Ирина Кисельгоф

Соль любви

Глава 1

Мои родители разошлись, когда мне исполнилось одиннадцать лет. Я даже не могу вспомнить, как это случилось. Знаю только, что папы дома не было. Он тогда уже ушел. Насовсем. Но я не забыла, как моя подружка Валька на кухне моей квартиры прыгала и кричала:

– А я знаю! А я знаю! Твои родители не любят друг друга!

– Как не любят? – растерялась я.

– Не любят! Не любят! – верещала Валька.

Я не помню того времени, но до сих пор слышу ее пронзительный визг.

– Не любят! Не любят!

– Любят! – заорала я. – Гадина! Гадина мерзкая!

И, не помня себя, бросилась на Вальку. Я лупила ее до крови, нас еле растащили. Меня наказали за то, что развелись мои родители. Поставили в угол и забыли. Я стояла в углу, пока уходили гости. Гости ушли, а я осталась в кухонном углу. Я стояла, пока могла, потом привалилась к стене, потом сползла на пол и заснула. И проснулась от солнца. В солнечном четырехугольнике, перечеркнутом двумя жирными полосами прямо на мне.

Я помню, отец любил меня без памяти. После развода он исчез, и больше я его не видела. Оказывается, можно любить и забыть. Тогда я об этом не знала.

Моя мать отвезла меня к бабушке. Поцеловала и ушла строить новую жизнь с новым мужем. Родила одного ребенка, потом второго. Так у меня появились два брата. Но мне от этого лучше не стало. Я и семья моей матери существовали отдельно. Не знаю почему, но в детстве я никогда у них не бывала. Видела только фотографии моих братьев, их приносила мать показать моей бабушке. Так получилось, что муж моей матери, потом братья, все вместе и каждый по отдельности, забирали у нее частицу памяти обо мне. Поначалу она меня навещала, потом все реже и реже, а потом стала забывать поздравить с днем рождения. Когда это случилось впервые, я ей позвонила.

– Привет, – поздоровалась я. – Ты когда приедешь?

– Сегодня не смогу, зайка, – отрывисто ответила моя мать. – В другой раз.

– Как в другой? – я вдруг осипла. – У меня сегодня день рождения.

– У тебя же двадцатого! – неожиданно разозлилась она. – Еще два дня!

– Сегодня двадцатое.

Стоя в прямоугольнике солнечного света, я слушала, как молчит моя мать.

– Я не успела купить подарок, – наконец сказала она. – Совсем замоталась. Дениске всего пять месяцев. Я не могу за всем уследить.

Мне хотелось объяснить, что я соскучилась, что надеялась, что считала дни, но не проронила ни слова. Просто поняла – все бесполезно.

– Что ты хочешь? – кричала моя мать. – Ты взрослая, должна понимать! Думать надо! У тебя самой будут дети!

– Я не видела тебя почти полгода, – вяло произнесла я и прислонилась к стене.

– Я куплю тебе подарок!

Я сползла на пол вместе с гудящей трубкой и только сейчас заметила, что снова сижу в углу. Угол забвения оказался не таким, как другие углы. Мириады частиц позолоченной пыли сложились в нем серо-коричневыми пушистыми веретенами, легкими и мягкими. Они взлетали от дуновения ветра пушистыми дирижаблями и, сверкнув позолотой в прямоугольнике солнечного света, возвращались на место. В угол забвения. Туда, где сидела я.

Так угол, прямоугольник солнечного света и пыль сложились в мой личный архетип забвения.

* * *

Моя мать привела меня к бабушке, они разговаривали на кухне за закрытой дверью. Я теребила пальцами крученую бахрому бордовой плюшевой скатерти и вертела головой. Стены были увешаны картинами и фотографиями красавиц в невиданных мной белоснежных, кружевных платьях, шляпах с перьями и вуалетками и мужчин в сюртуках, фраках, котелках и цилиндрах. Вокруг них бесконечными кольцами и квадратами змеились золоченые цветы багетов. Я никогда не видела ничего подобного. Даже в кино.

Я опустила глаза и только сейчас заметила: подлокотники кресел и дивана украшали резные львиные морды. Свирепо скалясь, они грозно смотрели мне прямо в лицо. Я погладила деревянные зубы льва и засунула палец в его пасть.

– Ам! – рассмеялась я и отдернула руку. На пальце бисеринами крови краснела царапина.

Я засунула палец в рот и подняла голову. Деревянные глаза деревянного льва вдруг сверкнули. Глаза ненастоящего льва налились кровью цвета красного дерева. Я перепугалась до жути и бросилась на кухню. Я бежала и бежала по нескончаемому темному коридору под сумасшедший грохот собственного сердца. В поисках спасения. К маме.

– Мама! – крикнула я.

– Мама, – ответила мне мама. – Я тебя прошу. Умоляю.

Моя мать смотрела на меня и обращалась ко мне «мама». Я застыла в дверном проеме, и мое сердце остановилось. Из металлических расписных ходиков вдруг высунулась кукушка, открыла клюв и замерла. Затем, не издав ни звука, спряталась за закопченной, крошечной дверцей старых, дешевых часов. На кухне находилось три человека, а будто и не было никого.

Я помню это очень хорошо. Разве можно забыть тот момент, когда тебя бросили? Жизнь сложилась так, что меня бросили раньше, чем забыли. А может, одновременно.

Моим детским домом стал дом моей бабушки. В нем всегда было темно. Солнечный свет жил здесь полосами, но всегда между тенями бархатных портьер на французских окнах. Я слонялась по комнатам от нечего делать, жалея, что здесь не с кем играть и нельзя приводить школьных друзей. Я быстро освоила всю квартиру, кроме гостиной, я ее невзлюбила. Из-за львов. У деревянных львов нашлись родственники – красивые белые ботинки с длинными двойными рядами мелких блестящих пуговиц. Я наматывала на них белые шнурки. Мановением моей руки брекеты смыкались и: «Ам!» – капканом жадно щелкали белые фарфоровые зубки ботинок. Я всегда рефлекторно отдергивала руку. Боялась снова увидеть царапину с бисеринами крови на своих пальцах.

Со временем я нашла целую кучу родичей деревянных львов. Серебряные шпильки для канапе с заостренными двузубцами. Раздвоенные жала свернутых кольцом змей для крахмальных салфеток. Сжатые челюсти пузатых щипцов для колки сахара. Клыкастые зажимы для завивки волос, словно выпавшие в настоящее из тридцатых годов. Ночник из камня в виде совы с хищно раскрытым клювом. Его оставили в моей комнате, чтобы я не пугалась темноты. Внутри полой каменной совы горела лампочка, в самой ее голове. Я щурила глаза, и светло-серые с темными прожилками крылья совы начинали шуршать и шевелиться, а нутро разгоралось живым розовым светом.

– Ам! – молча говорила сова своим розовым нутром, пристально разглядывая меня выпуклыми серыми глазами.

– Ам, – отвечала я и дожидалась, когда она сложит, успокоит свои крылья.

Ждала, но уставала и засыпала. А сова всю ночь шуршала своими каменными перьями. Или это жужжала и потрескивала старая лампочка. Не знаю. Я выросла, и сова вернулась на свое место, в бабушкину комнату. Ворошить крыльями, вырубленными из камня.

В бабушкиной квартире стояла необычная мебель. На спинках стульев были вырезаны скрещенные лезвия палашей, связки стрел и щиты с гербами. Я обнимала спинку стула и прикладывала к ней ухо. И тогда слышался далекий звон оружия, взрывы пушечных ядер, барабанная дробь, крики людей, звуки труб и рожков. В то время я зачитывалась Стивенсоном и Сабатини, и мне становилось страшно оттого, что все… абсолютно все можно почувствовать вживую. Стоит только приложить ухо к бабушкиной мебели.

Но самым важным моим занятием стало смотреть на то, как качается маятник напольных часов, стоящих в тупике длинного темного коридора. Я уже знала, что время останавливается, но не могла поймать этот момент еще раз. Мне нужно было вернуть мою прежнюю жизнь, а для этого требовалось поймать очередную остановку времени. Я следила за бронзовым маятником до гипнотического транса и вздрагивала от дребезжащего боя часов. В конце концов маятник я остановила. Сама. Я держала его до тех пор, пока часы не сломались. Бабушка так и не вызвала мастера. Ей было все равно.

Так я остановила время, а все осталось по-прежнему. Теперь я просто сидела на полу, прислонившись головой к стенке напольных часов. В другом, дальнем конце коридора виднелось окно, за ним – золоченый шпиль. Я смотрела на светлый мир из подзорной трубы темного коридора. С тех пор мне часто снилось, что я лежу на дне огромного черного колодца и смотрю на просторное небо. Я видела голубой купол, окаймленный кантом цвета чернозема. Его прозрачная голубизна вливалась в колодец, размывая своим светом черную границу между небом и землей.

* * *

Моя бабушка молчала часами, сутками, неделями. Она часто сидела у окна и все время о чем-то думала. Она могла готовить еду, стирать, убирать и вдруг застыть, упершись взглядом в одну точку. Мне кажется, вначале я ее боялась. Львы, кукушка и бабушка сплелись в странный хоровод живых неживых – то ли людей, то ли вещей из темной квартиры, заставленной старой, рассыпающейся мебелью.

С бабушкой мы объяснялись односложно. Я делала, что мне велели, и все. И мы так и не стали родными. Она к этому не стремилась, я этого не ждала. У меня были другие, родные мне люди. Я ждала их. Поэтому не сразу поняла, что меня бросили. Я сутками, неделями, месяцами ждала, что меня заберут. А через год поняла: этого не случится никогда. Я не отмечала Новый год. Первый раз в жизни. Раньше мне разрешали беситься всю ночь, пока я не валилась с ног от усталости, и тогда отец на руках относил меня в кровать.

– Спи, котенок, – говорил он.

Я обнимала его и засыпала, обхватив его шею. Он целовал меня и тихо разнимал мои руки, чтобы не разбудить. Он рассказывал мне об этом и смеялся. Я тоже.

В тот раз я получила подарок от Деда Мороза за день до Нового года, а вечером тридцать первого декабря бабушка выключила свет во всем доме и легла спать. Я сидела у телефона в ночной рубашке. Я просидела на полу в коридоре всю ночь. Не помню, чьего звонка я ждала больше: папиного или маминого. Но мне никто так и не позвонил. Мне уже тогда нужно было понять – чудес не бывает.

Я легла в кровать, когда стало светать. Поверх одеяла. Ничего я уже не ждала. А ноги мои были ледянее льда. Я слушала, как неслышно падает снег за окном. На двери моей комнаты кружились тени огромных снежинок, таких больших, каких в настоящей жизни не бывает. Я и не заметила, как обычная, белая дверь вдруг превратилась в прямоугольник солнечного зимнего света с деревянными перекладинами крест-накрест. Прямо на мне.

– Пойдем завтракать, – из-за заснеженной двери позвала бабушка.

– А где дедушка? – спросила я.

– Что? – она открыла дверь.

– Дедушка, – неслышно повторила я.

– Он умер от горя, – ответила она.

Я проболела все каникулы. От горя. Я лежала в горячей вате, которая лезла в глаза, нос, горло, уши, мешая слышать, смотреть, говорить. Мокрая, горячая вата давила мне на грудь, не давая дышать. Я задыхалась и бредила дни и ночи без пауз и остановок.

Моя мать навестила меня только раз, когда я стала выздоравливать. Она подарила мне мягкую игрушку – Пьеро в колпаке и белом атласном костюме с черными большими пуговицами.

Я слышала, как мама и бабушка разговаривают в коридоре.

– Она умирает от горя, – тихо и спокойно сказала бабушка.

– Твои слова! – шепотом крикнула мать. – Ты научила?

– Иди домой. Тебе нельзя заражаться. Ты беременна.

– Что ты меня передразниваешь? Что ты меня подкусываешь? Я хочу здорового ребенка! Что в этом плохого? – закричала мама. – И помни! Я у тебя одна осталась!

– Иди! – резко сказала бабушка.

Я соскочила с постели, прижав к себе Пьеро. Моя мама не хотела, чтобы я умерла от горя. Она хотела мне здоровья, а бабка ее выгоняла.

– Мама! – позвала я. – Не уходи! Я с тобой!

Я выбежала в коридор под грохот входной двери. Моя мать исчезла, испарилась, пропала за одно мгновение в темном, старом коридоре темной бабушкиной квартиры.

– Почему босиком? Немедленно в постель!

– Почему ты ее выгнала? – прошептала я. Перед глазами все расплылось.

– Она ушла, но обязательно придет. Совсем скоро. Когда ты выздоровеешь.

– Не ври! Ты ее выгнала! Я все слышала! Все! Все! Все! Ненавижу тебя! Ненавижу! – кричала я как безумная.

У меня случилась истерика, а после я возненавидела свою бабку. Я точно знала, если бы не бабка, мы с мамой давно жили бы вместе. Мне все время снился сон, что моя мама превращается в металлическую кукушку и прячется за крошечной закопченной дверцей часов. Прячется и зовет меня. Долго-долго. Только я ничего не слышала. В моем сне, как и в жизни, кукушка была немая.

Выздоровев, я подтащила стол к кухонным металлическим ходикам, поставила на него стул, влезла на качающуюся пирамиду и выдрала кукушку из часов. Она теперь все время была со мной, только мама не вернулась. Бабушка даже не заметила, что я сломала кухонные часы. Она была несчастливой, а часов не наблюдала. Случается и такое.

Я ненавидела свою бабушку даже тогда, когда поняла, что мать сама не хочет, чтобы мы с ней были вместе. Наверное, ненавидела по инерции. А еще стала обращать внимание на точки отсчета. Позже я узнала, что такие точки отсчета называют приметами нелюбви. Их считают холодно и бесстрастно. Не потому, что так принято, а потому, что так получается.

Первой точкой отсчета стал крест, поставленный на мне солнечным прямоугольником в тот день, когда я узнала о разводе моих родителей. Второй – царапина на моем пальце от зубов деревянного льва, мне сделалось больно до того, как меня бросили, а рассказала об этом металлическая кукушка, не издав ни единого звука. Третьей приметой стал Пьеро в белом атласном костюме. На его матерчатом грустном лице из черного пуговичного глаза текли нарисованные слезы. Он остался моим другом надолго, потому что ему было меня жаль. А моя мать меня не пожалела, не поцеловала, не обняла, просто погладила по голове. И все. Это означало, что бывают дети любимые и нелюбимые. Любимые дети должны оставаться здоровыми, нелюбимые – могут быть, а могут не быть. Мне просто не повезло. Ни к чему ненавидеть бабушку, но она констатировала, что я умираю от горя, а моя мать в ответ хлопнула дверью. Лучше бы я этого не слышала. Вдруг мне стало бы легче?

Четвертой приметой сделалась немая металлическая кукушка. Она соединила в себе все приметы нелюбви. А позже я узнала, что всамделишные кукушки всегда бросают своих детей. Получается, мы всегда изобретаем колесо заново.

Глава 2

Я училась в восьмом классе, когда вернулся дядя Гера. Я уже знала о нем. Мой дядя, сводный брат моей матери, убил свою жену. Из ревности. Его взяли сразу же, он и не пытался скрыться. Просто ждал, когда за ним придут. Потому мой дедушка умер от горя. И бабушка тоже умерла. Заживо. Мне рассказала об этом школьная подруга. Мы переписывали стихи в тетрадки и болтали о смерти моей тетки и моем дяде-убийце. Мне было интересно. Очень. Кино материализовалось в моей жизни, его героями стали неведомые мне родственники.

– Мой дядя – убийца, – сообщила я бабушке, сидя на стуле в кухне и болтая ногами.

– Никогда не говори об этом, – не поворачиваясь, сказала она. – Никогда! Слышишь!

Она резко отбросила нож, развернулась и пошла к раковине. С ее ладони падали крупные капли крови, проложившие извилистую дорожку от стола к раковине. Я сидела на стуле, а капли крови тянули ко мне свои крошечные красные ручки. Прямо с пола. За бабушкиной спиной.

Я соскочила, наспех обула туфли и выбежала из дома во двор. Я ушла потому, что не хотела мыть пол, с которого ко мне тянулись крошечные красные ручки.

Дядя Гера вернулся, а через два месяца умерла моя бабушка. Непонятно почему. Просто умерла, и все.

– Позаботься о Кате, – сказала она, глядя в глаза дяди Геры. – У нее никого нет.

– Хорошо, – ответил он.

– Обещаешь?

– Да.

Я слышала этот разговор от слова до слова. Я присутствовала при нем. Моя бабушка констатировала, что у меня никого нет. А я уже знала об этом. Ни к чему ей было об этом говорить. Совсем ни к чему. Я вышла и услышала хлопок. Громкий, как взрыв. Он поставил печать на бабушкиных словах.

Меня передали дяде Гере, и я осталась с ним. В первой половине жизни я служила эстафетной палочкой. Только бежать эстафету никому не хотелось. Еще до старта.

На похороны бабушки пришло мало народа. Пока дяди Геры не было, ему сочувствовали. Дядю Геру жалели за то, что он убил свою жену. За дело, так говорили соседи. Он вернулся, и нас стали сторониться. Теперь дядя Гера сделался живым укором совести наших соседей, и его перестали жалеть. Выключили жалость одним поворотом тумблера. Я до сих пор не знаю, это правильно или нет. Потому что для меня он стал близким человеком, единственным, кто заботился обо мне по-человечески. Как родные. Потому я никогда не спрашивала о его жене. Я его берегла. Для себя.

Мать поцеловала бабушку в лоб и подтолкнула меня к гробу.

– Попрощайся с бабушкой.

Я не боялась мертвецов, хотя никогда их до этого не видела. Я зачитывалась фантастикой и не страшилась никаких монстров, андроидов, машин-убийц, растений-инопланетян и подобной чепухи. Я обожала «ужастики» и ради них покупала кассеты и диски. Я боялась только одного: оживших совсем обычных вещей. Я пугалась до жути, когда привычные с детства вещи внезапно оживали в темной бабушкиной квартире.

– Ну же!

Я наклонилась и поцеловала бабушку в лоб. Он был ледянее льда. И тут я заметила, как по ее лицу кружат тени огромных снежинок, падающих через трепещущий от ветра, пронизанный солнцем узорчатый тюль. По лицу умершей бабушки кружили тени, отчего ее лицо то оживало, то умирало на глазах. Я иногда вижу живое лицо моей умершей бабушки и чувствую ледяной холод ее неживого лица. До сих пор, хотя прошло много лет.

Во время похорон бабушки завесили все зеркала в доме.

– Зачем это сделали? – спросила я.

– Так надо, – ответила мать.

– Почему?

– Потому! – раздражилась она. – При чем здесь это, если умерла моя мать?

Так занавешенные зеркала стали еще одной точкой отсчета. Они отметили смерть человека, спрятавшись от нее за длинными лоскутами черной ткани. Моя бабушка не могла уйти в зеркало, и ее не стало. Совсем. А я не успела попросить у нее прощения.

* * *

Бабушка умерла, и в моей жизни оборвалась еще одна ниточка. Я не знала, что делать, и тогда пошла к дяде Гере. Он курил в своей комнате, глядя в окно.

– Что со мной будет? – спросила я.

– Ночник, – помолчав, ответил дядя Гера.

– Что ночник? – не поняла я.

– Лампа взорвалась в нем перед самой ее смертью.

Он обернулся ко мне. И я увидела в его глазах вспышку ярко-розового света, вылетевшего облаком из расправленных крыльев каменной совы.

– Теперь в ее нутре не будет света.

– Да, – согласился дядя Гера. – Как у А Бао А Ку.[1]

– У кого? – удивилась я.

– У существа, живущего ради чужой человеческой души. Его не заметишь и не услышишь, так деликатно его участие. А Бао А Ку всегда следует за человеком, но надо очень постараться, чтобы разжечь в его теле свет своей жизни, – дядя Гера помолчал. – Чем меньше дела человеческие отбрасывают тени, тем ярче свет тела А Бао А Ку и тем больше шансов, что он никогда не угаснет.

– А как его разжечь… этот свет?

– Глядя на горы, чувствовать, что они глядят на тебя.

– И все? А, ну это легко.

– Да? Нашла отражение бесконечного мира внутри себя?

– Угу. В форме зеленого яблока, – пошутила я и невольно почесала живот. Мне вдруг показалось, что из моего пупка выросла плодоножка и распустила листок.

– Вообще-то нужна смелость, чтобы оставаться самим собой.

– Нет. Для этого требуется единомышленник, – не согласилась я. У меня был серьезный опыт хронического одиночества.

– Да, мой единомышленник, – улыбнулся дядя Гера. – Не возражаешь, если я заберу сову себе?

Он улыбнулся, и я поняла, что мы похожи. Я и мой дядя-убийца. Увидела его глаза. Они были такими же, как у меня, – заброшенными в пыльный угол забвения.

– Не возражаю, – губы сами сложились в улыбке.

– Ложись спать, и увидишь ночное небо внутри себя, – на прощание сказал дядя Гера.

Ночью мне приснилась черная пустота и в ней бесконечный поток, разрывающий кольцо из сверкающих веретен пыли. Внутри кольца была я, и мне было холодно. Очень.

Дядя Гера вкрутил в сову новую лампочку. Ночью сова светила ему своим розовым нутром. Так бабушка осталась с ним. Как А Бао А Ку.

А я начала разглядывать небесные атласы. Сам на сам.

* * *

С дядей Герой мы тоже молчали целыми днями. Он много работал. Как классного специалиста его сразу взяли на работу. Он сидел за компьютером сутками. Меня это устраивало, мне никто не докучал. Если бы на меня обрушили внимание, я бы этого не вынесла. Я к такому не привыкла.

Он зашел ко мне как-то раз. Ночью. Я смотрела «Проклятие». Раз в пятый. Самое страшное в нем лицо перед объективом видеокамеры наблюдения. И жуткое, утробное урчание. Сначала тихо, потом громче и громче. Где-то за пределами видимости.

– Не спишь? – спросил он.

– Угу, – ответила я.

– Интересные люди японцы, – сказал он.

– Чем?

– Только японец может додуматься написать портреты красавиц шести лучших домов, чтобы передать не портретное сходство, а их настроение.

– И что здесь такого?

– В том-то и дело, что ничего. Но прежде, как мне кажется, до этого никто не додумался.

– А как его зовут? Этого японца?

– Китагава Утамаро.

– А. Дашь посмотреть? Прямо сейчас.

– Ну, пойдем.

Я смотрела на одну и ту же женщину, жившую одновременно в шести лучших домах Японии. У этой женщины на всех шести портретах было одно и то же выражение лица. Черно-белое. Все японки похожи одна на другую. Эти в особенности. Или живший в восемнадцатом веке художник Утамаро нас просто дурачил. Я отложила книгу в сторону – я чувствовала разочарование.

– Не понравилось?

– Средне, – замялась я. – Вообще-то так себе.

– Ну иди тогда спать.

Я уже закрывала дверь, но все же решила поставить точку, чтобы не выглядеть полной дурой.

– Это одна и та же женщина. Во всех шести домах. Одновременно.

– Что ты сказала? – воскликнул дядя Гера и развернулся ко мне. Как избушка на курьих ножках. К компьютеру задом, ко мне передом.

– Одновременно, – повторила я. – Твой Утамаро дурит нас из восемнадцатого века. Прямо сейчас.

– Потрясающе! – рассмеялся он. – Мне бы твою голову, я бы горы своротил!

Я посмотрела на голову дяди Геры. Ее контуры были седыми от света маленькой офисной лампы, прикрученной к столу. Лицо терялось в темноте. Я видела только черные дыры глаз, носа и рта. Не хотела я его голову.

– Мне моя голова дорога как память, – отшутилась я дежурно.

– И правильно. Я бы на твоем месте твою голову никому не отдал бы.

– Спок нок, – попрощалась я.

– Спок, – он махнул мне черной рукой, ее контуры серебрились светом офисной лампы.

Я легла спать, и мне приснились шесть японских красавиц. Они были разными. И выражение их лиц разнилось. Три белых и три черных настроения, расположенных в шахматном порядке. Верящее, надеющееся, любящее и ни во что не верящее, ни на кого не надеющееся и никем не любимое. Но почему-то все красавицы жили в одном доме. В моем.

* * *

Дядя Гера сутками сидел за компьютером. Сначала дома, потом на работе, потом снова дома. Я ходила в школу и дружила с самой некрасивой девочкой в классе. С ней никто не знался, кроме меня. Я общалась с ней потому, что была новенькой. Я так и осталась новенькой все годы моей школьной жизни. Нас никто не замечал. И слава богу. Приходили другие новенькие, если они рыпались, их мочили в сортире. Короче, били руками и ногами в школьном туалете, чтобы учителя не узнали. Избитые новенькие превращались в стареньких или исчезали как дым. Меня никто не трогал, потому что я всегда молчала. Мне просто нечего было сказать. Я была неинтересной.

После школы я часто бродила по городу. Мне нравилось смотреть на воду. Я перевешивалась через чугунные перила моста у моего дома и глазела на реку. Ее вода казалась темной и мутной, она шевелилась сама по себе, неся и закручивая бумагу, пластиковые пакеты, листья и ветки. В ней кишели бактерии, полезные, бесполезные и ужасные. Реки не бывают стерильными, я узнала об этом из уроков биологии.

Под мостом всегда было темно, даже летом, в самый солнечный день. Там прятался рот живой реки, мост гнулся усами, каменные усы росли на ее губах.

– Привет, живая протоплазма, – говорила я.

Живая протоплазма булькала под мостом, приглашая к себе. Я мечтала прыгнуть в реку и бездумно плыть по течению к своему собственному причалу. Но ни разу так и не прыгнула. Не знаю почему. Наверное, оттого, что в реке жили бактерии.

Я уселась на стол дяди Геры и заболтала ногами.

– Есть хочу, – объявила я.

– Мне некогда. Приготовь сама.

– Бабушка велела тебе обо мне заботиться. Ты обещал. Вот иди и заботься.

– Скучно? – дядя Гера развернулся ко мне.

– Средне.

Я засмотрелась на сетчатое веретено, кружащееся в мониторе. Это была не заставка. Веретено меняло цвет, у него виднелись свет и тень, оно превращалось в спираль, складывалось в бублик, разворачивалось веером, раскладывалось параллельными спицами, потом снова кружилось веретеном. На вуаль веретена, как бусины, были нанизаны электронные цифры.

– Они улетают и всегда возвращаются на свое место, – сказала я. – Туда, откуда улетели.

– Кто? – дядя Гера перевел взгляд на монитор.

– Дирижабли. Они взлетают и становятся золотыми, а когда возвращаются…

Дядя Гера смотрел на меня во все глаза, мне даже стало неловко. Он мог принять меня за сумасшедшую.

– Становятся серо-буро-малиновыми в крапинку, – буркнула я и прекратила болтать ногами.

– Откуда ты все знаешь? – спросил он.

– Ничего я не знаю.

Я спрыгнула с его стола и пошла на кухню жарить яичницу на двоих. Дядя Гера сел за кухонный стол и принялся сверлить мне спину взглядом.

– Слушай, – наконец сказал он. – Что ты еще знаешь?

– Про что?

– Про все.

– Я двоечница, – ответила я. – Хотя чаще троечница.

– Это твои учителя двоечники, – не согласился он.

– Это все знают, – согласилась я. – А ты что знаешь?

И дядя Гера рассказал мне о том, что прошлого нет и будущего нет. Они существуют одновременно. Время можно изменить, растянуть, сократить, изогнуть, искривить, сложить складками. Точнее, время само себя меняет. А еще можно оказаться в другой жизни, оставшись одновременно в этой. Путешествовать во времени, не покидая собственного дома.

Он говорил, а я видела космический корабль, несущийся в облако стремительно сближающихся голубых звезд. Звезды отлетали назад и, краснея, шипели в ледяном вакууме беспредельной Вселенной. Туннель времени и пространства длился бесконечной трубой, свернутой черным кольцом. Мой звездолет вернулся домой раньше, чем стартовал, я даже не успела состариться.

– Поняла? – спросил дядя Гера.

– Конечно. Это же просто.

Он засмеялся.

Не знаю, почему я ему сразу поверила. Наверное, потому, что в моем доме жили шесть разных японских красавиц, появившихся в двадцать первом веке из одной японской красавицы, жившей одновременно в шести лучших домах Японии восемнадцатого века. Но самое главное, я узнала, что свою жизнь можно отклонить от предопределенного вектора.

– Как? – спросила я.

– Не знаю, – ответил дядя Гера.

– А я остановила время, – сказала я.

– Как?

– Сломала часы! – рассмеялась я, и дядя Гера вслед за мной.

Поздним вечером я зашла к дяде Гере. Мне нужно было узнать во что бы то ни стало.

– А где искать другую жизнь?

– За зеркалом, – ответил он.

– А я думала там, где кончается река.

– И там тоже. Спокойной ночи.

– Спок, – я махнула рукой спине дяди Геры.

Вышла в коридор и посмотрела в зеркало против напольных часов. Они всегда прятались в самом дальнем конце коридора. В зеркале отражался длинный черный коридор, кое-где подсвеченный луной, и я в ночной рубашке. Только меня было несколько. Мои «я» тянулись по коридору вереницей, становясь к зеркалу все меньше и меньше. Я подошла поближе, чтобы себя посчитать, и оказалось, что я одна. Я провела за зеркалом пальцами и понюхала. Другая жизнь пахла пылью. Так пахнет угол забвения. Он пахнет мириадами позолоченных частиц пыли, складывающихся в пушистые серо-коричневые дирижабли. Вот почему во время похорон зеркала закрывают черной материей. Чтобы не забывать.

У дяди Геры есть дорогущий фотоаппарат. Я стала фотографировать свое отражение в зеркале утром, днем, вечером и ночью. Почти каждый день. Только с того раза я всегда была одна. Теперь в моем компьютере полно моих фотографий. Целая папка. Иногда я их разглядываю. От нечего делать. Я на фотографиях всегда одна, но все же меня скорее шесть. Это зависит от времени суток и освещения. И моего настроения, строящегося в шахматном порядке.

Глава 3

Моя мать влюбилась в Мерзликина, потому что сломанную застежку сандалии он заместил спичкой. В жизни матери спичка заместила папу. Напрочь и до сих пор.

– Почему ты влюбилась в спичку? – спросила я.

– Потому что мне стало его жалко.

– Кого его? Сандалий? – вредно спросила я. – Или Мерзавкина?

– Сандалию, – раздражилась мать. – И прекрати его так называть.

– Сандалий? – невинно уточнила я. – Или сандалию?

– С тобой невозможно разговаривать! – вскипела мать. – Душу ей открываешь, а она в нее плюет!

– Ну, я пошла. Привет Мерзюкину.

Я взяла сумку и ушла из дома Мерзликиных. Теперь изредка я стала к ним заходить. По собственной инициативе. Не знаю зачем. Мерзликина я игнорирую, братья меня раздражают, а с матерью мы не стали роднее. Просто принюхиваемся друг к другу, как кошки. И все.

Я шла по улице и думала о любви. Ее истоки теряются в подсознании. Не надо даже спрашивать себя, почему этот нравится, а этот нет. Все равно не угадать. Подсознание будет крутить дули, а мозг начнет нести наукообразную чепуху. Я, к примеру, разлюбила за голую шею. Хотя я знаю почему. Нечасто так бывает, когда знаешь, откуда приходят и уходят чувства.

После первого курса я осталась отрабатывать хвосты на кафедре нормальной анатомии. Мне дали задание отпрепарировать нервы кисти как будущий учебный препарат. И вручили руку человеческого мертвеца. Мертвецов в формалине за первый курс я насмотрелась, потому на руку мне было чихать. А зря. Микрохирургия – цветочки в сравнении с этим. Потому что живые нервы крепкие, как канаты, а нервы мертвеца, тонкие, как нитки, и рвутся только так, сами по себе. Короче, на эту руку ни дунуть, ни плюнуть было нельзя.

Отделить нервы от окружающих, продубленных формалином тканей задача не из легких, она требует сноровки. Сноровки у меня не имелось, потому пришлось работать без перчаток, голыми руками. Я обрезала ногти до корня и мыла руки с утра до вечера щеткой с коричневым хозяйственным мылом, а потом протирала их литрами одеколона.

