– А на рынке?

– Там те же куры, только краденые. А домашней курицы, которую три часа надо варить и от которой аромат по всему дому стоять будет, нет. Настоящая русская кухня появится, если будет восстановлено сельское хозяйство. Не уверен, что это сделают русские, покинувшие свои деревни и села. Китайцы или узбеки – не знаю, кого из них первыми пустят, – начнут производить нормальные русские продукты, и мы перестанем есть мороженое мясо из Аргентины.

– Не очень пока русские пускают узбеков.

– Они смотрят на Запад; сейчас Лондон – Мекка для русских. А тех, кто тянется к России, встречают более чем прохладно, чтоб не тянулись.

Раздельное питание. Шарлатаны?

– Вы закончили свою книгу полемикой с Брэггом.

– Это кто?

– Ну как же, это пропагандист раздельного питания. Вы, споря с ним заочно, объясняли, что его идеи – ерунда, а надо есть плов…

– А, Брэгг! Такие глупости, что даже имя его забыл.

– А диета по анализу крови?

– Это все шарлатанство! Шар-ла-та-ны. Это можно сказать едва ли не про всех диетологов. Послушайте, если человек здоров, ему можно есть все. А если он болен – другое дело, ему нужно лечебное питание. А если лишний вес – надо меньше жрать и больше двигаться! Но ни один диетолог не говорит своим клиентам, что они здоровы и не нуждаются в его услугах. А если хирурги станут резать всех вошедших к ним в кабинет?

Идеальный ресторан

– Сталик! Вот все случилось, все сбылось, вы довольны жизнью, так?

– Ресторан, в котором мы находимся, меня нисколько не удовлетворяет.

– Да ну!

– Я тут не один рулю. Тут много рулящих. Увы… Мы договаривались о том, что ресторан открывается под меня и у меня здесь будет карт-бланш. Но теперь выясняется, что рычагов управления у меня практически нет. Меня этот ресторан не устраивает еще и тем, что в теперешних условиях приходится выдерживать норматив. По мне, пришел ты ко мне в ресторан – будь здоров, садись и никуда не торопись, пока я тебя не накормлю. Если ты торопишься, иди в «Макдоналдс», там быстро, даже из машины не надо выходить, в окно все подадут: сожрешь, утрешься и поедешь. Вообще во всех ресторанах все блюда – это второпях приготовленная еда! Читаешь меню и понимаешь: тяп-ляп на сковородке, десять минут в духовке, полили соусом и подали. Нет в ресторане блюд, которые готовятся два-три часа! А 90 процентов нормальной человеческой еды быстро не готовится.

– Так что же делать?

– Надо так. Ужин начинается в семь вечера. Человек приходит, не опаздывая, и ест то, что ему дают. (Вы же, придя ко мне в гости, не будете командовать, что готовить.) Опоздал – будешь есть остывшее.

– Интересная схема… А что есть близкое к этому?

– Самое близкое – ходить друг к другу в гости. Что-то похожее устраивали в XIX веке небогатые чиновники. Они столовались в семьях, где жили, – там была пара кухарок, время обеда и ужина известно, плата взята заранее.

Увы, я расстроен. Я мог бы сидеть дома, приходить сюда пару раз в неделю и изображать работу, а в конце месяца получать определенный процент. Многие люди были бы счастливы получать такие деньги. Но если мы не вернемся к нашим прежним договоренностям, если ресторан не будет таким, как я хочу, я уйду и громко объявлю об этом. Мне абы какие деньги не нужны.

– Ну, авось как-нибудь устаканится…

Поэт Щикатиллло

Фонтан красноречия имени Дружбы народов

Знаменитый сетевой поэт и прозаик Щикатиллло в свободное от литературного творчества время двигает медицинскую науку. Он руководит исследованиями в одиннадцати странах, переезжая из одной в другую. И вот проездом из Мексики и Германии в Южную Корею он побывал в Москве и мы с ним наконец поговорили.

Люди в белых и татарских халатах

– А ты из каких татар?

– Я московско-нижегородский.

– Язык знаешь?

– В детстве я часто ездил к родне в деревню и много говорил по-татарски, почти так же хорошо, как по-русски. Сейчас подзабыл, но когда туда приезжаю, то к вечеру первого дня начинаю говорить без акцента. Более того: например, когда я приезжаю в эстонский город Пыльва, почетным гражданином коего являюсь, то, если много выпью, начинаю говорить по-эстонски. Говорю, а сам удивляюсь: откуда?

– Я б тоже удивился, если б на моих глазах татарин по пьянке начал говорить по-эстонски.

– А эстонцы не удивляются. Они вообще никогда не удивляются! Как-то, помню, иду по Метростроевской (ныне Остоженка) мимо кафе «Виру», а там толпятся тартуские студенты в фуражечках таких. Подхожу и, стараясь без акцента, спрашиваю, мол, что, закрыто кафе? А они, даже не глядя в мою сторону, типа, нет, открыто, заходи.

Вот грузины – другое дело. Как-то чуть не зарезали за мое полиглотство – до сих пор со страху их алфавит помню!

А недавно смешная история была такая. Орлуша (интернет-поэт Андрей Орлов. – И.С.) поехал в Казань по делам, когда занимался рекламой. И вот приходит он в одно татарское учреждение, где полно симпатичных сотрудниц, и, понятное дело, сразу начинает с ними заигрывать. А те его обсуждают по-татарски и хихикают. Тут он мне звонит и я, как мы заранее условились, медленно говорю ему татарские фразы, которые он тупо повторяет: «Да, я в Казани. Уже приехал. Давай встретимся. Сегодня в семь вечера у Кремля». Бедные девушки взбледнули и полезли под стол. Вообще-то я много языков знаю, причем некоторые нехило: английский, немецкий, итальянский… С волками жить – по-волчьи выть…

У меня не только много языков – я вообще живу несколько жизней одновременно. В одной жизни я – добропорядочный бюргер, образцовый отец семейства. В другой жизни я – крутой ученый, кандидат наук без границ, который ездит по планете и героически спасает ноги диабетикам. А есть еще один я – хулиган, тот, что отыгрывается за свое неподвижное сидение в самолетах и вымещает всю агрессию на клавишах. Причем – на любых практически. Я могу Гимн Советского Союза сыграть на охотничьем манке, а на пианино я играю просто пиздец.

– И всего этого тебе показалось мало. Ты решил еще стать писателем-падонком! Зачем?

– Графомания чистой воды.

– Ну допустим. А невропатологом ты почему стал?

– Это очень просто. Я никогда не собирался работать в медицине… Но в то далекое время запретов, чтоб иметь право заниматься иглотерапией, которой я когда-то увлекался, необходим был диплом невропатолога, и я его получил. Увлечение прошло, а диплом остался.

– Еще один аргумент в пользу этой специализации такой: вроде ты и врач, но ни за что не отвечаешь.

– Не скажи. Тут всякое бывает. Один раз чуть не убил девушку. Поставил ей от насморка иголки в поезде на пути из Болгарии, а она тут же на глазах дуплиться стала – еле откачал.

– А тебе не говорили, что ты со своими узкими глазами не очень-то на татарина похож? Скорее на индейца.

– Да, в семье я один такой, сам не знаю откуда. Кстати, был случай. Один очень тяжелый больной, перед тем как лечь на операцию, посмотрел на меня внимательно и спросил: «Тебе никогда не предлагали Чингачгука сыграть?» Пока его оперировали, я не поленился, пошел купил индейские причиндалы – и когда он отходил от наркоза, первое, что увидел, был я, одетый в индейский прикид с перьями, с серьезным ебальником и поднятой рукой. Он так ржал! Человек выходит из кайфа, а его встречает Чингачгук…

– А какая у тебя сейчас в медицине специализация?

– Никакая. Я сейчас ученый. В 1992-м я начал проект: в то время немцы придумали, как спасать диабетикам ноги, чтоб они не гнили и не отваливались. А мы были первые, кто испытал этот метод в России. Я же просто придумал, как быстро показать, что метод работает. Обычно для того, чтоб доказать, что лекарство лечит, нужны десятки лет и полмиллиарда долларов. А мы это сделали быстро и дешево.

– И как?

– Ну как, надо брать и лечить вовремя: таблетками кормить, в вену лить… А то начнут по ночам на стенку от боли лазать, даже одеяло на ногах выносить не смогут. А потом, уже когда нервы умрут, по гвоздям ходить, приносить домой полные ботинки крови. Кстати, расскажи всем знакомым диабетикам, что следить за давлением для них еще важней, чем за сахаром! Чтобы почки и глаза не накрылись и чтобы от сердца на коду не двинуть.

Германия

– Мы работали довольно успешно, и в какой-то момент меня спросили: не хочу ли я перебраться в Германию и оттуда руководить этим процессом в других странах? Я согласился и в 1998-м переехал.

– И ты цинично думал: «У них там, в России, дефолт, а у нас тут, в Бундесе, все хорошо. Вовремя отвалил!»

– Ничего подобного! И никуда я не отваливал. Вообще считаю, что нет в мире лучше места, чем Москва, – только если у тебя открыта виза и ты в любой момент можешь улететь из Шереметьева-2. И не приговорен навечно к алчным гаишникам и мудакам, ссущим в подъездах… Короче, перебрался я в Германию и получил под свое начало 11 стран. Причем особый кайф в том, что сам я не трогаю больных, а только учу и аттестую врачей, лекции всякие там читаю… Последний раз я получал деньги за врачевание в 1991 году, а с тех пор только друзей и лечу. Ты знаешь, даже как-то лучше получается, когда это только хобби…

В Германии меня поразило многое, особенно как они относятся к своей безопасности. Знаешь, как там дети ездят на велосипеде? Чтобы проехать по тихому парку, несчастного ребенка снаряжают как рыцаря на войну: наколенники, налокотники, каска, чуть ли не капа на зубы, весь в лампочках и катафотах… Безопасность, то есть Sicherheit, бля! Вот и растет человек в таких тепличных условиях, а если когда вдруг кровь из коленки пойдет – сразу паника. Когда живешь в цивилизованном обществе, быт заставляет страховаться. Потому что если упал без каски и разбил еблище, то страховку не заплатят.

– Это утомляет. Есть статистика – из Швейцарии, самой спокойной страны мира, тыщи людей уехали в свое время в Иностранный легион.

– Ну да, чтоб пожить полнокровной жизнью, повпрыскивать адреналину. Ведь на Западе с тобой не может случиться ничего плохого – но и ничего хорошего тоже. Ты как шестеренка в больших отлаженных часах: комфортно тикаешь на своей оси, и тебя никто не тронет. Только слушайся себе Главную Пружину и не конфликтуй с соседними колесиками. А у нас тут с тобой может случиться все, в любую секунду.

– А там у тебя нормальная страховка. Отрежут тебе, к примеру, ноги – и ничего страшного. Тебя буду возить на электростуле, а по страховке медсестры будут тебе за те же деньги делать минет.

– Да! Я в Бундесе набрал 20 кило, потому что там быт доведен до совершенства. К этому быстро привыкаешь, и тебя уже начинает раздражать, что кто-то припарковался у твоего дома и тебе надо 100 метров пешком от стоянки пройти…

– Ты похож на Бунина, который уехал во Францию и стал там писать проникновенные тексты о русской деревне.

– Нет. Я же не уехал. Считай, что я просто купил себе импортную страховку и поселил там свою семью.

– Да, сейчас невозможно уехать…

– Я здесь и большую часть жизни провожу на русском языке. Даже там я общаюсь с российской тусовкой, которая вполне приличная подобралась – словно из Москвы и не уезжал. Кстати, немцы, которые поработали в Москве, когда приезжают обратно в Германию – не могут там жить и готовы под любым соусом обратно в Москву.

– А где ты там живешь?

– Это маленький курортный городишко под Франкфуртом. Целебные источники, самое старое в Европе казино и даже русская церквушка. Раз в два года проводится русский бал, куда рвутся попасть не только наши недобитые creme de la creme, но и немецкие снобы-роялисты. Вообще сейчас я живу сразу в четырех странах: кроме России и Германии, это еще Мексика и Южная Корея.

Литература

– Ты живешь практически в режиме Абрамовича, который летает на Чукотку на работу из Лондона.

– Я и писать-то стал для того, чтоб развеять скуку длинных перелетов. Когда далеко лететь и тебе постоянно подносят бухло и жрачку… Я и пил. До того как в бизнес-классе появились розетки для компьютеров. А как появились – стал писать. Но поскольку голова в самолете не работает, серьезное писать не получается – вот и выходит то, что есть.

– Серьезная у тебя биография. Богатый жизненный опыт.

– Ты еще всего не знаешь, чем я в жизни промышлял! Я ж не только иголки колол и кости правил. Еще я был тренером по боксу в ДСО «Буревестник», массажистом, подрабатывал тапером в ресторане, особенно на югах, и даже паял микросхемы. Говорят, есть два пути познания. Первый – это путь специалиста, ты узнаешь все больше и больше о все меньшем и меньшем, и в результате ты знаешь все, но ни о чем. О каком-нибудь принципе ласточкиного хвоста в векторной форме. Зато никто не знает этого лучше тебя. А есть – путь философа, когда ты знаешь все меньше и меньше о все большем и большем, и в результате ты не знаешь ничего, но зато обо всем. Вот я, наверное, такой. Я очень прилично играю на многих инструментах, но ни на одном так, чтобы выступать на сцене. Я никогда не был таким врачом, чтоб открыть клинику имени себя. Я никогда не рисовал так, чтоб выставляться. Я просто всегда делал то, что мне в кайф. К счастью, за это мне всегда платили очень хорошо. Вот и сейчас… При том, что я никуда не хожу, чтоб там сидеть от звонка до звонка, а просто консультирую.

– Какая красота! Это – счастье.

– Действительно, счастье…

– А что означает твой псевдоним – Щикотиллло?

– Мудацкий псевдоним. Я не думал, что это станет брендом, и просто взял первое, что пришло в голову. Моя фамилия с двумя «л» пишется, и я решил усилить свою татарскость и в псевдониме написал «ллл». Сейчас жалею. А надо было взять что-то более правдоподобное, вроде Засуня Пухленький…

– Или «сколько-тометрово…уительногопровода».

– Да. Кто-кто, а маньяки мне не близки. Я очень добропорядочный, примерный.

– Я у тебя видел текст про зеленые комсомольские значки для татар: это такой стеб?

– Нет, реальный случай. В 1990 году на московском заводе «Русский сувенир» делали одновременно комсомольские значки и крестики для церкви. В цеху стояли два больших корыта: в одном крестики, а в другом – значки для покраски. Вот я и попросил наделать мне комсомольских значков всех цветов радуги. Я их все раздарил, а зеленый подарил Борису Афраимовичу Львовичу – он же народный артист Татарской АССР.

– «Падонки» – это настоящая литература или нет?

– Ну, наверно, это зависит от того, что написано. Как сложно провести грань между нормой и патологией, так же сложно провести ее между графоманией и настоящим творчеством. Вот есть люди, которые выражают душу. Что касается меня – ни в одном из моих произведений нет ни капли моей души. Это просто поиск рифм красивых, это как бы рассказывание анекдота в своем переложении. Я либо рассказываю случаи из жизни – перевранные и приукрашенные, либо тупо составляю рифмы. Я люблю, чтоб были красивые неглагольные рифмы, красивый запоминающийся текст, и желательно такой, чтобы его можно было положить на музыку. Просто ставлю эксперимент – смогу рассмешить людей или нет? А есть люди, которые серьезно пишут и ждут комментов как хлеба. Они каждый день, дорываясь до инета, первым делом лезут в литпром. Это очень азартная штука! Во-первых, ты думаешь: куда тебя засунут, в какой раздел? Потом читаешь, что сказали и сколько комментов. Для многих это крайне важно – и это самое смешное! Знаешь, каково главное определение психического расстройства? Это когда нарушена связь между мозгом и окружающей средой. Тогда ты начинаешь неадекватно оценивать себя и также неадекватно себя вести. Это и есть психическое заболевание. Когда ты видишь старушку в мини-юбке, знай – она ебанутая. Или кто-нибудь без слуха, голоса и внешности ломится на «Фабрику звезд». То же касается и писак, которые думают, что пишут шедевры.

– А вот поэзия, это баловство или как?

– Начнем с того, что в поэзии я не разбираюсь. Я читал только Маршака в детстве, а потом Орлушу. Вот между Орлушей и Бернсом в переводе Маршака никого нет. Я считаю, что Маршак – величайший поэт всех времен и народов. Когда я выучил английский и почитал первоисточники, то понял, что они все у Маршака сосут. Ну и еще мой друг и сосед Миша Козаков часто читает мне Самойлова и Бродского – вот это вышак!

– Хорошо, что хоть Орлушу ты в оригинале читаешь. Он великий поэт?

– Он вообще не поэт, но выебывается он красиво. Он выебывается, чтоб залезть на бабу, или заработать денег, или просто повеселить друзей. В этом он здоровый человек. Он больной в другом: на него никогда нельзя надеяться, ты его щас тут ждешь, как договорились, а он в это время сплавляется по Волге у Ярославля. А потом удивляется, что девушка, с которой он близок, напрягается по поводу неуверенности в будущем. Но это не важно. Я очень благодарен Литпрому – за то, что познакомился с Орлушей. Это было на литпромовской тусе. Мы с ним сразу стали пить. О стихах его я думал, что если бы я был талантливый, то написал бы точно так же. Это же мои мысли! Так, как он про блядей в самолете, я никогда не напишу. Мы с Орлушей тогда стали вспоминать детство – и выяснили, что выросли чуть ли не в соседних подъездах… Что у нас были одинаковые методы, как проводить весь класс с черного крыльца в кино, обманывая билетершу. Он мне рассказывал истории про меня, а я ему – про него. Часто, когда мы встречаемся, нам и говорить не о чем, потому что мы одинаково мыслим. И когда он дает интервью, я заранее знаю все, что он скажет, потому что я сказал бы то же самое.

Только у меня при этом еще есть немецкая страховка, а он работает без страховки…

Сергей Ястржембский

Как охотится ястреб

Сергей Ястржембский – баловень судьбы, дипломат, везучий вельможа, модный светский персонаж. Он умеет с минимальными потерями выходить из очень непростых ситуаций. А по умению долго говорить и толком ничего не сказать он может соревноваться с самим Горбачевым.

Охота – может, главная страсть его жизни. Одна мысль о том, что промежуток между двумя поездками на африканское сафари продлится дольше года, его ужасает.

Личное дело

Сергей Владимирович Ястржембский родился 4 декабря 1953 года в Москве. Окончил МГИМО, защитил кандидатскую диссертацию. Младший научный сотрудник Академии общественных наук, затем – сотрудник журнала «Проблемы мира и социализма» (Прага). В 1989 году – референт международного отдела ЦК КПСС. В 1990–1992 годах работает в журналах «Мегаполис» и «VIP», а также заместителем генерального директора Фонда социально-политических исследований.

В 1992–1993 гг. – директор Департамента информации и печати МИДа. В 1993–1996 гг. – чрезвычайный и полномочный посол Российской Федерации в Словацкой Республике. В 1996–1998 гг. – пресс-секретарь Бориса Ельцина. В 1998–1999 гг. – вице-премьер правительства Москвы, замруководителя штаба избирательного блока «Отечество – вся Россия». С 2000 года – помощник Путина.

Женат вторым браком. Двое взрослых сыновей от первого брака. Увлекается фотографией. Провел ряд персональных фотовыставок.

Коротко о жизни

– Сергей! Одно из самых ваших ярких и запомнившихся профессиональных выступлений было сделано по поводу уничтожения Хаттаба. И мне в голову пришел слоган: «Главный трофей Ястржембского – Хаттаб».

– Ну, это не по моей части.

– Нельзя сказать, что уж совсем не по вашей: вы ведь в Чечне бывали по службе.

– Многократно. Четыре года ею занимался. Летал и с Квашниным, и с Рушайло, с Кошманом, с иностранными дипломатами, журналистами – много поездок было.

– У людей, которые летали над Чечней, одно из самых тонких воспоминаний – то, как пули били по вертолету. Когда на излете, они так «дзынь» по обшивке – и отскакивают. У вас было такое?

– Было. Но к охоте это не имеет никакого отношения.

– Ну нельзя ж только про охоту, надо хотя бы кратко окинуть взглядом вашу жизнь и деятельность. И родословную. Говорят, что ваш род древней даже, чем Михалковы…

– Не ссорьте меня с моим хорошим другом, охотником Никитой Сергеичем. Насчет древности – подлинных документов нет, есть некие исследования, но научная достоверность этих данных у меня вызывает большое сомнение.

– То есть вы их не можете ни подтвердить, ни опровергнуть.

– Совершенно верно. Твердо можно сказать лишь о дворянских корнях моих предков. Один из семейных корней берет начало из нынешней Гродненской области, когда-то это была территория Речи Посполитой.

– А теперь вы русский по документам?

– Конечно.

– Вы не только из дворян происходите, но и из авиаторов?

– Да. Один мой дед служил в эскадрилье Петра Нестерова, летал на бипланах. Он дважды падал, после стал очень религиозным человеком – считал, что это Всевышний его спас. Второй дед, генерал-майор авиации, был профессором в Академии Жуковского. Много в семье авиаторов… Но я улизнул из-под семейного авиационного влияния.

– И отец ускользнул: он же в ГРУ служил, так?

– Нет, это неправильная информация. Он летчик, вернее, не летчик, а авиатор. Занимался техническими вопросами, связанными с авиацией. Потом стал главным военпредом на заводе Микояна: принимал у промышленности самолеты, которые поступали в ВВС. Последние годы работал в нынешнем Рособоронэкспорте; возможно, отсюда и разговоры, что он из этой уважаемой организации. Раз за границу ездит – значит, все ясно… При том что я в этом ничего плохого не вижу.