И вот, в таких условиях меня угораздило влюбиться.

Он учился на курс старше меня и подрабатывал препаратором на кафедре. Мне казалось, что он невероятно красив. Брюнет, брови вразлет, карие глаза и румянец на смуглой коже. О некоторых говорят: кровь с молоком. У него были корица с каркаде. С ума сойти! Я и сходила. Думала о нем дни и ночи напролет. Я вкрутила в настольный светильник красную лампу и обмотала абажур крафт-бумагой. Ничего похожего, но мне хватало и этого. Я подпирала голову руками и смотрела, как шевелящаяся вода темной реки уносит меня в конец начала. К огромному ветвящемуся дереву, где с веток дождем падают пурпурные цветы прямо в черную реку или на мокрую черную землю. Я не знала, что лучше: когда цветы на земле рядом со мной или когда их от меня уносит река?

– Опыты со светом? – спросил меня дядя Гера.

– Вроде того, – ответила я.

Корица с каркаде носил черный свитер с красным рисунком. Его румянец отбрасывал свет на красный рисунок, а красный рисунок – на его румянец. Я сразу обнаружила в городе сонм сочетаний красного и черного. На рекламных плакатах и билбордах, пластиковых пакетах, бутылках кока-колы, обертках конфет, сотовых телефонах, в одежде витринных манекенов и в россыпях ювелирных украшений. Везде и всюду. Я стала носить черно-красную бижутерию. Красные сердца и черные пуговицы глаз моего Пьеро.

Я чахла и чахла, а Корица не обращал на меня никакого внимания. Но я ничего не ждала. В этом не было ничего особенного, парни на меня не реагировали. Я всю жизнь оставалась застенчивой, долговязой нескладушкой, так называла меня мать.

– Что за ноги? – говорила она. – Тощие, длинные, посередине шарик. И руки такие же. Хоть бы замуж тебя кто взял.

Я стеснялась саму себя, но не очень. Дядя Гера называл меня красивой. Ему я верила чуть больше, чем матери, он же мужчина.

Я чахла и чахла по Корице с каркаде, и все так и текло, если бы не явился его друг.

– Какая симпампуля! – воскликнул его друг. – Как звать?

Корица всмотрелся в меня. Впервые.

– Катя, – я поперхнулась от счастья.

– Тятя? – изумился его друг.

Корица с каркаде захохотал, его друг тоже, а я покраснела и опустила голову. Они смеялись дуэтом, я в него не вписалась. Парень посовещался с Корицей в отдалении и снова явился ко мне.

– Есть хочешь? – спросил он меня.

– Хочу, – членораздельно ответила я, уткнувшись взглядом в руку мертвеца.

– Бросай эту лапу, и пошли.

Я напоследок вгляделась в лапу, начавшую приобретать вид учебного препарата, и бросила ее на произвол судьбы. Этой лапе и со мной и без меня было ни тепло, ни холодно. А мне хотелось на волю. Точнее, мне хотелось к Корице с каркаде. До ужаса или до сердечного приступа. Я могла не успеть поймать свое время.

Мы шли с Корицей по обе стороны его друга и тайком таращили друг на друга глаза. Когда наши взгляды скрещивались, они вспыхивали бенгальским огнем, царапая кожу осколками взорвавшейся пиротехнической проволоки. Я вздрагивала каждый раз, ловя его взгляд. Мне было страшно, не пойму отчего. Его кожа полыхала румянцем, моя полыхала огнем. Короче, я дважды влюбилась в одного и того же парня. Но гораздо сильнее, потому что второй раз наложился на первый.

Мы сидели в кафе, я не отводила взгляд от тарелки, потому что если поднимала глаза, то смотрела только на Корицу. Мне было бы легче, если бы он не обращал на меня внимания, но он глядел на меня и краснел, ловя мои взгляды.

– Что молчишь, Тятя? – раздражился его друг. – Язык проглотила?

Я на автопилоте отрицательно замотала головой, потом спохватилась и закивала.

Корица рассмеялся, но совсем по-другому. Я рассмеялась точно так же. Мы переглянулись, как сообщники, и засмеялись дуэтом. Его друг в наш дуэт не вписался.

Корица был из обрусевших болгар, его отец осел в нашем городе в пятидесятые годы. Приехал учиться и задержался. Получилось, что навсегда. У Корицы осталось полно родни на исторической родине.

– Знаешь, почему я смеялся, видя, как ты кивала? – спросил он, когда пошел меня провожать.

Я отрицательно замотала головой, он снова засмеялся.

– Болгары кивают, когда имеют в виду «нет». И мотают головой, когда имеют в виду «да».

– Какие вы смешные! – удивилась я.

– Очень, – серьезно сказал он.

Мы покатились со смеху. Мы смеялись у моего подъезда, накрытые теплой шалью августовской ночи. В шали были дырки, сквозь них нам подмигивали звезды.

– Подержи мою сумку, – попросил он.

Я взяла его сумку в свободную левую руку, ближе к сердцу. Он только коснулся моих губ, а я вдруг почувствовала, что мне не хватает воздуха. Он обнимал и целовал меня у моего подъезда, а я дышала как рыба, выброшенная на берег. И он тоже. Я целовала его и обнимала обеими руками, в которых были и его и моя сумки. Когда я вспоминаю об этом, мне всегда и смешно и грустно. Нечасто людей от избытка чувств обнимают сразу двумя сумками.

Наша первая ночь началась с поворота ключа в двери. В общежитской комнате его друга. Я хорошо помню, как дрожали его руки, когда он коснулся меня. И я хорошо помню, как мне самой было страшно.

– У тебя шея соленая, – сказал он, дыша рыбой, выброшенной на берег.

Мое сердце колотилось как сумасшедшее, ведь он стал у меня первым. И еще мне было страшно оттого, что такого я никогда раньше не чувствовала.

Мы встречались с Корицей почти каждый день. До самой весны. Весной все нормальные люди влюбляются, а я разлюбила. Я ждала его у лестницы. Он спускался, то попадая в прямоугольники солнечного света, то пропадая из них. Я смотрела на него со стороны. С чего вдруг для меня это стало важным? Я увидела его длинную, побледневшую без загара шею над воротом синей рубашки. Длинная, голая шея в прямоугольнике солнечного света поставила крест на моей первой любви.

– Уму непостижимо, – говорит в шутку дядя Гера.

Я с ним согласна. Ум человеческий непостижим самому себе. Чувства тем более.

Мне жаль того времени. Оно ушло навсегда. Я тогда была счастлива, а Корица нет. Он ждал меня у моего дома всю ночь. Наверное, хотел узнать, что случилось. Я прошла мимо него в другом времени, в настоящем или уже в будущем, а он остался в прошлом, стоя неподалеку от меня. Больше мы не встречались, хотя учились в одном институте.

Что нужно сделать, чтобы исправить собственные ошибки? Завязать время бантиком там, где оно образует складку. Вернуться в прошлое и создать собственный мир, где я буду и я и не я одновременно. В последнее время все чаще думаю об этом.

* * *

– Девушка в синем сарафанчике!

Я обернулась. Мне улыбался незнакомый парень. На его худощавом, загорелом лице от улыбки образовались ямочки. Я не знала, что на худощавых лицах тоже могут быть ямочки. Это создавало странное впечатление – сочетание мужественности и женственности одновременно. Тогда я знала только то, что ямочка на подбородке мужчины, как у Керка Дугласа, это мужественно, а на щеках – женственно. У женственных ямочек нашелся товарищ по стилю – короткий хвостик. У парня не было буклей, как на париках восемнадцатого века, но женственный хвостик добавлял ему мужественности. Сочетание несочетаемого слилось в общий, не похожий ни на что образ флибустьера-миляги.

Парень сидел в машине с хищной, вытянутой мордой, она походила на красную каплю. Его рука на руле, ноги выставлены из красной машины. Они были затянуты в карамельно-коричневую джинсу и обуты в облагороженные кожаные сланцы.

– Время скока? – спросил он и зачем-то положил ладони на колени.

– Никто не знает точного времени, – ответила я.

– Часы знают, – не согласился он, и по его губам скользнула улыбка.

Его ладони сложились лодочкой, улыбка спряталась в них, как в раковине. Она не была никому адресована. Он улыбался сам себе.

– Часы знают, – согласилась я, – но они отстают или спешат. Умышленно.

Парень рассмеялся. Я смотрела на его лицо, скрытое солнцезащитными очками. На его подбородке вполне могла оказаться ямочка Керка Дугласа. Их подбородки были похожи. Но вот зачем природе понадобилось создать дублет ямочек на щеках?

– Хочешь прокатиться? – спросил он.

– Нет. Я хочу на консультацию по патофизиологии. У меня сессия.

– Медичка?

Я кивнула.

– И трупы?

– Мы их передали подрастающему поколению, – я помахала у него перед носом чистыми, свободными от трупов руками.

– Будет тебе консультация, – пообещал он. – Садись.

Парень открыл дверцу машины, я села. Он довез меня до учебного корпуса, вышел из машины и пошел за мной.

– Зачем? – спросила я.

– Надо же у кого-нибудь узнать время.

Я достала сотку и сообщила время. Я опаздывала уже на четверть часа. Мне было некогда.

– А номер сотки, где время лежит? – заинтересовался он.

Я продиктовала номер серийного выпуска моего мобильного телефона. Он записывал его в телефонную книгу своей сотки.

– Что за бред! – возмутился он. – При чем здесь буквы?

– Это последний писк. Не знал?

– Чей писк? Агонизирующего алфавита?

Я рассмеялась. Он приложил руку к животу, его лицо скривилось от боли.

– Если я не попаду на консультацию патофизиолога, у меня случится аппендицит.

– Не в тему, – вредно сказала я. – Аппендицит подошел бы к экзамену по общей хирургии, но я его уже сдала.

– Или номер телефона, или патофизиология. Выбирай, – потребовал он. – Твоя консультация может не состояться, если я приду консультироваться по патофизиологии. У меня накопилось к ней много вопросов. В смысле к твоей патофизиологии.

Я расхохоталась. Парень был чудик, и ему подходили ямочки на щеках. Я сдалась.

– У меня нормофизиология, – сказала я на прощание.

– Не пробовал, – он пожонглировал ямочками на щеках.

Я хихикала всю консультацию, вспоминая чудика. У него был высокий рост, широкие плечи и шикарная машина. Как в кино. А звали его Ильей. По-библейски.

Он позвонил мне тем же вечером. И мы встретились. Как раз на каменных усах живой протоплазмы. Я ждала его, слушая, как булькает живая протоплазма. Она блестела тускло-серым цветом старого бабушкиного зеркала в темном коридоре. В ребристом зеркале реки ничего не отражалось, даже хмурые тучи. Ветер гнал реку живой протоплазмы прочь, она сопротивлялась из последних сил, утробно ворча под каменным мостом.

Он поцеловал меня, и я потеряла сознание оттого, что заглянула в его глаза. Их радужка была похожа на купол неба с земляным ободком по краю, только в центре купола вместо золоченого шпиля – черная дыра. Я снова попала в колодец, у которого оказалось два черных дна, разделенных голубым небом, похожим на двояковыпуклую линзу.

* * *

– Смотаемся на море. На все выходные, – предложил Илья.

– У меня же сессия. Не хочу в даль несусветную. Мне готовиться надо.

– Все нормальные студенты готовятся за одну ночь перед экзаменом. Чем меньше учишь, тем больше зарабатываешь. Посмотри на меня.

– Смотрю.

– Я живой пример, как надо правильно сдавать экзамены.

Я отрицательно помотала головой. Он притянул меня к себе за шею и посмотрел в мои глаза. Это был запрещенный прием. Я втянулась в купола его неба, как в аэродинамическую трубу. Собрала вещи, и мы уехали на все выходные. Мы уехали в пятницу и прибыли на место глубокой ночью.

– Отдельный коттедж, – потребовал он.

– Нету, – ответили ему.

– А если подумать? – Илья положил на стойку пару зеленых банкнот.

Мы шли в полной темноте к нашему временному пристанищу. В песке росла трава по пояс и кусты выше нашего роста. Черная трава и кусты пригибались ветром, утробно шурша нам вслед. Они дышали альвеолами своих листьев, как больной астмой. Тяжело, трудно и страшно. В полной темноте. Так дышат погребенные заживо.

Я рада, что посмотрела «Зеркало» Тарковского в восьмом классе. Если бы я увидела его позже, я бы его поняла, но не почувствовала. Тогда я «Зеркало» не поняла, но почувствовала. Мои самые любимые моменты в этом фильме – это колыхание ночной высоченной травы и исчезающее пятно на столешнице. Мне до сих пор страшно, когда я вспоминаю это.

Сейчас было то же самое. Потусторонний ночной мир песка, травы, ветра, черных скелетов деревьев и ощущение того, что мы одни на всем свете, тревожило и бередило мое воображение. Завинчивало в меня страх. Он растекался в моей утробе тихо-тихо, как отравляющий газ. Я была рада, что Илья молчал, он помешал бы моему воображению. Я думала о том, что все на свете море. И трава, и люди, и время. Даже огромное вселенское ухо, улавливающее мои страхи, мои мысли, мое настроение, меня саму. Огромное вселенское ухо – замысловатая морская воронка, заканчивающаяся в Марианской впадине и начинающаяся там же своим зеркальным отображением. Мир на полной скорости влетал во вселенскую воронку и вылетал из нее на полной скорости. Весь секрет был в том, что воронки соединялись с обеих сторон.

Илья включил свет и выключил мое воображение. Потусторонний мир заместился обычным. Он стащил с кровати матрасы и сложил на полу вместе.

– Зачем? – спросила я.

– Чтобы не мешать соседям.

– Ты буйный?

– Не то слово! – рассмеялся он. – Расстели постельное белье.

– Не буду. Я привыкла, чтобы обо мне заботились.

– А я привык, чтобы обо мне.

Мы уставились друг на друга. Мы ели друг друга глазами. Это было просто. Его глаза находились в тени.

– Ты что? С приветом? – его глаза сощурились.

– Не то слово, – ответила я.

– Отпад! – на его лице заиграли желваки. – Я приехал сюда отдохнуть, а должен в четыре утра выяснять отношения с сумасшедшей бабой!

– Я не баба, – мои губы против воли задрожали.

Он отодвинул свой матрас, расстелил белье и лег спать, выключив свет. Я просидела всю ночь за столом, глядя, как черные ветки бьются в окно. Живое дерево металось за пределами комнаты, перечеркнутое черным крестом оконной рамы.

* * *

Мне в глаз заглянул золоченый шпиль. Он теребил мои ресницы вежливо, но требовательно. Я раскрыла глаза и услышала смех Ильи. Не в доме, но рядом. Я вышла на террасу, он болтал с девушкой из соседнего коттеджа. Она кокетничала с ним вовсю. Всеми своими веснушками, кудряшками, спавшей с плеча бретелькой топа. И губами. Он смотрел на ее губы, не отрывая взгляда. Я вдруг перестала слышать звук, я только видела, как ее губы складывают разные фигуры, то растягиваясь, то сжимаясь, то превращаясь в воронку. Я прошла мимо, меня даже не заметили.

Я шла по самой кромке, на границе воды и песка, только они играли в другую игру, постоянно меняя границу. Я загребала мокрый песок пальцами ног, и мои ступни становились тяжелее меня самой. Вода разбегалась, накрывая голени и вымывая песок, и делала меня легче. Мне казалось странным, что ноги зависят от взаимоотношений воды и песка. Разве так бывает?

Я села на камни и стала смотреть на море. В нем были ворота. Далеко-далеко. В виде перекладины на стойках. Как футбольные ворота без сетки. Зачем посреди морского простора были построены маленькие ворота? Я представила белый кораблик, встала за штурвал и миновала ворота. Когда я проходила под ними, они стали огромными и унеслись в самое небо. Так далеко, что перекладины и видно не было.

– Куда глядишь?

Рядом стояла маленькая толстая девочка и ела бутерброд с колбасой.

– На море.

– Я тоже люблю на него смотреть.

– Почему?

– Не знаю, – девочка пожала плечами.

– Красиво, – согласилась я.

Правда красиво. Море жонглировало мириадами крошечных золотых пирамид из воды. Под ними у самого дна просвечивали ультрамариновые камни. Закачаешься!

– Хочешь бутерброд?

– Да, – я захотела есть.

Кто-то свистнул, я посмотрела в сторону. Неподалеку стоял Илья, покачиваясь с пятки на носок.

– Детишек обираешь?

Я разом запихнула в рот весь бутерброд целиком. Мне было стыдно не оттого, что я обираю детишек, а просто потому, что побираюсь бедной родственницей. Он захохотал в голос. Я жевала бутерброд и давилась, он хохотал как ненормальный вместе с маленькой толстой девочкой.

– Ты похожа на жадного бурундука! – еле выдавил он.

И они с девочкой, смеясь, рухнули на песок.

– Если вас мучает зависть, замучайте ее совестью! – возмутилась я.

– Я лучше замучаю ее смехом! – снова захохотал он.

Мы возвращались назад в обнимку, рядом плескалось море, играя крошечными золотыми пирамидами из воды. А мой парень играл ямочками на щеках. Закачаешься!

– Я, кстати, не завтракал.

– Значит, тебя все же мучает зависть, – констатировала я.

– Надеюсь, смехом я уже отмучился!

Мы вошли в наш коттедж и упали на матрасы. Он целовал меня, дыша как рыба, выброшенная на берег. И я тоже.

– А как же завтрак? – только спросила я.

– Обойдусь десертом.

Я сняла с него солнцезащитные очки и заглянула в небесные купола. Черные дыры в их центре то увеличивались, то уменьшались. Его вселенная фотографировала меня, а моя его. Я забыла обо всем на свете вмиг. И сама не заметив, устремилась на пушистом золотом дирижабле кружиться в синем небе зеркального мира. В моем немыслимом пути я потеряла золотой дирижабль. Или он стал мне не нужен. У меня появился теперь другой, синий.

Мы занимались любовью все время, оставшееся до отъезда в город. Как сумасшедшие. Мы даже ели всего один раз за все два дня. Перед отъездом.

Он целовал меня в моем подъезде и не хотел отпускать. Я целовала его в ответ, а потом бежала вниз за ним по лестнице. Я выбежала в тамбур под грохот входной двери. Мой парень с ямочками на щеках исчез, испарился, пропал за одно мгновение в темном, старом подъезде бабушкиного дома. Я побоялась открыть дверь на улицу. Я знала, что не найду его там. Ночью в темноте никого не найти.

Больше он мне не звонил. Я не звонила сама. Просто вспомнила. Он не краснел и не бледнел, глядя на меня. Он не волновался, и у него не дрожали руки, как у Корицы. Парень с ямочками на щеках отдохнул в выходные – и все.

Но я не могла найти материальной точки отсчета. Все закончилось или нет? Да или нет?

Глава 4

Я завалила летнюю сессию, последний экзамен. Точнее, я просто не пошла сдавать патанатомию. Я к ней не готовилась. Я лежала в кровати и смотрела на стену. Три дня, не вставая. Если я поднималась, у меня кружилась голова. От слабости или еще от чего. Не знаю.

– Как успехи? – спросил дядя Гера.

– Нормально, – ответила я.

Он поставил на мою кровать тарелку с огромными вишнями, постоял и вышел.

«Хоть кто-то обо мне заботится», – подумала я и заплакала первый раз за три дня.

Я чертила значки на стене и ревела. И вдруг подумала: по идее, я должна страдать особенно, а я страдаю как «дама с собачкой» в переложении Михалкова. Значит, буду страдать стандартно, решила я и, послюнявив палец, нарисовала на старых обоях половину сердца. Пока рисовала, палец высох. Я снова послюнявила палец и очертила вторую половину сердца, а первая уже испарилась, исчезла. На моей стене была только одна половина сердца, что означало: мое сердце разбито. Раскололось пополам. Я порылась в сумке, достала зеркальце и приложила к стене. Нарисованное сердце высыхало на глазах, и на стене и в зеркале. Материальной точкой отсчета стало высохшее на обоях разбитое сердце. Я нашла примету нелюбви. Она раскинула крылья и в этой, и в другой жизни. На моих обоях. И не важно, что ее уже не видно. Важно, что она была. Значит, она есть. По закону вселенского бублика.

Я снова сидела ночами в темном коридоре, привалившись к стенке напольных часов. Я ничего не ждала из прошлого. Я хотела будущее, но сама сломала часы, чтобы остаться в прошлом.

– Не спишь? – спросил дядя Гера и сел по другую сторону напольных часов.

– Давай починим часы, – предложила я.

– Давно пора.

– Почему меня все забывают? Я что? Ненужная вещь?

– Ты особенная. Я всегда о тебе помню.

– Нет. Не помнишь. У тебя есть твоя работа. У меня нет ничего.

Дядя Гера взял мою руку и сжал мне пальцы.

– У меня тоже так было. Это пройдет.

– Даже то? – я впервые спросила его о жене.

– Это стало другим.

Дядя Гера назвал «то» словом «это». Значит, его прошлое еще не умерло и живет в настоящем, только оно стало другим. Значит, он до сих пор его переживает. Я поняла, что прошлое всегда в настоящем, как шесть японских красавиц, пришедших ко мне из далекого восемнадцатого века. От прошлого не избавиться, потому мы таскаем его за собой до конца жизни. Для этого даже не нужно портретов и фотографий, достаточно лишь намека, и все само собой всплывет из старого тусклого зеркала. Вот почему на похоронах зеркала закрывают лоскутами черной ткани. Чтобы постараться забыть.

– Пошли спать. – Он поднял меня за руки.

Я добрела до кровати и легла поверх одеяла. Мои ноги были ледянее льда.

– Посиди со мной, – попросила я. – Чтобы я знала, что я не одна.

Он взял меня за руку и поцеловал ладонь. Она вся была в пыли угла забвения. Его губы стерли пыль с моей ладони, уничтожив частицу забвения меня. Так один поцелуй может заразить памятью.

Я смотрела на дядю Геру. Контуры его тела были седыми от света маленькой новой луны, прикрученной к небосводу. Лицо терялось в темноте. Я видела только дыры глаз, носа и рта.

– Как ты понял, что ты один?

– Я не один, у меня есть ты.

– И ты у меня один.

Я поцеловала ему руку, стерев частицу забвения о нем. Я должна была заразиться памятью о ком-то. Так было честнее.

– Что хуже, когда тебя предают или забывают? – сказала я в его ладонь. Слова отскочили в меня мячами теплого воздуха, как при игре в сквош.

– Это одно и то же, – ответил он.

– Не одно. Бабушка помнила тебя всю свою жизнь.

Мы молчали и молчали в черной комнате черного бабушкиного дома, становясь старыми от одиночества, покинутыми, заброшенными и никому не нужными. На нас была пыль всех углов забвения, как на мебели в заброшенном доме. А новая луна назойливо лезла в нашу жизнь непрошеной гостьей.

– Некого предавать, если некого помнить, – сказала я.

– Спи, а я посижу с тобой, пока ты не заснешь.

Я обняла его руками за шею, совсем как отца в моем детстве. И не знаю, что со мной случилось. Я вдруг поцеловала его в губы. Он разнимал мои руки, а я цеплялась за него, как за последний обломок надежды, и целовала, целовала, целовала. В губы, лицо, шею, грудь, руки. Я заснула, вцепившись в него, как в спасательный круг.

* * *

Утром я вышла на кухню, Гера стоял у окна. Он смотрел в него, не отрывая взгляда. Там, оказывается, люди чаще всего прячут свои глаза. На его руках бугрились мускулы, отсвечивая в лучах восходящего солнца цветом кровавика. Ночью в свете луны его тело блестело амальгамой, при солнце – венозной кровью, застывшей камнем.

– Привет! – сказала я.

Он не ответил, будто не слышал.

– Не хочешь со мной говорить? – спросила я.

Гера медленно развернулся ко мне. Я, не веря, глядела на него во все глаза. Он оказался красивым. Высоким блондином без ботинок. У него даже не виднелось седины. Он еще был молодым, и я не знала, сколько ему лет. Никогда не спрашивала. Но он точно моложе моей матери. Гера приходился ей сводным братом, у них разные отцы. Мою мать тоже бросил отец, как и меня. Я никогда не видела того дедушку, хотя тогда он не умер и, может быть, жив до сих пор.

Гера смотрел на меня зеркальным отображением моих глаз. Исподлобья. Наверное, я бы не хотела встретиться с ним взглядом, если бы не бабочка. Бабочка полыхала пожаром, раскинув крылья на его впалых щеках.

– У меня хорошее настроение. Предупреждаю.

У меня действительно было хорошее настроение впервые за много дней. Точнее, за последнюю неделю.

– Мы с тобой родственники только по бабушке. Дальние. Вроде кузена и кузины. Здесь нет ничего такого. Не заморачивайся. Ты меня не совратил. Я совершеннолетняя, и ты у меня третий.

Я включила чайник, села на стул и заболтала ногами. У меня было отличное настроение. Лучше не бывает. Теперь он смотрел на меня во все глаза. Я ему улыбнулась.

– Ты что? Не понимаешь, что я мразь? – тихо сказал он. – Это хуже всего того, что я сделал за всю свою жизнь. Хуже убийства!

– Нет! Это лучшее, – упрямо возразила я и перестала болтать ногами. Теперь я смотрела на него исподлобья. – Ты сам мне говорил, что объявят истиной, то истина и есть. Решил жить по объявленной истине?

– Я не могу уйти и не могу остаться! Ты это понимаешь?! – кричал он. – Понимаешь?

Он кричал тихо и страшно. Как чужой. Когда человек кричит тихо – страшно. Моя мать кричала так же, убеждая бабушку, что я не умираю от горя. А я умирала, да не умерла. Я оказалась слишком живучей для жизни, в которой мне не нашлось места.

Гера не мог бросить меня и не мог остаться, потому что его мучила объявленная истина. Или что-то еще. Меня не мучило ничего, кроме страха остаться одной. Я подошла к Гере совсем близко и сказала, глядя в отображения моих глаз:

– Знаешь, что самое смешное? То, что у персов до сих пор сохранился обычай жениться на близких родственниках. Их объявленная истина не укладывается в твою, потому что вы живете по разные стороны зеркала!

– При чем здесь персы?

Он сел за стол и обхватил голову руками. Я испугалась до жути. Я должна была что-то сделать, чтобы не потерять и его. Он мог уйти и не вернуться. Пропасть в объявленной истине. Навсегда. Как мой отец.

Я упала на колени подле него, и его ногти вдруг блеснули перламутровым, гладким хитином в вертикальном луче солнечного света.

– Я больше не буду. Честное слово! Прости меня! – Я обнимала его ноги и рыдала до знобкой дрожи внутри. – Не уходи! Прошу тебя! Пожалуйста!

Он сел на пол рядом со мной. Он говорил, что моей вины нет и что он никогда не уйдет. Он вытирал мои слезы. Они текли рекой времени, стирая память о страхе.

– Прости меня, – просил он. – Ты меня прости.

Мы обнимали друг друга, сидя на полу у кухонного стола. Его бежевые ножки пестрели серыми царапинами почти до самого верха. Самые глубокие из них уже почернели от времени. Царапины на ножках стола не рубцевались, они загнивали черными струпьями.

* * *

– Надо было не давать тебе читать, – сказал мне Гера. – Твои Ахемениды[2] плохо кончили.

– Не так уж плохо, – не согласилась я. – Персы-то живы до сих пор.

Он посмотрел на меня исподлобья.

– Я больше не буду, – пообещала я. – Хотя какая разница? Все равно выживут только сто сорок четыре тысячи. Я могу остаться в пределах статистической погрешности, а умереть глубокой праведницей.

– Тебя к вере близко нельзя подпускать.

– А я к ней и не хожу. Из страха.

– Какого страха?

– Меня зажало между дверями автобуса. Я верю в бога, но не принадлежу ни к одной из конфессий. Не знаю, какой из них бог отдает предпочтение. Вдруг я выберу не те обряды и ритуалы и попаду в ад? Кто из живущих на земле знает, что нравится богу? Ты знаешь?

– Нет.

– Ну вот, – убежденно сказала я и мысленно отправила дьявола к его матери. На всякий случай.

Дьявол – интересный тип. Он всегда дает одно и обязательно забирает другое. И то и другое одинаково дорого для тебя. Он этим пользуется без зазрения совести. У дьявола ее просто нет. У меня такое впечатление, что бог – глобалист, а дьявол – антиглобалист. Или наоборот. Они постоянно выясняют отношения, время от времени жертвуя той или иной фигурой. Человеком, цивилизацией, материками. Был один, стало пять. Даже космическими телами, астероидами, метеоритами, планетами, их спутниками, черными дырами. Я просто уверена, что они забывают обо мне постоянно. Если бы не было истории в сочетании с археологией, мы не помнили бы о себе ничего. Я помню себя только по материальным точкам отсчета.

Пока я об этом думала, у меня зашевелились волосы на голове. Я вышла на балкон и посмотрела на небо. Оно было синим-синим с белым облаком прямо над золоченым шпилем. Золоченый шпиль сверкал от солнца и летел ввысь к облаку, где сидел бог. Получилось, что бог думает обо мне.

– Спасибо, – сказала я, глядя на облако, где сидел бог.

И провела рукой по голове, волосы перестали шевелиться, хотя на балконе дул ветер. Бог точно думал обо мне.

«Здорово!» – решила я и вернулась на кухню.

– Гера! – крикнула я. – Пойдем обедать!

Он ел с виноватым видом. В последнее время у него всегда виноватый вид. Мне сделалось весело. И у меня не было виноватого вида, хотя папы римские и не римские вертелись в своих гробах как заведенные. Я точно с приветом. И я знала, кто мне его передал.

Все дело в вере. Зачем ходить в крестовые походы, чтобы извиняться за это через несколько сотен лет? Вообще, зачем ходить с мечами за тридевять земель, если рядышком лежат орала? И тут я поняла, кто не только мне, но и всему человечеству передал привет. Мы все получили его из одного адреса. Только конверт со штемпелем-дублетом, он отражает сам себя. И цвет его черно-белый. Как портреты японских красавиц. Потому каждый человек и плохой и хороший. Мы же созданы по образу и подобию. Все это знают. И мне не нужны никакие конфессии. Бог общий. Разве не ясно?

Гера ел, я смотрела на него. Его кожа отсвечивала красным в параллельных лучах солнца. Она обтекала бугрящиеся мышцы, обрисовывая их рельеф черной тенью. Гера мне кого-то напоминал, и я не знала, кого.

Я залезла в инет и сразу же наткнулась на фотографию скорпиона. Он блестел на солнце гранатовыми зернами, собранными в связку бус. Гранат в тени казался черным. Я закрыла глаза и увидела Геру скорпионом. Его тело блестело на солнце кровью, а при луне становилось черным, как гематит. На юге, куда мы летом ездили с Герой, я находила других скорпионов. Они были маленькими, цвета слоновой кости. Мне хотелось их поймать, а они убегали, задрав хвост знаком вопроса. Жаль. Хотя я понимала, что и у скорпионов должна быть частная территория. Я тоже не люблю, когда лезут в мою жизнь. Чем скорпионы хуже? И я не видела никого красивее скорпионов. Странно, что их не любят. Я уже знала, что их яд – это лекарство для борьбы с рассеянным склерозом. Яд нужен, чтобы человек мог оставаться самим собой. Это и есть самое главное – быть самим собой.

Я легла спать, думая о Гере. Как за одно мгновение любовь может превратиться в ненависть и отвращение? Я точно знаю, он любил свою жену. Безумно. Об этом говорили все. Тогда зачем он это сделал? За предательство? Или это оказалось случайной ошибкой, которая все равно требовала расплаты?

Ночью мне приснились рыцари-крестоносцы с ногами, стертыми до кровавых мозолей. Лиц от пыли я не могла разглядеть.

– Мы дошли! – закричал один из них, глядя в синее небо.

У крестоносцев была своя мечта, ради которой они стерли ноги до крови. За тридевять земель от родного дома. Я заплакала прямо во сне. Не знаю, отчего.

* * *

Как-то поздним вечером я зашла к Гере. Он снова сидел за своим компьютером. Разгадывал ребус времени и пространства.