– Многие считают, что карьеру вы сделали благодаря студенческой дружбе с Козыревым.

– Мы с ним учились в МГИМО в одно время, но в институте даже не были знакомы. Он учился на «международных отношениях», я – на международном правовом факультете. Познакомились мы не в МГИМО, а после, в 89-м или 90-м, в последние годы СССР. В Сочи проходила организованная совместно с американцами встреча так называемых молодых лидеров. Там были Леша Пушков, Козырев, ваш покорный слуга и еще пара депутатов – очень ярких, первого призыва.

– И потом, когда Козырев стал министром иностранных дел…

– Позвал меня на работу. Это имело большое значение. Я стал директором Департамента печати и информации МИДа, а это прекрасный трамплин. Еженедельно вел по два-три брифинга, которые хорошо освещались прессой, – в отличие от нынешних времен. Споуксмен МИДа был заметной фигурой – в тот период. Потом – Словакия, где я был послом. Место это было незаурядное. В Европе мало вновь образовавшихся государств, так что работать было исключительно интересно. За три года – с 1993 по 1996-й – Словакию с визитами посещали Президент России, два раза Виктор Степанович Черномырдин как премьер, два или три раза, сейчас уже не помню, министры иностранных дел Козырев и Примаков. Словакия – новое государство, вернее, старо-новое, образовавшееся на развалинах бывшей Чехословакии. Со Словакией по разным вопросам были заключены десятки соглашений. Надо было позиционировать наши интересы и создать правовую базу для отношений двух стран. В Словакии было очень комфортно работать, люди очень сердечные и открытые. Вообще мне повезло, что я туда попал. Мы были заметной дипломатической точкой в Европе. И наверно, на эту работу обратили внимание. Когда искали человека на замену тогдашнему пресс-секретарю Медведеву, то руководители штаба по избранию Бориса Николаевича Ельцина посоветовали обратить внимание на бывшего споуксмена МИДа, который был еще и послом. Анатолий Борисыч Чубайс…

– …человеком которого вас считают…

– С таким же успехом меня можно считать человеком любого главы администрации, у которого я работал. Да, Чубайс пригласил меня в Кремль, поговорил, позвал на работу – и дал неделю на раздумье. Ну и вот…

– Самая ваша цитируемая фраза такая: «Рукопожатие у Бориса Николаича крепкое».

– Да. И еще «работа с документами» осталась. Президент работает с документами…

– Это вы сами придумали, не пиарщики какие?

– Это работа с чистого листа. Особенно тяжелой была первая ситуация, вопрос был в лоб, на пресс-конференции, и надо было с ходу что-то ответить – и к счастью, реакция позволила. Сказал про крепкое рукопожатие. Что касается документов, то президент действительно с ними работал, даже когда был серьезно болен.

– Какая у вас выучка! Это, наверно, дипломатическая школа?

– Нет, это школа лекторов-международников, которую я посещал, учась в МГИМО. Это богатейший опыт… Некоторые зарабатывали деньги, уезжая в стройотряды. Я тоже пару раз съездил, но мне показалось, что это скучно и монотонно. Куда интересней было за те же деньги прочесть за каникулы 30 лекций. Всего я их около 300 прочитал. Выступал и перед огромными рабочими коллективами, причем без микрофона, срывая голос, и перед зэками, на Севере где-нибудь. (Кроме всего прочего, еще и страну посмотрел благодаря этой работе.) Навыки быстрой реакции были выработаны тогда. Вопросы же были самые разные; люди часто хотели, как в рассказе у Шукшина «Срезал», поставить на место приезжего умника.

– Одна из самых ярких страниц вашей биографии – это переход от Ельцина к Лужкову с Примаковым и возвращение обратно в Кремль. Об этом говорят как о блестящей операции по засылке вас и внедрению для выполнения ответственного задания.

– Не очень для меня это приятное воспоминание в силу целого ряда обстоятельств. Но отвечу коротко и ясно: внедрение – полная чушь, вымысел. Я отработал совершенно честно. И шел я работать не в избирательный блок, а в правительство Москвы, где был вице-премьером по международным связям. А когда началась предвыборная кампания, был создан предвыборный штаб, и его возглавил Георгий Боос. А я стал отвечать за информационное обеспечение. Мы – я и команда, которая тоже ушла из Кремля, – отработали честно, причем в очень непростых условиях. Зачастую, как это ни странно звучит, работали без денег. Объективно никаких упреков нельзя предъявить. Потому что то, что от нас требовалось как от профессионалов, мы выполнили. Да, не мы тогда выиграли выборы – но тем не менее обратите внимание: «Отечество» потом стало составной частью нынешнего «Единства».

– А с Лужковым как сейчас у вас?

– Чай вместе не пьем, но отношения нормальные.

– В прессе то и дело пишут про вашу дружбу с Путиным.

– В прессе много чего пишут, в том числе и разных небылиц. Я не могу так сказать. Это надо у президента спрашивать, кого он считает своими друзьями. Но я никогда не скрывал, что познакомился с ним в 91-м году, когда ездил в Питер брать интервью у Анатолия Александровича Собчака для одного из первых номеров только что созданного тогда журнала «VIP».

Охота

– У вас десятилетие творческой деятельности.

– На ниве охоты – правильно! Десять лет назад я впервые взял в руки ружье.

– Это вас надоумил ваш словацкий друг?

– Да, Вильям Ветошка – очень близкий мой друг, спортсмен и охотник. Он сейчас вице-председатель парламента Словакии. А тогда, десять лет назад, у него был туристический бизнес средней руки. Три года он мне рассказывал про охоту, звал, а я все не ехал. И вот в 96-м Борис Николаевич меня пригласил работать пресс-секретарем. Я отпросился на месяц, чтоб поехать в Словакию – дела сдать, попрощаться со страной, приемы провести необходимые… Этот мой друг снова позвал меня на охоту. Выехали мы на природу, сели, пивка попили, джин-тоника. Лунная ночь… Через некоторое время он мне говорит – кабаны пришли. Выстрелил он из машины – и, естественно, добыл этого кабана. Мы сидели в машине, потому что Вильям не хотел меня травмировать и проверять в жестких условиях, а создал максимально мягкий режим вхождения в охоту. После он посмотрел на мою реакцию при разделке кабана – плохо мне не стало: я, наоборот, помог от начала до конца свежевать этого кабанчика. Вот так мы с ним начинали. С тех пор охота стала просто страстью моей жизни. На охоте никогда не бывает скучно. Ведь никогда не бывает двух одинаковых ситуаций. Даже на самых примитивных охотах типа загонной – все равно ситуация всегда новая. И в этом большой драйв охоты. Первым моим трофеем в Европе была косуля. Следующий трофей – олень-шильник. Одна из самых интересных охот – это на Камчатке, весной, на медведя, которого мы искали в течение семи дней. Причем каждый день мы проделывали на снегоходе 100–120 километров. Там прекрасная природа, распускающаяся, отходящая от зимнего сна. С каждым днем все больше ручьев, солнце. Да и медведь хорош – три метра, вон он стоит. Это одна из самых интересных охот, можно было бы повторить. Еще в золотой фонд запишу Камерун, на экваторе. Это зона тропических дождевых лесов, гигантские исполины деревья 70–80 метров высотой. Мы охотились в зоне, где основные лесопилки принадлежат китайцам – они вытеснили европейцев, которые в тех краях занимались лесом. Леса там реально непроходимые. Никогда прежде у меня не было ощущения постоянного сопротивления движению по лесу. Лес там – это очень агрессивная биомасса с огромным количеством лиан, крючков, колючек, веток, которые пытаются обнять со всех сторон и не выпускать. Колючки, лианы, которые держат. Охотиться приходится с пигмеями – они идут впереди и мачете прорубают коридор, под свой рост, который редко превышает полтора метра, – так что приходится все время нагибаться и идти согнутым в три погибели.

В этих лесах обитают две очень красивые антилопы – бонго и ситатунга. Когда я взял бонго после двух часов беспрерывного преследования, то в первый раз в жизни не хотел фотографироваться с трофеем; фото ведь требует определенного состояния душевного, радости на лице – вот, достиг вершины, нашел то, что хотел, за чем приехал. На фото видно, насколько тяжело мне достался этот трофей: меня на этом снимке мама не узнала.

В Камеруне есть виды, которые не встречаются в саванной части Африки. Например, лесной слон. Он меньше своего саванного побратима, но охота на него опасней, потому что стреляют обычно с 8—10 метров, – а раньше слона и не увидишь в лесу. Слон тот мне не дает покоя, хотелось бы вернуться. Вообще Африку люблю, хоть раз в год туда стараюсь ездить, это как болезнь. Возвращаешься оттуда и с полгода спокойно живешь, а потом вдруг по ТВ Африка мелькнет – и все, начинает сосать под ложечкой. Мой младший сын, который явно унаследовал охотничий ген, так тоскует по Африке, что она ему ночами снится; теребит меня – когда поедем? А старший сын далек от охоты. Очень люблю традиционную охоту. Стараюсь не пропускать охоту на весеннего гуся. И Никита Михалков, я ему очень благодарен, показал мне охоту с подружейной собакой на луговую птицу – это бекас, дупель. От этой исконно русской охоты я получил колоссальное удовольствие. По весне стараюсь выбраться на глухариную охоту. Беру всегда только одного глухаря, а больше – жалко. Словом, можно называть многие виды охоты.

Рейтинг

Думаю, на пальму лидерства в России может претендовать только один человек: это Павел Гусев по богатству собранной коллекции, по разнообразию видов, по количеству экспедиций – кто с ним может сравниться? Кроме того, он первый в России взял африканскую пятерку. За Гусевым идет, безусловно, Александр Хохлов, охотник и издатель журнала «Сафари». По количеству экспедиций он, может, даже опережает Гусева, но при этом у него меньше отстрелянных видов. Хохлов очень много сделал для развития трофейной охоты в России. Он взял на себя миссию – вести просветительскую работу, объяснять людям, что такое цивилизованная трофейная охота. Эти два человека, Гусев и Хохлов, идут впереди с отрывом от всех остальных, они безусловные лидеры. А дальше идет группа людей, которые отстреляли эту знаменитую большую пятерку (разговоры про семерку – от лукавого, никаких вариантов, кроме пятерки). Я был, кажется, шестой в этом списке. Но сейчас таких уже много. В основном это члены нашего охотничьего клуба «Сафари».

Ружья

– У меня три основных ружья. Первое – «штуцер» 458-го калибра, работы мастера Махача. Он когда-то работал на оружейном заводе в Брно, а теперь индивидуально делает ружья для друзей. «Штуцер» этот недорогой, 2 тысячи долларов, но очень надежный. Второе ружье – «Блайзер», три патрона плюс один. Калибр – 375, минимальный разрешенный и рекомендуемый в Африке на крупного зверя. Практически все африканские экспедиции прошли с этим оружием.