– Почему так получилось с ней и тобой? Мне важно знать.

– С кем?

– Твоей женой?

– Не знаю, – не оборачиваясь, ответил он. – Сейчас я думаю, что все дело в печати.

– Какой печати?

– Обычной. Нельзя предать, если не любишь. Одного разрыв ранит, другому наплевать или почти наплевать. Почему нужно беречь чьи-то чувства? И не важно, будешь ты мучиться, сознавая, что кто-то страдает, или не будешь. Это ровным счетом ничего не меняет. Ты любишь другого, ничего поделать с этим нельзя. Таких людей множество. Разве они плохие? Если есть естественное право не любить, почему нельзя не мучиться угрызениями совести? – Гера развернулся ко мне, я снова увидела лицо с черными дырами глаз и рта. – Никто не виноват в том, что не любит, зато виновны те, кто не любит нас. Смешно, да? А я думал, непроизнесенные обязательства стоят меньше, чем свидетельство о браке или любой другой документ с подписями и печатями.

– Ты ее уже не любил?

– Не знаю. Скорее, себя я любил больше.

– А сейчас?

– Сейчас все намного хуже.

– Ты не виноват. – Я встала со стула, поставив точку.

– Где ты это вычитала?

– В облаке. Иначе я бы тебя не любила. Кстати, плохих людей не любят. Это я вычитала в букваре.

Я закрыла дверь его комнаты и посмотрела на дальний тупик длинного темного коридора. В старом зеркале меня было не сосчитать. Я струилась сотнями копий по темному коридору от двери Гериной комнаты до тупика, где висело зеркало. Чтобы влиться в него.

Бом! – пробили старые напольные часы. Один раз. И я снова стала одной-единственной.

Старые напольные часы уже починили, а я вытерла пыль за зеркалом. По всем приметам должна была начаться другая, лучшая жизнь.

Я поставила «Карты, деньги, два ствола», а потом «Криминальное чтиво» и прохохотала весь остаток ночи. Если бы люди всей земли посмотрели эти фильмы, они глядели бы на профессионалов по мордобою как на идиотов. Пародия на мочилово самое лучшее лекарство от мочилова. Я вас уверяю.

На следующий день я пошла пошататься по городу. Живая протоплазма проурчала мне вслед приветствие из-под моста. Я снова свесилась, перегнувшись через парапет. В темной, мутной воде плыли астры. Сиреневые, розовые, белые и фиолетовые. Что они там делали? Ума не приложу.

– Спасибо, – сказала я.

– Не за что, – булькнула протоплазма.

Я живу в старом районе, сложенном из дворов-колодцев. В некоторых даже нет деревьев. Старые здания бычатся казематами на своих постояльцев. Мне повезло. Мой дом смотрит окнами на реку. Только она место убийства. На ней смертельно ранили человека, разворотив живот огромной пулей, выпущенной из пистолета.

Не зная, чем себя занять, я пошла в кинотеатр неподалеку. Шел фильм «Руки Орлака» с Конрадом Вейдтом в главной роли. В зале не было почти никого. Фильм оказался черно-белым, но меня это не разочаровало. В отсутствии цвета есть своя тайна, мне такое нравится. По-моему, его сняли еще до Второй мировой войны. Я смотрела, как руки Орлака мелькают над клавишами. Сами по себе. Без Орлака. Конрад Вейдт из-под черных бровей жег черными кругами глаз мои глаза. А я в ответ выедала его глаза. Снова и снова. Я решила ему не уступать. И Конрад Вейдт проиграл. Фильм закончился моей победой, потому что он просто кончился.

Мне не хотелось идти пешком к дому, я в нерешительности остановилась на остановке. Уже смеркалось, а я чего-то ждала. И даже не сразу заметила, что вокруг меня наворачивает круги плюгавый мужичок и что-то бормочет. Я прислушалась от нечего делать.

– Ветер дует. Ветер дует, – беспрестанно повторял он, подходя ко мне все ближе и ближе. – Ветер дует. Ветер дует.

– Пошел вон! – неожиданно закричала женщина, и я вздрогнула от ее пронзительного крика. – Вон пошел! – кричала она, как безумная. – Вон!

Плюгавый мужичок исчез, испарился, пропал в сумеречном, влажном, безветренном воздухе. Как будто его и не было.

– Хорошенькие девушки не должны ходить одни, – хихикнул дядька с портфелем. – Не то съест их серый волк.

– Свечку в церкви поставь, – велела мне женщина. – Обязательно! Слышишь?

– Спасибо, – сказала я и пошла пешком домой вдоль живой протоплазмы. С ней мне было спокойнее.

Старый, скрипучий лифт еле полз на мой пятый этаж, медленно чередуя полосы света и тени. Я привалилась к его стенке и вдруг подумала, что плюгавый мужик мог сглазить мою другую, лучшую жизнь. Своим дурацким ветром. И мне стало страшно до жути. Как в детстве. Так страшно, что у меня онемел указательный палец на правой руке. Я давила изо всех сил на кнопку пальцем, лифт не останавливался. Он поднимался вверх, как в замедленной съемке, а я была в его тесном гробу.

Я ворвалась домой и закричала.

– Дядя Гера! Дядя Гера!

Он вышел мне навстречу. Выбежал!

– Что случилось?

Я по голосу почувствовала, что он тоже напуган.

– Зачем мы починили часы? – спросила я дрожащими губами.

Он молчал, опустив руки, не зная, что ответить. Я заглянула в отражение своих глаз.

– Понимаешь. Другая жизнь не начнется. Все будет по-прежнему. Навсегда, – прошептала я.

Я зарыдала, он прижал меня к себе.

– Навсегда! До конца жизни! Моей дурацкой, никчемной жизни!

Я ревела, размазывая по его рубашке слезы и сопли. Он был единственным человеком, которому я оказалась нужна.

– Не плачь.

Я кивнула, не в силах ответить, и положила голову ему на грудь. Мне хотелось зарыться в нее, как в подушку. Спрятаться. В его груди мне было спокойнее. Там билось зеркальное отражение моего сердца.

– Когда дует ветер – это хорошо, – сказал он. – Ветер к переменам.

– Да?

– Да. Я знаю точно. Помнишь твою любимую картину, где белый стол улетает в синее небо?

Я кивнула.

– У тебя обязательно будет большой белый стол, полный людей. Самых близких и нужных. Веришь?

Я улыбнулась, он улыбнулся мне в ответ.

– Давай мне рубашку. Я отстираю свои сопли, – велела я.

Он дал мне рубашку, я пошла ее стирать.

Ночью мне приснился сон. Руки Орлака подарили мне букет астр. Сиреневых, розовых, белых и фиолетовых. С их стеблей капала вода. Кап-кап. Кап-кап.

Глава 5

– Как жизнь?

Я обернулась. За моей спиной стоял, облокотившись о чугунный парапет, Илья. Я молча смотрела, как он жонглирует ямочками на щеках.

– Просто шел мимо. Дай, думаю, зайду.

Я молчала, он перестал улыбаться.

– Ты что? Обиделась? Я тачку разбил. Пришлось попахать.

Илья пришел из прошлой жизни, нам стало не по пути. Ветер обещал мне перемены.

– Может, прошвырнемся куда-нибудь?

За мостом пряталась серая машина, она удивленно пучила на меня глаза, огромные, овальные, почти как у стрекозы. Она казалась симпатичнее первой. Прежний автомобиль походил на вытянутую каплю крови, его узкие, раскосые глаза хищно щурились с узкой вытянутой морды. Мне он не слишком нравился.

– Я не могу, – сказала я.

Зачем мне парень, которому наплевать на меня? Я ведь мечтала о лучшей жизни. И я пошла прочь, искать лучшую жизнь с другими парнями или с кем-нибудь еще. Илья догнал меня и дернул за руку.

– На консультацию? – Он растянул губы в улыбке. Ямочки отъехали к ушам.

– На диссертацию! – засмеялась я.

– Я могу защитить тебя от диссертации! – рассмеялся он.

– Не можешь. Ты не из таких, – спокойно сказала я.

– В смысле? – Он перестал смеяться.

Я, словно извиняясь, пожала плечами.

– Интересно. Из каких я? – Он улыбнулся, ямочки на его щеках налились темнотой.

– Никаких, – ответила я.

Мы уставились друг на друга. Мы ели друг друга глазами. Это было просто. Его голубые купола меня не волновали. Они ушли в прошлое вместе со своим хозяином. И он это понял.

– Ну и черт с тобой! – Он щурил глаза, как разбитая красная машина. – У меня таких, как ты, до фига и больше!

– Всем привет! – развеселилась я.

– Параша! – Он развернулся и ушел, не оглядываясь.

У меня против воли задрожали губы, а потом я заплакала. Почему я плакала по человеку, который был уже в прошлом?

Вечером я включила MTV. MTV анонсировал «Южный парк» слоганом «Только у нас!». Я чуть не заснула. Но мне хотелось досмотреть его до конца, чтобы найти пресловутый двойной смысл. Для этого надо было вставить спички между век.

– Что они прицепились к этой дребедени? – раздражилась я. – Муть голубая!

Я не нашла в этой белиберде ничего сногсшибательного, как ни старалась. Я поняла, телеящик опять нас дурит. Внаглую. А мы, как овцы, идем у него на поводу. Рейтинги повышаем. Не верите? Спросите Бориса Стругацкого, он знает. Его книга о планете Саракш.[3]

Иногда в телевизоре бывают нормальные люди. Но это стало раритетом. Таким необычным, что трогает сердце даже прожженных телевизионщиков. На похоронах Алексия II телевидение в режиме реального времени показало толпу простых людей, мокнущих у храма под промозглым дождем.

– Я потратила последние деньги, чтобы приехать в Москву и проститься, – сказала старая женщина и заплакала.

Ее слезы текли по лицу вместе с каплями дождя. У нее, как и у многих, не было зонта. Не знаю почему. Рыбьи глаза корреспондента на миг стали похожи на глаза нормального человека.

– Вряд ли стоящие здесь смогут попасть в храм, чтобы проститься, – констатировал он, смотря в глазок телекамеры нормальными, человеческими глазами.

«Вряд ли», – подумали телезрители.

Мне кажется, что вера растет из слез этой никому неведомой женщины, а она попала в кадр совершенно случайно. Ее на телекартинке могло и не оказаться… Если бы не сам господь бог.

В полтретьего ночи зазвонил мобильник. Я машинально взяла трубку.

– Извини, – произнес Илья нормальным голосом. – Я наговорил тебе кучу дерьма.

– Извиняю, – сказала я.

– Точно?

– Да.

– Ну, пока.

Так мы расстались с Ильей как нормальные, человеческие люди.

* * *

Я еле продрала глаза, замусоренные распиаренной дребеденью «Южного парка», и вышла на балкон. Справа золотился шпиль, уносясь в облако – туда, где сидел бог.

– Привет! – сказала я богу.

Он деликатно потрепал мне волосы ветром. Я их пригладила и потянулась до хруста в косточках. Прямо в глаза било солнце, и мне пришлось прищуриться. Я смотрела на солнце через ресницы. Они пылали тысячами радужных колец.

– Здорово! – рассмеялась я и загадала желание.

Я загадала желание о лучшей жизни под чей-то свист и посмотрела вниз. На меня глядела серая машина. Ее брови были удивленно приподняты, глаза начинались у кончика носа, почти у губ, и текли на лоб. Или наоборот. Как яичница времени безумного каталонца. Серая машина пучила на меня глаза, думая, что я за чудо такое. Ничего удивительного. У серой машины не было мозга. Точнее, лобных долей. Ее черепную коробку сплющило спереди воображением безумного инженера-конструктора.

– Спишь, что ли? – крикнул Илья.

– Стоя, – громко согласилась я.

Он рассмеялся, но ямочки с пятого этажа не видны. Жаль. Ямочки возле ушей выглядят просто уморительно.

– Спускайся. Мне надо тебе что-то сказать, – крикнул он.

Я посмотрела на облако, ветер, приглашая, растрепал волосы. Я спустилась вниз.

– Говори.

– Ты почему такая незагорелая?

– Не люблю плыть в мейнстриме. Когда все, взявшись за руки, идут в солярий, мне хочется из него выйти.

– Я заметил.

– Говори, что хотел.

– Бутерброды все еще тыришь?

– Тебе нужен подельник?

– Ну! – рассмеялся он. – На каждого Клайда своя Бонни. По одиночке они никто и звать их никак. Садись в тачку, поедем тырить.

Я села в придурковатую серую машину, чтобы тырить бутерброды. Мы застряли в пробке на перекрестке улицы и проспекта. Посередине проспекта тянулся бульвар.

– У тебя парень есть?

Потрясающе! Чудик спрашивал меня о парне, будто мы виделись в первый раз. Будто не было поездки на море, будто не было ничего и никогда. Получается, я стала его забытым прошлым. Ну и ладно! Он сам мое полузабытое прошлое. Я даже не думала о нем прошедшей ночью. Я смотрела «Южный парк». Так вот, оказывается, для чего он нужен. «Южный парк» – палочка-выбивалочка! Его надо вертеть по всем каналам до посинения человечества. По крайней мере, мне он помогает. Так что все отлично.

– Желаешь выставить кандидатуру? – усмехнулась я.

– И что для этого надо? – Илья развернулся ко мне.

– Продемонстрировать экстраординарное свойство твоей натуры, свидетельствующее об исключительной способности к экстремальному выживанию и тем самым выделяющее тебя среди других претендентов.

– А поточнее?

– Все дело в павлинах. Они выжили среди хищников вопреки приметному хвосту. Короче, если человек прыгает с крыши высотки и не разбивается, значит, у него невероятные способности к выживанию и эксклюзивный генофонд. Попросту говоря, это выдающийся самец, – в заключение пояснила я.

– Павлиний хвост! – расхохотался Илья. – Тогда Федор Конюхов. Самец из самцов! Исходя из павлиньей теории, у него самое яркое оперение.

– Слопнулся? – вредно спросила я.

– Я похож на тупого?

Его ответ предполагал два варианта истолкования. Я замолчала и засмотрелась на желтопузых гаишников. Они вертели полосатыми пропеллерами, пропуская машины только по проспекту. Мы стояли на улице, а перед нашими глазами сплошным потоком неслись машины, автобусы и маршрутки, гудя и сигналя остальным неудачникам. Это была вызывающе громкая какофония превосходства.

Почему гаишники на улицах всегда худые, а в машинах толстые? У них тоже жесткий естественный отбор? Получается, выживает самый толстый?

Я вздрогнула от бешеного рева. Не просто вздрогнула, а подпрыгнула над сиденьем на метр! Взбесившаяся серая машина взревела, как больной слон, и рванула со скоростью света. Мы зигзагообразно промчались сквозь скопище движущихся машин по одной стороне проспекта. Проскочили по прямой через полупустой межбульварный квадрат. И снова зигзагом на другую сторону проспекта. Короче, мы прыгнули в неизвестность за спинами двух гаишников. Они нас даже не заметили!

Мы затормозили так же неожиданно, как и рванули. Через квартал от проспекта. Я открыла глаза и выдохнула.

– Тебе сколько лет? – спросила я.

– Двадцать шесть.

– Тогда почему ты такой тупой?

– Уже завтра я могу стать не тупым. Вот почему! Ясно? – он бросил на меня косой взгляд. Он порезал меня бритвой. Чуть-чуть. Я уже видела такой взгляд. В одном фильме[4]. Странный плюгавый мужик с больной коровой на приеме у человеческого врача. Ему не шла масть, не везло. Долго. Потому он сцеживал слюну плевками сквозь сжатые зубы. Он бросил на меня короткий косой взгляд, полный ненависти. Через плечо. И мне стало страшно. А сейчас нет. Наверное, я адаптировалась к косым взглядам.

– Поехали ко мне.

– Нет.

– Что ты ломаешься, как малолетка? Мы же с тобой уже спали.

– Вот именно. – Я вышла из машины.

– Больная! – крикнул он и рванул с места на бешеной серой машине.

Я пришла домой, легла на кровать и зарылась лицом в подушку. Мне было жаль себя, не пойму отчего. Так жаль, что я снова заплакала. Мне не следовало встречаться с прошлым. Оно на меня плохо действовало.

* * *

Я смотрела «Южный парк» ночами и временами хохотала. Только ничего особенного я в нем так и не нашла. Я решила, что на MTV жесточайшая цензура, стоящая на страже моей нравственности. Мне стало приятно. Я для них никто и звать меня никак, а они беспокоятся обо мне в поте лица. Странно чувствовать, что ты нужен кому-то, кто тебя не знает вовсе.

Я закрыла глаза и представила государство с белыми крылышками за спиной. Внутри меня ни с того ни с сего зазвучала песенка: «А бабочка крылышками бяк-бяк-бяк-бяк»… И я захохотала как ненормальная. Государство махало белыми крылышками под звуки дурацкой песенки. Оно даже летало, как Миронов! Один взмах крылышка был равен одному бяку или шмыгу. Опупеть! Я визжала и каталась от смеха, как сумасшедшая. Отсмеявшись, я вытерла слезы и поняла, что дело совсем не в «Южном парке». Если бы против него не было кампании, я бы его не смотрела и мне бы не пришла в голову такая бредятина.

Ночами я смотрела «Южный парк», а днем делала кораблики из бумаги для печати формата А4. Свешивалась с чугунного парапета и бросала их вниз, в мутную реку живой протоплазмы с одной стороны моста. Потом перебегала на другую сторону, чтобы проверить. Кораблики сразу ложились набок, пассажиры тонули, а опустевшие суда плыли на боку к неведомому причалу. Я потопила целую кучу людей, пока не явился военный моряк. Он свесился с парапета недалеко от меня и смотрел, как я топлю белые кораблики.

– Корабли так не спускают на воду, – сказал он после того, как я потопила пятый кораблик.

– А как?

– Со стапелей.

– И где я возьму стапели?

Он достал из кармана катушку ниток, в них была вшпилена иголка.

– Дай сюда, – велел он.

Я дала ему белый кораблик. Он прошил парус ниткой и стал спускать на воду. Осторожно-осторожно разматывая катушку. Кораблик сел на воду и поплыл, как положено. А мы пошли за ним, держа его за нитку.

– Нитку отпускать нельзя, – объяснил моряк. – Потонет.

Я ему сразу поверила. Наверное, потому, что он был профессионалом. Мы дошли до моста-улицы, под который ныряла река.

– Все, – сказал моряк. – Приплыли.

– В смысле амба, пришли? – уточнила я.

Он рассмеялся. Кораблик хотел плыть дальше, а мы держали его за нитку.

– Давайте рискнем, – предложила я.

– Ну, – неуверенно сказал он. – Давай. Только скорее потонет, чем нет. Нитка утянет.

– Отпускайте! – велела я.

– Есть! – засмеялся он и отпустил.

Кораблик поплыл дальше под мост, как положено. Несмотря на нитку.

– Проверять не будем, – предложила я.

Он посмотрел на другую сторону моста-улицы. Через мчащиеся по ней машины, автобусы и маршрутки.

– Дойдет, – уверенно сказал он. – Раз сразу не потонул, значит, дойдет.

Мы прощались с моряком, он взял меня за руку.

– Я бы взял твой адрес, если бы не жена, – произнес он, блестя глазами.

– Зачем вам мой адрес?

– Ты похожа на русалку, – улыбнулся он. – Волосы длинные, от ветра развеваются. Взлетают и опадают как волна. И сверкают на солнце золотой сетью. Такая сеть до самого дна утянет, что и не выплывешь никогда. Только глаза у тебя синие.

– А какие глаза у настоящих русалок?

– Зеленые, – убежденно сказал моряк, повидавший на своем веку немало русалок.

Я ему сразу поверила, ведь он был настоящим флибустьером дальнего плавания.

Вечером я зашла к Гере, села на его стол и качнула ногой.

– Я красивая?

– Нормальная, – ответил он, глядя в экран монитора.

– Про красоту так не говорят, – объяснила я. – Она не бывает нормальной.

Он молчал, уставившись в свой монитор. Электронный вселенский бублик был для него важнее, чем живой человек. Я засунула голову между ним и компьютером.

– Мы с тобой не разговариваем уже неделю, – сказала я. – Совсем.

– Ты мне мешаешь! – неожиданно вспылил всегда спокойный Гера. – Мешаешь! Поняла?

Я спрыгнула со стола и ушла, потому что в его глазах не увидела отражения моих. В его глазах стояла сетка с электронными буквами и цифрами. Электронная сетка отсекла Геру от меня одним ударом, как гильотина. Забрала всю кровь до единой капли с его лица, закрасив мертвенно-голубым светом компьютера.

Я пришла в свою комнату и легла поверх одеяла. На всем земном шаре жил один-единственный человек, который считал меня красивой. Военный моряк дальнего плавания, женатый на неведомой женщине. Больше никто.

Мне нужно было убедиться, что моряк прав. Я подошла к старому, тусклому зеркалу и взглянула в него. Из светящегося серебристого света смотрело черное лицо. У него не было даже дыр глаз, носа и рта. Только седые длинные волосы. И все. Я заглянула в будущее, желая проверить настоящее. Будущее оказалось страшнее всего, что я видела. Оно касалось лично меня. Я, оцепенев, смотрела на седые волосы. Они взлетали и опадали, как волна, тонкой-тонкой, светящейся, серебристой сетью вокруг черного лица без глаз, носа и рта. И я побежала. Я бежала по длинному темному коридору и думала, он не кончится никогда. Влетела в свою комнату и зарылась с головой в одеяло. Мне было страшно до жути. Мое сердце отмеряло частицу жути каждым ударом. Так часто, что она слилась в длинную, темную полосу старого коридора. Мне нужен был другой живой человек, иначе я бы умерла от черной жути моего седого будущего.

Я прибежала к Гере на цыпочках, не глядя в сторону зеркала, и нырнула к нему под одеяло. Он меня ждал. Мы не видели друг друга, мы только слышали зеркальное отражение нашего дыхания. Огромные зеркальные волны нашего дыхания сталкивались друг с другом с разбега. Одна против другой. Насмерть. И рушились с огромной высоты, расплескиваясь внутри бешеными толчками адреналина. Нас сотрясали десять баллов по Рихтеру, и ничего поделать с этим было нельзя.

Солнце заливало комнату и нашу кровать. Мы смотрели с ним друг на друга.

– Ты красивый, – я провела пальцем по его носу. – Совсем как я.

– Ты у меня вторая, – ответил он.

Я обняла его крепко-крепко и поняла, что люблю его больше всех на свете. Моя теперешняя любовь наложилась на детскую. Моя родственная любовь наложилась на любовь к нему как к мужчине. Это оказалось само собой разумеющимся. Самым простым и самым важным. Как я сразу не поняла? Самые сильные чувства возможны только у тех, кто плоть от плоти, кровь от крови. Только такая любовь защищает, спасает и просто любит. От нее никуда не деться, не спрятаться. Так никто не может избавиться от воспоминаний о своих родных и от любви к ним, даже если они вас совсем забыли. Потому такую любовь все боятся, она невод, затягивающий душу к самому дну до самой вершины. Разве нужен будет еще кто-то, если у тебя есть такая любовь? Мне нет.

– Я должен тебя защищать, а я тебя разрушаю.

– Мы в другой жизни. За зеркалом. Как ты этого не понимаешь?

Я на всякий случай провела пальцами по волосам. Они не шевелились. Значит, бог меня забыл или простил.

Так мы с Герой любили друг друга между его приступами объявленной истины. Хотя мучился он постоянно. Я нет. Иранцы живут припеваючи, женясь на кузинах и кузенах согласно хваэтвадата, даже не сознавая, что это не мусульманский обычай. С глубокой древности и до сих пор. Их мир от этого не рухнул.

Я перечитывала книги о египетских фараонах, зороастрийских магах, ахемениде Камбизе и «Сто лет одиночества». Снова и снова. Во мне ничего ни разу не екнуло, хотя я училась в медицинском. Я только переживала из-за одного – Гера худел день ото дня. Он ел свою совесть вместо обычной еды. Я ела за двоих. У меня были отличное настроение и аппетит. На зависть.

Глава 6

Мы сидели в бешеной серой машине. Она удивленно таращила глаза и улыбалась пешеходам, готовая через секунду рвануть в неизвестность. Все прохожие смотрели на нее. Таких машин в городе не слишком много. Никто не знает, что от них ожидать.

Илья барабанил пальцами по рулю и смотрел через лобовое стекло.

– Тебе идут косички, – сказал он, не повернув головы.

Я заплетала тонкие косички и надевала их на лоб как обруч, поверх распущенных волос.

– Слушай, чего ты все время пускала бумажные кораблики в реку?

– Ты видел? – удивилась я.

– Тебя все видели. Весь район.

– Значит, я стала популярной в своем районе, – засмеялась я.

– Ты нормальная? Да или нет?

– Нет. Если бы я была нормальной, я пустила бы пулю в лоб.

– Мне интересно. Почему я всегда возвращаюсь к тебе? – спросил он, не глядя на меня.

– Из-за моих волос. Они утягивают на самое дно. Так сказал военный моряк.

– И куда делся моряк?

– Ушел в дальнее плавание к своему причалу. Там его ждет жена.

Илья развернул ко мне голову. Его ямочки были залиты темнотой, как цементом.

– Ты можешь хоть иногда говорить нормально? Не врать и не стебаться!

– Не могу!

Мы уставились друг на друга и стали есть глаза глазами. Полными ложками.

Он подвинулся ко мне совсем незаметно, подкрался, не изменив положения тела. Схватил за руки и притянул к себе. И целовал, и целовал меня, дыша рыбой, выброшенной на берег, а я отбивалась руками изо всех сил.

– Я не буду!

– Почему? – с ненавистью спросил он. И оттолкнул, отбросил меня от себя. – Ну! Говори!

– Я не могу, – я отвернулась к окну.

– Выметайся! Вон! – процедил он сквозь сжатые зубы. – Кишечница!

У меня задрожали губы, и перед глазами все расплылось. Я заплакала прямо в машине, закрыв лицо своей сумкой. Так страшно, когда тебя ненавидят. Особенно если ты почти никому не нужен.

Илья отнял у меня сумку. С трудом. Я вцепилась в нее как ненормальная. И прижал к себе. Я рыдала ему в рубашку, размазывая по ней слезы и сопли, пока не успокоилась. Еле-еле.

– Все? – спросил он.

Я отрицательно замотала головой. Он засмеялся.

– Моя девушка ненормальная.

– Я не твоя, – прогундела я сопливым носом.

Он снова засмеялся.

– Это мы еще посмотрим.

Я высморкалась в бумажную салфетку. В одну, потом вторую.

– У тебя рубашка дурацкая, – вредно сказала я. – В дырочку.

– Даже не представляешь, как я рад! – захохотал он. – У меня в дырочку только рубашка!

– Я не ненормальная! – я смотрела на него исподлобья, как на врага.

Я видела его больше, чем военного моряка, а тот за три четверти часа понял, какая я. Людям, настроенным на нас, тем более близким людям, не надо объяснять, какие мы. Они догадываются об этом сами. Вот почему мне нужен Гера. И больше никто. Кто, кроме него, мог «открыть двери лица моего»? Только он. Вот и весь сказ.

– Я домой, – я взяла сумку.

– Эй! – крикнул мне Илья.

Я наклонилась и посмотрела на него, сидящего в серой скорлупе бешеной машины. Он не улыбался, и его глаза прятались за щитком.

– Давай завтра вечером?

– Нет, – я закрыла дверцу серой машины. Она глуповато улыбнулась мне вслед.

* * *

– Гера, обещай мне, что ты не станешь металлической кукушкой, – попросила я.

– Обещаю.

Я давно рассказала ему историю про немую кукушку, вырванную мной из ее металлического, узорчатого мира. Металлический мир странный. Всегда красивый, расписной, прямоугольный и всегда закопченный временем, потому что забыт тем, кто живет наверху. В этом мире обитают заведенные металлические люди или птицы, или еще кто-нибудь. Они всегда молчат, потому что им нечего сказать. Они открывают рот, не издав ни единого звука, только из вежливости. Так требует объявленная истина. Если попробовать объявленную истину на язык, она отдает ржавым железом. Ржавым железом должна отдавать разложившаяся кровь из-за гемосидерина. Хотя я не пробовала разложившуюся кровь, потому что противно, но я знаю точно. Чем еще могут отдавать соединения старого железа? Только ржавчиной. И тухлятиной.

– Не надо бояться жизни, – сказал Гера.

– Я боюсь только шаров-инопланетян. Вычитала про них в детстве в одном фантастическом романе. Мне было страшно, пока я его читала. И сейчас иногда страшно, когда вспоминаю об этом.

– Шары совсем не страшные, даже инопланетяне.

– Только не те. Они были маленькие. Как бильярдные. Тяжелые и черные. Они молча катились за человеком, и никто не знал, чего от них ожидать. Они всегда преследовали молча и появлялись из ниоткуда.

– Ты же сейчас не боишься деревянных львов?

– Нет. Но все равно он меня укусил. У меня же была царапина. Или ты мне не веришь?

– Верю.

Он вздохнул и прижал меня к себе. Гера волновался за меня, и я знала, о чем он думает. Как я дальше буду жить? Я подняла голову и улыбнулась. Не надо, чтобы он беспокоился по пустякам. Ему труднее, чем мне.

– Озера синие, – улыбнулся он в ответ.

– Значит, у меня в глазах вода! – обрадовалась я. – Хорошо, что не небо.

– У тебя в глазах Мировой океан, – он снова улыбнулся. – С лестницей в небо.

У него в глазах тоже Мировой океан, его глаза – отражение моих. Наверное, поэтому в моем воображении мы всегда были в воде. Я держалась руками за его ступни, он – за мои. Мы вращались замкнутым кольцом. Без посторонних.

Я зарылась головой в его грудь как можно глубже. Он обнял меня сильнее. Так мы сидели и молчали на трухлявом диване в старой бабушкиной гостиной. Я думала о том, как мне хорошо, а ему хуже некуда. Я давно перестала смотреть ему в лицо. Тогда мне самой стало бы плохо. Я мучила Геру собой, и я это знала. Надо было просто незаметно уйти, что я и сделала.

Я оперлась о каменные усы живой протоплазмы. Она недовольно ворчала, выплевывая из своего рта стремительно желтеющие листья деревьев. Я думала о том, почему в городе растут деревья, стареющие неброско. Сначала зеленые, потом желтые, потом коричневые, потом серые. И все. Яркие, разноцветные осенние деревья нужно искать в парках или за городом.

– Как судоходство?

Я даже не стала оборачиваться, за мной торчал Илья.

– Каботажное, – ответила я. – Ты переселился в этот район?

– Я езжу на работу этой дорогой. И ем в чебуречной у твоего дома, – он положил локти на парапет и повернул ко мне голову. – На меня голод нападает прямо из чебуречной. Без предупреждения.

– Что надо? – я развернулась к нему.

– Я одно не пойму. Мы ездили на море. Все было путем. Теперь тебя как подменили. Простить не можешь, что после не виделись, что ли?

– Да давно я тебя простила, – я отвернулась к реке.

– Тогда почему?

Чудик с ямочками на щеках оказался упертым, как железнодорожный башмак.

– Ездили. Было. Подменили. Простила. Все в прошедшем времени. Понял?

Он молчал, и я молчала. Смотрела на реку, думая, когда же он наконец уйдет.

– Ладно. Бери на память.

Он протянул мне на ладони сверкающее солнцем сердце. Оно было высечено из рубина. Солнце вылило из него кровь прямо на серые плиты моста. Кровь капала каплями и тут же высыхала. И снова появлялась в другом месте. Солнце развлекалось игрой в человеческое сердце, пуская рубиновые зайчики на старый, замшелый мост.

– Что это? – спросила я.

– Сердце мое, – ответил он.

– Это не твое сердце. Ты выдрал его из груди Сваровски.

Илья посмотрел мне в глаза долгим взглядом. Поднял руку, и сердце упало вниз. Он уходил с моста, а я все видела, как падает и падает красное сердце на старый, замшелый мост. Я побежала к нему и не успела. Оно уже упало и застыло на одном месте. Беззвучно. Так бывает, когда бросаешь настоящее человеческое сердце. Настоящее сердце не катится, не подпрыгивает и молчит. Просто падает и умирает. Я подняла его и посмотрела сквозь рубиновую призму на солнце. В середине тянулась трещина, сверху донизу. Трещина сверкала и искрилась как роса цвета настоящей крови. Тогда я приложила чужое сердце к своему, чтобы вылечить.

Я вернулась домой, и сразу закуковала кукушка. Семь раз. Семь – счастливое число.

– Что это? – потрясенно прошептала я.

– Я отдал ходики в починку и повесил, пока тебя не было, – улыбнулся Гера. – Жизнь начинается.

* * *

Я вышла с лекции на волю. Спустилась по лестнице и глазами добежала до парка напротив. В нем росли клены. Они растопырили мне навстречу свои красные ладони. Все, абсолютно все клены были усеяны руками, доверчиво повернутыми ладонями к солнцу и ко мне. Сердце мое екнуло и забилось с бешеной силой внизу живота. Невдалеке от дружелюбных кленов была припаркована серая машина, улыбавшаяся во весь рот. У машины стоял Илья, он махнул мне рукой. Я разулыбалась до ушей и побежала к нему через улицу как сумасшедшая. Зигзагами между сигналящих машин. И остановилась посреди улицы как вкопанная. Человек с выдранным из груди сердцем целовал девушку. Взасос. Придурковатая серая машина радостно таращила на них свои глаза. Илья улыбнулся мне, усадил девушку на переднее сиденье, и они уехали, укатили, унеслись, умчались от меня и без меня.

– Ты! Больная! – закричал мужчина из машины возле меня. – Под колеса хочешь?

– Хочу, – сказала я и пошла через улицу к красным кленам напрямую. Под какофонию визжащих и сигналящих колес.

Я вернулась домой, пододвинула кухонный стол, залезла на него и молотком выломала кукушку. Взяла ее трупик двумя пальцами и с размаху швырнула вниз. Потом достала из своей сумки рубиновое сердце и села на пол у трупика металлической кукушки. Ненастоящее сердце переливалось и сверкало в прямоугольнике солнечного света. Горело тысячью огней, льющихся из слоистой трещины посередине. Моя ладонь доверху наполнилась его красной, ненастоящей кровью. Живые ладони красных кленов были настоящими, а это сердце нет.

Я разжала руку, сердце упало вниз. Оно никак не изменилось и светилось рубином с кухонного выщербленного пола. Я залезла на стол, подняла руку и раскрыла ладонь. Сердце еще только скользило по моей ладони, а я закрыла глаза и увидела, как оно раскололось на тысячи мелких кусков. И мне вдруг стало страшно до жути. Я убивала материальную точку отсчета. А может, я убивала собственное сердце. Я стояла на столе, замерев с закрытыми глазами, целую вечность и вздрогнула от боя старых напольных часов. Я раскрыла глаза, сердце светилось рубином с выщербленного кухонного пола. Я посмотрела его на свет, трещина стала шире, но сердце выдержало. Я рассмеялась. Это хорошо. Очень хорошо.

– Пусть оно всегда будет со мной, – решила я. – Везде.

И улыбнулась. Все было путем. Просто отлично!

Илья позвонил мне через три дня.

– Как делишки? – спросил он.

Я улыбнулась, представив, как он жонглирует ямочками на щеках.

– Нормально. Думала, подбросишь меня до дома.

– У меня появились другие планы, – рассмеялся он.

– Я заметила.

Он замолчал, я улыбнулась. Пауза затянулась, я не спешила помочь. Сам звонит, пусть сам и развлекает.

– Временами я общаюсь с людьми, не похожими на тебя, – наконец сказал он. – Для разнообразия.

– Для безобразия? – невинно уточнила я. – Я не расслышала.

– Безобразие у меня только с тобой. Рецидивами. Мне надо выяснить, все ли у тебя дома. Иначе не усну.

Я не выдержала и рассмеялась, он вслед за мной.

– Вообще-то я около тебя. Ем чебуреки. Кетчуп принесешь?

Мы встретились на каменных усах поперек реки живой протоплазмы. Она сверкала золотой дорожкой по обе стороны каменных усов. Золотая, зеркальная дорожка плыла в рамочке из синего неба с белыми облаками. Ветер гнал крошечные золотые пирамиды живой воды через ворота, на которых стояли мы. А под воротами живая вода мурчала влюбленной мартовской кошкой. И кошке, живущей под мостом, было совершенно наплевать, что на дворе уже осень.

Он поцеловал меня, и я вдруг потеряла сознание оттого, что заглянула в его глаза. Отвыкла, забылась и на полной скорости влетела в земляной шаманский круг его голубой радужки. И все.

– Ты что?

Я смотрела в испуганные глаза Ильи.

– Ничего! – я рассмеялась. – Я плыла на белом кораблике по золотому зеркалу.

– Какому зеркалу?

– Я не утонула, – объяснила я. – Хотя ворота были совсем узкие. Мне пришлось пригнуть голову. Низко-низко. И руки сложить. Чтобы не перевернуться.

Я пригнула голову, чтобы показать, как было.

– Мне кажется, я тебя люблю, – сказал он.

И я услышала самый несчастный на всей земле голос.

Глава 7

Когда входишь в бабушкину квартиру, взгляд натыкается на золоченый шпиль в синем небе. Ты смотришь на шпиль из подзорной трубы длинного темного коридора. Золоченый шпиль делит небо на половины. С одной стороны солнце восходит, с другой садится, потому с востока шпиль утром розовый, а вечером красный, как пылающий рубин. Получается, в середине неба тоже есть трещина. Золотая.

– Гера! – крикнула я. – Выходи.

Я привела Илью познакомить с Герой. Мне хотелось их сблизить, ведь они в моей жизни самые главные люди. Гера вышел из комнаты, и я поняла, они друг другу не понравятся. Не знаю почему. Я осознала это раньше, чем Гера вышел из комнаты. Они смотрели друг на друга исподлобья и молча. Целую вечность. А вокруг стеной замер воздух из позолоченной пыли старой бабушкиной квартиры. Воздух стал таким густым и тяжелым, что его можно было резать ножом.

– Знакомьтесь. – Я включила свет в коридоре.

Я давно знала, что свет делает воздух легким – разрежает.

– Георгий.

– Илья.

Они не стали протягивать друг другу руки, чтобы пожать, и продолжали стоять столбом.

– Пойдемте чай пить, – пригласила я. – Я купила пирожные. «Наполеон». Как ты любишь.

– Я не люблю «Наполеон», – сказал Илья. – Я вообще не люблю пирожных. Никаких.

– А что ты любишь?

– Мясо. С кровью.

– Крови, надеюсь, не будет, – усмехнулся Гера.

– Тогда пирожные с хорошо прожаренным мясом, – зеркально усмехнулся Илья. – Как-нибудь эдак.

У меня перед глазами все расплылось. Все оказалось не так, как мне хотелось. Совсем не так.

– Пойдемте, – Гера улыбнулся глазами. Мне стало легче. Немного.

Гера поставил чайник на газ, разложил пирожные на блюдо и сел за стол. Я сидела, уткнувшись взглядом в столешницу. Не знаю, куда смотрел Илья. Я думала о том, как Гера мог так поступить со мной. Разве он не со мной?

– Погода ноне хороша, – сообщил Илья. – Успеют снять озимые.

Я прыснула со смеху ни с того, ни с сего.

– Озимые осенью не снимают, – объяснила я, давясь от хохота.

– Надевают, что ли? – удивился Илья.

Мы посмотрели друг на друга и покатились от смеха. Я перевела взгляд на Геру и увидела, что у него седые волосы. Все, до единого волоска. Он улыбнулся мне губами, а не глазами. Я взяла его руку под столом и сжала. У него была теплая рука, и на запястье билась тонкая жилка. Он пожал в ответ мой большой палец.

Илья съел два пирожных «Наполеон», я одно, Гера ни одного. Он ушел почти сразу же. Илья проводил его взглядом.

– Я твоему папахену не понравился. Факт.

– Гера мне не отец.

– А кто? – Илья перестал есть. – Брат?

– Двери лица моего, – пояснила я.

– Можно без метафор! Я от них тупею!

Ямочки Ильи на глазах наливались темнотой. Они проявились совсем близко, у губ. И родились не от улыбки, а от желваков. Два темных наконечника для стрел. Как я раньше не заметила эту разницу?

– Он мой дядя. Сводный брат матери, – неохотно сказала я.

Мне казалось, каждым словом я предаю Геру. Моих слов было больше чем трижды. В два раза.

– А родители?

– Нет, – я ликвидировала родителей одним словом. Сразу же и без раскаяния. Они меня забыли. Зачем мне помнить о них? Забвение – это погребение заживо. Вот и все.

– Ты сирота? – Илья поднял брови.

Он сказал это так, словно в жизни ему не приходилось встречаться с подобным. Кто из нас был шаром-инопланетянином?

– Нет! – разозлилась я. – У меня есть Гера!

– И давно он у тебя есть? – Илья отвернулся к окну.

За ним горели красным солнцем листья дуба, только их нижняя сторона уже окрасилась черным.

– Давно. При чем здесь это?

– Выходит, он воспитал тебя сумасшедшей?

Он воткнул черные наконечники стрел в мои глаза.

– Вали отсюда, – сказала я и вдруг закричала: – Слышишь! Вали!

Илья ушел, хлопнув дверью. Я легла в своей комнате на кровать и стала смотреть на потолок. В квартирах солнце никогда не красит потолок в красный цвет. Он сначала светящийся белый, потом золотистый, потом серый, потом почти черный. Красного не бывает. Никогда. Стены бывают, а потолок нет. Мы с Герой давно содрали с наших окон бархатные портьеры. Я повесила белые шторы из органзы. Без узоров. Поэтому в наших комнатах всегда так, как на открытом воздухе. Я решила содрать бархатные портьеры в остальных двух комнатах. Завтра же. Пусть во всем нашем доме будет так же, как за пределом прямоугольного мира.

Зазвонил мобильник, я взяла трубку.

– Я снова наговорил тебе кучу дерьма.

Я молчала, глядя на стремительно сереющий потолок.

– Я так не думаю, – сказал он. – Правда.

– Мне все равно, – вяло ответила я.

В моей комнате было тихо, а в телефонной трубке я слышала звуки сумасшедшего города. Навязчивую какофонию механических сигналов, гудков, визга колес, радио, шуршания покрышек по асфальту. Всего того, что мешает думать.

– Не молчи. Скажи что-нибудь.

– Мы не будем встречаться. Мы разные. Совсем.

– Разноименные заряды притягиваются. Может, ты моя другая половина, которой всегда не хватает.

– Зачем тебе другая?

– Для гармонии, – он вдруг засмеялся. – Несу какую-то чушь. Наверное, я тоже чокнутый.

– Быть чокнутым не так уж плохо.

– Верю. Ты в этом профессионал. Спустим кораблик?

– Ну давай, – согласилась я.

* * *

Мы с Ильей спускали белые кораблики в реку живой протоплазмы. На нитке. Но это стало неинтересным. Они не могли уйти в дальнее плавание свободными. А кораблики без нитки ложились набок и топили своих пассажиров. Зато у нас появились зрители – мальчишки из соседних домов.

– Что вы делаете? – спросил один.

– Моделируем спуск кораблей на воду, – объяснил Илья. – Не то отечественному судоходству кранты. Если не сегодня, так завтра.

Мальчишки остались с нами. Выживание по-настоящему свободных корабликов стало гражданским делом. Как в прямом, так и в переносном смысле.

– Надо его спарашютировать, – сказал Илья. – Чтобы сел на воду, как гидроплан.

Он сложил из газеты два крыла, обрезал тяжелый нос и пришил их к парусу белого кораблика ниткой. Размахнулся и запустил. Я затаила дыхание. Гибрид кораблика и самолета сделал пируэт над живой протоплазмой, приводнился и поплыл припеваючи. Как положено. К своему собственному причалу. Совершенно свободный, крылатый кораблик.

– Ура! – заорали мальчишки и помчались за корабликом вслед.

Я взглянула на Илью. Он смотрел на кораблик орлиным взором, уперев руки в боки. Флибустьер отправил свой корабль в дальнее плавание. Я улыбнулась, он смутился.

– Ничего ты не понимаешь, – сказал он. – Это эпохальное открытие в бумажном судостроении.

Его голубые купола улыбнулись мне зрачками, и тогда я поцеловала победителя в губы. Обняла и поцеловала. Мы целовались на мосту как сумасшедшие. Под нами влюбленной кошкой мурчала живая протоплазма.

Я рассказала Илье про время. Про старые напольные часы, про кукушку. Про мать. Про бабушку. И о том, как я меняла время.

– Ты не превратишься в кукушку? – спросила я.

– Ты так веришь в часы?

– Уже нет. Часы – это симулякр времени.

– А что не симулякр?

– Материальные точки отсчета.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, к примеру, ты должен найти материальную точку отсчета, когда решил, что мы должны быть вместе.

– Девушка с кукушкой в голове – моя материальная точка отсчета.

– Я серьезно. С чего ты решил, что я другая половина?

Илья посмотрел в синее-синее небо и сказал:

– Я подарил тебе свое сердце, а ты его разбила.

– Оно всегда со мной.

– Ну и что? Ты все равно его разбила.

– Ты мое тоже. Оно высохло на обоях и в той и в другой жизни.

– Потому я не ношу с собой твоего сердца. У меня его просто нет. Ты мне его не дарила.

– Теперь подарила.

Я прижала руку к груди и протянула ему ладонь с отпечатком моего сердца, и он мне ее поцеловал. Так Илья поцеловал мое сердце.

* * *

Илья пригласил меня к себе домой. Я заколебалась. Мне не хотелось встречаться с его родственниками. Зачем они мне?

– Что опять случилось? – спросил он.

– Ты один живешь?

– Если хочешь, я приглашу всю свою родню. Что ты как маленькая?

– Один? Да или нет?

– Один, – после паузы произнес Илья. – Теперь ты заявишься с дуэньей по имени Гера?

– Тогда приду, – согласилась я. – Одна.

Он замолчал, я дунула в трубку.

– Я вообще не знаю, чего от тебя ожидать, – наконец сказал он. – Разговаривая с тобой, я хожу по минному полю. И никогда не знаю, где сработает детонатор.

– В смысле? – удивилась я.

– Тебе не понять. Ты с собой не общаешься.

– Тогда не приду, – обиделась я. – Буду учиться общаться с собой.

– Я чувствую себя нормальным, которому хочется пустить пулю в собственный лоб.

– Давай я пущу вместо тебя, – предложила я.

– Валяй, – согласился он. – С недавних пор лоб стал мне не нужен.

Я рассмеялась. У его машины тоже не было лба. Машины похожи на своих хозяев. Я бы тоже выбрала машину без лба. Это точно. Такой золотистый дирижабль на колесиках, цвета «брызги шампанского». С улыбкой от фары до фары.

– Я люблю пирожные со взбитыми сливками, – на прощание сказала я.

Я заплела толстую косу и водрузила ее обручем на лоб, как романскую корону. Сеть моих волос сплелась золотым веретеном и заблестела на солнце. Я посмотрела на зеркальное отражение моих мировых океанов, из них выпрыгнули два улыбающихся дельфина и булькнулись назад, подняв фонтан брызг. Я рассмеялась. В моих глазах жили улыбающиеся дельфины. Не дрессированные, а свободные. Я видела их первый раз в жизни.

Илья открыл мне дверь квартиры, загородив собой вход. Я только сейчас поняла, какой он высокий. Я смотрела на него, он смотрел на меня и не улыбался. Его ямочки у губ были зацементированы темнотой. Во мне задрожал противный, студенистый кисель. У самого горла.

– Нельзя? – мой голос сорвался на шепот.

– Заходи, раз пришла.

Он развернулся боком, пропуская меня. Я вошла, опустив голову. Больше всего мне хотелось уйти. Сейчас же! Всегда знаешь, когда надо уйти. И всегда заходишь. Из-за объявленной истины.

– Пирожных нет. Никаких, – спокойно сказал он. – Я дома их не держу. Не люблю, если помнишь.

Я кивнула, не поднимая головы. Я хотела сдержать слезы, а они уже топили улыбающихся дельфинов.

– Ты всегда ревешь? Или по великим душевным праздникам?

– Всегда.

Мои слезы утопили дельфинов и выключились. Я развернулась и пошла к двери.

– Куда? – усмехнулся человек с ямочками на щеках.

– За пирожными.

Он загородил дверь руками, как дверной спаситель. Я подняла на него глаза.

– Еще не вечер.

– Зачем ты меня пригласил?

– Трахнуться, – он улыбнулся самому себе. – А ты что подумала?

Я заглянула в его глаза. Их роговицу перечеркнул луч солнца, падающий из щели вертикальных жалюзи, и зрачки скрылись под диагональным знаком «стоп».

Мы смотрели друг на друга молча. Целую вечность. Пока он не убрал руки с двери. Я сама открыла дверной замок. В лифте я увидела на своем пальце царапину с алыми бисеринами крови. Меня поцарапал знак «стоп» материальной точкой отсчета в виде дверного замка.

Дома я расплела косу. Зачем мне корона, если я не королева? Я бросила случайный взгляд в зеркало. В моих глазах плавали дельфины белым брюхом кверху. Тогда я закрыла зеркало черным лоскутом. И легла спать.

* * *

На сером небе хмурились тучи, из них текла вода. Не знаю, как остальные, а я люблю воду, даже хмурую. И я пошла без зонта. Меня поливала хмурая вода, а я думала, что благодаря ей я вырасту весной еще крепче. Так ведь всегда бывает в природе. А я капля природы. Того самого Мирового океана. Мне этой ночью приснились дельфины. Улыбающиеся и живые. Они не умерли, просто обманули меня. Плыли кверху пузом, чтобы немного отдохнуть. Хитрюги!

За моей спиной засигналила машина, я обернулась. Серая небесная вода поливала серую машину, всю в каплях чужих слез. Я пошла прочь, почти побежала. Мне стало страшно, что дельфины умрут по-настоящему, если я задержусь хоть на мгновение.

– Я купил тогда пирожные, – меня за руку тронул человек с черными ямочками на щеках.

Я выбежала на проезжую часть и подняла руку. Мне нужно было как можно скорее уехать. Во что бы то ни стало. Меня обливала грязная вода из-под колес, а за руку держал человек с черными ямочками на щеках. Он открывал рот, как немая кукушка, я слышала только шум хмурой воды. И все.

– Ты вся дрожишь, – сказала хмурая вода. – Давай сядем в машину. Там печка.

Я дрожала у печки, вцепившись руками в свою сумку. По лобовому стеклу текла серыми ручьями хмурая, ледяная вода.

– Не знаю, что делать. У меня такого не было никогда. Я не привык.

Он помолчал.

– У меня были другие девушки. Не лучше и не хуже. Просто другие.

Он повернул ко мне голову.

– Мне кажется, я могу стать ненормальным. Чокнутым. Понимаешь?

На лобовом стекле текли ручьи воды, они стали светлеть.

– Мне кажется, я уже чокнулся. Я придумал другую конструкцию непотопляемого бумажного кораблика. Лезло в голову каждый день. Думал-думал и придумал. Дурь какая-то! На черта мне бумажные кораблики? У меня тупая работа. Я трубами занимаюсь.

– Иерихонскими? – спросила я.

Он обнял меня и поцеловал в мокрую макушку.

– Корона тебе идет. Сразу видно, пришла ведьма из Полесья. С глазами в пол-лица.

– У меня теперь нет короны.

– Твои волосы вкусно пахнут.

– Чем?

– Взбитыми сливками! – засмеялся он.

Илья меня обнимал, по лобовому стеклу текла золотая вода, подсвеченная солнцем, а мне почему-то было грустно. Не знаю почему. Наверное, я поняла, что я не королева, не ведьма, и глаза у меня не в пол-лица, а такие как у всех. И мне так захотелось другой, лучшей жизни, что я снова заплакала. Мне нельзя было плакать, мои слезы других раздражали. Я это тоже поняла. Но ничего не могла с собой поделать.

Глава 8

Люблю чудаков, нестандартных людей, но могу признаться в этом только самой себе. Не знаю, почему я это запомнила. После развода Алек Болдуин много чего наговорил о бывшей жене Ким Бейсингер. Самой удивительной его претензией было то, что она всегда выбирала из кучи правильных тыкв плод самой необычной формы, другими словами, она отдавала предпочтение дефективным объектам. Ее ошибкой стало то, что она выбрала в мужья правильного человека, любящего правильные формы. Их отношения заранее были обречены на провал.

Наверное, моя мать ушла от отца к Мерзликину, потому что тот ей подходил. Был впору по росту, по интеллекту, по статусу, по чему угодно. Именно впору. Не в смысле соответствия этих понятий у двух разных людей, а в смысле совпадения неосознанных желаний с реальностью. Каждый вписывает своего избранника в свой идеал. Если очень хочется, идеал можно подкорректировать. Уложить в прокрустово ложе и укоротить ручки-ножки.

А мой отец был совсем другим. Я вдруг вспомнила, именно он рассказывал мне сказки на ночь. Я помню, он читал «Винни-Пуха» и хохотал беспрерывно. А я плакала оттого, что вообще ничего не могла понять. Мне ведь тоже хотелось смеяться. Мой отец читал мне сказки, играл со мной, таскал на шее, укладывал спать. Всегда он, а не мать. Куда он делся, если так любил меня?

И я подумала: все переполнены шаблонами под завязку. Моя мать изменила моему отцу, а его шаблон не позволял ему жить с ней в одном городе. Потому можно было легко забыть меня. Сбросить со счетов. Из-за дурацких стандартов в темном коридоре его подсознания. Вот и весь сказ.

Я пришла к Гере и легла рядом с ним. Сложила руки на груди и уставилась в потолок.

– Гера, почему мы с Ильей не подходим друг другу?

– Вы разные, – сказал он.

Я повернулась на бок, заглянула в его лицо и ничего не поняла. Он смотрел в сторону, а так я не умею читать глаза.

– Чем разные?

– Ты мечтаешь о другой жизни, он доволен этой.

– Тебе он не нравится?

– Он мажорный архар.

– Кто?!

– Мажорный архар! – громко сказал Гера.

Я потеряла голос. От смеха. И захохотала шепотом, как ненормальная, а Гера вслед за мной. Мы хохотали так, что сотрясалась кровать. Кровать ходила ходуном от смеха. Без нас! В нашем доме водились ненормальные, хохочущие кровати.

– Мажорный архар! – хохотала я.

– Мажорный архар! – хохотал Гера.

Мы просто катались от смеха. Визжали! Как ненормальные. Другого слова не подобрать.

Отсмеявшись, я вытерла слезы с соплями и прогундела:

– Я теперь не усну!

– Кляузница!

Гера взглянул на меня, и мы снова захохотали как ненормальные. Короче, металлические люди в нашу семейку не вписывались.

Я вернулась в свою комнату и легла спать. Мне приснился сон. Под серой, хмурой водой шел Илья. Совсем один. В огромном пространстве не было ни одного человека, кроме него. Совсем никого. Ни души. Я смотрела ему вслед, пока он не скрылся за моросящей пеленой холодного, зябкого одиночества. Я заплакала прямо во сне. У него не могло быть весны. В огромном хмуром пространстве весны не бывает. Никогда.

* * *

Я ела пирожные с взбитыми сливками в гостях у Ильи. И тайком изучала его. Точнее, изучала ямочки на щеках. Желвачные и улыбочные ямочки оказались разными. Они различались формой и местами расположения. Желвачные ямочки по форме напоминали наконечники стрел и вызывали отрицательные ассоциации. Я не хотела их вспоминать. Кому хочется стрелы, кроме самого стрелка?

За улыбочные ямочки отвечает улыбка. Если улыбка до ушей, улыбочные ямочки глубже, если улыбка еще только зарождается, ямочки мельче. Улыбочные ямочки имеют округлую форму с короткими лучиками. В зависимости от фазы улыбки короткие лучики то шире, то уже, то короче, то длиннее. Улыбочные ямочки вызывают положительные ассоциации. Всем хочется кружок с лучиками, похожий на солнышко. Мне тоже.

Но все зависит от хозяина кукольного театра, потому что ямочки – это куколки, которых мимические мышцы тянут за нитки. Точнее, за сухожилия. Другими словами, мне нужно было знать, Илья – это Карабас-Барабас или нет.

– Помню, ты обиделась, что я не кормлю тебя пирожными, – рассмеялся Илья, – поэтому приманил тебя на них.

Карабас-Барабас забыл, что я обиделась не на это. Или не хотел вспоминать. Ну и хорошо. Не будем.

– Получается, если бы не я, ты бы жил без пирожных всю жизнь.

– Я бы жил без тебя.

Его слова прозвучали как что-то личное, как случайное признание. О чем это говорило, не ясно.

– Ты целуешься и ешь десерт с закрытыми глазами, – улыбнулся Илья.

– Так вкуснее.

– Мне вкуснее смотреть в твои глаза.

Илья налил мне зеленый чай с жасмином. Чай дымился, его запах был крепким и терпким, а примесь жасмина делала нежнее и загадочней.

«Словно мужчина и женщина, – подумала я. – Их запах смешался и стал общим для них. Что было бы, если сюда добавить лимон? Он бы их разделил, или придал новую интригу, или заглушил какой-нибудь из них?»

Я поднесла чашку к лицу. Запах жасмина был слабее, лимон бы его убил. Сахар убил бы вкус самого чая.

– Может, лимон? – спросил Илья.

– Не надо никакого лимона!

Я держала в руках чашку с чаем, и мне пришло в голову, что Илья каждый день пьет из нее, как сейчас это делаю я. Я обхватила чашку обеими руками и прикоснулась губами к тому месту, где ее всегда касались губы Ильи. И стала пробовать чай маленькими глотками. Я отнимала его поцелуи и пробовала его жизнь на вкус. Мне было стыдно. Чуть-чуть. Но ведь он сам это позволил.

Илья больше молчал, чем говорил, я испытывала замешательство. Может, стоило вернуться домой? Чтобы скрыть неуверенность, я подошла к раковине вымыть тарелки. Илья придвинулся ко мне совсем незаметно. Обнял сзади и осторожно дотронулся губами до шеи. Мое сердце екнуло и тревожно забилось, я ощутила, как по телу побежали мурашки, и вдруг онемел указательный палец правой руки. Я развернулась и увидела глаза цвета пыльного, летнего неба. Зрачки их были расширены, словно пытались вобрать меня в себя без остатка. За окном я услышала слабый хлопок, но вздрогнула, как от взрыва. Илья прижал меня к себе, и я почувствовала, что его сердце бьется так же часто, как и мое. Я улыбнулась. Он был со мной.

– Я не хочу пирожных, – он выдохнул эти слова.

– Я тоже.

Мы целовались как сумасшедшие в залитой солнцем кухне его дома. Из крана бежала вода, мурча влюбленной мартовской кошкой. Странно, что живая протоплазма добралась и сюда. Я думала, что это хороший знак.

– Почему матрас на полу? – только спросила я.

– Я завязал время бантиком. Матрас на полу – это положительная материальная точка отсчета.

Утром, проснувшись, я подумала, что мы похожи на две комплементарные частицы. Выступы моего тела вкладывались во впадины его тела. Косые лучи утреннего солнца падали на него из щелей жалюзи, межреберные впадины были темными из-за тени, поэтому он казался худее. Я увидела биение брюшной аорты, это делало его уязвимым, но самое странное, его лица нельзя было разглядеть, оно скрылось завесой темных волос.

Я тихо оделась и ушла, мне не хотелось его будить. Я не знала, что он скажет, сделает или как посмотрит на то, что в его доме с ним другой человек. Потому решила сбежать. Тайна закопченной дверцы металлических часов осталась неразгаданной. Она сложилась веером темных волос. Как вуаль.

* * *

В сером городе холодно. К нему незваной гостьей подкралась зима. Незваные гости всегда приходят спокойно и тихо. Зима сделала городу первый подарок – ледяные, нетающие снежинки. Они искрились на солнце всюду, хотя их было немного. Ветер закручивал ледяные снежинки на сером асфальте маленькими смерчами. Они кружились у ног сами по себе. Наверное, у них внутри звучала своя музыка. Мне кажется, зимняя музыка палевая. На нее надо смотреть сквозь голые ветви деревьев, и тогда ее можно услышать. Гера называет зиму «ледяным монахом», он не любит ее так же, как не люблю я. Это у нас семейное. Но Гера слышит стук ее башмаков, а я нет. И я не знаю, хорошо это или плохо.

Илья носил короткий хвостик, но мне теперь казалось, что на его лице всегда вуаль темных волос. Его лицо оставалось в тени, даже если он смотрел прямо на солнце.

Мы стояли на каменных усах живой протоплазмы. Она тихим зеркалом отражала синее, замерзшее небо и белые облака. Облака золотились холодным зимним солнцем. Таким холодным, что я засунула руки за пазуху. Крест-накрест.

– Живи у меня, – внезапно предложил Илья.

Я медленно развернулась и попыталась заглянуть ему в глаза. Он смотрел на меня, но на его лице была вуаль.

– Зачем?

Он обнял меня и притянул к себе.

– Твои глаза похожи на это небо, – сказал он.

– Такое холодное?

Он всматривался мне в глаза, будто что-то искал.

– Не знаю, – наконец ответил он. – Что скажешь?

– Не знаю.

Он отвернулся от меня к живой протоплазме. Она что-то шептала под мостом, совсем неслышно. Мы с Ильей обнимали друг друга, не глядя друг на друга. Мы слушали живую протоплазму. А она была тихой-тихой. Как никогда. Она стала мутным хрустальным шаром, в котором нельзя узнать ничего.

* * *

Я собрала вещи. Хорошо, что у меня их немного. И открыла нижний ящик комода, там я хранила материальные точки отсчета. На меня смотрело лицо Пьеро, по его матерчатому лицу текли нарисованные слезы. Я взяла его в руки и прижала к себе.

– Я тебя не забуду, глупый. Но я же не маленькая, чтобы носить с собой куклы. Понимаешь?

Пьеро смотрел на меня черными пуговицами глаз, из которых текли слезы. Пьеро был совсем как маленький.

Ко мне в комнату зашел Гера. Его глаза щурились от холодного зимнего солнца. Оно летело в моей комнате сплошным потоком золотых спиц. От окна к его глазам.

– Я тебя не пущу, – сказал он.

Как-то странно сказал. Жестко и в то же время просительно.

– Почему?

– Потому что вы с ним не пересекаетесь. Ни в чем.

– У меня начинается другая жизнь! – вдруг разозлилась я. – Хочешь, чтобы я умерла в этой богом забытой квартире?

Я взяла сумки и потащила к двери. Гера выдирал у меня вещи, я не отдавала. Молча. Я вцепилась в свои сумки мертвой хваткой.

– Отдай! – крикнула я.

– Нет!

– Хорошо. Я уйду без них. Все равно. Хочешь ты этого или не хочешь! Понял?!

Он отпустил сумки, и они упали на пол. Шмяк, и все. Гера обнял меня, его сердце билось как сумасшедшее. Он гладил мне волосы, а я просила у него прощения. Зачем мы мучили друг друга, если ближе у нас никого не было?

– Ты его любишь?

– Да.

– Хорошо, – он вытер слезы с моих щек. – Помни, я всегда с тобой.

Я зарылась головой в его грудь. Мне так не хотелось уходить!

– Не забывай Пьеро. Ему будет одиноко, – попросила я. – Он мой единственный друг детства.

– Я заберу его к себе.

– Ладно, – улыбнулась я.

Гера вздохнул и прижал меня к себе.

Илья взял мои сумки. Мы стояли в коридоре, я не решалась уйти. Всю жизнь прожила в этой квартире. То, что было до нее, не считалось.

– Берегите ее, – сказал Гера.

Илья взял под козырек, Гера взглянул на него исподлобья. А я смотрела из подзорной трубы коридора на золоченый шпиль. Он сверкал от солнца, деля небо на две половины. Шпиль светился розово-красным солнцем. Время клонилось к полудню.

– Твой дядя самых честных правил? – спросил Илья в машине.

Я взглянула на него исподлобья.