И третье оружие очень красивое, легкое, для горной охоты. Сделано в Ферлахе, Австрия, оружейный мастер – Шеринг. Прямой выстрел – до 300 метров. Тут один патрон, да больше и не надо – горные козлы быстро уходят.

Есть у меня и ружья, которые на охоту я не беру, – коллекционные. Например, «мушкетон» 30-го калибра и капсюльное ружье 18-го калибра; оба – середины XIX века.

Главное в чебуреках – бульон

Игорь Свинаренко – о журналистской кухне, русском языке и своих собеседниках.

Интервью Виталию Абрамову («Российская газета»)

– Игорь, работу журналистов ты оцениваешь как мужскую?

– Конечно. Помню, куда-то я протыривался с толпой журналистов и не пропустил вперед себя даму. Она говорит: «Что ж ты даму-то не пускаешь!» Я ей ответил: «Это в бане ты дама, а здесь – репортер! Со всеми вытекающими».

– Грубовато…

– А что делать? У женщин есть своя древнейшая профессия, а у мужчин – своя древнейшая.

– Передавать новости – древнейшая профессия?

– Ты что, не слышал, что журналистику называют «второй древнейшей»?

– Слышал. Но я хочу понять – почему…

– Я тебе больше скажу. Не исключено, что она вообще – первая древнейшая. Ведь поначалу девушки давали, наверно, бесплатно – тогда же денег не было. А передача новостей была, и эта задача была очень важной, уровня «выживем – не выживем»: «Наш спецкор занял позицию на господствующей высоте и скоро сообщит, нападет враг или нет».

К тому же если мы возьмем самых выдающихся журналистов мира, то они все были мужчинами. Матфей, Марк, Лука, Иоанн… Ни одной женщины. Ребята были чистейшей воды репортеры – освещали важнейшие события, работали в жанре журналистского расследования.

– Давай лучше вспомним кого-нибудь из недавнего времени. Вот, например, Эгон Эрвин Киш. Первая половина XX века.

– Да, отличный пример. Действительно, был такой великий журналист. Немец и коммунист. У меня, кстати, есть его книжка. На обложке портрет – вылитый я. Что мне, не скрою, льстит. Но не это главное.

Однажды Эгон Эрвин Киш прибыл на пароходе в Австралию, чтобы рассказать, как живут австралийские трудящиеся. А ему не дают визу. «Ты, – говорят ему австралийцы, – в страну допущен не будешь. И заметку не напишешь». А он им отвечает: «И в страну вашу проникну, и заметку напишу». После чего спрыгнул с борта корабля на бетонный пирс. Сломал ногу. Его, понятно, в больницу. Так он остался в Австралии и написал оттуда правдивые очерки. Блестящий, конечно, ход. Ну скажи, разве это не пример настоящей мужской работы? Какая женщина спрыгнула бы на бетонку с угрозой для собственных конечностей?

– А как ты прокомментируешь тот факт, что сейчас на факультет журналистики МГУ, который мы с тобой когда-то закончили, из пятерых поступающих – четыре девушки?

– Далеко не все журналисты заканчивают именно журфак. Вообще журналисту неплохо иметь какую-то еще профессию. Великий Аграновский-отец говорил своим сыновьям, Анатолию и Валерию, будущим лучшим журналистам страны: «Друзья, никакого журфака! Вы должны получить нормальные профессии, а потом – если хотите – работайте в газете».

– Что ж ты-то на журфак пошел?

– Потому что у меня нет способностей к точным наукам. Я, конечно, пошел бы в инженеры, я и так много чего изобрел (точнее, повторил ранее сделанные другими изобретения). А если б мне еще высшее техническое образование? Но увы – для этого надо знать физику, математику, иметь усидчивость… С удовольствием пошел бы на медицинский. Но это сколько ж надо тянуть лямку, ходить на занятия, не пропускать, не бухать! В общем, я трезво оценивал свои возможности. А журфак давал шанс таким, как я – неспособным к систематическому общественно полезному труду, – найти место в жизни и хоть что-то делать для людей.

– Тебе не кажется, что много женщин на факультете журналистики – это еще и следствие того, что профессия журналиста перестала быть столь престижной, какой была раньше? К тому же она не очень высокооплачиваемая.

– Да. Сейчас для людей авантюрного плана, инициативных есть бизнес. Они рискуют, идут туда с целью заработать денег. Часто по форме работы это та же журналистика – разговор, общение с людьми, получение информации или ее передача. Только в бизнесе с этого идет серьезная денежная отдача. А репортер получает всего лишь гонорар после публикации – и удовольствие от встречи с интересным человеком.

На мой взгляд, в журналистику идут те, у кого инстинкт самосохранения ниже (соответственно – меньше интерес к большим деньгам), а любопытства – больше. Кто-то может что-то монотонное делать. Или торговать. А кому-то это скучно. Вот они и шли, и идут в журналистику.

– Ты в своей жизни взял, может, тысячу интервью.

– Тысячу?

– Я предполагаю, не меньше. Так вот, ты все-таки говоришь с людьми или по большей части молчишь, слушаешь?

– Наверное, больше говорю. Надо рассказывать людям истории, чтобы они тоже в конце концов заговорили. Вот, например, недавно в разговоре с писателем Сорокиным я вынудил его ответить на вопрос, как он ел говно и какой был вкус.

– А он ел говно?

– Пробовал. Детское. Но мы сейчас о другом. Чтобы люди не прогоняли тебя после подобных вопросов, чтобы отвечали на них – желательно, правду, – а для этого необходимо с ними говорить. Рассказывать о себе. Интервью я начинаю с каких-то историй, которые хоть как-то касаются жизни этого персонажа… Он слушает, где-то ему смешно становится, где-то его цепляет. В итоге мы начинаем уже менее официально говорить о его делах, его отношении к жизни, о каких-то человеческих вещах.

Забавно разговаривать с бизнесменами. Они до последнего не верят, что их жизнь, их внутренний мир тебе действительно интересны. И не случайно. Потому что, если всерьез, жизнь бизнесмена тускла и уныла… Отчего они то спиваются, то покупают себе гарем, то едут к черту на рога? Потому что жизнь их часто – всего лишь переливание из пустого в порожнее. По большому счету они всего-навсего находят место, где стоит сейф А, в котором лежит пятьдесят кило денег, и дальше тратят свою жизнь, интеллект, свою молодость на то, чтобы эти самые пятьдесят кило денег лежали не в сейфе А, а в сейфе Б. Это ж можно застрелиться от тоски!

– Тут ты сам себе противоречишь.

– Где противоречие?

– Ты говоришь, люди талантливые, ищущие, целеустремленные…

– Я не применял таких терминов!

– Ну ладно, скажем – более инициативные; они идут в бизнес, а люди, недостаточно приспособленные к наукам, к реальному общественно значимому труду, идут в журналистику и счастливы тем, что в силу своей профессии могут прикасаться к тем, другим, способным и инициативным. Но затем, по-твоему, получается, что те, кто пошел в журналистику, живут интересно и разнообразно, а те, кто оказался в бизнесе, живут неинтересную жизнь. Так получается?

– Да. Потому что они тратят лучшие годы жизни на перемещение в пространстве пачек резаной бумаги с приятным запахом светло-зеленой типографской краски. Не очень увлекательно. Результат, конечно, приятен, а процесс? Это как любить детей, а от процесса их изготовления не получать никакого удовольствия… И вот попавшие в такую ситуацию люди ставят перед собой вопрос: «Хоть что-то должно быть у меня в жизни веселое? Почему я, как мудак, бесконечно сижу в офисе и провожу время с людьми, веду с ними беседы, по существу, лишь о том, чтобы перекладывать пачки дензнаков из одного сейфа в другой?» И вот они начинают придумывать для себя хобби, заводить самолеты личные, ездить на квадроциклах, проигрывать в казино, купать девиц в шампанском (сам видел). И вот здесь водораздел – интересны тебе эти люди вокруг или нет? Если не интересны, ты будешь смотреть на них пустыми глазами и думать только об одном: «Когда это кончится, когда вы отдадите мне мои бабки, чтоб я забыл о вас думать? И сделал что-то для себя, хоть как-то порадовался бы жизни?»

Когда я был большим начальником в одном солидном издательском доме («КоммерсантЪ»), меня ужасало, что я с утра до вечера все время суетился, принимал людей, отвечал на звонки, куда-то ехал, давал команды, подписывал кипы документов… Потом смотришь – прошел день, наступила ночь, я смертельно устал. А что сделал? Ничего! Бумажки – из кабинета в кабинет, деньги – из сейфа в сейф… И я понял, что с этой руководящей высоты вижу большие проблемы, но люди оттуда не видны, они, как муравьи, копошатся где-то внизу. Их вообще как бы нет. У меня была тоска оттого, что я не вижу деталей человеческих, выражения лица, интонации голоса. И я сказал: «Нет, не надо! Мне хочется обратно, к людям». Я вернулся. Многим это показалось странным – люди думали, что меня выгнали. В России так редко бывает, мы еще недалеко ушли от советской нищеты и волнения по поводу куска хлеба, а в постиндустриальном обществе это обычное дело, для явления есть даже термин – down shifting. Сотни тысяч американцев добровольно ушли на меньшие деньги, чтоб было больше времени на жизнь… Это логично. Дом не 600 метров, а 75, машина не «мерс», а, к примеру, «нисан», вместо пафосного ресторана – «Петрович». Зато ты можешь читать книжки, гулять по лесу, беседовать с детьми… Денег меньше, а радости от жизни – больше. Если вдуматься, то самые большие удовольствия не продаются за деньги, – но это уже другой вопрос.

– Тебя не смущает тот факт (к вопросу о мужской работе), что ОНИ, пусть даже для того чтобы переложить деньги из сейфа А в сейф Б, строят дома, прокладывают дороги, пашут землю, ловят рыбу, ведут самолеты и пароходы, а мы, журналисты, всего-навсего описываем их жизнь? Мы как бы свою жизнь и не живем, все смотрим за ними.

– Может быть, это и плохо. Может, когда-нибудь на Страшном суде нас и спросят – что вы все языком мололи, вместо того чтобы заняться делом? Это с одной стороны. Но с другой – лично я, если бы имел к тому способности и мог освоить сопромат, занимался бы делом. Но я не могу его освоить! И что делать? Не лежать же всю жизнь на диване?! Вот пошел в журналистику.

С годами я понял, что наша главная миссия – развлекать людей. И что развлечения нужны людям не меньше, чем дома и пропитание. Не может, оказывается, человек без развлечений! Я, например, не знаю, кто спроектировал и построил дом, в котором живу, кто выпек мой хлеб насущный и кто выгнал водку, которую мы с тобой сейчас пьем, – но я довольно точно знаю, кто написал книжки, которые я читаю, и кто снял кино, которое я смотрю. Я больше думаю об этих книжках, чем о людях, которые построили мой дом.

– Если бы у тебя не было этого дома, трудно было бы читать эти книжки.