– Вы похожи, – сказал он и нажал на газ.

Я ехала в машине и думала, что Пьеро – кукла. В огромном, хмуром пространстве бабушкиной квартиры остался один человек. Совсем один. Забытый и заброшенный мной в пыльный угол забвения.

Илья смотрел через лобовое стекло и о чем-то думал. Мы не походили на счастливую пару, которая хотела соединиться.

«Зачем я это сделала?» – спросила я себя.

Илья улыбнулся сам себе, не глядя на меня. У меня внутри задрожал противный, студенистый кисель. На глаза, не просясь, набежали слезы, и я отвернулась к окну. Илья слез не любил.

* * *

Илья пропустил меня вперед. Я остановилась в нерешительности и огляделась. У его дома был новый запах, не похожий ни на что.

– Чем это пахнет? – спросила я.

– Пирожными со взбитыми сливками.

– А где они?

– В спальне.

Я пошла в спальню на запах и замерла на пороге. На полу, на подоконнике, на шкафах стояли цветы. Они были и разными и одинаковыми одновременно. Только ирисы – сине-фиолетовые и нежно-голубые, яично-желтые и золотисто-терракотовые, бело-розовые и пурпурно-коричневые. Покрытые нежным пушком лепестки ирисов летали по солнечной комнате. В отдельной, человеческой квартире изогнулось время. Зима заместилась летом.

Я развернулась к Илье, он смотрел на меня во все глаза. Уголки его губ подрагивали, одна улыбка набегала на другую, как волна. Я впервые видела улыбки, похожие на море. Волны улыбок закручивались водоворотами ямочек, разлетающихся солнечными брызгами. Мне подарили жаркие улыбочные солнышки! Зимой! И я улыбнулась в ответ. До самых ушей.

– Ну вот, – сказал он. – А ты боялась.

– Ты поменял зиму на лето! – воскликнула я.

– Запросто! Я властелин времени.

Властелин времени отправил зиму в дальнее плавание. К черту на кулички! Повернул время вспять, чтобы вернуться в будущее. За одно мгновение обогнул вселенский бублик. Я бы такого не придумала никогда. У меня был самый необыкновенный парень с ямочками на щеках. Настоящий победитель! Я смотрела в его глаза целую вечность. Миллиарды секунд вселенского времени.

– Что? – смутился он.

Я поцеловала победителя в губы крепко-крепко и вновь засмотрелась на голубые купола его глаз. Мы целовались как сумасшедшие посреди лета с запахом ирисов, а зима сверкала парадным солнечным инеем на крышах. Она нас простила.

– Почему матрас снова на полу? – спросила я.

– Жизнь надо начинать с положительных материальных точек отсчета, – улыбнулся Илья.

– Чего мы ждем?

Мы лежали на боку и смотрели друг на друга. Свет новой луны заливал комнату, в ней не было полутонов, только черное и белое. Так бывает, когда заглядываешь в складку времени через щель. В складке времени все черное и белое, как лица японских красавиц.

– В твои глаза попала луна и оказалась в ловушке, – неожиданно сказал Илья. – У земных женщин так не бывает.

Я засмеялась, потому что почувствовала гордость, и в то же время мне стало грустно. Я думала, что Илья имеет надо мной такую же власть, как и я над ним. Я сжимаюсь от волнения даже тогда, когда он случайно касается меня рукой.

– Если загадать желание в новолуние, оно обязательно исполнится. Только нельзя говорить об этом вслух. Загадывай, – велела я и взяла его за руку.

– Язычница с другой планеты, – он поцеловал мою ладонь и приложил туда, где его сердце.

Я не знала, что загадал Илья. Сама я загадала, чтобы мы всегда были вместе.

Мне приснилась черно-белая красавица, жившая одновременно в шести лучших домах Японии. Она низко склонилась ко мне, шурша шелками, и шепнула:

– Голубые ирисы надо держать за стебли. Лепестки ирисов легко сломать.

– Они вырастут снова, – пообещала я.

Под моей подушкой лежало чужое сердце, а я была его властелином. Вокруг цвели разноцветные ирисы, их запах растекся по всему дому и тайком заместил собой мою кровь и лимфу. Сама не заметив, я нырнула в него с головой и оказалась в ловушке.

Глава 9

У станции метро я увидела ландыши. Их разместили в стеклянной коробке на заснеженной улице. Рядом с ними горела свеча, чтобы цветы не замерзли.

– Дайте букет, – попросила я, отдала деньги и понюхала белые головки цветков. Их желтые носы слабо пахли весной, и у меня вдруг защемило сердце. Я засунула ландыши за пазуху, вошла в метро и в нерешительности огляделась. Поезд направо – Илья, поезд налево – Гера. И еще не успев ничего решить, пошла к ветке, ведущей домой.

У меня все хорошо, но мне почему-то немного грустно. Возможно, оттого, что Илья обещал прийти не раньше десяти, или оттого, что я еще не обвыклась на новом месте. В его доме нет сквозняков, но я все время мерзну. Может быть, оттого, что по комнатам гуляет стерильный воздух кондиционеров «зима-лето». Или потому, что в кондоминиумах строят дома по плану, а не как придется, и в нем нет дворов-колодцев, прячущих ветер в свои ловушки. В моем районе дворы-колодцы нанизаны на гранитную нитку набережной, как бусины. Я знаю каждый как свои пять пальцев, в детстве от нечего делать я исходила их вдоль и поперек. В одни дворы можно попасть через арки или проулки, в другие только через черный вход. Раньше внутренние двери подъездов всегда были открыты, теперь заколочены, заперты на сто замков. Каждый двор узкой подзорной трубой глядит в небо, окна домов – друг на друга. Не знаю, для кого это выдумано и зачем? В детстве я мечтала лечь навзничь на самое дно колодца, закинуть руки за голову и глазеть в небо часами, ничего не делая и о ни чем не думая. Но ни разу так и не сделала. Не знаю почему. Может, оттого, что наверху не растет трава.

Дома на набережной богаче, им полагается пространство, наверное, поэтому наш двор большой. В нем есть даже ступеньки. Прямо посередине. Они ведут к детской площадке, за ней маленький сад, сейчас на ней снег и голые, озябшие деревья. Но я знаю дворы-колодцы узкие, как сигары, в одном из них четыре глухих стены и единственное пыльное окно на все четыре дома. Кто смотрит в него? Мне всегда это было интересно. В другом дворе – на ризалитах окна по диагонали, в третьем – сплошные окна и всего один балкон. Ни разу не видела на нем ни одного человека, будто никто и не живет… Но я все же думаю, что на таких балконах непременно должны обитать кудрявые, смешные и грустные трубачи. Как птицы. По крайней мере, если бы у меня был такой балкон, я бы всегда носила с собой желтую, блестящую трубу в черном футляре. И дудела бы в нее каждое утро на своем одном-разъедином балконе, пока меня не прогнали б соседи.

Я вошла во двор, ближайший к остановке, и подняла голову кверху. Небо открылось промозглым, серым, треугольным лоскутом. Еще день, а солнца нет и не будет до самой весны. В такую погоду даже днем зажигают в домах огни. Я поежилась, толкнула дверь подъезда, прошла через темную лестничную площадку и нерешительно потянула за ручку черного входа. Дверь открылась сама собой, и я попала в яблочко настоящей зимы без капли снега. Узкая труба, уже не бывает, четыре стены, каждый этаж в одно окно, похожее на ослепшую бойницу. Серая штукатурка давно облупилась, обнажив закопченные кирпичи. Вверх ржавыми канатами тянутся водосточные трубы, над головой висит облако белым бельмастым глазом. Внизу стены тонут в полутьме, вверху смазаны молочным, зимним светом. Вверху гудит ветер, внизу беспредельно тихо.

– Эй! – шепотом сказала я. – Где ты?

– Ты, – прошелестело эхо.

– Я? – удивилась я.

– А! – ответили мне.

На мой нос упала капля, я вздрогнула и помчалась через чужой подъезд, арки, проулки, дворы – к своему дому. Я бежала с рвущимся из груди сердцем, пока не узнала окна своего дома. Увидела их и остановилась как вкопанная. Ни одного огонька. Геры нет, никого нет. Тогда я села на детские качели-неваляшку, обхватила колени и стала ждать. Не хотелось мне идти домой. К Илье тоже. Не привыкла. Что мне там делать одной?

Я ждала, глядя на свои окна, зимний день стыл вместе со мной. Его пасмурный свет размывал край крыши и лился стеклянной лестницей в небо. В моем доме по стенам ползут кверху стеклянные гусеницы шахт для лифта. Их переплет схож с лестницей, ныряющей внутрь неба. Раньше я мечтала по ней взобраться…

Наконец в Гериной комнате зажегся свет, я отряхнула пальто от снега и пошла домой.

– Ты почему здесь? – В голосе Геры слышалась тревога, и мне стало спокойнее.

– Просто решила зайти.

– Что-нибудь случилось? С Ильей не так?

– Нет. У нас все хорошо, – я невольно повела плечами. – Не знаю… Дело не в этом. Не знаю в чем… Соскучилась.

– Ужинать будешь? – улыбнулся Гера.

– Можно, – я протянула букет. – Я ландыши тебе принесла.

– Мужчинам дарят цветы только на их похороны, – засмеялся Гера.

– Глупости! Поставь их рядом с кроватью, сон будет пахнуть весной.

– У меня сегодня яичница.

– У тебя всегда яичница, – улыбнулась я. – Пойдем, я проголодалась как зверь.

Люблю молчать вместе с Герой. Можно не проронить ни слова и сказать самое нужное. А самое главное, я поняла – я тоскую по дому. У меня все хорошо, но мне тоскливо. Разве так бывает?

– Гера, у тебя бывало так, что ты счастлив, а тебе грустно?

– Бывало.

– Расскажи. Мне нужно.

– Я раньше ходил под парусом. Каждое лето…

– Не может быть, – удивилась я. – Ты ни разу словом не обмолвился.

– Это было давно.

Я подперла подбородок кулаками. Мне нравится слушать Геру, он умеет рассказывать так, что я вижу все, как оно случилось. Он говорит, я смотрю на его лицо. В его синих глазах море, значит, он уже тогда забрал его с собой. Стащил потихоньку. Или с ним поделились честно.

– А дальше?

– Ты меня не слушаешь.

– Неправда! Ну давай. Мне интересно!

– …Накатила еще волна, и меня накрыло. Тащит спиной по гальке, хочу вздохнуть, не могу – во рту вода. Так на спине и отполз выше. Лежу по пояс в ледяной воде, сил нет даже говорить. Холод промозглый, а я улыбаюсь. Слово тогда дал сам себе – больше в море не ходить.

– И что? – не поверила я.

– Каждый год под парусом, пока институт закончили. Балтика, Каспий, Азов, Белое, – Гера улыбнулся. – Вот так.

– У меня не так. Я не это имела в виду. А где они сейчас? Твои друзья?

– Мы вместе работаем. Ты их видела, когда на юг ездили.

– А, – я засмеялась. – Веселые, толстые дядьки…

– Это было самое счастливое время, – невпопад произнес Гера. – Если бы я знал об этом раньше…

Он замолчал, я погладила его по руке. Я его поняла.

– Знаешь, я запомнила из фильма «Зеркало» странную фразу: были ли вы счастливы, но не так, как вы это понимаете? Ты это имел в виду?

– Почти, – улыбнулся Гера. – Только я такого в фильме не помню. Может, она звучала не так?

– Так! – закричала я. – Проверим?!

– Давай, – засмеялся Гера.

Мы смотрели «Зеркало», я плыла в мутной воде. Сверху, над толщей воды тусклый свет, снизу стволы деревьев, затопленная церковь без креста, разрушенные дома, битые кирпичи, черные провалы дверей и окон. Надо мной дно лодки, и я знаю, на нее глядеть нельзя, и все же смотрю. И вдруг понимаю, почему мне тоскливо. Не стоит возвращаться туда, где тебя уже нет. Я украдкой взглянула на Геру. Или все же стоит?

– Мне кажется, люди не всегда осознают, что их жизнь сложилась удачно, – внезапно сказал Гера. – Примеряют счастье к себе, а не к другим.

– Наверное, – я потянулась к сумке. – Я пойду. Совсем стемнело. Скоро Илья приедет домой.

Я одевалась в прихожей, когда зазвонил мой телефон.

– Ты где? – спросила трубка голосом Ильи.

– У себя.

– Я так и думал. Жди, я заеду.

– Не надо. Сама доберусь.

– Уже подъезжаю.

Илья молчал, я глядела из окна машины на город. Ночной город очень красив, особенно зимой. Синий снег искрит электричеством, за чугунными оградами набережных по черной воде бегут зябкие розовые, желтые и голубые дорожки огней. Похоже на корабли в порту… Море совсем близко, а я давно у него не была. В выходные мы с Герой часто ездили смотреть на него. Зимнее море похоже на одинокого человека, которому никто не нужен. Может, поэтому к зимним людям не тянет?

– Илья, – вдруг спросила я, – ты был бы рад, если бы близкий тебе человек стал счастливым, но вопреки твоему пониманию счастья?

– Нет.

– И я нет, – я осеклась. А как же Гера?

Ночью мне привиделся сон. В нем я была осенью и стригла протянутые ко мне красные ладони кленов. Их сплошь усыпала роса, как чьи-то слезы. Я проснулась во сне, не просыпаясь. Оттого что увидела то, что видеть нельзя. Я сама отстригла острыми ножницами желтые носы белых весенних цветов. Они больше не пахли.

* * *

Я вдруг полюбила зиму, она стала теплой, как одеяло. Полюбить зиму оказалось совсем просто. Не надо ложиться поверх ее одеяла. Надо в него завернуться, и оно согреет. Вот и все. У зимы синее небо, яркое солнце и нарядное платье из пушистой, снеговой стекловаты. Зима носит вечернее платье даже днем, оно сверкает на солнце пайетками и стразами и таинственно синеет в тени. Надевая платье на себя, она надевает его и на город. Зима нахлобучивает на дома толстые ватные шапки, закутывает деревья в пуховые оренбургские шали и раскатывает снежные перины, как рулоны газонной травы. Люди в городе мерзнут, а деревья нет. Получается, зима любит людей меньше, чем деревья. Наверное, поэтому я раньше сама ее не любила. Болела и мерзла. Или из-за теней снега на мертвом бабушкином лице. Не знаю.

Я стала привыкать к новому месту, выдумываю себе занятия по душе. Сегодня я замесила тесто для пуговиц – мука, два пакета корицы, клей ПВА. Формочками наделала рыб, звезд, сердец и цветов. Запекла их в духовке, полюбовалась и не решила, что с ними делать.

– Это что такое? – из кухни вышел Илья. – Я чуть зуб не сломал!

На его ладони лежала коричная звезда с двумя дырками посередине, сквозь них глядела розовым кожа. Она пахла божественно – корицей.

– Это коричные пуговицы, – объяснила я. – Для бус.

– Чудачка! – засмеялся он, а потом вздохнул. – Иди ко мне.

Я сама обняла его, вздохнула, а потом рассмеялась. Мы пахли корицей. Оба.

– Поедем завтра за город, – предложил Илья. – Пошатаемся по лесу.

– Давай, – легко согласилась я. – И по сугробам тоже.

В детстве мне нравилось шататься по сугробам. Я загребала ногами снег, делая в них каньоны из человеческих следов, чтобы меня можно было легко найти, если кто-нибудь будет искать. Но меня не искали. И я бросила это дело.

– Хочу познакомить тебя с моими друзьями. Они тебе понравятся.

– Они мне не понравятся, – у меня почему-то заныло под ложечкой.

– Почему?

– Потому что я люблю быть одна.

– Ты же со мной.

– Это другое дело.

– Но мы не можем безвылазно сидеть дома. Я люблю тусню. Я так привык. Понимаешь?

– Понимаю. А вдвоем за городом тусоваться нельзя?

– У тебя друзья есть?

– Есть, – сказала я, имея в виду Геру.

Больше у меня настоящих друзей не было. В институте не в счет. Я привыкла быть одна, не любила тусню с чужими, незнакомыми людьми. Не ходила в ночные клубы, кафе. Я общалась только с одногруппниками. И то постольку-поскольку. За это девицы меня называли ходячей смертной скукой, занудой, несмеяной. В насмешку. Хотя я смеялась не меньше других. А парни подкатывались и откатывались, как волна. Наверное, им это не слишком нравилось. Но меня никто не доставал, и слава богу.

– Скучать по друзьям нормально, – объяснил Илья. – Я по своим скучаю. Или тебе этого не понять?

Не понять. Речь шла о его друзьях, а не о моих. Я не умела вписываться в чужие компании, не умела становиться своей в доску, не умела поддерживать разговор. Я долго привыкала к людям. Зачем мне его друзья? Мне с ними будет некомфортно. Я это знала. Они такие же, как Илья. Из другой жизни. Я была бы среди них белой вороной.

– Ты что, боишься? – спросил Илья.

Я промолчала.

– Но это же глупо! – он рассмеялся. – Я думал, ты уже выросла из коротких штанишек. Я буду с тобой. Тебя никто не покусает. Обещаю.

– Со мной? Но ты же так не привык! – я сощурила глаза. – Как ты можешь обещать именно это?

– Что ты имеешь в виду?

– Ты сейчас со мной, а через секунду сам по себе! К чему бессмысленные обещания?

– Не понял!

– Взбитые сливки! Забыл? – вскипела я.

Не знаю, почему я так разозлилась. Может, мне хотелось провести выходные вдвоем с Ильей. Без тягомотины и принюхивания к новым людям. Я тоже желала отдыхать, как привыкла. Или дело было совсем в другом. В темном коридоре моего подсознания.

– Вот оно что! Ты у нас, оказывается, злая и память у тебя хорошая!

– Давай я приглашу тебя в гости и выпну через пять минут. Склероз как рукой снимет!

На его щеках заходили желваки, цементируя черным битумом ямочки у губ. Напротив меня стоял стрелок с полным колчаном темных стрел, тяжелых, как камни для пращи. Их было под завязку.

Он не стал в меня стрелять, просто развернулся и вышел. А я сразу пожалела о своих словах. Ведь Илья хотел только отдохнуть – и все. Но мне всегда нужно поставить точку, я не забыла о взбитых сливках. Получалось, я злая и память у меня хорошая. Только я мало с кем ссорилась, у меня немного друзей. Точнее, один.

Илья курил на кухне в открытое окно. Поставив локти на заснеженный подоконник. Головой в городской тусне автомобильных пробок и мерзлых машин.

– Ты же не куришь, – у меня против воли задрожали губы.

Он молчал, глядя из полутемной кухни на темную улицу. На электрические елочные гирлянды механической жизни. Я не уходила, я чего-то ждала.

– Я не люблю шумные компании, – наконец сказала я, и мой голос сорвался на шепот.

– Ты мне надоела, – спокойно сказал он, не поворачивая головы.

– Из-за взбитых сливок?

– Из-за всего, – он взглянул на меня.

Короткий косой взгляд порезал меня бритвой. По глазам. Я тронула их руками. На пальцах краснели алые бисерины крови. А я думала, что к такому взгляду я уже привыкла.

Илья снова повернулся к окну, из его пальцев вылетел горящий окурок. Выстрелил в черное небо оранжевой пулей.

Я надела на домашнюю одежду куртку, взяла сумку и вышла. Я долго не могла поймать машину и думала, что это добрый знак. Илья придет, примчится за мной и заберет к себе. На мне были тапочки на босу ногу, и ноги стали ледянее льда. Но за мной никто так и не пришел. Я не помню, чтобы за мной кто-нибудь приходил просто так. И я не помню, чтобы меня кто-нибудь искал. Я оказалась невидимкой, но поняла это только сейчас.

Я села в остановившуюся машину и поехала домой.

«Вещи заберу завтра», – решила я.

Я ехала по ночному городу, глядя ему глаза в глаза. В витрины, огни светофоров, уличные фонари, прямоугольники электрического, домашнего света. Мне было холодно от его света до тряской, знобкой дрожи.

– Он не любит меня, – сказала я Гере. – Смешно, да?

– Не очень, – ответил он.

– Другая жизнь будет в другой жизни. Если повезет.

Я бросила сумку на пол и легла на кровать поверх одеяла. Я человек, и должна мерзнуть как люди. Зачем мне зимнее одеяло?

Мне в глаз попала звезда. Одна-единственная на всем черном небе. Может, там сидел бог.

– Когда это кончится? – спросила я.

– Никогда, – сказал бог.

* * *

Я опять заболела. Я всегда болею зимой. И в прямом, и в переносном смысле. Только в этот раз я болела так, как тогда в детстве, пневмонией. У меня была лихорадка, а на груди вместо горячей ваты лежало холодное зимнее одеяло. Оказывается, зимнее одеяло совсем не греет. Нисколько. Меня трясло от озноба целыми днями. И еще я боялась остаться одной. Совсем одной.

– Не уходи! – молила я Геру и цеплялась за него холодными руками.

– Не уйду, – говорил он.

Я закрывала глаза и проваливалась в холодную, снежную вату, а потом снова и снова спрашивала:

– Не уйдешь?

– Нет, – отвечал он.

– Не уйдешь?

– Нет.

Мне не было покоя ни днем, ни ночью. Я боялась остаться одна в огромном, хмуром пространстве. Без единой живой души. Страшно. Так страшно, как никогда. Просто я помнила, бог обещал мне, что это не кончится. Я ему поверила сразу же. Разве можно ему не верить?

Я проснулась в залитой солнцем комнате. В разреженном, легком воздухе огромного светлого пространства. И сбросила одеяло, так было жарко. Рядом со мной сидел Гера и спал. Я ткнула его пальцем в коленку. Он разомкнул ресницы и вытаращил на меня отражение моих глаз.

– Жарко, – прогундела я сопливым носом.

– Африка, – согласился он.

Я прыснула со смеху. Он тоже. Мы смеялись зеркальным смехом. В другой жизни.

– Ты все время был со мной?

– Я взял отпуск по уходу за больным ребенком.

Мы опять засмеялись. Я погладила его коленку.

– Спасибо, – прогундела я сопливым носом.

– Не за что, – зеркально прогундел он.

Я закопалась в одеяло и посмотрела на Геру через узкую щель. У него не было ни единого седого волоса. Как такая чушь могла прийти мне в голову?

– Я могла бы выйти за тебя замуж и нарожать тебе кучу детей, – сказала я из одеяльной норы.

– Ты же любишь Илью, – отрезал Гера. Он перестал улыбаться.

– Нет, – возразила я. – Мне просто было интересно, чем живут шары-инопланетяне. Я забыла конец романа. Не помню, чем кончилось. Что этим шарам было надо? Короче, фильм надо смотреть до конца.

– Даже если люди любят друг друга, они тоже ссорятся, – сказал Гера без улыбки. – Чаще, чем ты думаешь.

– Не тот случай, – не согласилась я. – Мы не любим друг друга. Зачем париться?

– Он принес твои вещи.

– Ба! Спасибо добрым самаритянам. Пришел и ушел, дабы не заразиться, как мать?

Гера промолчал, значит, так все и было. Зачем приносить вещи, если хочешь жить вместе? Вот и весь сказ. В смысле, сказке конец.

– Не переживай.

– Я и не переживаю. Точнее, переживаю, но не в том смысле. Противно, когда на тебя плюют.

– Жизнь полосатая.

– У меня в жизни одна светлая полоса, – улыбнулась я. – Это ты.

– Я не полоса, – улыбнулся Гера.

– Ты огромное, светлое пространство, – объяснила я. – С сердцем вместо солнца. Потому в нем всегда тепло.

Ночью я вытащила из-под подушки чужое сердце и посмотрела на свет. Оно было синим с лунной трещиной посередине и холодным как лед. Я засунула стеклянное сердце в ящик с материальными точками отсчета. Там ему самое место. И назвала его приметой нелюбви. Той самой, которую считают холодно и бесстрастно. С того времени материальные точки отсчета я стала называть так.

Глава 10

Город стыл от холода под хрустальным, сводчатым куполом неба, в самом его центре били солнечные часы. Их звука не было слышно, потому я ориентировалась по маятнику зимнего солнца. Можно, конечно, посмотреть на часы в телефоне, но разгадывать ребус солнечного времени казалось интереснее.

Я забредала в сугробы, загребая ногами снег. По детской привычке. За мной каньонами тянулись глубокие человеческие следы. Мне не хотелось приходить домой заранее, пока не вернулся Гера. Я не знала, что делать в своем доме. Сначала я приходила с занятий, ложилась на кровать поверх одеяла и смотрела в потолок, скрестив на груди руки. Зимой рано темнеет, потому я покрывалась серой пылью. Серой, невзрачной пылью. Ее трудно заметить сразу. Она маскируется под сумерки. Возвращался Гера, зажигал свет, и пыль развеивалась как дым. Я забывала о ней сразу же.

Зачем покрываться серой пылью, если можно этого избежать? Вот я и бродила по снежным сугробам.

– Катя! Катя!

Я услышала за собой чужой голос. Ко мне бежал незнакомый парень. Он остановился в нескольких шагах от меня, а я его уже узнала, хотя его загар побледнел под зимним солнцем. Я наклонила голову и улыбнулась. Его лицо заливала кровь, делая кожу похожей на чай каркаде, заваренный с корицей.

– Я Катя, – коварно сказала я. – А ты кто?

– Не узнала, – потерянно отозвался он.

Он стоял в сугробе по колено в снегу и не знал, куда девать руки. Они дрожали так же, как в то, почти забытое время.

– Узнала! – рассмеялась я.

Он стоял и молчал. Проглотил язык, совсем как я. В ту, нашу первую, настоящую встречу.

– Шляешься по сугробам? – спросила я.

– Да, – он глянул на свои ноги по колено в снегу. – Как ты.

– Нет. Не так. Я оставляю каньоны, а ты овальные дыры. К твоей стоянке труднее добраться.

– Ты стала еще красивей, – ответил он.

– Это зима, – объяснила я. – Давай я научу тебя делать каньоны.

Он рассмеялся. И мы пошли с Корицей выписывать человеческие узоры на холодной стекловате. Нелегкое это дело, выписывать узоры на снегу. Самое трудное ломать верхнюю корочку на сугробе, если она заледеневает защитной броней. Мы нахохотались и вспотели, будто перепахали весь земной шар. И свалились на сугробы без сил. Корица смотрел на меня, я на него.

– У меня нет девушки, – внезапно сказал он. – Как мы расстались, так и не было. До тебя были, после тебя никого.

– Хочешь, я сниму заклятие? – рассмеялась я.

Он не улыбнулся в ответ.

– Почему ты меня бросила? Я что, вещь? – спросил он.

Он повторил мои слова точь-в-точь. Замкнул круг. Я этого не ждала. Все забывали меня, а, оказывается, я тоже забывала. Совсем. Я не вспомнила о Корице ни разу с тех пор, как мы расстались.

– Я тебя не бросила, – сказала я. – Просто ты попал в прямоугольник солнечного света. Я их терпеть не могу.

Он вглядывался в мои глаза, будто что-то искал. Разве я могла объяснить чужому человеку, какая я?

– У меня тоже никого нет. Не думай, будто ты особенный. Таких людей полно.

– Что мне делать? – спросил он.

– Пойдем ко мне чай пить. Греться. Я не так давно выздоровела от пневмонии.

– Пойдем.

Мы смотрели альбом с репродукциями картин Петрова-Водкина. Меня завораживал этот художник. Я его не любила, но думала о его картинах постоянно, особенно в последнее время. И часто пересматривала альбом.

– Люди на его портретах и он сам – живые. А на сюжетных картинах они как тряпичные куклы. Почему так? Как думаешь?

– Не знаю, – сказал Корица. – Может, оттого, что люди в нашем воображении не такие, как в жизни.

– А воображаемые люди совсем нереальны, – засмеялась я. – Странно, что нам пришла в голову одна и та же мысль.

– Ничего странного. Эта мысль всем приходит в голову. Время от времени.

– Где твой свитер, красный с черным?

– Дома.

– Тебе надо его носить. Он делает тебя заманчивей, – коварно сказала я.

Лицо Корицы запылало кроной цветущего дерева каркаде. Он опустил глаза, но они успели сказать больше, чем ему хотелось бы. Я улыбнулась. Его глаза были цвета корицы в рамочке из ванильной глазури. Нет. Круглая, коричная шоколадка во взбитых сливках, вкуса орхидейной ванили. Неужели он меня все еще любит? Надо проверить.

– Отработки за хлеб с маслом. Целуй, – я подставила щеку.

– Ты надо мной изгаляешься? – тихо спросил он.

Корица смотрел исподлобья, как Гера.

– Нет.

Он встал и пошел к двери. Я побежала за ним и встала у двери, раскинув руки. Он надел сапоги и поднял на меня глаза. И я вдруг поняла – я дверной спаситель. Из чужой жизни шаров-инопланетян.

– Не уходи, – попросила я. – Я просто стала злая. Одна из улыбочных солнечных брызг попала мне в глаз. Как осколок зеркала Снежной королевы.

Дверь открылась, и я упала на Корицу. Короче, так нас Гера и застал. В комедии положений.

– Здравствуйте, – сказал Корица, обнимая меня.

– Давно не виделись, – ответил Гера.

Господа отужинали и поговорили о жизни. Я выпроводила Корицу и уселась за Герин стол, подперев подбородок кулаками.

– Я сегодня обидела Корицу. Короче, я над ним изгалялась.

– Кстати, он тебе подходит, – сказал Гера, глядя на свой любимый вселенский бублик, который развернулся к нам дыркой, стремящейся к нулю. Это было неплохо. Конец прошлого и начало будущего. Или наоборот. В этом трехмерном времени запутался бы сам господь бог. Я тем более.

– По бубличной теории мое отражение должно быть девочкой. Я так думаю, – сказала я и пошла спать.

* * *

Мы с Корицей шатались по городу. По старинке. Старые кварталы особенные из-за примет времени. Каждый дом не похож на другой, как человек не похож на другого человека. Дома даже одеваются как люди. Один весь в финтифлюшках, другой в деловом костюме, третий пугает каменными химерами и пыльными цветными стеклами, четвертый шагает с костылями, выстроганными из атлантов или кариатид. Наверное, разные костыли зависят от пола домов. Я так думаю. Есть даже дома-фрики. Посмотришь, ухохочешься. Хотя парадный, старый город чем-то похож на новые кварталы. Все четко вымерено и выстроено по линеечке. Сразу видно, в парадном, старом городе раньше жили правильные люди, теперь они переехали в новые кварталы.

Нам на глаза попался старик, одетый как хиппи. Он продавал самодельные детские игрушки, держа их в руках как букеты. Я увидела сердце из легкой бумаги, прибитое к палочке гвоздиками. Рядом – такая же бабочка. Я взяла их в руки, они трепетали и бились, будто живые.

– Любовь – страшная штука, – сказал Корица. – Пришпилят твое сердце, как бабочку гвоздиком. И все.

– Думаешь, страшнее смерти? – Я рассматривала расписную бабочку.

– Намного.

Я оглянулась на Корицу и рассмеялась.

– А ты взгляни на это с другой точки зрения. Жизнь намного страшнее смерти, если тебя не любят.

Он обнял меня, запустил пальцы в мои волосы и заглянул в глаза. Я улыбнулась в ответ.

– Только больше так не делай.

– Как? – спросила я.

– Ты прекрасно знаешь, что я имею в виду. Если ты еще раз так сделаешь, у нас никогда ничего не будет.

– Хорошо, не сделаю.

– А если ты все же так сделаешь, я буду знать: ты хочешь, чтобы у нас ничего не было.

– Я хочу, чтобы ты был всегда, – легко сказала я.

Мы дошли до главной площади. Там выстроились в ряд экипажи, запряженные лошадьми. Как в старину. В морозном воздухе лошади дышали фонтаном живого пара. Целым брандспойтом. А люди почему-то тонкими струйками.

– Покатаемся, – предложил Корица.

– Давай! – обрадовалась я.

Я никогда не каталась на лошадях. Мне всегда хотелось прыгнуть в прошлое. Оказывается, это легко. Надо только прийти на главную площадь. Мы подошли к одному из экипажей. Я сняла варежку и погладила гнедую шею. Конь повернул ко мне голову, в его глазах стояли слезы. Они не капали, просто заволокли карий глаз.

– Ты чего? – спросила я.

И увидела под сбруей рану. Огромную, натертую ремнями. До мяса. Она была у него давно. Это легко понять даже немедику.

– Это что такое? – возмутилась я.

– Мы его лечим, – скучно ответил человек с рыбьими глазами. – Каждый день.

– Ему больничный нужен!

– Слушайте, вы! А кто мою семью будет кормить? Вы? Нет лошади – нет работы!

– Я вас засужу! – крикнула я. – Вот увидите!

– Суди! – заорал он. – Бездельница! Ты катаешься, я саночки вожу! Указчица чертова!

– Катя, пойдем, – Корица тянул меня назад, я отбивалась и кричала.

– Катя! Это лошадь. Не человек.

– Ты что? Ненормальный?! – я задохнулась от гнева. – Сегодня лошадь, завтра человек!

– Нормальный, – хмуро сказал Корица.

Во мне бушевал гнев, но я вдруг поняла странную вещь – лошадей я жалела больше. Получалось, я выбирала меньшее зло, большое – выбирало меня.

Или я все же права?

Бумажное сердце, прибитое гвоздиками к деревянной палочке, стало еще одной материальной точкой отсчета. Я убрала его в ящик комода к остальным. Оно немного порвалось, когда я его засовывала. Ведь оно было из тонкой бумаги. Я достала его и расправила, а потом аккуратно положила назад.

* * *

Мне приснилась косатка. Подросток. Он учился жить без мамы, но уже заглядывался на девчонок. Я почесала ему бок, он улыбнулся от уха до уха. Или не знаю, от чего до чего улыбаются косатки. Пока он улыбался, я заплыла к нему в рот и решила устроиться поудобнее, чтобы смотреть на лопасти белого корабля, кружащие буруны синего моря.

– Лопухина! Мы вам не мешаем?

Я вздрогнула и продрала глаза. Какой садист придумал занятия с восьми утра?

– Вы мне сон досмотреть не дали, Виктор Валентинович, – вредно сказала я.

Все засмеялись. Нам повезло с преподом по факультетской хирургии. Он был нормальный человек. За это его любили студенты даже старших курсов. По старой памяти. И звали ВВ, за глаза.

– Интересный? – спросил он.

– Был бы неинтересный, я бы тогда не спала.

– Грыжи! – потребовал он.

– Грыж во сне не было, – созналась я. – Только рот. От уха до уха. Нечеловеческий.

– Тогда переводитесь на ветеринарную стоматологию, – рассмеялся ВВ.

– Не знала, что у ветеринаров есть рты, – невинно заметила я.

Все снова захохотали. ВВ сдвинул брови. Я сдалась, в смысле подняла руки символом «хенде хох».

На практике у меня больной с послеоперационной грыжей. В ней помещается чуть ли не весь его кишечник. Больной смеется, она вылезает наружу.

– Лучше бы ты не приходила, Катерина, – пожаловался он. – Мне с тобой весело, оттого грыжа у меня вылезает.

– У вас просто веселая и любопытная грыжа, – объяснила я. – Ей надо знать, с кем вы общаетесь.

Он захохотал, грыжа выглянула наружу. И мы стали запихивать коммуникабельную грыжу четырьмя руками. Это было трудно, ее хозяин смеялся беспрерывно, я хохотала, и соседи по палате тоже. Меня нельзя пускать к больным, по крайней мере к этому. Я создавала лечебно-разрушительный режим. Для грыж.

После занятий я вышла на улицу и подбросила от радости шапку. Шел снег. Это единственное, что я любила в зиме. Я давно его простила за детство. Когда идет снег, всегда тепло. Особенно если такой сказочный, как этот. Пух и перья расчесанных ангельских крыльев. Потому надо ловить снежинки открытым ртом, ангел-хранитель навалит их целую кучу. Солнце прячется за снеговыми тучами и подглядывает за общением человека и неба исподтишка, это добавляет городу тайны.

– Катька! – закричал Корица. – Пошли в парк ветки трясти!

Я побежала к нему через улицу, размахивая сумкой. Плавно, деликатно, между машинами. Они вежливо уступали мне дорогу. Как в сказке.

Мы носились по парку втроем с его старым другом Беликовым. Тем самым. И били по веткам сумками. С дерева слетала лавина, и, самое главное, надо было встать прямо под ней. Иначе терялся весь смысл. Все дело в снеге за шиворотом. Без этого снега неинтересно жить. Он разглаживает морщинки в душе.

Корица смахнул с меня снег, деликатно и вежливо. Я с него. Беликов обошелся сам.

– Ко мне сегодня приходит Танька, – сказал Беликов. – На мою хату не рассчитывайте.

– Кто? – захохотали мы с Корицей. – Да она глокая куздра!

– Сами вы куздры! – оскорбился Беликов. – Я из-за вас бомжую.

Это была правда. Корица жил с родителями, его мать не работала. Я могла бы его звать к себе, пока нет Геры. Но мне казалось это неправильным по отношению к Гере. Я это чувствовала. Наша квартира только для нас двоих. Остальные приходят и уходят, мы остаемся. Потому мы с Корицей иногда встречались у Беликова, он сам согласился быть нашей добровольной жертвой. Теперь жалел.

– Завтра! – сказал Корица.

– Заколебали! – буркнул Беликов и пошел домой.

Мы засмеялись ему вслед.

– Ты кого больше любишь? – спросила я Корицу. – Кошек или собак?

– Собак, но если честно, больше кошек. Они у нас жили все время.

– Я тоже кошек.

Илья любил собак, я кошек. Люди делятся на две категории. Тех, кто больше любит собак, и тех, кто больше любит кошек. Эти категории людей пересекаются с трудом или вообще существуют параллельно. У них разные повадки, характер и образ жизни. Собаки живут стаей, кошки – одиночки. Собаки терпеть не могут кошек. Ясно, почему. Собаки ворчат, когда сердятся, а когда довольны, виляют хвостом. Кошки ворчат, когда довольны, и виляют хвостом, когда сердятся. Следовательно, все не в своем уме!

Я пришла домой и повесила пальто в прихожей. Зазвонил городской телефон.

– Привет! – весело сказала я.

– Привет, – ответил древний телефон.

У меня внутри задрожал противный, студенистый кисель.

– У меня свободный вечер. Прошвырнемся куда-нибудь?

– Нет.

– Тогда в пятницу?

– Нет.

– Как поживает твоя кукушка?

Я молчала, чувствуя, как студенистый кисель дрожит у самого горла. Из-за него я не могла говорить. Ни слова.

– Я позвонил просто так. Чтобы развлечься.

Я услышала смех и швырнула трубку.

Меня преследовал черный шар-инопланетянин. Я знала, что ему нужно. Развлечься! Всего-навсего! Я никак не могла вспомнить, как звали автора того романа. Давным-давно его воображение породило черные, гладкие шары. Они расселились по всему миру и катились по нему молча и тягостно. У них имелась одна общая примета. Они нападали из-за угла. Когда их совсем не ждешь.

Ночью мне приснился сон. Я была совсем крошечной и пыталась удержаться на качающемся бронзовом маятнике напольных часов. Удержаться во что бы то ни стало. Или хотя бы упасть в центре, под маятником. Я боролась за себя до последнего. Но потеряла силы и упала в самый темный угол напольных часов. Туда, куда никогда не попадало солнце. Я попала в черный угол забвения.

Глава 11

В последнее время я все время думаю о секретной душе вещей. Она манит меня своей противоположностью. Нитроглицерин понижает сопротивление артерий сердца при стенокардии, а еще применяется для производства взрывчатых веществ и бездымных порохов. Если его положить под язык, он вылечит сердце, если встряхнуть бутыль с нитроглицерином, он понизит сопротивление до смерти. Нитроглицерин – хороший парень, если, конечно, его приручить. Этого не было на лекции по терапии, просто я об этом подумала. Получается, у вещей есть двоякая тайна, но она чаще молчит. Разгадать тайну нитроглицерина можно, только содрогнувшись от взрыва. Но вспомнить уже нельзя.

Из учебного корпуса, галдя, высыпали мои одногруппники.

– Старосельцев, ты с нами? – закричала Терентьева.

– С собой, – хохотнул Старосельцев.

Все пошли по домам, я загляделась на крышу учебного корпуса. Она подоткнула снежное одеяло под бок и затихла под горелкой холодного солнца. Всем зябко и знобко, у зимнего солнца довольный вид. Оно растолкало белые облака и висит в синем небе развеселым елочным шаром. Я посмотрела солнцу в глаза, оно расплылось в самодовольной улыбке.

– Вредина! – сказала я и получила удар по макушке. Солнечный взрыв рассыпался снежными конфетти и засыпал глаза. Я проморгалась, из снежных конфетти выплыло лицо Старосельцева.

– Ты что, в детском саду? – возмутилась я, стащила шапку и стряхнула с нее снег. – Снежки вымерли еще в третьем классе.

– Третьем классе детского сада? – Старосельцев поднял брови, его зеленые глаза насмешливо прищурились. – Что у тебя за сад был, Лопухина? С магистратурой?

– С докторантурой, – буркнула я, счищая снег с пальто.

– Понятненько. Куда идешь?

– Домой.

– Хочешь прогуляться по проспекту с кастрюлькой?

– Зачем?

– Пофлэшмобить. – Старосельцев вытащил из пакета старую кастрюлю.

– Я что, ненормальная?

Кастрюля упала в пакет. Я развернулась и направилась к остановке.

– Не знаю, – Старосельцев пошел за мной. – Но лучше быть ненормальным, чем утварью.

– Какой еще утварью? – я раздражилась и убыстрила шаг.

– У испанских Габсбургов были карлики, – Старосельцев тащился за мной как привязанный. – Они числились дворцовой утварью, как домашние животные. Уродцев заводят как утварь, чтобы чувствовать свое превосходство.

– Ну и что с того?

– А ты сама себя спроси, – засмеялся Старосельцев. – Что лучше, пользоваться свободой шута или быть занудной утварью, занесенной в реестр?

– Все мобберы – шуты, – не поняла я.

– В том-то и дело. Как говорил великий Шар, вино свободы киснет, если его не пить. Пара глотков не помешает. Пойдем?

Я заколебалась, мне внезапно захотелось свободы. Старосельцев протянул мне крышку кастрюли.

– Нет. Я хочу кастрюлю.

– Ладно, – согласился Старосельцев. – Мне же легче. Не надо таскать эту дуру.

– Тогда я хочу крышку, – вредно сказала я.

Старосельцев рассмеялся.

– Спрячь ее в сумке. На проспекте мы друг друга не знаем. Увидишь парня в красном комбезе, вытащишь крышку тогда же, когда и он свои железяки. Через десять минут положишь ее в сумку и сразу двигай в сквер. Встретимся там.

– А что делать? Ну там… на проспекте?

– Ходить туда-сюда и вертеть крышкой.

– И все?

– Слушай, Лопухина! У тебя воображение есть? Хочешь, приседай. Хочешь, ласточку делай. Хочешь, бей себя крышкой по лбу!

«Утварь!» – подумала я, глядя в спину Старосельцева.

Проспект деловито облапил меня человеческими колоннами. Я застыла островом в поисках парня в красном комбинезоне. Мимо меня целеустремленно неслись скучные люди в скучных черных и серых одеждах. Чужие глаза обтекали черными точками зрачков, не задерживаясь и не соединяя. В случайной толпе люди всегда вместе и в то же время отдельно.

Из серо-черной массы вдруг выпало красное пятно и выросло в обычного парня, такого, как все. Я заглянула парню в глаза и открыла рот, будто хотела что-то сказать. Красный комбинезон прошел мимо меня, не задерживаясь и не соединяясь. Не знаю почему, но у меня сразу испортилось настроение. Я решила уходить, оглянулась и замерла. На голове красного комбинезона дурацким колпаком высился дуршлаг.

– Посторонись!

Мне с разбега бросился в глаза алюминиевый лед огромного молочного бидона, блестевший солнечными царапинами. Он уехал от меня на санках, я развернулась за ним и наткнулась на человека с ложкой во рту. Чашечка осталась внутри, а наружу, будто дразня, вырос сверкающий металлический черенок. Серьезные зеленые глаза остановились напротив, металлический черенок взлетел гранд батман и тут же сделал шпагат на языке, вернувшись вниз. Я наклонила голову, черенок оттолкнулся от языка и замер в арабеске под подбородком. Я улыбнулась, черенок мерно закачался из стороны в сторону. Я засмеялась, черенок закружился в пируэте.

– Браво! – смеялась я.

Черенок прыгнул большой кошкой, выбросив лапу вперед. Я захлопала, зеленые глаза исчезли в толпе сумасшедших, но очень серьезных людей. Зеленые глаза растворились в толпе, а мои разбежались. Серьезные люди, одетые как все, были не такими, как все. В руке девушки дамской сумочкой висит чайник, а в чайнике косметичка. У парня рыболовные крючки и связка ложек на леске. Самовар рюкзаком за спиной, в сковородке альпинистский ботинок, терка чешет спину, из сита летят разноцветные конфетти. В шляпе опятами растут солонка, сахарница, перечница и графин, в банке звенит будильник. Кастрюля – первая ударная бочка, ведро – вторая, и литаврами алюминиевые тарелки. Вся! Абсолютно вся сумасшедшая, карнавальная кутерьма под канонаду убойных ударных из несметной кухонной утвари! На меня налетело ошеломленное лицо мужчины с вытаращенными глазами, я закрыла смеющийся рот кастрюльной крышкой, как веером. Да! Другой половине серьезных людей сегодня не повезло. А может, и повезло.

– Менты! – заорали за моей спиной, и вдруг стало тихо, как в гробу. Я застыла с крышкой в руках и липким, безумным страхом внутри. Меня вмиг обтекла толпа скучных, безликих людей в скучных черных и серых одеждах, не задерживаясь и не соединяясь… Пока.

– Бежим!

Меня дернули за руку, и я помчалась как сумасшедшая, так и не успев ничего понять. Я бежала внутри липкого страха под убойную канонаду собственного сердца. Под старый-престарый марш чьей-то кухонной утвари.

– Все!

Я упала в снег у пруда без сил. С сердцем, рвущимся из груди вместе с легкими. Я лежала в снегу, надо мной высились большие деревья. Они смотрели в меня, я за них. За деревянной решеткой из крючковатых веток сияло чистое-чистое небо от края до края. Ни тени не видно на нем. И мне захотелось его обнять. Я протянула к нему руки, но наткнулась на решетку из дерева.

– Мы все еще карлики? – спросила я.

– Волнуешься? – засмеялся Старосельцев, глазея на небо.

– Немного, – я прижала ладонь к безумному сердцу.

– Значит, выросли сантиметров на пять, – Старосельцев перевернулся ко мне боком и стал похож на шахматного человека, наполовину белоснежного, наполовину черноземного. – Как говорил великий Шар, чтобы вырасти, надо уметь волноваться.

– Что за шар?

– Француз, партизан, поэт, – Старосельцев поднялся и протянул мне руки. – Вставай, замерзнешь.

Я подала ему руки вместе с крышкой.

– Крышку бросай! – хмыкнул Старосельцев. – Или душой прикипела?

– Прикипела, – я положила крышку в сумку. Она стала точкой отсчета, но какой, я еще не поняла. Старосельцев усмехнулся, я сделала вид, что не заметила.

– Какие у него стихи? У твоего Шара?

– Видишь? – Старосельцев кивнул на замерзший пруд.

Пруд блестел черным глазом воды в центре замороженных ледяных век и бровей, седых и игристых в блестках зимнего снега.

– Я люблю тебя, зима воинственных хлопьев. Нынче твой образ блестит там, где сердце его склонилось.[5]

– Зима воинственных хлопьев, – зачарованно повторила я. – Ты любишь зиму?

– Я всеядный и неприхотливый.

– А еще какие стихи?

– Ну, – протянул Старосельцев. – О любви, например.

– О любви? – мне вообразилось сердце, упавшее под тяжестью воинственных зимних хлопьев. – Прочти. Хотя бы одно.

– Неохота. Вернее, не помню ни одного. – Старосельцев отвернулся, его ботинок на рифленой подошве въехал в сугроб на полном ходу. – Кстати, перспектива светлого будущего у карликов есть всегда. Сама по себе. Даже париться не надо. Испанские Габсбурги вымерли от инцеста, карлики получили свободу и потеряли работу.

– Смешно, – сказала я.

– Точно! – захохотал Старосельцев. – Теперь они в лилипутском цирке! У Карабаса-Барабаса!

Дома я отыскала точно такую же белую эмалированную крышку и положила их рядом на столе. У крышек обнаружился скол на крае. Я повертела крышки, сколы симметрично разошлись кнаружи. Я повернула крышки на сто восемьдесят градусов, сколы сошлись вместе черной бабочкой с белой кружевной каемкой по краю. Симпатично.

– Крышки изучаешь? – спросил Гера.

– Коллекционирую, – отозвалась я. – А какая этимология слова «утварь»? У твари?

– Все божьи твари, – засмеялся Гера.

– В смысле, каждой твари по паре?

– Примерно.

Я засунула крышки в посудный шкафчик. Они были не из моей жизни. У совпавших крыльев бабочки этимологии не имелось.

Перед сном моя рука сама отыскала в поисковике войну за испанское наследство. Карл II оказался жертвой инцеста, вся Европа оказалась жертвой частной жизни одной семьи. Склонность Габсбургов к близкородственному скрещиванию установила новый мировой порядок и сформировала современный принцип баланса сил. Это было нелепо. Так же нелепо, как ядерный взрыв золотого ахейского яблока и город, стертый с лица земли. Я поразмыслила и отыскала в династических браках, войне и жажде власти голый прагматизм. У персидского Париса, царя Камбиза он отсутствовал. Царь пожелал жениться на родной сестре, потому что любил, жрецы сделали его желание священным. Так веление сердца одного человека превратилось в религиозно-культурную традицию, живущую и поныне. Это не было нелепо, скорее величественно. Человек шагал по небу на равных. Так и должно быть?.. Я вдруг подумала о расстрельных списках. Любых. Это… Это выглядело устрашающе. Надо об этом помнить? Или просто жить?

Я закрыла веки, передо мной явились зеленые глаза. Я вспомнила кухонную карусель и засмеялась. Мне впервые понравилось быть с толпой. Получается, совсем и не надо знать друг друга, чтобы делать общее дело.

– Надо было забрать у него не крышку, а ложку. Так было бы вернее.

* * *

Я стояла на усах живой протоплазмы. Она текла как ни в чем не бывало. Вокруг сосульки и лед на случайных лужах, на живой протоплазме льда нет. Живая протоплазма на то и живая, чтобы не замерзать. Мне стало завидно. Я часто мерзла. Я смотрела на протоплазму и вдруг увидела огромный хвост косатки. Хвост взмахнул самим собой над водой и рухнул в воду, окатив меня фонтаном брызг. Я откинулась назад и встретилась взглядом с шаром-инопланетянином.

– Как поживает твоя кукушка? – спросила я. – Кукует рецидивами?

Илья встал рядом со мной, положив руки на парапет, за которым текла река. Она казалась совсем черной. Зимой всегда так. Косатку под черной водой не разглядеть.

– Как поживаешь?

– Отлично! – Я рассмеялась. – Свободный вечер?

– Ну хорошо, что отлично. Я хотел извиниться.

– Не напрягайся. Мне все равно.

Илья резко наклонился и развернул меня к себе. Он сжимал мне плечи, давя тисками, и выедал глаза, как я когда-то Конраду Вейдту. Его голубая радужка блестела цветом красного дерева. Как у деревянного льва.

– Пришла. Ушла. Все отлично? – я услышала голос сквозь толстую вату. – Все поровну? А я как? Что со мной? Наплевать и забыть?

Я снова упала в обморок, не потому, что глядела в его глаза, а потому, что мне нечем было дышать. И из-за глаз тоже. Я очнулась в его руках.

– Твои глаза похожи на сосульки. Две длинные синие сосульки. От них стынут руки. Даже на солнце.

– Не похожи, – я закрыла лицо руками.

– Ты меня достала, – устало сказал он.

Он меня обнимал, чтобы я не упала. Или еще почему-то. Я разняла его руки и прислонилась к чугунному парапету. Он был ледянее льда.

– За что ты меня ненавидишь? Что я тебе сделала? Что?

– Какие у вас отношения с твоим Герой? – вдруг спросил Илья.

– Хорошие. Очень. А что? – у меня внутри натянулась струна.

– Насколько очень? – Илья быстро взглянул на меня и отвернулся.

– Что ты имеешь в виду?

– Я видел, как он на тебя смотрел! Ты ему кто? А?

Наши глаза налетели друг на друга на полном ходу, как два скорых поезда.

– Как смотрел?!

Он сгреб меня рукой за воротник. Его глаза щурились ненавистью.

– Как мужик смотрит на свою бабу! Это любой поймет! Что у вас с ним? Говори!

– Все! Все! Все! – я зарычала, захрипела, как безумная. – Все, что позволит твое грязное воображение! Все! Понял?

– Ты врешь? – тихо спросил он и отвернулся к реке, туда, где под черной водой прятался его двойник. С хвостом и улыбкой от уха до уха. Или совсем без улыбки. Жаль. Так жаль. Дельфин и косатка – разные люди. Совсем.

– Вру, – ответила я. – Ты зачем хвостик обрезал? Он тебе шел.

– Ты вернешься ко мне или что?

– Я же тебе надоела.

– Ты заразная. Вакцины нет. От тебя не избавиться ничем.

Я обняла его и вздохнула, как Гера. Мне было жаль нас до слез. Мы разные, и мы притягивались. Это хуже всего на свете.

– Что скажешь?

– Мне кажется, я тебя люблю. – У меня был самый несчастный голос на всей земле.

Он засмеялся, я тоже. Мы тряслись от смеха на каменных усах живой протоплазмы.

– Не повезло нам, – сказал Илья.

– Не то слово, – согласилась я.

Мы взглянули друг на друга и снова засмеялись. Два улыбающихся дельфина скакали из его мировых океанов в мои. Туда и обратно, как заведенные. Получается, им повезло. Может, нам тоже?

* * *

Я обещала Илье прийти завтра. Меня мучили сомнения. Терзали душу. Я боялась, не зная чего. Я вышла в темный коридор и остановилась у старого зеркала. Провела по нему ладонью и вгляделась в свое отражение, ища ответ. Напрасно. Зеркало было мутным хрустальным шаром. Я и себя разглядеть в нем не могла. Тогда я вернулась в комнату и вытащила из-под подушки чужое сердце. Я давно его туда положила. Моя рука снова была полна его крови. Я выключила свет, и сердце исчезло. Я его чувствовала, но не видела. Оно стало теплым от моей руки. Или моя рука стала теплой от его крови.

– Гера. Мне приснился плохой сон. Я упала с маятника в черный угол, а не посередине напольных часов.

– Это хороший сон, – улыбнулся Гера. – Если бы ты упала посередине, ты бы оказалась под тремя шестерками. Двенадцать и шесть.

– Да?

– Ты с какой стороны солнца упала?

Я вообразила себя напольными часами. Получалось, я упала со стороны восхода.

– С восхода.

– Ну, вот видишь. Это хороший сон.

– Илья просит меня вернуться. Я его видела.

– Ты этого хочешь? – после паузы спросил Гера.

Он вертел в руке ручку. Она падала и падала, Гера ее поднимал и снова вертел.

– Он – собака, я – кошка. Он сравнил мои глаза с сосульками, от которых стынут руки даже на солнце.

– Он умеет говорить комплименты.

– Это ирония?

– Нет. А как же Корица?

У меня на душе стало еще хуже. Я снова забыла о нем. Совсем.

– Корица на самом деле не Корица, – объяснила я. – У него другой запах. Не мой. Я это почувствовала сразу же. Он маскируется под корицу глазами.

– Значит, собаки?

– Есть кошки, живущие стаями, как собаки. Их львами называют. Понятно? Они даже охотятся как собаки.

– Может, львы маскируются под собак? – Гера смотрел в окно. – Или наоборот. Собаки отрастили себе гриву и кисточку.

– Нет, не маскируются, – засмеялась я. – Они парламентеры. Налаживают отношения между кошками и собаками.

– Ты уже все решила.

– Средне.

– Ты же знаешь. Я всегда с тобой. Надо будет, я вырву твоему Илье руки и ноги.

В голосе Геры я не чувствовала уверенности, словно он сомневался, как и я. Львы не собаки. Это знает каждый.

– Учи его, как китайский язык. Китайский – самый трудный, потому китаистов не так уж много.

– Попробую, – так ничего не решив, я закрыла дверь Гериной комнаты.

Бабушкина квартира кружилась комнатами вселенского бублика вокруг дыры длинного, темного коридора. Из темного коридора ведут два выхода. Один – через окно к синему небу с золотым шпилем, другой – в подъезд с тусклым, искусственным светом. Я оглянулась на свое отражение в зеркале и попала в свертку времени и пространства – два выхода сошлись в одной точке. На мне. Тогда я взяла чужое сердце и вылетела в окно, где на фоне черного неба серебрилась гигантская сосулька лунного шпиля.

Я позвонила в дверь Ильи, и меня охватила тревога. До паники. Он мог быть не один. Я вспомнила девушку, целующую его взасос. Илья меня видел и уехал, без колебаний отправив в угол забвения. Я резко развернулась и нажала кнопку сверхскоростного лифта. Мне надо было вернуться назад и подумать. Во что бы то ни стало!

Я вздрогнула, услышав щелчок замка. Илья открыл дверь, щурясь от яркого света, горевшего в подъезде нового дома. Лифт раскрыл рот, приглашая к себе.

– Где твоя метла? – спросил Илья.

– В сумке.

– Складываешь как зонтик?

Я молчала и вглядывалась в его лицо. Я не знала, чего от Ильи ожидать. Лифт закрыл рот, ему надоело ждать.

– Смешно! – Илья внезапно рассмеялся. – Думал о тебе, и ты явилась ровно в полночь.

– Это плохо? – спросила я.

– Страшно, – он осторожно коснулся губами моих губ. – Надо же. Настоящая.

Я откинула назад голову, и он окольцевал меня двумя шаманскими кругами радужки глаз. А я его своими руками, в которых прятала его сердце. Получилось, мы были на равных.

Мы лежали, раскинув руки, сдвоенной буквой «Т». Как две гороскопические рыбы, плывущие в одну сторону. Мне не было тяжело. Мы вложились друг в друга, как матрешки.

– Я хочу, чтобы ты жила у меня внутри, – сказал он, глядя мне в лицо.

Я смотрела в отражение своих глаз, удобно устроившись во рту косатки. В глазах моей зеркальной души вращались буруны синего моря, совсем как в моем сне.

– Я и так у тебя внутри.

Илья вздохнул совсем как Гера и уронил мне голову на плечо. Я погладила его по голове.

– У тебя вокруг макушки волосы пропеллером, – сказала я.

– Хорошо, что не дыбом.

– Куклачев приручает кошек.

– Ему проще. Он не человек. Он оживший кошачий тотем.

Я рассмеялась.

– Я обыкновенная. Ты просто смотришь на меня не под тем углом зрения.

– С твоим появлением в моем зрении нет углов, одни закоулки. Ты шляешься в них без зазрения совести.

Я думала о том, что это хорошо, что мы разные. Иначе мы не зацепили бы друг друга и прошли мимо, не заметив, что мы существуем на свете. Теперь Илья живет в моем подсознании, от него не избавиться ничем. Вот и прекрасно, что нам не повезло! Ни к чему учить тарабарскую грамоту. Жизнь тогда может стать пресной.

Глава 12

Я невзлюбила психические болезни. Может, потому, что мы пришли на цикл психиатрии в самый мрачный зимний день – снеговые тучи нависли над городом, и ни единого лучика солнца. А может, потому, что все отделения в психиатрической больнице захлопываются на замки. Не зайти, не выйти. Ни больным, ни посетителям. Люди с больной душой остались в бессрочном заключении. Без права на помилование. Больная душа должна находиться в клетке, чтобы здоровой душе было спокойно. Так лучше для всех.

Мы смеялись, пока переодевались, вошли в мужское отделение, и оно подавило нас вмиг. В отделении было так же мрачно, как и снаружи. Там, где воля вольная. Даже ни одной зажженной лампы. Сумеречное отделение для сумеречного сознания. В длинном, темном коридоре скользили тени больных душ. Туда и сюда. Безостановочно. Будто искали покой и не могли найти.

– А! Акушеры-гинекологи пришли!

На меня смотрел один из больных. Угрюмо, из-под бровей. Он схватил меня за руку. За палец.

– Че камень такой? Где его половина?

Это кольцо мне подарили на день рождения одногруппники. Ювелирное украшение из художественного салона. Красно-коричневый кабошон с серебряной гусеницей, заместившей его половину с одной стороны. Усики гусеницы наползали на камень, за ними ползла серебряная гусеница.

– Где половина? – глаза больного сузились до темных щелей, совсем черных в сумраке коридора.

Я, закаменев, смотрела в его черные щели. Больная душа это страшно, особенно для здоровых. Для любых.

– Ну-ка! – нас раздвинул наш преподаватель. – Ступайте в палату. Там его половина.

Больной развернулся и пошел. Послушно. В отделении не было ни одного белого халата, кроме нас. А он покорно ушел, так и не узнав, где половина. Его болезнь ссутулила его душу. Наверное, уже давно.

– Не надо их бояться. Они это чувствуют, – сказал преподаватель. – А кольцо сними. Кто его только выдумал?

– Художник, – пояснила Рыбакова. – То есть художник-ювелир.

– Пусть приходит к нам в отделение! – рассмеялся преподаватель. – Идемте дальше. Знакомиться.

Наш преподаватель, Эдуард Алексеевич, был маленьким, щуплым человечком. Но его слушались больные, и он веселился, несмотря на мрачную погоду своего ремесла.

Я сняла кольцо, положила в карман халата и пошла знакомиться с мужским отделением дальше. Нас провожали взглядами сумрачные больные психиатрической больницы. Молча.

– Им скучно, – сказал Эдуард Алексеевич. – Вы для них бесплатное кино. Мужчины в целом агрессивнее женщин. Персонал в женском отделении отдыхает. Чаще, чем реже. К тому же влияет погода. Пушкин страдал циклотимией.

– Кто диагноз поставил? – заинтересовался Зиновьев.

– У Пушкина, молодой человек, сезонное вдохновение, – туманно пояснил Эдуард Алексеевич. – Пойдемте в мой кабинет.

– Судя по отзывам следующих поколений, ему бы радоваться, а не страдать, – не согласился Старосельцев.

– То поколения, а то Пушкин, молодой человек. Смотря с чьей стороны глядеть.

Кабинет Эдуарда Алексеевича захлопывался так же, как и двери отделений. Все двери в психбольнице открывали специальными отмычками. Они были только у персонала. Получалось, персонал добровольно запирал себя в казенной тюрьме, спасая свои души.

– Садитесь, Филимонов. Сейчас с вами молодые врачи побеседуют. – Эдуард Алексеевич обернулся к нам. – Соберите анамнез и попробуйте поставить диагноз.

Мы пытали расспросами Филимонова почти час. Он дружелюбно и адекватно отвечал на вопросы, а Эдуард Алексеевич тихо улыбался самому себе. Филимонов был интересный человек и при том абсолютно вменяем. Мы не нашли в его жизни ничего примечательного, чтобы похоронить в психбольнице.

– Он шурупит лучше нас, – прошептал Зиновьев. – Что он тут делает?

– Карательная психиатрия, – сделал глаза Старосельцев.

– Ну-с, коллеги? Каково ваше заключение?

Мы промолчали. Филимонов улыбнулся и ушел в сопровождении санитара. В этой больнице все улыбались сами себе.

– Инволюционная паранойя. Он убил жену из ревности, потом наложил на себя руки, – засмеялся Эдуард Алексеевич.

Эдуард Алексеевич мог смеяться вполне, ему это было не внове.

– Правильно сделал! – громко сказала Рыбакова.