– Тем не менее! Я уверен, мы больше денег тратим на развлечения, чем на покупку еды. (Даже бомжи больше пропивают, чем проедают!) Загляни в свой семейный бюджет – и увидишь все сам. Сравни прибыль американских хлебозаводов и Голливуда – и сразу станет ясно, что люди больше ценят. Гамбургер в Америке стоит три доллара, а билет в кино – девять. Очень простая арифметика.

– По-твоему, мы, журналисты, больше развлекаем людей?

– Я тебе об этом и толкую.

– Многие журналисты будут не согласны с тобой. Они думают, что влияют на процессы, что их слово может изменить мир. Ну ладно, не мир целиком, а какую-то ситуацию. Они думают, что в какой-то степени вершат судьбы людей. Короче, они считают, что журналистика – это четвертая власть.

– Пусть думают. А я останусь при своем мнении: журналист должен развлечь читателя. Кому-то это покажется шуткой. Но даже если и так, то в каждой шутке, как известно, есть доля шутки. В чебуреках, скажу я тебе, главное – это бульон (в этот момент Свинаренко действительно кусает горячий чебурек, из которого льется аппетитный бульон. – «РГ»).

Впервые эту формулировку, что главное в нашем деле – развлечь людей, я, кажется, услышал от Васи (главный редактор «Коммерсанта» Андрей Васильев. – «РГ»), к которому поступил на работу еще при советской власти, в 90-м году. Он попросил меня написать заметку. Срочно. Я написал. Заметка получилась такая советская – большая проблема там была поднята. Он посмотрел и говорит: «Да-а, б…! Но мне надо из этого сделать заметку!» Я говорю: «В смысле? Вот же готовый текст, 300 строк». Тут он садится за компьютер и начинает переделывать. На моих глазах тогда проходила конвертация советской заметки в другую – не антисоветскую, а такую, в которой вообще не важно, есть советская власть или нет, есть ли справедливость, нужна ли она вообще. Эти вопросы вообще не ставились.

Я сидел рядом и смотрел, как Вася из 300 советских строк делает 40 строк буржуазных. Это как из 12 вольт 220 сделать! Это была работа переводчика с советского языка на буржуазный. Например, было написано что-то вроде «вместе с тем надо отметить, что тут есть и отдельные недостатки – в частности, недостаточное финансирование ряда важнейших объектов», а стало – «проект остановился: кончились деньги». Я сравнивал эти две фразы и понимал – какой же я был мудак, что сразу не написал эту фразу по-русски.

На меня это подействовало. Я решил выучить этот новый для себя язык, чтобы при случае писать то на старом языке, то на новом, по обстановке. И поскольку я вообще люблю учить разные языки, то сказал себе – ладно, хорошо, не буду хлопать дверью и обзывать их последними словами за то, что они изуродовали мою замечательную советскую заметку. Я останусь и выучу этот язык. Тем более за это мне еще обещали платить бабки.

А когда выучил, кто-то заказал мне написать заметку на советском языке. Я сидел, тупо смотрел в бумагу и постепенно понимал, что со мной произошла необратимая вещь: я навсегда ушел из прежней советской журналистики. С помощью этого нового языка я смог понять, что существуют другие ценности, другие интересы, другая жизнь.

– Теперь-то ты признанный журналист. В контексте буржуазного русского языка – мэтр, можно сказать. А до этого ты понимал, что способен заинтересовать людей своим творчеством? Было у тебя ощущение, что ты многое можешь в нашей профессии? Это, знаешь, я прочитал текст в «Эсквайре». Там Квентин Тарантино говорит, что он всегда знал, кто он такой. Просто люди вокруг об этом не знали. А вот теперь, спустя годы, узнали. У тебя так было?

– Начну издалека. Когда учился в школе, в последних классах, я летом заработал какие-то деньги. На них купил фотоаппарат «Зенит», самоучители английского, французского и немецкого, а также учебник по автоделу. Друзья меня спросили: «Зачем тебе это?» Я ответил: «Ну как? Я, когда закончу МГУ, стану журналистом, придется ездить в разные страны. Так что я должен знать основные языки, уметь хорошо фотографировать и водить автомобиль».

Народ смотрел на меня с подозрением: «Что он несет? Какие страны, какие языки? Ты что? У тебя с головой что-то!» – «Вы спросили – я ответил. Простая схема. Ну в Нью-Йорк надо, по делу. В Париж». Мне говорят: «Иди проходчиком, урод!» Я опять свое: «Друзья! Отстаньте. Дайте мне спокойно заниматься моими делами. Я ж не мешаю вам играть в футбол. Если пойдете портвейн пить, то я готов. А так – не мешайте».

А они не отстают. Брат двоюродный Леня, старше меня на два года (он меня многому научил в жизни – читать, писать, ругаться матом, кидать ножечки, драться солдатскими ремнями), говорит: «Старик, выбрось это все из головы! Будущее за угольной промышленностью Донбасса! Я тебе как старший брат говорю – иди в политехнический, на горный факультет. Получишь настоящую профессию! Вот я уже тысячу рублей получаю (1975 год. – «РГ»). А пойдешь в писаки – будешь голодранцем с зарплатой 120 рублей. Это не мужская работа!»

Прошли годы. Как ни смешно, я худо-бедно выучил языки. Конечно, говорю на них с акцентом, с нарушением правил, но нагло и бойко. И все три основных языка мне пригодились конкретно! Год я жил в Германии, весь пятый курс там провел – диплом писал. Освоил более-менее культуру, жизнь, язык. У меня там были две любимые девушки – кстати, я не знаю лучшего способа выучить язык, чем этот. В Америке год работал собкором журнала «Столица», в городе Москва, штат Пенсильвания. Время, конечно, в основном проводил в Нью-Йорке, до Манхэттена от моего дома было час тридцать пять езды на машине, это с легким нарушением скоростного режима. А во Франции я, наверно, провел даже больше времени, чем в Америке. У меня там родня, друзья. Права я тоже получил – не гонщик, но езжу как-то, по разным странам. И фотографирую, когда нужно бывает по работе. Карточки мои публикуют в разных журналах, не только в «Медведе». В общем, тот мой план, составленный в школе, последовательно выполняется. Так вот, возвращаясь к твоему сравнению меня с Тарантино, скажу: да, я знал, что буду писать для больших газет и журналов, что съезжу по работе во все страны, которые мне интересны, и буду в ремесле не последним человеком. Насчет регалий все относительно, но одну из премий я получал вместе с классиком журналистики Юрием Ростом: он в номинации «Мастер», а я – «Репортер года». Было, не скрою, приятно попасть с ним в одну компанию.

– Люди, которые тебя давно знают, удивляются: почему ты раньше писал плохие заметки, а потом вдруг стал писать веселые?

– Ха-ха-ха. Они все забыли. Я знаю, о ком ты говоришь. Некоторые из них лично заворачивали мои тексты и требовали зажигательных репортажей про отчеты и выборы в комсомоле, про передовиков производства и прочую ерунду. А самое лучшее в советское время рубилось! Меня даже однажды уволили из «Комсомолки» (той еще, советской, пафосной) с формулировкой «за профнепригодность». Чем я, кстати, горжусь, ведь великого очеркиста Геннадия Бочарова уволили за то же самое.

Один большой газетный руководитель, снимая очередной мой материал, так комментировал мое поведение: «Ты замахиваешься на святое! Ты пишешь, что рабочие собираются вечерами и изучают экономику, а кандидат экономических наук с ними занимается – для души». Я спрашиваю: «Что тут плохого? Смешная тема – рабочие, вместо того чтобы пить водку, собираются вечером и пытаются понять экономику». – «А какой информационный повод?!» – «Прекрасный повод, – отвечаю, – этого кандидата наук исключили из партии за аморалку, он разошелся с женой». – «Так он аморальный тип!» – «Да нет, он через месяц женился на ней обратно!» «А что такое рабочий урок экономики? Ты понимаешь, что от рабочих кружков один шаг до независимых профсоюзов!» Я говорю: «Во-первых, не понимаю, а во-вторых, и хрен с ними, с независимыми профсоюзами?!» Он мне тогда говорит: «Что ты мне тут дурачка исполняешь?! От независимых профсоюзов один шаг до посягновения на святое! На руководящую роль партии!» Тут я понял, что мне лучше дальше не спорить. И я говорю: «Ну, я хотел как лучше!» – «Ты не понимаешь! Не дай Бог, это вышло бы в печати! Иди быстрей уничтожай гранки! И этого разговора не было! Понял?»

После этого, понятно, строк по выработке у меня не хватало. «Что это у нас Свинаренко не видно на полосе?» Вот и выгнали за профнепригодность. Теперь-то понятно – это был замечательный сюжет! Не то что для очерка, а и для полноценного фильма! Это было бы покруче пьесы «Премия».

– Выходит, ты совсем не оставляешь шанса советской журналистике?

– Почему? У меня остались теплые воспоминания о советской журналистике. Тогда можно было исчезнуть в командировку на неделю (что ты, где ты, мало кого волновало) и смотреть на большую страну, встречаться с нормальными людьми, вести нормальные беседы, а потом об этом писать мудовый отчет, не имеющий никакого отношения ни к реальной жизни, ни к тем людям, которые рассказывали удивительные истории…

– Но это ты так писал, молодой, незаслуженный. А столпы наши? Они пытались что-то сказать. Аграновский, например.

– Да. Я в то время мечтал стать таким, как Аграновский.

– Какой Аграновский, конкретнее?

– Анатолий. Я мечтал, чтобы можно было писать одну заметку в два месяца. Как он. И по одной заметке ездить в пять командировок. И писать о человеческой жизни, а не о том, сколько условных кормоединиц заготовлено на голову КРС. Думал, когда-нибудь я как-то пробьюсь туда, где он. Но это были не очень осуществимые мечты.

Я ж и в партию не хотел вступать. Мне не нравилась эта идея совершенно. Кажется, Солженицын говорил, партия – это намордник на личность. У меня еще компания была, в которой мне говорили: «Если вступишь в партию, мы с тобой не то что здороваться, мы с тобой на одном гектаре срать не сядем!» Та компания была мне дороже, чем карьера…

– Разве сейчас нет такой же функциональной журналистики – не важно, о поголовье скота или о чем-то еще? Иной раз читаешь – муть такая, что, боюсь, мало кто через нее продирается. Но при этом есть еще и человеческая журналистика. В точности как и тогда.

– Понимаешь, мне и тогда и теперь непонятно, почему в советское время нельзя было устроить массовую человеческую журналистику. Почему для человеческой журналистики отводились одна-две заметки в месяц в «Литературке», одна-две – в «Комсомолке»? Почему надо было давать 24 заметки в год человеческой журналистики, а не 20 тысяч по всем газетам страны?