Парни расхохотались, Рыбакова покраснела до корней волос и отвела взгляд в окно. Она любила Старосельцева еще с первого курса. Он ее тоже любил, но только на первом курсе. После любил других. То одну, то другую. Старосельцев в институте шел за бабника. Потому он тасовал девиц и свои искренние чувства к ним, как колоду карт, Зиновьев питался его объедками, как гриф.

– Что правильно? – спросил Эдуард Алексеевич. – Первое или второе? Или все вместе?

– Первое, – ответила Терентьева, подруга Рыбаковой.

– Второе! – хохотал Старосельцев.

Мне вдруг стало противно. Внутри колобродила какая-то муть. Мерзкая пакость. Неясное ощущение прошлого в настоящем. В клетке психиатрической больницы.

Я вышла на улицу и взглянула на небо. Хмурые снеговые тучи нависли над городом еще ниже, запеленав улицы в свой серый саван. Промозглый холод пробирал до самых костей.

Я медленно шла, волоча по земле сумку на длинном ремне. Мне было тревожно. Не пойму, от чего. Я развернулась, чтобы перейти улицу, и мой взгляд наткнулся на Корицу. Он шагал за мной, заложив руки в карманы, и смотрел так же, как больной, не знающий, где его половина. Я остановилась и стала ждать, хотя стоило бежать без оглядки. Ждать страшнее, чем убегать.

– Зачем тебе это было надо? – спросил он меня.

Он смотрел мне в лицо и ничего уже не искал. Я молчала, не зная, что ответить.

– Ты же была уже с этим. Поршанутым. Зачем тебе нужен был я?

– Прости.

– Мне ни тепло, ни холодно от твоего «прости».

Мы молчали и молчали. Целую вечность. Мне нечего было сказать. Я хотела уйти как можно быстрее. Как можно дальше. Мне до жути не хотелось оставаться с больным, не знающим, где его половина.

– Я тебя любил, а теперь хочу, чтобы тебя не было. Никогда! Слышишь!

Он требовал, чтобы меня никогда не было, словами моей бабушки. В тот день, когда я от нечего делать напомнила ей, что мой дядя убийца.

– Слышу, – беззвучно ответила я, но он не услышал.

Он развернулся и пошел назад. Покорно. Ссутулив свою больную душу.

Я посмотрела на хмурое небо.

– Отдай ему его половину, – попросила я как металлическая кукушка. Беззвучно.

* * *

Я выглянула в окно. В нем не видно золоченого шпиля, который указывал на облако, где сидел бог. Зато на синем небе были облака. Целая куча. Облака кружились вокруг солнца стаей нахохлившихся белой ватой голубей. На одном из них обязательно должен быть бог.

– Привет! – сказала я.

Бог потрепал мне волосы морозным утренним ветром. Значит, он меня простил.

– Спасибо! – крикнула я.

– Ты кому?

– Богу.

– Ты с ним на короткой ноге? – рассмеялся Илья.

– А кто на длинной? – удивилась я.

– Я думал, ты ведьма, а ты, оказывается, птица-ангелица. Окно закрой. Меня бог с кровати сдувает.

Я закопалась под одеяло. Илья распустил мою косу, ему так хотелось. И мы защекотали друг друга до ясельного возраста в пеленке из моих волос.

– Я теперь волосы не расчешу, – расстроилась я.

– Давай я.

Илья сидел за мной, расчесывая волосы, и дышал рыбой, выброшенной на берег. Он раздвигал прядь за прядью и жег мою голую кожу, касаясь ее губами. Лопатки, плечи, ребра, каждую косточку позвоночника от шеи до поясницы. Каждый сантиметр тела закольцовывался его губами все ниже и ниже. Вдоль каждой пряди волос. Пунктир из поцелуев и точки из толчков моего безумного сердца. Азбукой Морзе.

– Твои волосы выросли до самой попы.

Я не узнала его голос. Так звучит азбука Морзе. Слово, выдох. Слово, вдох. Язык любви, состоящий из точек и тире. Тарабарская грамота для посторонних.

Мы лежали друг на друге, сдвоенной буквой «Т», слившиеся в инь и ян. Глаза в глаза.

– Ты красивая, – сказал он. – Твои глаза – два синих озера. Без края и без дна.

– Знаю, – улыбнулась я.

– Откуда?

– Гера говорил.

Илья откинулся назад и встал с кровати.

– Ты куда?

– На работу.

Я услышала шум воды в душе и закопалась в одеяло. У меня самый лучший парень на всей земле. Любимый. Мой любимый!

– Любимый, – я произнесла сначала по слогам, а потом крикнула во весь голос. – Любимый!

Мне повезло. Так повезло, как никому не везет! Негаданно, нежданно. Такое возможно только в сказке: все плохо или хуже не бывает, и вдруг счастливый конец. Я посмотрела в окно из одеяльной норы. Прямо в синий купол неба. Туда, где сидел бог. И рассмеялась. Я была счастлива. Первый раз за всю свою жизнь переполнена толстыми младенцами с колчанами, набитыми острыми стрелами под завязку. Иглотерапия из стрел совсем не страшна. Она забирает крылышки у толстых младенцев и дает их столько, сколько захочешь. Я оторвала крылышки у младенцев без раздумий. Они приросли ко мне мгновенно и подняли в воздух как самолет. Лежа в кровати, я кружила по комнате сверхзвуковым истребителем, пока не вылетела к белым, хохлатым облакам. Туда, где сидел бог.

– Спасибо! – крикнула я богу и услышала, как хлопнула входная дверь.

Я решила сачкануть с занятий. Зачем тащиться на лекции? Практику я пропустила, это главное, остальное не в счет. У меня образовалась уйма времени, и я подумала о варениках. С картошкой и грибами, мясом и капустой, творогом и сыром. Геру надо было кормить. Я пошла к нему домой и вдруг поняла: я в первый раз назвала свой дом Гериным. Это был хороший знак. Самый лучший! Положительная нематериальная точка отсчета. Вдруг именно с нее начинается другая, лучшая жизнь? Я посмотрела на небо, и солнце мне подмигнуло. Неужели правда? У меня перед глазами все расплылось. Ни с того ни с сего. Я не привыкла быть счастливой. Оказывается, от счастья тоже плачут.

– Кто сидел на моем стуле? – с порога крикнул Гера. – Кто ел мою кашу?

– Кто не мыл руки? – закричала я. – Кто не ел кашу?

Гера вошел в кухню, вытирая руки. И улыбаясь от уха до уха отражением моих глаз.

– Как дела?

– Я самая счастливая! – засмеялась я и чмокнула его в щеку.

– Хорошо.

– Не хорошо, а отлично! – не согласилась я. – Вода почти кипит. Сейчас отправим вареники в предпоследний путь. Делай пока кружки из теста чашкой.

Гера ужинал, я лепила вареники. Быстро-быстро. Мне надо было бежать домой. Скоро вернется Илья, и мы… Я засмеялась ни с того ни с сего.

– Чему смеешься? – спросил Гера.

– Ничему, – я улыбнулась самой себе.

Прозвенел звонок в дверь, и я услышала голос Ильи. Он за мной заехал. Надо же, догадался, где я! А как иначе? Люди, настроенные на одну волну, легко находят друг друга. Точнее не бывает.

– Катя налепила вареников на месяц. – Я услышала из коридора голос Геры. – Может, поужинаем вместе?

– Спасибо. Ужинал.

Илья встал у проема кухонной двери, засунув руки в карманы.

– Привет! – я ему улыбнулась. Торопилась долепить вареник.

– Виделись, – ответил он. – Не помешал?

Он смотрел на меня из тени коридора.

– Ты что! Разве ты можешь помешать? – Я подбежала к нему и потянулась, чтобы поцеловать.

– Руки в муке. Куртка дорогая, – жестко обрубил он.

Я стояла перед ним, раскинув руки. Кажется, целую вечность. Он усмехнулся, залив темнотой ямочки на щеках. Я опустила голову и вытерла руки прямо о джинсы.

Что делать, когда тебе дают прямо под дых? Когда этого совсем не ждешь? Я отвернулась к окну. Туда, где чаще прячут слезы. Илья слез не любил, я это помнила лучше всего. Только не помнила, кого он любил. Я их просто не знала. Никого.

– Мой руки, поехали домой.

– Катя никуда не поедет, – тихо сказал Гера.

– Я не понял, кто из нас третий лишний, дядя? – цедя каждое слово сквозь зубы, спросил Илья. – Я?

Он круто развернулся, и я услышала, как хлопнула входная дверь. Я сорвалась с места и побежала по темному бабушкиному подъезду.

– Илья! Илья! – кричала я. – Не уходи. Пожалуйста! Илья!

Я знала, что не успею. Так уже случилось. В тот раз я побоялась выйти за пределы. Осталась в прошлом, в другой жизни. А уже тогда все могло быть хорошо. Я должна была искать его на улице, бежать до его дома, на край света. Иначе все кончится. Абсолютно все.

Я налетела на него в темном тамбуре. Его всего трясло.

– Ты надо мной издеваешься? – спросил он, его голос рвался. – Я тебе кто? Кто? Скажи!

Мое сердце взметнулось вверх и забило горло огромным комом.

– Я люблю тебя, – произнесла я неслышно.

Он молчал. Целую вечность. Миллиарды секунд вселенского времени. Мне стало страшно до жути. Я поняла, он уйдет и никогда не вернется. Все было кончено. Навсегда. А я не могла ничего сказать. В горле торчало мое проклятое сердце.

– Больная, – наконец сказал он. – Тебе лечиться надо.

У меня перед глазами снова все расплылось, и я отвернулась. Зачем я прятала слезы, если ему все равно?

– Ты меня достала, – устало произнес Илья и просто упал на меня.

Я зарыдала в голос. Как ненормальная.

– Выключай свою кукушку. Поехали домой.

Мы ехали к нему, я икала всю дорогу. От слез. Они текли не переставая. Я истратила целую коробку салфеток.

– Если тебе говорят комплименты, – сказал Илья, – не надо намекать, что это копия.

– Ты о чем? – икнула я.

Он захохотал и уронил голову на руль. Во время движения! На скользкой дороге!

Глава 13

Мы пришли в женское отделение психбольницы. В нем действительно было веселее. Диваны, кружевные белые салфетки. Шторы с цветочками на окнах. Все пациентки в веселой одежде, тоже с цветочками. И полно солнца в длинном светлом коридоре.

– Наталья Григорьевна, почитайте нам ваши стихи, – попросил Эдуард Алексеевич.

– Нет. Они грустные. О жизни, – не согласилась она.

У Натальи Григорьевны была необычная шляпка. Три веселых блина из бархата, красного, синего и желтого. И голубая газовая вуалетка. Вуалетка скрывала глаза. Темные, беспокойные, пристальные. Она всматривалась в лицо каждому из нас. По очереди. Она вгляделась в мои глаза, и мне стало страшно. Я подумала, что безумие может быть заразным. Есть разные пути заражения, визуальный – путь заражения сумасшествием.

– Тогда что-нибудь еще.

– Я станцую, – Наталья Григорьевна весело рассмеялась. – Солнце! Надо танцевать.

Она смеялась, я зачарованно смотрела в ее рот. У нее не оказалось ни одного зуба. Голубая газовая вуалетка, под ней раскрытый беззубый рот с тонкими, сморщенными губами.

Она танцевала «Умирающего лебедя» Сен-Санса. Это было смешно. Очень. Мы смеялись, прикрыв рты воротами свитеров. Я тоже смеялась. Мне было стыдно, но ничего поделать я не могла.

Наталья Григорьевна кружилась в абсолютной тишине, не обращая на нас никакого внимания. Внутри ее звучала своя музыка. Та, которая не о жизни. Солнечная.

Мы давились от смеха, Эдуард Алексеевич скучал.

– Она работала в оперном театре. Капельдинером, – сказал он. – Мечтала о балете. Теперь ее мечта сбылась.

– Так вот где место, в котором сбываются все мечты! – захохотал Зиновьев.

– Если представить это таким образом, молодой человек, то будет лучше, чтобы мечты не сбывались. Никогда.

Мы с Рыбаковой ехали в автобусе и хохотали, вспоминая мечту Натальи Григорьевны. А на меня глядел смуглый парень, копия Корицы. Темные глаза под бровями вразлет и румянец во всю щеку. Я ему улыбнулась, он покраснел. Сходство с Корицей усилилось. Я улыбнулась ему в последний раз и вышла на остановке в центре. Прямо перед зоомагазином. На него случайно наткнулся мой взгляд. Я вошла туда, не раздумывая, и застряла надолго. Взгляд было не оторвать от чужих маленьких детенышей. Они возились, играли, лазили друг по другу, разевали розовые рты, таращили на людей глаза, думая, что мы за чудо такое. И мне захотелось детей. Срочно! Вот что мне нужнее всего. Важнее всего! Я выбрала двух волнистых попугаев. Одного лимонного, другого яблочно-зеленого. Я их сразу так и назвала – Лимон и Яблоко. Кусок летающего тропического лета в зимнем, заснеженном городе. Сказочные, крылатые младенцы. Вот кем были Лимон и Яблоко.

– Илья, привет. Ты можешь выйти? Дело есть.

– Что случилось?

– Ничего. На одну минуту выйти можешь?

– На одну могу.

Я засмотрелась на здание, где работал Илья. Друза горного хрусталя, уносящаяся ввысь. Холодная, зеркальная. В ней отражались небо и облака, плавающие в рукотворном кристалле, как рыбки в аквариуме. Ни туда, ни сюда. Только в пределах аквариума. У неба и облаков была тяжелая жизнь в красивой, кристаллической клетке. Без свободы.

– В чем дело?

– Вот! – Я, улыбаясь, протянула клетку со сказочными крылатыми младенцами. – Живое, тропическое лето в отдельно взятом зимнем городе! Теперь оно будет жить у нас.

– Ты что? Спятила? Я перся смотреть на драных попугаев?!

– Ты же сказал, что на минуту можешь, – мой голос сбился до шепота.

– Попугаи – дело? Ради них я должен бросить работу? Я думал, что-то случилось! Для того чтобы тратить на дело одну минуту!

Человек в черном костюме взял меня за плечи и тряхнул:

– По тебе психушка плачет. Уже давно! Поняла?

И я потеряла сознание. Сразу. Сквозь толстую вату я слышала голос женщины. И еще меня трясло. Меня трясло руками человека, живущего внутри черного костюма.

– Может «Скорую» вызвать? – спросила женщина.

– Мне уже лучше, – прошептала я. – Спасибо.

– Вот. Попугаи ваши, – женщина протянула мне клетку. – Как бы не замерзли. Несите их быстрее домой.

Женщина ушла, я осталась наедине с человеком в черном костюме.

– Ты припадочная? – спросил он. – Что ты в обморок все время валишься?

– Припадочная, – ответила я механическим голосом. Как металлическая кукушка.

Я приехала домой и поставила клетку на своем столе. Подошла к окну и услышала капель. Сосульки таяли на солнце, сверкая, как алмазы, вынутые из кимберлитовых трубок. Тропическое лето расплавляло сосульки из моей комнаты в отдельно взятом зимнем городе.

Гера вернулся домой поздно, я ждала его.

– Гера, я припадочная? По мне плачет психушка?

Он обнял меня, его сердце колотилось как сумасшедшее. Я подняла на него глаза.

– Ты что молчишь? Это правда? Я душевнобольная?

– С ума сошла! – резко сказал он. – Как тебе в голову могло такое прийти?

– Я падаю в обморок. Уже три или четыре раза. Не помню.

– Давно?

Он испугался. Я почувствовала это по его голосу.

– С тех пор, как стала встречаться с черным шаром-инопланетянином.

– Не надо было тебя к нему пускать. Я виноват. Я это чувствовал.

– Что чувствовал?

Он обнял меня крепче и поцеловал макушку.

– Это не объяснить. Просто чувствуешь. И все.

Ночью мне привиделся сон. Я танцевала «Умирающего лебедя» Сен-Санса в веселом, солнечном женском отделении психиатрической больницы. И я поняла прямо во сне: психиатрическая больница – это то место, где все мечты умирают. Как лебеди.

* * *

Утром я осознала. Илья мне так и не позвонил. Я вышла в коридор проводить Геру на работу. Мне не хотелось, чтобы он уходил. Лучше бы он остался.

– Гера, помнишь Велучу?[6]

– Почему она тебе вспомнилась?

– Мы видим ее глазами Павича, а молва знала ее отпетой шлюхой.

– Может, я не прав, но мне кажется, Павич писал не о женщине, а о любви, сильной до самозабвения. Слепой и глухой. Павич назвал такую любовь Велучей. Если бы Велуча с нами не заговорила, мы бы так и не узнали, как величественна эта любовь.

Я увидела Велучу огромным, сильным дубом, вросшим могучей кроной в самую сердцевину неба. Под землей его зеркальное отражение дробило толщу земной коры, чтобы забрать весь жар земли и без остатка отдать его ветру. Но ветер и сам крушит камень, это знает каждый.

– Я не Велуча, – я помолчала. – Я жалкая.

– Ты не любовь, а человек, – улыбнулся Гера. – Такой же, как все. Правда, немного трусишка.

– Как все? – не поверила я.

– Люди мечтают о такой любви, – невпопад ответил Гера. – Везет единицам.

– Иди, – сказала я.

Он обнял меня, я заслушалась музыкой его сердца. Лучше бы он остался.

– Глупая ты. Ничего не понимаешь. Жизнь еще только начинается.

Я поправила ему шарф.

– Вечно у тебя горло открыто.

Он легонько щелкнул меня по носу, я улыбнулась отражением его глаз.

Гера ушел, я посмотрела на попугаев, летающих в облаке утреннего солнечного света, и подумала: «Здорово, что они летают. Клетка ведь такая тесная, а они летают. Жизнь продолжается».

Мы сачканули с лекций и пошли в кафешку. Там всегда были вкусные блины. На любой вкус. Дешево и сердито. Студенту в самый раз.

– Тяпнем шампанского? – предложил Старосельцев.

– С чего это? – напряглась Рыбакова.

– Ни с чего. Хочется шампусика хлебнуть.

Мы пили шампанское, мой взгляд остановился на Рыбаковой. Она смотрела на Старосельцева, и в ее глазах стояла такая тоска, что хотелось плакать. Старосельцев был ничей, а Рыбакова на что-то надеялась и надеялась. Бесконечно. Четыре года. Одно и то же время, растянутое и сжатое в бесконечном потоке вселенского времени. Для него – одна секунда, для нее – целая жизнь. Жизнь продолжалась со своими жертвами и победителями времени. Меня раздражали победители. До мути в душе.

– Старосельцев, – прищурившись, спросила я, – ты вообще кого-нибудь любишь?

– Люблю, – Старосельцев залпом допил шампанское.

– Кого? – процедила я. – Себя?

– Нет. Тебя, – неожиданно ответил он. – А что?

– Не знала? – заржал Зиновьев. – Это, милка моя, тайна только для тебя.

Рыбакова сидела, опустив голову. По ее лицу текли слезы.

– Ты тупая или прикидываешься? – жестко спросила Терентьева.

– Я не знала, – потерянно сказала я. Не веря.

– Значит, тупая! – заржал Зиновьев. – Четыре года тупит! Зашибись!

– Дьявол в тебе сидит! – Терентьева смотрела на меня, как на врага. – Сидит, ноги свесил!

– Зачем ты ей сдался, Старосельцев? – согласилась Яковлева. – У нее чувак на «Порше».

– Да! – расхохоталась я.

В жизни, оказывается, все были в проигрыше. Не только я.

– Что ты ржешь, мой конь ретивый? – с ненавистью спросил Старосельцев. – Весело?

– Нет! Не весело! У меня нет чувака на «Порше»! – хохотала я, а по моему лицу текли слезы. Совсем как у Рыбаковой.

Мы допили шампанское и разошлись. Почти как с поминок.

– Жизнь продолжается, – сказала я себе, глядя на небо.

Морозный ветер потрепал мне волосы, выбившиеся из-под шапки. А я не знала, что это значило.

Я вышла на балкон. Перед моим носом висела сосулька. Трезубец. Нептуний знак в воздухе, а не в воде. Я отломила от него маленький отросток, чтобы не портил образ трезубца. Засунула в рот и укусила. Рудиментарный отросток трезубца захрустел на моих зубах, ломя их холодом и тут же тая. Он сдавался почти без боя.

«Так тебе и надо!» – думала я.

Зазвонила сотка, высветив номер черного шара. Надо было поставить точку. Я же не маленькая, чтобы прятаться, как страус.

– Надо поговорить, – сказал черный шар. – Я был очень занят. Думал, что-то случилось. Что-то важное. А ты со своими попугаями.

– Это было важное. Для меня.

– Ты как ребенок, который все время уходит от проблем. Что, я буду все время за тобой бегать?

– Не бегай. Купи компас и выбери другой курс.

– Попугаи – хорошая идея.

– Неплохая. Только они умерли. От холода.

– Что ты сосульки ешь?

– Доктор прописал. По одной сосульке три раза в день. Короче, вали к своим нормальным! Живи с ними счастливо и умри в один день!

Я нажала отбой и, не взглянув вниз, ушла с балкона. Лимон и Яблоко на моем столе чирикали хором в облаке солнца. Им повезло, мне нет. Лимон и Яблоко были вдвоем, а я одна. Я взяла Герин фотоаппарат и сфотографировала себя в зеркале. Поставила материальную точку отсчета в конце этой жизни. Пора начинать новый кадр.

Ночью, во сне, я целилась в Лимона и Яблоко дулом фотоаппарата. Но ни один из них не попал в виртуальный капкан объектива. Им не хотелось стать материальными точками отсчета. Они были живые. А я попадала всегда.

* * *

Жизнь продолжалась, но настроения продолжать ее не было. Не только у меня, но и у всех в группе. Я смотрела на разверстый кишечник. ВВ делал операцию, мы учились уму-разуму со стороны, сверху. Я решила, что не буду хирургом. Жизнь на лезвии бритвы не для меня. Каждая операция – это фронтовая операция. Могут быть жертвы, а могут не быть. Все зависит от командира. Я командиром не была. Не важно, что ты сдал оперативную хирургию на пятерку. Оперативная хирургия – это хирургия на трупах, а трупам все равно. Они дважды жертвы. Им плохо жилось, иначе они не стали бы учебным препаратом. Но они стали учебным препаратом. Вот и получается дважды, если не считать смерть. С ней трижды. Короче, со смертью их предали трижды. И не надо никаких троекратных петушиных криков. Жизнь прекрасно обошлась без них. Деликатно и тихо.

Мы вышли из учебного корпуса, не глядя друг на друга, и направились каждый в свою сторону. Мне не хотелось домой, пока там нет Геры. Дом без Геры покрывался пылью, и я вместе с ним.

Я встала у колонны и взглянула на солнечный маятник, он сверкнул серым металлом. У меня внутри, у самого горла задрожал противный, студенистый кисель. Время остановилось в одну секунду, выбросив из себя серое яйцо с черным зародышем. И я пошла к черному шару, заколдованная серым блеском его скорлупы.

– Ты не припадочная. Я сказал это… не подумав. Сгоряча.

– Ясно.

– Ты почему в обморок падаешь?

– За всю мою жизнь я упала в обморок четыре раза. Только с тобой.

– Почему?

– Потому что меня преследует черный шар-инопланетянин.

– Можно без аллегорий? Говори как нормальный человек. Хоть иногда!

– Я не хочу быть нормальной! – вдруг закричала я. – Я хочу жить в своей психушке! С белыми корабликами и попугаями зимой! А ты живи в своей! В серой коробке из бетона! Сам на сам! В своей смирительной рубашке и амбарными замками на твоей тупой башке!

– Какими замками? – заорал Илья. – Какими амбарными замками?!

– Сон сердца рождает чудовищ! – кричала я. – Понял?

– Что понял? – орал Илья. – Это я прихожу с работы, а меня встречает чудовище! С кукушками и попугаями! Я отдыхать хочу, а не париться!

– Ты грубый, злобный, бесчувственный мужлан! Ты бросаешься на людей заранее, даже не узнав, может, они пришли к тебе с добром!

– Я бесчувственный?! Я с друзьями стал меньше общаться! Из-за тебя! Только чтобы не слышать твое нытье и не видеть твою постную физиономию!

– Через тернии к жертвам? Не надо мне такой благотворительности!

– Вот именно через тернии! Хорошо сказала! Я не спал две ночи подряд! Из-за этого ушлого святоши! А ты достаешь меня какой-то ерундой!

– Какого святоши?! Како..? – я подавилась злостью и закашлялась.

– Такого! Ты мне осточертела! Ясно?

Мы говорили на разных языках. Мы не понимали друг друга. Мы думали по-разному, жили по-разному, чувствовали по-разному. Мы оказались двумя формами жизни с далеких планет. Продолжать не имело смысла. Никакого. Это было безнадежно.

– Вот и живи один. Вещи заберу, и распрощаемся, – сказала я, цедя сквозь зубы каждое слово. – Давай быстрей. Двигай!

– Обойдемся без прощаний, – зеркально процедил он. – Собирай шмотки и выкатывайся.

Я вошла в квартиру Ильи и услышала чириканье. Из спальни.

– Что это?

– Попугаи. Купил вместо тех! – Он пнул ногой мои тапочки, они влетели в меня штрафным ударом.

– Я хотела тех, а не этих! – Я дала ему кулаками в грудь изо всех сил.

– Ну и к чертовой матери их!

Илья рванул окно, два попугая, лимонный и яблочно-зеленый, вылетели в зимний, застуженный город. И мое сердце остановилось.

– Что ты наделал? – прошептала я. – Они же умрут.

– Все попугаи умирают зимой, – жестко сказал он.

Я сползла по стене на пол и зарыдала. Я рыдала до конвульсий. Я устала до черта. Как собака.

– Может, нам действительно лучше разбежаться? – устало спросил Илья.

Я кивнула. Он меня обнял. Мы сидели на полу под открытым окном, пока совсем не стемнело. До черного-черного неба и ледяного ветра внутри отдельно взятой человеческой квартиры. В нашей спальне была зима, которая убивает попугаев.

Глава 14

Мне на глаза попался рисунок, от него пахнуло злобной стужей, и я застыла. На черном фоне погрудный портрет женщины в кобальтовом платье и красными волосами. Белое лицо, морщины расползлись от глазных орбит и губ серыми лапами паука. Вместо глаз и рта черные провалы, пролегшие узкими рубцами, будто колодцы без начала и дна, такие же черные, как страшная пустота вокруг ее силуэта. В черных провалах ничего нет, а они смотрят прямо в меня.

– Это Меленкин, – сказал Эдуард Алексеевич. – Шизофрения. Дважды поджигал свой дом. Его дважды спасали, за что он чуть не убил пожарного. Меленкин надеется сгореть дотла и возродиться в образе большого зеленого шара.

– Почему шара, – захохотал Зиновьев, – а не параллелепипеда?

– Видимо, потому, что круг или кольцо является символом психического единства. Душа в состоянии хаоса отчаянно мечется в поисках выхода. Круг дает ощущение достаточности и спокойствия. Меленкин увидел заставку на НТВ и нашел выход… – Эдуард Алексеевич задумчиво пожевал губами, – … к небожителям.

– Почему шар? – переспросил Старосельцев. – Спираль конструктивнее.

– Ага! Штопором вниз! – хохотал Зиновьев. – Вверх нельзя, штопор может попасть в зад небожителю!

– Это ненормально? – вдруг перебила я. – Мечтать о жизни в форме круга?

– Не сказал бы, – вяло откликнулся Эдуард Алексеевич. – Любые страхи, тревожность настоятельно требуют душевного равновесия. Просто не все это осознают.

– А если замкнутый круг безнадежен? – я испугалась заранее, не ожидая ответа.

– Надо искать ключ, – засмеялся Эдуард Алексеевич.

– Кто ему эта женщина на рисунке? – спросила Рыбакова. – Мать?

– Возможно. Мать Меленкина часто приходит сюда. – Эдуард Алексеевич помолчал. – У нее очень четкая дикция.

Четкая дикция самой близкой Меленкину женщины превратила его в зеленый шар и предложила выход в небо путем самосожжения. А нас заставила замолчать.

Меленкину не повезло с матерью, как и мне. Почему со мной трудно? Поэтому? Но мне нужна жизнь без посторонних. Всего лишь. Я не знала, правильно это или нет. Я чувствовала только одно: чужие люди могли забрать единственное живое подтверждение того, что я есть. У меня внезапно выявились живые нематериальные точки отсчета. Я поняла это только сейчас. Мне требовался надежный замок, я не умела его найти.

– За десятки лет у нас набралось много рисунков больных. Надо будет вам как-нибудь их показать, – Эдуард Алексеевич посмотрел на рисунок Меленкина, где на белом снегу огромного пространства лежал крошечный человечек головой вниз. Только лицо и черные сапоги, на месте груди и живота свернулся пылающий клубок огненных змей, сожравших плоть до костей.

– Кандинский писал, что даже самые талантливые художники не могут перепрыгнуть творческой свободы, ограниченной временем, в котором они живут. Но мне иногда кажется, что душевнобольные существуют вне всякого времени, – Эдуард Алексеевич вдруг рассмеялся. – Неплохая тема для диссертации. А?

– Неужели все так ужасно? – голос Рыбаковой дрогнул.

– Да, – Эдуард Алексеевич улыбнулся сам себе. – Юнг в течение многих лет наблюдал в сновидениях своих пациентов угасание образа бога. По его мнению, утеря образа бога лишает жизнь всякого смысла.

– В моей жизни полно смысла, – не согласился Зиновьев. – В ней есть простые земные радости. Вот я им и радуюсь.

– У овцы тоже есть простые земные радости, – хохотнул Старосельцев. – Пожрать, погадить и не попасть на скотобойню.

– Все пастухи попадают на кладбище! – разозлился Зиновьев.

– Лучше помереть пастухом, чем овцой!

– Лучше умереть человеком, – поставил точку Эдуард Алексеевич. – Человек существо сильное, если в его подсознание забита точка опоры. Юнг предлагал наделить человека ответственностью перед собственным сознанием, чтобы вернуть достоинство. Хотя бы и без всякого образа.

– В смысле? – спросила Терентьева.

– Не знаю, – Эдуард Алексеевич пожал плечами. – По словам Франкла[7], мы движемся к личной религиозности, когда каждый сможет общаться с богом на своем собственном языке. В принципе недогматизированную, личную, я бы даже сказал, особую для нас веру в нечто Иное, и ритуалы, связанные с ней, можно расценить как признак нездорового сознания. Но здесь нечему удивляться. Человек – эволюционный продукт безумия. Той самой обезьяны, протянувшей в костер палку по собственной воле и вопреки инстинкту самосохранения. Только безумное животное может играть с огнем. Кроме человека, таких существ на земле нет.

– Выходит, сумасшествие – двигатель прогресса, – хмыкнул Зиновьев.

– Приблизительно, – Эдуард Алексеевич вдруг расхохотался. – Все любят учить жизни либо мытьем, либо катаньем! Я тоже! А нас-то уже научили тысячи лет назад. Савонаролы! – хохотал Эдуард Алексеевич, глядя поверх наших голов.

Мы переглянулись, преподаватель психиатрии оказался черным ящиком, а мы не являлись знатоками, тем более Юнгом. А может, наш преподаватель психиатрии был просто сумасшедшим психиатром?

Эдуард Алексеевич внезапно перестал смеяться и перевел взгляд на нас.

– Первочеловек обостренно чувствовал природу живых существ и неживых вещей. Это делало его мир волшебным и красочным. Мы такую связь давно утратили, более того, она нас пугает. А напрасно. Вера в сверхъестественное и способность удивляться миру делает человека счастливым. Это хорошо знают те, кто любил. В противном случае ощущение пустоты и бессмыслицы собственной жизни. – Эдуард Алексеевич помолчал и добавил: – Проблема в личном осознании неосознанного. Путь к осознанию может быть долгим, особенно в одиночку. Но в конце всегда ждет награда – возможность взглянуть на себя со стороны.