Почему так было? Может, потому, что надо было засерать людям мозги? Чтобы они время от времени скандировали «Ленин! Партия! Ком-со-мол!» Надо ж было создать ситуацию, чтобы этих делегатов съездов на улицах не спрашивали: «А что у тебя с головой? Ты ведь себя выставил на посмешище! Ладно бы ты это кричал пьяный, в ночном клубе, стоя на столе и танцуя с девками. Это было б, может, интересно. Но когда ты, серьезный человек, кричишь это по-серьезному, значит, у тебя что-то с головой».

Вот я и думаю: в основном советская журналистика была предназначена для того, чтобы люди воспринимали это скандирование всерьез, а потом шли – и повышали производство стали. А если бы ты в советской журналистике начал призывать повышать производство джинсов? Тебя быстро бы привели в чувство! Такой вот театр абсурда. Хотя театр абсурда по-своему тоже интересен. Как объект изучения.

– Ну а четвертая власть?

– Что четвертая власть?

– Ты говоришь – мы развлекаем. А кто-то говорит, журналистика – это четвертая власть.

– Кто это говорит? Женя Киселев? Кто еще? С этим все кончено. Да так оно, может, и лучше…

Может, в Америке журналистика и является четвертой властью. Может, есть еще страны, где она таковой является, но это ни о чем не говорит. Это все равно что сказать: в Норвегии – Гольфстрим, а в Германии делают хорошие автомобили. Ну и что? Это ж не говорит о том, что и у нас непременно будут делать хорошие автомобили! Есть немало явлений, которые не надо считать общим законом жизни. Например, в Исландии самый богатый богаче самого бедного в два или три раза. В Москве все иначе. Да, в Америке журналисты смогли когда-то сбросить президента. Но из этого не следует, что журналистика повсеместно может быть четвертой властью.

Вообще сравнивать американскую журналистику с русской некорректно. Вот меня как-то спросили: «Почему американская журналистика необычайно патриотична, а русская – через губу отзывается о власти?» Это ж очень просто! Власть дает нашим американским коллегам высказаться, те могут заметно влиять на назначения и смещения, вообще на курс. И конечно, люди благодарны такому начальству. Еще бы! Что-то похожее было у меня с моим бывшим начальником по «Комсомолке» Сунгоркиным, который мне все разрешал, никогда не кидал и хорошо платил. Как же мне было его не любить?

– Постой, это он тебя за профнепригодность выгнал?

– Нет-нет. Это уже без него – он к тому времени ушел во вновь созданный отдел бизнеса и меня туда звал. Я не пошел, не захотел бросать свое ремесло, и меня схарчили. Если говорить о нашей теперешней политической журналистике, то с огромной радостью могу сказать: я из нее ушел добровольно, еще тогда, когда она была. И теперь моя совесть спокойна. На все происходящее в политике и на политических журналистов я смотрю в наши времена с ухмылкой: ну-ну…

Еще про четвертую власть.

Помнишь, Леня Парфенов дал сюжет про Куршевель? О том, как русские миллионеры бесятся с жиру, снимают номера по 2 тысячи евро за ночь, обедают за 500 евро. Ну, короче, некрасиво себя ведут, когда народ тут – сам знаешь как живет. И вот один олигарх с обидой говорил мне, что Леня не прав. (Это очень показательная и поучительная история.) Оказывается, номера не обязательно по 2 тысячи евро, можно найти и «дешевый», за полторы, и обед, если не роскошествовать, будет стоить не 500, а «всего» 300. И все это глупость и преувеличение со стороны журналиста, а он, Парфенов, виноват, что дразнит народные массы. Они потом устроят революцию, все порушат, и Леня первый при этом потеряет работу, потому что в студии тогда будут сидеть комиссары. Он, поскольку сам любит дорогие галстуки и прекрасно ориентируется на Капри, должен показывать миллионеров в выгодном свете, проявлять как бы классовую солидарность.

Я отвечаю, что у Лени не было вариантов – телеканал ведь живет с рекламы! Реклама идет под рейтинг, а рейтинг возникает, когда в эфире идут подобные залихватские сюжеты. Чтобы он проявлял классовую солидарность, вы, миллионеры, должны дать ему денег и сказать, чтоб он не думал о рекламе. Но при этом надо понимать: это будет не журналистика, а полная чушь.

И тогда этот олигарх сказал ключевую вещь: «Но ведь советские журналисты защищали советскую власть!» – «Да что ты несешь? – говорю я ему. – Им, кто по статусу был аналогом Парфенова, давали квартиры, дачи, платили нормальную зарплату, посылали на Запад жизнь посмотреть. Они защищали советскую власть, потому что им было что защищать! Возьми, – говорю я ему, – купи журналисту квартиру, дачу и пошли его на Запад, он тебя будет прославлять и многое тебе простит!»

– Значит, дело не в советской власти, а в профессии. Получается, журналистика – это банальная сфера обслуживания?

– Выходит, так! Я и говорю: наша задача – развлечь людей. Правда, с одной поправкой. У нас одно развлечение, в Штатах – другое. В Штатах они выпили кружку пива, съели гамбургер – вот им и развлечение. У нас другое – нам надо выпить бутылку водки, и все это не мимоходом, в рамках похода с детьми в парк, а всерьез и надолго, надо весь вечер посвятить тому, чтоб нажраться. Так и в журналистике…

– Пиво и водка – это хорошее сравнение. У нас в отличие от них нет табу, мы должны не просто проникнуть в спальню героя, а прямо под одеяло к нему залезть. Чтоб все натурально, в подробностях.

– Это потому, что у нас другой потребитель. Сравнивать нашу журналистику с западной некорректно еще и потому, что русский средний человек, даже если ему сорок лет, – это, по менталитету, четырнадцатилетний подросток, склонный к правонарушениям. Он – углубляю сравнение – вырос на улице, в семье его воспитанием не занимались. Средний американец – ему, может, 25 лет. Еще энергии полно, он довольно бестолково ее расходует, лезет в какие-то авантюры и непрестанно кому-то пытается доказать что он крутой. Но он уже о чем-то задумывается, семью хочет завести. Немец – это 30 лет. Много чего наколбасил, но уже отдает себе отчет, что придется за все отвечать. Он уже взялся за ум и особо никуда не лезет. Швейцарец – это 60 лет, ближе к пенсии, все тихо, чинно, он много работал и теперь может расслабиться и отдохнуть. На подростков, которые громко врубают музыку, смотрит с пониманием и осуждением, но говорить ему с ними не о чем.

Это хорошо видно, в частности, по рекламе. У нас в любой рекламе – машин, домов, страховки, банков, паркета, конфет – обязательно присутствует девушка модельного вида, желанная такая и полуголая, у нее призывный взгляд типа, купи бутылку пива – и все девки твои! Это именно то, что заводит русского потребителя. Ведь в 14 лет одна мысль – чтоб тебя привечали девчонки. Семья, дети – это вы о чем? Уроки учить, книги читать? Да идите вы! Вот такой потребительский спрос.

Я как-то в Швейцарии увидел рекламу и был потрясен. Тогда я понял разницу в их и нашем восприятии жизни. На огромном щите – крупно лицо глубокой старухи, мало того что с морщинами, так еще и с жуткими каким-то язвами. Зрелище ужасное, просто передергивает. И подпись: «Жертвуйте, кто сколько сможет, в Фонд помощи больным проказой».

И такой плакат висит в центре Женевы! Огромный, на видном месте! Невозможно представить себе такую рекламу в центре Москвы… Потому что в 14 лет человек ненавидит тему старости, его не волнует проблема здоровья – «пусть эти старые лузеры сами думают о своих болезнях!». У нас, наоборот, на одном из популярных сайтов висит реклама с чьим-то шутливым афоризмом: «Если у вас плохое здоровье, думайте о чем-нибудь другом».

Послушаем радио – то же самое. Песенки – про девчонок, про пляжи, танцы и бухло, все зажигают. А на взрослом Западе что? Включаешь FM – а там на каждом шагу классика, фолк, джаз, опять классика. А у нас – какой может быть фолк?! У нас идет попса молодежная. Мы пришли на дискотеку, тут девчонки и бухло. Ну блатняк еще.

– Подожди, это ты говоришь про аудиторию…

– Но как писать для этой аудитории? Приходит молодой журналист, спрашивает: «Как писать заметку?» А ему говорят: «Пиши как все! Мы что, учить тебя будем, здесь не журфак!» Он и пишет как все, как в рекламе, как в телевизоре. То есть рассчитывая на интеллект четырнадцатилетних. Иначе ему скажут: «Забери свою заметку и выброси!»

Мы работаем в этих предложенных нам обстоятельствах. Кто совсем уж без совести – тот использует прослушку или пишет в «желтую прессу» о том, как спариваются артисты.

– Значит, все-таки у журналиста должна быть совесть?

– У него есть возможность писать все, что угодно, и не идти против совести! Есть выбор! Хочешь – иди, хвали власть. Хочешь – наоборот, ругай, пока еще есть оппозиционная пресса. Хочешь – иди в «желтую прессу». А хочешь – пиши о том, есть ли жизнь на Марсе. Слава Богу, пока у нас есть много разных СМИ, которые по-своему развлекают предполагаемого читателя.

– А цензура? Лично ты сталкиваешься с цензурой?

– Я от цензуры как-то особенно не страдал. В советской прессе все-таки можно было написать что-то между строк; кому надо – тот понимал. Сейчас у меня какая цензура? Даю своим собеседникам визировать подготовленное к печати интервью. Если уж не могу обойтись без какого-то факта, пытаюсь их убедить, что это должно остаться. Бывало, вычеркивали самое для меня важное и интересное, предлагали вписать что-то сладкое. Тогда я просто выкидывал текст и забывал про него.

– Скажи, журналистика – героическая профессия?

– Как всякая другая. Один врач скажет: «Ну, плохо вам, а мне сейчас лень к вам. Давайте завтра…» А другой ночью встанет и пойдет, потому что его позвали на помощь. Или с ментами еще можно сравнить. Один бабло рубит с кавказцев ни за что ни про что, а другой идет под пули, бандитов ловит за 300 долларов в месяц.

– Еще тема – табу в журналистике. Вы, кажется, с Кохом в «Ящике водки» обсуждали: ты журналист, ты узнал, что наш Генштаб завтра войну соседу объявит, ты напишешь об этом в газету или нет?

– Я?

– Ты.

– Я не напишу. Помнишь, была такая рубрика в старых газетах? «Журналист меняет профессию». Вот Познер в том мысленном эксперименте, который мы с Кохом обсуждали, предлагал журналисту немножко поработать шпионом, причем даже не своим, а вражеским. Шпионов, которые выдают противнику планы Генштаба своей страны, обычно расстреливают. Познер готов был к такому «гонорару»?

Но в чем-то Познер прав. Все-таки бывает этика общечеловеческая, а бывает профессиональная. Помнишь, была дискуссия – Венедиктов с Лесиным спорили, простительно ли журналисту иметь свою профессиональную этику. Лесин говорил, что нет. Этика будто бы для всех одна – общечеловеческая. А Венедиктов спорил. Он говорил: «Представьте себе, вы видите, как посторонний мужчина лезет к вашей жене прямо в причинное место. Вам ведь это не понравится?» – «Не понравится». – «А если этот мужчина гинеколог? Тогда можно. Значит, все-таки есть особая профессиональная этика?» Я считаю, что в тех дебатах Венедиктов одержал убедительную победу и отстоял наше право на нашу профессиональную этику, которая сильно отличается от общечеловеческой. Не надо судить журналистов как простых граждан.

– Но есть ведь простой человеческий суд. После публикации люди или подают тебе руку, или не подают.

– У нас, увы, вопрос так редко стоит, поскольку у четырнадцатилетнего хулигана очень расплывчатые представления о том, что можно, а чего нельзя.

– Геннадий Бочаров, наш с тобой старший и уважаемый товарищ, говорил когда-то (мы еще студентами были), что он достиг такого уровня профессионализма в общении, что за 15 минут может начать говорить на одном языке хоть с академиком, хоть с уголовником. Ты способен к тому же?

– Иногда получается. И объясняю это следующим образом из кибернетики. Там важно, чтоб был обмен сигналами между частями системы. Допустим, толщина слоя метр, а сигнал гаснет через полметра. Если приемник (в нашем случае журналист) расположен на самом верху (где академики, мудрецы, аристократы духа), он поймает сигналы, которые идут максимум с середины слоя (от инженеров). Если журналист внизу, с бомжами и гастарбайтерами, – он не поймет академиков. Например академик Сахаров был не понят колхозниками. А Черномырдин, который прошел путь от пролетария до вельможи, мог и с рабочими матом объясниться, и с министрами говорил на понятном языке. Так и мы с Бочаровым; простые ребята с Донбасса, но и в верхах повращались, и простую жизнь повидали, и на частных самолетах с хозяевами жизни полетали. Мы как Черномырдин: в середине пирога находимся. И можем с разными людьми говорить понятно.

Точно так же надо и писать, по тому же принципу: чтоб и до верхов доходило, и до низов. Журналист должен писать, грубо говоря, для лохов. Если он вздумает писать о математике для математиков, то это просто никто не напечатает, не говоря уж о том, что не прочитает. Для этого есть узкопрофессиональные издания с микроскопическими тиражами, которые по своей сути прессой не являются, это научные сборники. Журналист по своей сути – это дилетант, пусть смышленый и одаренный, но дилетант, который ясным языком говорит для дилетантов.

– Тебя не угнетает чувство, что ты жил-жил, но как был дилетантом, так и остался?

– Сократ, помнишь, что говорил?

– Что он говорил?

– Он говорил: «Я знаю только то, что ничего не знаю. Но другие не знают даже этого». Но не в том проблема, что они не знают даже этого, а в том, что они думают, что знают.

– По-моему, вторую часть фразы придумали уже позже.

– Может быть. Но это ничего не меняет. Главное – это очень точное замечание. Я помню, мы спорили с Немцовым, когда он был большим политиком, и он мне говорит: «Вы, журналисты, щелкоперы легкомысленные, а я вот политик – это серьезно, ответственно. Вот вы чем занимаетесь? Ходите, вопросы задаете, как дети – „Почему? Почему?“; на это много ума не надо. Спрашиваете, а ни за что не отвечаете. А мы, политики, даем ответы. Вот это круто, по-мужски!»

И меня это смутило. Я долгое время думал: что это мы ерундой занимаемся? Но потом вспомнил Сократа. Он объяснял: все, что он делает, – это задает вопросы. Да, всего лишь задает вопросы! Так это ж чистейшей воды журналистика! Так вот мне кажется, все-таки круче быть Сократом, чем политиком, у которого к тому же проблемы с электоратом.

– Дилетантом быть не стыдно, если ты не пытаешься умничать.

– А я не Академия наук, я не обещал вам всего знать!

– На твой взгляд, в журналистике есть профессиональные болезни?

– Конечно. Когда журналисты думают, что они сильно умные, – это тяжелая болезнь! Некоторые думают, что если с ними соглашаются разговаривать солидные люди, даже президенты и короли, то они – ровня. Но с тобой говорят не потому, что ты сильно умный, тебя пропустили не по удостоверению академика, а по пресс-карте, ты всего-навсего звено в потоке информации. Если возвращаться к сравнению Венедиктова, то юная малознакомая красавица дает тебе залезть в причинное место не потому, что ты круче Алена Делона, а потому что ты доктор, ты делаешь свою работу, за деньги. Не все журналисты это понимают.

– Кого из наших коллег, из сегодняшнего призыва, ты читаешь и искренне уважаешь? Не по дружбе, а по профессии.

– Я вот обнаружил когда-то Диму Соколова-Митрича. Читал-читал, потом познакомился. Он настоящий фанат нашего ремесла. Читаю Андрея Ванденко; мы с ним на одном поле, делаем интервью с великими, и мне интересно, как он работает. Много людей делает интервью, но вот именно его я для себя выделяю. Диму Быкова читаю, большой профи. На мой взгляд, как репортер он куда интересней, чем как поэт и писатель. Лидия Маслова пишет про кино очень смешно, цинично, неожиданно. Еще почитываю Аленову, она все время ездит в Чечню в укор мужикам – и вдобавок пишет не только смело, но и складно. С постоянным интересом читаю то, что пишет Виталий Найшуль. Умен до безобразия! Титан просто. Кстати, это лично он придумал ваучер. Еще Марк Эймс, главный редактор англоязычной московской газеты Exil. Ярко выступает, хлестко, при этом не стремится показать себя умным и красивым, а режет правду-матку. Находит много позитива в русской жизни, такого, на который у нас глаз замылился. Жалеет американцев, которые не додумались до сих пор переехать в Москву. Хороши статьи Александра Проханова, моего товарища; люблю пить водку с талантливыми людьми, даже если не разделяю их политических взглядов.

– Ты устаешь от людей, от общения? От того, что ты работаешь и поэтому обязан внимательно их слушать, вникать в какие-то проблемы, до которых тебе вообще нет дела?

– Сейчас мне трудно точно ответить на этот вопрос. Потому что я уже много лет не являюсь ни репортером, ни человеком, который в чистом виде берет интервью. Интервью – это «расскажите, как прошло последнее заседание политсовета». Все-таки мой жанр – беседа, когда люди не привязаны ни к схеме вопрос-ответ, ни к точным, политически выверенным формулировкам. К тому же я могу себе позволить выбирать – с кем и когда мне хотелось бы поговорить, чтоб интересно и не в тягость.

В итоге мне выпадает счастье брать интервью у лучших людей страны, не побоимся такого термина. С ними в любом случае интересно разговаривать. Их ценят и любят миллионы, говорить с таким человеком два часа – само по себе лестно. Это программа-минимум.

Но если вдруг в процессе беседы они увлекают тебя не только тем, что имеют большие заслуги перед обществом, но чем-то еще, очень личным, то после разговора с ними меня охватывает просто-таки эйфория. Потом я несколько дней только и думаю об этом человеке – какой он великий, могучий, какой он умный, и надоедаю всем рассказами о нем кстати и некстати. Это ощущение огромной человеческой энергии дает очень сильный стимул для работы в журналистике. Наверно, это похоже на наркотическое воздействие, известное мне по чужим описаниям, – когда ты получаешь укол счастья, запоминаешь это состояние и начинаешь искать его снова и снова, и без него тебе ничто не мило.

– Да, знакомое чувство.

– Есть люди невероятно притягательные. Вот, вспоминаю, Юрий Никулин. Невозможно было оторваться! Людмила Зыкина – такая мощь! Слушаешь – слова литые, и она вся такая прямая, искренняя. Святослав Федоров. У него идеи просто лезли изо всех дыр. Он как начинал перечислять, что он сделал, так волосы вставали дыбом. Как это все один человек смог?! Недавно общался с Вадимом Тумановым, человеку скоро 80 лет. Все зубы свои, два запломбированных. Сколько интереса к жизни! Неугомонный, водку мы с ним пили – шесть с половиной часов! Разговаривали, не могли остановиться.

Вот из нашего поколения Вячеслав Бутусов – очень открытый и честный человек. Он, как когда-то Никулин, рассказывает о себе какие-то истории, его абсолютно не волнует, в хорошем или плохом свете он в них предстает. Рассказал, например, как когда-то познакомился с какими-то людьми, пил с ними, потом проснулся – в луже крови, лицевые кости переломаны. Посмотрел в зеркало, увидел этот ужас и решил выпрыгнуть из окна. Как архитектор, как эстет он подумал, что с такой харей неправильно было бы жить. Тут ему позвонили – давай, мол, выходи вниз, мы едем на съемку. И он на автомате вышел из номера, позвонил им остановить себя. Он рассказал эту историю, мы ее напечатали в журнале.

Если ты задаешь вопрос, на который у человека нет ответа и он начинает думать, пытается понять, что же происходит и как это точнее передать, – вот это интересно! Я в восторге от таких людей!

Если же человек ходит и ищет, как бы ему пропиариться, как бы показать себя в выгодном свете, предстать перед журналистами красивым и умным – это, конечно, скука.

– Принято считать, что журналисты все врут. А люди, которые говорят с журналистами, много врут? Как распознать – тебе сейчас говорят правду или ложь?

– Наивные люди думают, что если тебе кто-то что-то говорит, то он знает, что говорит. На самом деле так бывает далеко не всегда. Вот ставили эксперимент, он описан в американском учебнике криминологии. Группу испытуемых отправили в театр на пьесу «Юлий Цезарь», посадили на лучшие места и сказали – смотрите внимательно. После спектакля их начали спрашивать, что они видели. Точнее, допрашивать под протокол. «Были свидетелями убийства Цезаря?» – «Да». – «Вы с начала до конца видели все?». – «Да». – «Кто первый ударил ножом? Кто второй? Что этот сказал перед тем как ударить? А этот что ответил – может, спровоцировал? Кто где стоял?» Люди несли кто что, все по-разному! Вот и думай, как воспринимать свидетельские показания и кому верить. Свидетельские показания (или ответы на вопросы журналиста) – лишь то, что человек запомнил, что человеку КАЖЕТСЯ, как что было. В этом смысле бесполезно ожидать, что человек скажет тебе правду. Он сам ее не знает, у него можно только выяснить, что он сам думает по этому поводу.

– Раз уж мы врачей вспоминаем. Вот есть понятие врачебной ошибки. Не тот диагноз поставили, не тот укол всадили. Человек умер. Врачи сильно переживают. Но ведь есть и журналистские ошибки, после которых ломаются судьбы. Ты знаешь о таких случаях?

– Туманов рассказывал, как в 1986 году (уже, кстати, была перестройка) газета «Социалистическая индустрия» разгромила как росток капитализма его золотоискательскую артель «Печора». Он об этом до сих пор вспоминает, будто это было вчера. «Как же так, – говорит, – меня критиковали за то, что моя зарплата 6 тысяч рублей. Действительно, я получал 6 тысяч в месяц. Но почему же тогда не написали, что простой бульдозерист у нас получал 3 тысячи? Да разве ж это плохо, когда бульдозерист получает три тысячи, а начальник всего в два раза больше! Сейчас давайте возьмем начальника и сравним его зарплату с зарплатой рабочего. Будет разница не в два раза, а в двадцать или в пятьдесят, может быть, в сто раз».

Писали тогда два журналиста, их фамилии известны, но я не буду называть, тем более что один из них не так давно умер. После публикации артель разгромили, люди разъехались кто куда. Потому что по тем временам газета ЦК КПСС – это не просто какое-то там СМИ, это гербовая печать, разрешение – бей, мочи. Это посерьезней было, чем сейчас донос в Генпрокуратуру. Фактически Туманов был объявлен преступником. С ним люди здороваться перестали, на весь Союз тогда его ославили.

Прошли годы, к Туманову обращается один известный журналист, тоже магаданец, и говорит: «Вадим, мог бы ты простить этих людей?» Туманов отвечает: «Давай жену мою спросим». А жена с инфарктом в больницу попадала несколько раз, ее с работы выгнали. И она говорит: «Знаешь, Вадим, тут у нас в ванну таракан упал. Я ненавижу тараканов, но не смогла его убить, взяла совок, замела его и выбросила на улицу. А этих двоих, по прошествии двадцати лет, мне кажется, я лично могла бы расстрелять. Таких сволочей я не видела больше никогда!» Туманов резюмирует: «Ну, старик, ты получил ответ».

Через неделю после этого разговора мне звонит один из тех журналистов, по делу! И я его спросил: «Помнишь то дело с артелью?» – «Помню». – «И как ощущения?» – «А что, – отвечает, – я на тот момент все правильно сделал. Было поручение – написал». – «Но ты же не разговаривал с Тумановым?» – «Да, было смешно, я поехал, документы посмотрел и по документам написал. А они потом удивлялись: кто же это приезжал, мы его не видели? А это я был! Ха-ха-ха!» – «Ну и?..» – «Что? Все нормально, мне не в чем себя упрекнуть». Сильная история?

– Да уж. А почему ты специализируешься именно на интервью? Кто-то статьи пишет, высказывает свои мысли, будто он гуру, кто-то экспертно оценивает, что происходит с нашей родиной и что еще произойдет. Ты же довольствуешься ролью собеседника, стоишь как бы в тени у тех персон, с которыми беседуешь.

– Может, у меня нет самоуверенности, нет таких амбиций, что я знаю больше вас и способен вас учить. Мне всегда было непонятно, как это люди проповедуют или читают лекции. И еще. Помню, в юности я как-то задумался – чего мне в жизни хочется достичь? Каким стать? Забавно, я тогда сказал себе, что хотел бы стать мудрым. Я помню, что хотел знать ответы на всякие важные вопросы. Мне хотелось знать, почему все так, а не иначе, и каковы люди на самом деле, и как увидеть их насквозь. Сегодня я вижу, что это было очень трогательно… Наверно, юноши и должны быть такими. Надеюсь, у меня будет еще время и возможность как-то подобраться к мудрости. Но тогда я, наверно, перестану писать. Ведь высшая мудрость – это когда человек все знает, но молчит об этом; бесполезно с людьми говорить, не поймут. Свои учения излагают людям только гении второго ряда, уровня Христа и Будды, а существа первого ряда даже не открываются. Это не моя мысль, я где-то встретил ее и был потрясен.

– Ты зачастую используешь в текстах ненормативную лексику. Что это? Дань моде, поскольку сейчас мат есть в кино и театре, не говоря уже о литературе? Или что-то другое?

– Ненормативной лексики в русской жизни всегда было очень много. Есть много образованных, высокоинтеллигентных людей – не чета нам с тобой, – которые замечательно разговаривают с применением мата. Их позиция мне значительно дороже, чем мнение об этом какого-нибудь чиновника на телеканале или в газете, который вычеркивает это из текста. Надо еще посмотреть – кто он такой, против, скажем, Эрнста Неизвестного!

Или вот пример, режиссер Дмитрий Месхиев мне рассказывал. Когда он пришел работать на «Ленфильм» ассистентом, то услышал, как Алексей Герман объясняет Нине Руслановой, как играть роль. Та не понимает. Тогда режиссер изложил свое пожелание матом. И тогда актриса говорит: «А, теперь я поняла. Что ж ты сразу не сказал!» Месхиев был вне себя от негодования – как можно при женщине ругаться матом! Но когда сам стал заниматься уже серьезными делами, понял, что есть вещи, которые не скажешь без мата ясно и тонко.

И еще. Кто-то рос в профессорской семье, ходил в музыкальную школу. У него была другая жизнь. И он, как какой-нибудь дворянин XIX века, который говорил по-французски лучше, чем по-русски, изъясняется литературным языком. Но я-то с Макеевки! С шахты, с поселка, куда съехались выпущенные из зон люди. И если я говорю по-русски, то почему бы мне не говорить так, как говорят русские люди? Почему я должен говорить, как диктор Центрального телевидения? Я в принципе, если напрягусь, смогу говорить как диктор, без мата, без «г» фрикативного, – но во имя чего эти усилия?

Я недавно беседовал с писателем Сорокиным. Он сказал, что очень уважает Толстого, но его коробит – и я присоединяюсь тут к Сорокину – когда русский писатель-реалист описывает атаку так, что солдаты в рукопашной якобы обходятся без мата. Это как? Почему он нас обманывает?

– Про мат я понял. А вообще русский язык? Ты с ним ежедневно работаешь, переводишь разговорную речь в письменную форму. У тебя какие при этом суждения возникают?

– У нас очень сырой и неточный язык. В нем много пробелов, в нем слишком много исключений и недостаточных глаголов. Не все русские знают, что это за глаголы такие, и приходится объяснять: это когда ты разрываешься между «я победю» и «я побежду», а все равно не можешь выразить то, что хочешь. Из этой же оперы: «положить» и «класть» можно, а «ложить» и «покласть» – нет. Русскому языку остро недостает временных форм, их всего три. Открой любой учебник и посмотри, сколько в других языках времен, а у нас – только прошедшее, настоящее и будущее. Ну ладно, какие-то вопросы снимаются наличием совершенного и несовершенного видов глагола, но иностранцам этого объяснить нельзя, они не понимают! Откуда ж тут ждать точности… Надо быть Пушкиным, чтобы ясно, четко, коротко и красиво изложить что-то по-русски!

Далее – табуированная лексика. То есть мат и грубо-экспрессивная лексика. Ну что это такое?! Фаина Раневская говорила: «Как это – жопа есть, а слова для нее нет?» Почему в Америке слова fuck, fucking широко употребляются даже в кино, а у нас слово ёбаный – нигде нельзя?

– И почему?

– У нас в стране никогда не было такой задачи – добиться ясности и четкости, сделать жизнь понятной людям. Был барин, он казнил и миловал. Что барин скажет – или даже не скажет, а только глазом поведет, – то и будет. Не нужно ничего уточнять и проговаривать. Все так и было – приблизительно, дико, непонятно. Все по неписаным законам, по понятиям, которые подразумеваются и понимаются разными людьми по-разному. Я вот недавно понял, что барин – это не что иное, как вождь племени, а крепостные крестьяне – те же первобытные люди. Пожалуйста, и натуральное хозяйство тут, присущее родоплеменному строю… И оборот этот русский дорогого стоит: «Какого ты роду-племени?»

После бар пришли большевики, которые мало того что часто были латышами, грузинами и так далее и не очень хорошо говорили по-русски, так еще и специально замутняли суть дела и морочили головы новоязом. Развалили государство, отменили деньги, свалили все обратно на первобытно-общинный уровень и меновую торговлю – откуда ж возьмется четкий и ясный язык? Кому он и для чего мог понадобиться? Сейчас мы вроде взялись за ум, возвращаемся в большой мир. А там почти все термины – из английского. Он ясный, удивительно четкий, с короткими однозначными словами. В нем достаточно временных форм, нет недостаточных глаголов, нет табуированной лексики. Не случайно все бизнес-термины взяты именно из английского языка. Это потому, что в английском понятно, что, где и когда происходит, кто и кому должен деньги, как и когда он их отдаст. Пятьсот лет назад в Англии возник капитализм. Тогда они себе сказали: «Друзья, теперь мы все взрослые, начинается взрослая жизнь, и нам все нужно знать точно». Появились суды, банки, контракты, полиция. Все нужно было четко формулировать, обо всем буквально договариваться.

– Эти прекрасные люди, с которыми ты встречался и брал у них интервью, подарили тебе какие-то крылатые фразы или слова, которые ты вспоминаешь всякий раз, когда ситуация соответствует?

– Помню, один из великих – художник Борис Жутовский – мне сказал: «Успех короче жизни». Полезная отрезвляющая фраза.

– Может, на этом поставим точку?

– Хорошая идея…

Примечания

1

Здравствуй, Дедушка Мороз, борода лопатой, ты подарки нам принес? Слава труду! Латышские стрелки, дайте мне, пожалуйста, триста граммов водки, я хочу пить (латыш.).

2

Сергей Владимирович Михалков скончался, когда готовилась к печати эта книга, – 27 августа 2009 г.

3

Это интервью мы сделали вместе с Альфредом Кохом. – И.С.

4

Фамилия Митрополита Филиппа в миру.

5

В узком смысле: опричник, в широком – человек тьмы, посланец зла (устар.).

6

Перед тем как стать митрополитом Московским и всея Руси, Филипп был игуменом Соловецкого монастыря.

7

Тайный знак первохристиан, который они рисовали в римских катакомбах, в местах своих собраний.

Content

Игорь Свинаренко
Беседы с великими

Петр Авен Писатель, охотник и все еще банкир

Алексей Балабанов «А теперь Набоков!»

Вячеслав Бутусов «Не я классик, а Чайковский»

Ингеборга Дапкунайте Звезда со льда

Владимир Жечков Отец русского гламура

Владимир Жириновский «Мы себя еще покажем»

Рамзан Кадыров Вайнах и мир

Андрей Кончаловский «Счастье – я знаю как»

Борис Литвак Золотой ангел, еврейский пророк

Павел Лунгин Крах русского Возрождения

Герой и Звезда (Майор спецназа)

Кризис: будни рыцаря

Владимир Меньшов «Мы жили мажорно»

Михаил Морозов Остров Дураково

Америка России подарила Оппа

Леонид Парфенов Редкая птица

Дмитрий Плавинский «Манхэттен – рыба, Москва – черепаха»

Дмитрий Сапгир «Лабаем британский рок»

Андрей Смирнов На Тамбов с Белорусского

Елена Теплицкая «Наше лобби в Штатах»

Вадим Туманов Человек и золото: 500 тонн

Удав (Дима Соколовский) Обрезание Удава

Сталик, или «Большая жратва» высокой кухни

Поэт Щикатиллло Фонтан красноречия имени Дружбы народов

Сергей Ястржембский Как охотится ястреб

Главное в чебуреках – бульон

Примечания