Черный ящик преподавателя психиатрии по фамилии Оганезов не поддавался классификации, но мне показался симпатичным. Лично я притащила бы его домой. Вот только меня все больше и больше мучил вопрос – со мной трудно, потому что я не такая, как все? Чем же я отличаюсь? Тем, что думаю о времени и мне снятся цветные сны? Если бы Эдуард Алексеевич не рассказывал нам о Кандинском, я бы даже не смогла объяснить, чем меня притягивает двусмысленная тайна вещей. «Белая пуговица от брюк, блестящая в луже на улице»… «содрогается». Об этом думает куча людей, я тоже… Что в этом особенного?

– Слушай, Старосельцев, я все думаю о несчастных карликах.

– Счастливых карликах, – не согласился Старосельцев. – Тем, у кого есть ненормальная червоточина, крупно повезло. Их природа наделила свободой слова и богатым воображением. Главное, понять, где твоя точка абсурда, – Старосельцев сделал большие глаза. – И стать счастливым.

– Не перебивай! – неожиданно для себя закричала я. – Несчастных карликах! Их что, специально лишили места в жизни, потому что они не такие, как все? Взяли и выкинули, как хлам? Как жалкую утварь! Всех юродивых на свалку? Или всех неправильных четвертовать по Прокрусту, чтобы не высовывались? Не желали, не думали, не ошибались, не грешили? Маршировали развеселой, довольной толпой, взявшись за руки с кем попало? Шаг влево, шаг вправо – расстрел!

– Что ты так орешь, Лопухина? – зеленые глаза Старосельцева развеселились. – Шутами мы числимся только в реестре. Все зависит от того, как мы сами себя ощущаем. Я, к примеру, чувствую себя отлично. Удивляюсь миру, как рекомендовал доктор Оганезов. Дарю свою душу богу каждый день. На утренней заре выдыхаю ее на ладони и простираю руки к солнцу.

– Смеешься?!

– Да! – засмеялся Старосельцев. – С каждым занятием по психиатрии мои извилины все кудрявее и кудрявее. Граблями уже не прополоть.

– А если солнце за тучками? – вредно спросила я.

– Я знаю, где солнце, – вредно ответил Старосельцев. – У меня было «пять» по астрономии.

– Я думала, у тебя пятерка только по великому Шару. Кстати, что он говорил по этому поводу? Или здесь он провалился?

– И любая полоска света в нашем облаке сыщет сердце, разорвет его и вернет нам, ставши нашим единоверцем.

– Понятно, – сказала я.

– Что тебе понятно?

– Что полоской света можно сшить два сердечка.

– Молодец, садись, «два».

– За что? – удивилась я.

– Это не понимать надо, а чувствовать, Лопухина, – без улыбки сказал Старосельцев.

Почему я всегда возвращалась к Илье? Может, лучше не чувствовать, а понимать? Великий Шар объяснил, что любовь не падает, даже если ее приручить к исчезаньям и возвращеньям, только тайну эту не постигнет третий. Я нашла Шара в поисковике. Но могла бы и не искать. Все и так было ясно.

Ночью мне приснилась чужая душа, а в ее руках четки. Черная бусина, белая бусина, черная бусина, белая бусина.

– Горнее чистое, дольнее грязное, – сказала она.

А я и не знала, что это значило.

* * *

В душном кабинетике кожвендиспансера было не протолкнуться. Преподавательский стол, стулья для нас в два ряда и крошечная свободная площадка в центре. Подиум для учебных экспонатов. Темой был сифилис. Болезнь, любящая ювелирные украшения. Болезнь любви с короной и ожерельем Венеры из розеолезной сыпи на коже. Любовь клеймит свои жертвы по-разному. Например, так. Для разнообразия. Эта болезнь заканчивается дырой вместо носа, сухоткой спинного мозга и безумием, если не лечить, конечно. Память об этой болезни может остаться на всю жизнь, даже если выздороветь. Она бродит в крови, и ее следы выявляют реакцией Вассермана. Это тоже клеймо. Кому как повезет.

– Его заразила жена, – сообщила Бельская, наш преподаватель. – Она заразила, и они разошлись. Не повезло человеку дважды. Включайте мозги, когда любите.

– Когда любишь, мозги не работают, – не согласилась Терентьева.

– Как включать? – перебил Старосельцев.

– Презервативом, – пояснила Бельская.

Все засмеялись.

– С женой? – вдруг возмутился Зиновьев. – Я жду счастья и радости, она мне болезни и гадости? Просто так? За здорово живешь?

– Я же сказала. Везет не всегда. У нас одни невезучие. Работа такая.

– Как карта выпадет, – невесело согласился Старосельцев. Это было на него не похоже.

Мы смотрели на больного, которому изменила жена, заразив его чужой любовью. Он стоял со спущенными брюками, глядя сквозь нас. В окно. Туда, где люди чаще прячут глаза. Ему было все равно. Нам нет. Нам было неловко и стыдно. Всем. Перед нами стоял человек, а не учебный препарат. Несчастный, невезучий человек. Почему жизнь с ним так обошлась? Что он сделал не так?

Бельская прошлась пальцами по его паховым лимфоузлам и продемонстрировала шанкр.

– Пропальпируйте лимфоузлы. При сифилисе они резиновой консистенции. Это типично. Надо запомнить.

Я не стала трогать резиновые лимфоузлы. Не хочу работать там, где одни невезучие. Я хочу, чтобы мои больные смотрели мне в глаза, а не прятали их от стыда. Мне от этого будет тяжело. Я такого не хочу.

Больного осмотрели, он так и не пошевелился. Ему все было все равно. Он смотрел в окно, не видя. В этой больнице люди смотрели внутрь себя.

Я вдруг вспомнила сощуренные глаза Терентьевой. Я не дружила с одногруппниками в общепринятом смысле слова. Они встречались, ходили куда-то, справляли дни рожденья вместе. Мне только дарили подарки на день рождения, потому что так было заведено. Подарили, разошлись – и все. Здесь у меня не было подруги, даже самой некрасивой, самой случайной. Я протягивала ладонь, нормальные человеческие отношения протекали между моих пальцев. Я привыкла жить с сухими ладонями. Адаптировалась. Если бы не Гера, я бы сошла с ума от одиночества. Не знаю, почему я об этом подумала. Может, я тоже смотрела сквозь людей внутрь себя?

Я просидела в кухне до прихода Ильи, пока не спустились сумерки. Он почти всегда приходил из зимних сумерек. Холодный, как зима.

– Почему без света? – спросил он. – Настроение плохое?

– Среднее.

– О чем думаешь?

– О жизни и о дьяволе за компанию.

– Тебе лучше о нем не думать. Ему сразу перестанет везти! – засмеялся Илья.

– Я серьезно. Он таскается за людьми, как черный шар-инопланетянин.

– Ему скучно. Его выпнули с работы. Его концепция создания человечества не нашла отклика у научного руководителя. Теперь он партизанит среди людей, как Че Гевара. Доделывает по своему образу и подобию. Поштучно.

– Почему людям не везет? Им что, трудно помочь?

– Иногда везет. У жителей наверху консенсус. Они уважают друг друга за незаурядный ум. Собираются на симпозиумы каждый день и доказывают аксиомы на практике. Делают опыты на человечестве и наблюдают в микроскоп, как мы тут копошимся.

– Я не хочу опытов. Я хочу, чтобы мне везло.

– Дьяволу тоже хочется, чтобы ему везло. Он жизнь на это положил.

– Желаешь попасть в ад?

– Не думаю, что в аду грешникам плохо живется. Геенна огненная им точно не грозит. Дьявол – божеский антипод. Зачем ему наказывать тех, кто скроен по образу и подобию? Наверняка самых монструозных он давно обласкал и приставил к нам ангелами-разрушителями. Надзирать, обучать, готовить почву для явления антипода. Чуешь за левым плечом?

– Их же тьма-тьмущая! – я невольно поежилась.

– Именно! – засмеялся Илья. – Гораздо хуже тем, кто грешил по мелочи. Колебался, пристраивался, снова метался. Никто не любит тех, кто спляшет и вашим и нашим. Вот им-то и гореть синим пламенем. В самом пекле.

– Значит, не боишься?

– Нет.

– Почему?

– Я не знаю сомнений. Вот почему! И меня обласкают, куда бы я ни попал. Уж будь уверена!

Я не чувствовала уверенности. Колебалась и сомневалась. И я отчаянно не хотела, чтобы мне не везло. Я устала от черных шаров до черта. Я не желала, чтобы меня предавали, оставляли, бросали в угол забвения. Не хотела смотреть сквозь людей внутрь себя. Улыбаться самой себе. Жить с сухими ладонями. Я хотела быть счастливой. И все. Это трудно понять?

– Во мне дьявол не сидит, – сказала я. – Я его не пускаю!

– Установила жесткий фейсконтроль?

– Да!

– Зачем? У них консенсус, – Илья захохотал. – Я представляю, как они вежливо шаркают ногами у дверей лица твоего! Прошу вас, проходите. Ну что вы, только после вас. Нет, после вас.

Я представила и тоже засмеялась.

– А пока они шаркают, что с нами? Как думаешь?

– Нас отпевают!

Я задумалась. Получается, пока мы живем, они чередуются в нас постоянно согласно правилам внечеловеческого консенсуса. Даже в запущенных праведниках. Иначе зачем те носят материальные и нематериальные вериги? Если они праведники, они и так свою награду уже получили. Для чего доказывать, что солнце встает на востоке, а садится на западе?

– Я не хочу, чтобы ты ходила к твоему Гере. Никогда, – вдруг сказал Илья.

– Почему?

– Потому что кот всегда съедает рыбу. Старый кот всегда съедает свежую рыбу! Рано или поздно! Поняла?

– Хорошо. Не буду.

Мы уже почти заснули, как я вдруг сказала:

– У нас сегодня был один больной. Он смотрел внутрь себя.

– С чего? – сонно спросил Илья.

– Его предали. Жена.

– Мм.

Проснувшись, я взглянула на Илью. Его лицо открылось мне в первый раз. Смешное, даже детское. Только губы упрямо сжаты.

«Бог создал меня из его ребра, – вдруг поняла я. – Мы встретились не случайно».

Я заплетала волосы в косу. Тихо-тихо. Берегла его сон.

– Мне стала нравиться твоя дурацкая коса. Так заплетать волосы может только женщина, – внезапно сказал Илья. – Ты туго скручиваешь волосы, но сзади на шее постоянно выбивается завиток. Мне всегда хочется до него дотронуться.

У меня забилось сердце, и я выронила заколку. А волосы рассыпались по плечам.

* * *

Я шла по улице, думая, что придется ходить к Гере тайком. Разве можно забыть тех, кого любишь? Самых близких тебе людей. Их берегут как зеницу ока. Иначе можно остаться в одиночестве. В огромном, хмуром пространстве без единого человека. Как объяснить Илье, что любящих тебя людей не бросают, как ненужную вещь?

Меня рванули за плечо так, что я чуть не упала. На меня исподлобья смотрел Корица. Его темно-карие, почти черные глаза сквозь жесткий прищур пристально разглядывали мое лицо.

– Поматросила и бросила?

– Что тебе от меня надо? – крикнула я.

– Нет! Что тебе от меня надо? – он впился ногтями в мое запястье. – Что ты ходишь по земле как ни в чем не бывало? Что ты живешь на этой сраной земле? Что ты воздухом со мной одним дышишь?

– Мне больно! – я выдрала руку из его руки. – Ходила и буду ходить! Дышала и буду дышать! Жила и буду жить! Понял?

Во мне бурлила дикая, бешеная ненависть. Я смотрела на него так же, как и он на меня, сощурившись. Сквозь узкие амбразуры ненавидящих глаз.

– Я хочу, чтобы ты умерла, – спокойно сказал он. – Сегодня же!

Развернулся и пошел прочь. Я смотрела ему вслед, пока черная куртка не превратилась в черную спину, а потом в черный шар. Хорошо знакомый мне человек издали оказался тем, каким он и был. Черным шаром.

В автобусе меня поймала контролер. Я забыла проездной билет в другой сумке. Она выставила меня из автобуса, и я побрела пешком. Я шла по ноздреватому, закопченному снегу. Прямо по его белым глазам. Они зияли узкими снежными провалами в сером, смерзшемся насте. Я шла по белым глазам и думала, что не могу любить тех, кого не любится. Люди должны понимать это. Кого любят, а кого нет. Нельзя за это ненавидеть и желать смерти! Почему я должна умирать?

Я вернулась домой в ужасном настроении. Мне пожелали смерти. Только что. На свете появился человек, который хотел, чтобы меня не стало. Уже сегодня. Я обошла все зеркала в доме и не нашла ответа. Это были правильные, новые зеркала, эрзац-двери в другую жизнь. Обманка, в которую ни войти, ни выйти. Металлическая фольга, в которую заворачивают куриц-гриль. Я подошла к самому темному зеркалу в спальне и посмотрела на свое лицо. У меня под глазами были круги. Большие синие круги на бледной-бледной коже. Я провела ладонью по зеркалу и вдруг почувствовала невыносимую, нестерпимую слабость. Еле дошла до кровати и упала на нее. Жизнь вытекала из меня мановением чужой палочки.

У меня зазвонила сотка, я машинально нажала кнопку.

– Десертные вилки-ложки доставай, – велел Илья. – Сегодня у нас райский ужин.

– Ладно, – еле выдавила я. Шепотом.

– Спишь?

– Нет, – я улыбнулась.

– А где ты? Почему шепотом?

– Дома. Настроение так себе.

– Почему?

– Узнаешь! – рассмеялась я.

– Евдокия! Семь пятниц на неделе.

Я встала и посмотрела на себя в то же самое зеркало. Я не походила на умирающую. Абсолютно.

Наш стол был завален пирожными с взбитыми сливками и фруктами из тропического лета. За окном догорало солнце, на столе горели свечи, под потолком люстра. У нас было полно света. На любой вкус. Я кормила Илью мясом, он меня пирожными и фруктами. Тоже на любой вкус.

– Обожаю маракуйю, – сказала я. – Надо сохранить ее скорлупки. У нее на макушке чуб растет как маргаритка.

– Что у тебя опять случилось?

– Ничего особенного. Меня достает препод по урологии. Ставит двойки каждый день. Он сказал, будет выставлять оценки за дифзачет с учетом текущих.

– Ничего удивительного. Ты ведешь себя как жертва. Сиди на занятиях по урологии, гляди ему в глаза и сама выставляй ему двойки. Он завалит дифзачет сам.

Я расхохоталась. Мой спаситель взвалил меня на плечо и понес в спальню. Распустил косу и засунул нос в мои волосы.

– У тебя волосы пахнут клубничными карамельками, – сообщил сомелье.

– У тебя морозом и морем. Почему-то.

– Получается ассорти.

Я лежала с Ильей и думала: «Как не хочется идти в ванную. Может, не стоит?»

Я была чистая, потому что он мой мужчина, а я его женщина. Так бывает, возможно, не часто. Мне случайно повезло. Илья положил свою ладонь на мою. Мы сплетали пальцы, даже так занимаясь любовью.

– Что это у тебя? – вдруг спросил он.

Я поднесла руку к глазам, на внутренней стороне запястья были вдавленные лунки следов ногтей Корицы, в косом свете лампы они казались черными ранами.

– Это контролер в автобусе. Я забыла проездной и хотела купить билет. Она прицепилась только ко мне. Почему так? – спросила я.

– Я же сказал. Ты ведешь себя как жертва. Боишься посторонних, абсолютно ненужных тебе людей. Они это очень хорошо чувствуют.

– А что делать, чтобы не быть жертвой?

– Надо из жертвы превратиться в охотника. В наше время Новый Завет не в тему. Не щека за щеку, а зуб за зуб. Учись, малявка.

– Срочно нужно потренироваться. Ты – жертва, я – охотник.

Я наклонилась и укусила Илью за шею. Я ощутила, как сократились мышцы его шеи, как мои зубы заскользили по выпуклостям гортани, как дернулся кадык. Я почувствовала подбородком биение его сонной артерии.

Нет. Я не могла быть охотником. Раздирать, разгрызать зубами живое тело. Это дико, мерзко. И это не мое. Совсем не мое. У Ильи соленая шея, у меня тоже. Вкус свежей крови и пота чем-то схожи. Я об этом не подумала бы, если бы не Корица. Я тоже не хотела, чтобы он дышал рядом со мной. Чтобы он влезал в мою память и в мою жизнь, когда его совсем не ждешь. Я хотела жить без напоминаний о нем. Это понятно?

Я откинулась на подушку.

– Понравилось? – спросил Илья.

– Нет. У тебя шея соленая.

– Любовь – это тяжелый труд.

– Труд? Я все же сердце у тебя выгрызу, оно тебе все равно не нужно.

– Сердце не обязательно выгрызать зубами, его можно незаметно стащить.

Я представила, как люди воруют друг у друга сердца. Тихо, вкрадчиво или, к примеру, на «гоп-стоп». Вплоть до убийства. Если очень нужно. Позарез.

– Скажи, кто тебя достает?

– Никто.

– Хочешь сказать, что у контролерш когти – табельное оружие?

– Нет, – я засмеялась. Он не ответил.

Я взглянула на Илью, он смотрел в сторону. Мне показалось, что мыслями он далеко.

«Нужна ли я ему?» – вдруг подумала я.

Я сомкнула веки. Свет лампы бил мне прямо в глаза, все вокруг окрасилось красным. В красном зареве терялись очертания фигур и предметов, мне этот мир был незнаком. Я привыкла к черному и белому миру своей памяти.

Я услышала щелчок лампы, Илья обхватил меня рукой, и мне опять стало уютно.

Глава 15

Зима тянулась и тянулась. Бесконечно. Все равно не люблю зиму. Сердце к ней не лежит. Промозгло, сыро. Ветер всегда колючий, снежинки колючие, голые ветки колючие и мороз колючий. Колет и колет лицо и руки незаметными острыми иголками. Хочется завернуться в шарф по самые глаза. Я так и делаю.

Люди зимой всегда одни, забытые и заброшенные. Идут, ссутулившись, скукожившись, не глядя ни по сторонам, ни друг на друга. Люди-споры, ждущие солнца, как формы жизни. Зимой все носят траур. Черную и серую одежду. Сплошной поток траура, кортеж из черных машин и черной одежды по серому, закопченному снегу.

Не знаю. Наверное, у меня тоже циклотимия, я реагирую на погоду как барометр. Зимой всегда жду весну.

– Снова была у своего Геры? – не глядя на меня, спросил Илья.

– Я же говорила. Он один. Совсем один. Мы родные. Понимаешь?

– Что значит родные? – Его глаза сузились.

– Не знаешь? – У меня внутри натянулась струна. – Родные – это те, кто сидит с тобой до самого утра, пока ты болеешь. Кто думает о тебе каждый день. Кто думает о тебе всю жизнь. Вот кто родные!

– А мы кто?

– Не знаю!

– Я не хочу, чтобы ты к нему ходила. Ясно? – Он взял меня за плечи и тряхнул. – Я его не выношу! Не перевариваю! Меня достал твой Гера до самой печени!

– Кто ему будет готовить? Ему тарелку под нос надо ставить, чтобы поел!

Илья вдруг закричал. Страшно, сцепив зубы. Он смотрел на меня с ледяным ожесточением, как на врага.

– Хочешь, я найму ему сиделку? Хочешь? А? Чтобы я, наконец, смог отдохнуть от него. От его имени! От его плесени! От его благостной рожи!

У меня внутри натянулась струна и лопнула. Меня захлестнула волна ярости. Обожгла, как кипяток, и сварила заживо.

– Мы родные! Как ты не понимаешь? – я закричала, захрипела как безумная. – Ты – мажор! Ты что-нибудь понимаешь? У тебя в жизни все выходило тип-топ! Мама, папа, колыбель из ваты! Ты был когда-нибудь сиротой? При живых родителях? Которые тебя бросили, наплевали и забыли! Скажи, был?

– Да я плакал бы от радости, если бы меня забыли! Меня достали мои родаки! Мне папахена хватает в конторе! Выше крыши! Я, может, тачку еще одну хочу, и квартира у меня тупая! Я что, идиот, ездить в пиджаке на «Порше»? А папахен жмется над своими башлями, как дядя Скрудж! Учит жизни! Я его просил?! Чем меньше предков, тем легче жить! Запомни, минор!

– А я хочу, мечтаю, чтобы меня достали мои предки! Чтобы доставали каждый день! Каждый! Знаешь, что такое быть погребенным заживо в гробу бабушкиной квартиры? Когда у тебя никого нет и никого не будет. Когда тебя предали и забыли самые близкие люди. Знаешь, как это страшно? Когда нет будущего и нет никакой надежды на будущее! Ты знаешь, что такое быть брошенной вещью? Знаешь или нет?

– Не знаю и знать не хочу!

– Идиот! Тупой идиот! – крикнула я и заплакала.

Все было бесполезно. Мы не только разные, мы чужие. Совсем чужие. И я заплакала еще горше.

Я сотрясалась от рыданий всем телом, Илья обнимал меня, повторяя и повторяя одно и то же. Как заведенная кукушка.

– Катя! Катька! Ну, перестань. Я же не знал, что они живы. Ты не говорила. Перестань. Ну, пожалуйста!

Он целовал меня в макушку, совсем как Гера, а мне было от этого еще горше. Если ты привык к тому, что тебя не любят, лучше, чтобы не жалели. Это хуже ненависти. Намного хуже. Жалость бьет ниже пояса, когда этого совсем не ждешь. От жалости можно умереть так же, как от одиночества. Их никогда не ждешь. Их никогда не хочешь. Они приходят молча и тягостно, как черные шары, и преследуют всю жизнь.

– Прости меня, Катька. Я не знал.

Я увидела растерянные глаза Ильи, и во мне растаяла серая, стылая льдина. Я обняла его. Он уложил меня в постель. Как маленькую. Мы лежали в темноте, так легче рассказывать о своей жизни. Когда не видишь лица.

– Я помню угол забвения. Меня забыли там на всю ночь. У него запах пыли, и он молчит… Все время молчит. В нем много солнечного света, острого, как спицы. Они проходят насквозь, делая тебя невидимым… Я все время надеялась, что меня заберут или мама или папа. А их не было и не было. Тогда я ждать перестала. Просто устала. Ждать тоже устаешь. Сил не остается совсем, будто ты умер. Меня никто никогда не ждал и не искал. Наоборот, от меня все уходили. Один за другим. Навсегда.

Я повернулась к Илье и не увидела его лица в темноте. Так лучше. Так легче спросить самое главное.

– Ты не уйдешь? Я больше такого не вынесу.

И мое горло вдруг перехватило. Я машинально взялась за него рукой, чтобы легче было говорить.

– Не уйдешь? Обещаешь?

Илья промолчал. Я позвала его еще раз. Он не ответил. Я наклонилась над ним. Он спал. Я тронула его за плечо. Он не проснулся. Я оглянулась, будто кого-то искала. Сама не знаю кого.

– Мама! – отчаянно позвала я и вспомнила, что у меня нет матери.

В комнате было так тихо, что я не слышала даже дыхания. В тихой, черной комнате я осталась совсем одна. Я посмотрела на черное небо – ни единой звезды. И рассмеялась. От меня ушел даже бог. И он устал от меня. Как все.

Разве можно понять того, у кого никого нет?

В эту ночь мне ничего не снилось. Потому что не было никого и ничего.

* * *

– Муж хочет мальчика, – сказала роженица. – А у нас все время девочки. Я рожаю уже в шестой раз.

– Я же говорила твоему мужу, проблема в нем, – раздражилась акушер-гинеколог. – У него сперматозоиды только с Х-хромосомой. Его сто раз обследовали. Что ему надо?

– Знаю, – вздохнула женщина. – Но он все равно надеется.

– Ты рожаешь почти каждые два года. Матка должна отдыхать четыре-пять лет. Как она у тебя выдерживает? О себе думать надо, а не о муже.

– Как о нем не думать? – роженица снова застонала. У нее были потуги. Скоро рожать.

– Господи! Что за бабы? Одна другой дурнее. Акимовна, давай каталку! Начинается хрень-дребедень. Первая за сегодня.

Мы стояли у кровати еще молодой женщины. Вокруг лица вились волосы, ниже пояса, медовые. Как у меня. Они прилипли к потному лицу и стали цвета молодого гречишного меда. Она тихо стонала и выгибалась от боли, держась руками за раму кровати. Мы стояли столбом, учились уму-разуму.

– Не страшно? – спросила Рыбакова.

– Нет, – ответила женщина. – В шестой раз. Чего бояться? Обычное дело.

Она тихо стонала и едва слышно говорила. Тихие слова с перерывами на боль.

Рождение ребенка – необыкновенное дело. Душу переворачивает. Даже у таких балбесов, как Зиновьев и Старосельцев. Комок у горла сам по себе, не прося разрешения. И слезы на глазах. Наверное, во время рождения ребенка бог всем целует макушку. Учит уму-разуму. По-своему.

– Кто? – спросила женщина.

– Девочка.

Женщина улыбнулась. Ей положили ребенка на грудь. Он плакал громко и требовательно, говоря: я пришел. Слышите? Я пришел!

– Дура ты, – сказала ей акушер-гинеколог. – Снова рожать придешь?

– Красавица, – ответила женщина. – У меня все девочки красавицы. Одна другой лучше.

Я тихо заплакала в стороне. Мне было тоскливо. Не знаю почему. Наверное, потому, что я девочка, а у меня нет мамы, которая сказала бы мне, что я красавица. Или еще отчего-то.

– Имя придумали?

– Петя! – рассмеялась женщина.

– Господи! У твоего мужа фантазии кот насрал. Из года в год Петя да Петя. Мужиков надо душить еще в пеленках!

– Не надо, – возразил Старосельцев. – Мы все равно помрем. На войне какой-нибудь.

Мы разбрелись по родблоку учиться уму-разуму. Я зашла в послеродовую. В ее темном углу лежала женщина с медовыми волосами, такими же длинными, как у меня. Ее трясло от макушки до пяток. Я оцепенела от неожиданности. Ее трясло, я смотрела. Вся кровать была в крови. Она расползалась по белым простыням, как по промокашке. Тихо и вкрадчиво. Женщина меня не видела, она глядела в потолок белыми глазами. Только склерами.

– Твою мать! Хрень-дребедень!

Я вздрогнула и очнулась.

– Елизарова! Аборцанг с эфиром! Быстро! Кровь второй группы, резус плюс! Каталку сюда, твою мать! Что вы как мухи сонные? Задушу за материнскую смертность! Всех!

Женщина с медовыми волосами умерла. Спасти ее не смогли. Шесть маленьких русских красавиц остались сиротами. За один час.

После родов организм впрыскивает в кровь женщины эндорфины, чтобы забыть о боли и радоваться новой жизни. И женщина рожает снова. Вот такая выдумка бога.

Я подперла подбородок кулаками и смотрела, как Илья ест. Когда он ест, у него, оказывается, тоже образуются ямочки. Человек с ямочками на щеках на все случаи жизни.

– Илья, если я умру, что ты будешь делать?

– Хоронить.

У меня на глаза набежали слезы.

– Господи! Опять начинается! Что ты все время ревешь? Каждый божий день? Не хочешь похороны, выбирай на любой вкус. Бальзамирование, кремирование! Все что угодно!

– Кремирование. Это дешевле.

– Что за дурацкий вопрос? – вспылил Илья. – Что делают с теми, кто умер? Нормальные люди их хоронят!

– Я не об этом, – вяло сказала я и отвернулась к окну.

За ним в черном небе несся поток огромных снежинок. С самого утра. Настоящая метель, как я люблю. А я вдруг вспомнила снегопад на мертвом бабушкином лице. Она умерла летом. Во время снегопада из солнца и тени.

– Я устал как собака! Можно не донимать меня хотя бы один вечер?

– Можно. Пойду погуляю. Я люблю снег.

Во дворе намело снега, у деревьев высились огромные сугробы. Снег убрали и навалили его у деревьев. Я пошла по сугробам, оставляя за собой дыры, чтобы к моей стоянке было труднее добраться. Не хотела я, чтобы меня кто-то искал. Хотя искать меня некому. А я все равно не хотела. Не знаю почему.

Я упала навзничь в мягкий-мягкий снег и провалилась почти до самого дна. Я с детства мечтала лежать на дне колодца, чтобы глядеть вверх, ничего не делая и ни о чем не думая. Вот я до него и добралась. Вверху черное небо и ни единой звезды. Мне повезло. Так лучше смотреть на вальс огромных, пушистых снежинок, золотистых в свете окон человеческих квартир. Зимой, оказывается, тоже бывают золотые дирижабли, но их труднее найти. Их нужно искать ночью, в снегопад, возле человеческой стоянки, до которой трудно добраться.

Меня нашла собака.

– Помогите мне подняться, – попросила я ее хозяина.

– Пьяная? – спросил он.

– Да.

Я вернулась домой и легла спать. Закрыла глаза, и меня засыпал снег, совсем как во дворе. Снег заметал нос, глаза, уши, лицо, тело. Он похоронил меня заживо. У него было полно времени. Целая ночь.

Глава 16

Во время эпидемии гриппа в детской инфекционной больнице всегда аврал. Палаты переполнены, в такие больницы госпитализируют не только детей, но и их матерей. У врачей и медсестер нагрузка повышается в разы. Маленький ребенок может дать генерализованную реакцию в ответ на инфекцию. Только что ребенок был среднетяжелый, через минуту его везут в реанимацию. Все валятся с ног и злятся. Детские инфекционисты ненавидят эпидемии респираторных и кишечных инфекций. Ненавидят смертной ненавистью. Грипп особенно.

Нашу группу растолкали по отделениям. Я работала в отделении вирусных гепатитов, перепрофилированном под грипп. Половина персонала на больничном. Кто еще мог ползать, стоял на посту как проклятый.

В процедурном умирал ребенок. Мальчик девяти месяцев с синим лицом. Он лежал под капельницей и почти не дышал. Трубка электроотсоса сразу же забилась вязкой, тягучей, прозрачной, как стекло, мокротой.

– Если не отправить на ИВЛ, он загнется, – сказала Худякова прокуренным басом.

Я, застыв, смотрела на синего девятимесячного мальчика.

– Что стоишь? – заорала Худякова. – У меня людей нет. Видишь, я занята! Звони в реанимацию!

Я трясущимися руками бросилась набирать номер. Трубку взял Чуйко, завреанимацией.

– Ребенок… Девять месяцев… Дыхательная недостаточность…

– Затрахали! – рявкнул Чуйко. – Уже пятый за два часа! Лечить не умеете, а в медицину лезете!

Худякова выдрала из моих рук трубку.

– Слушай, ты! Не возьмешь, я тебя засужу! Понял?

Раздался мат-перемат, и Чуйко швырнул трубку.

– Бери ребенка! – заорала Худякова. – И бегом в реанимацию! Лифты к черту!

Мы с Худяковой бежали по нескончаемым ступеням лестницы, по этажам детской инфекционной больницы, по бесконечным белым коридорам с огромными окнами. Бежали до свиста в груди, до вылета сердца из грудной клетки. У меня на руках умирал ребенок, а Худякова скручивала в руках кислородную подушку, прижимая к синему личику кислородную маску. Мы влетели в тамбур реанимации и открыли двери.

– Бездари! – заорал Чуйко. – Амбу сюда! Никифорова срочно!

Я прижимала к себе тельце маленького мальчика, как безумная. Он, кажется, уже не дышал. У меня вырвали его из рук, и я упала на банкетку. Привалилась к стене, закрыла глаза и умерла. Мне было страшно. До жути. Я видела маленького мальчика цвета индиго с сиреневыми венами на крошечном тельце. Они опутали его своей сетью и задушили.

– Не боись, не загнется, – я услышала сквозь толстую вату голос Худяковой. – Раздышат. У нас лучшая реанимация в городе, а Чуйко первоклассный реаниматолог.

– Мм.

– Где история?!

Я вздрогнула и открыла глаза. Рядом с нами рычал Чуйко.

– Где-где? В Караганде! – разом вскипела Худякова. – У нас было время на писанину? Я тебя спрашиваю?

– Я сам тебя засужу! Вы бы еще труп принесли! Еще немного, и пацану хрендец!

– Хрендец нашему мешку Амбу! Уже давно. Ты сам подписал заявку. Что не явился за трупом своевременно? Это ты будешь шляться по СИЗО и тюрьмам! Я обещаю! У меня время по секундам отмечено!

– Что с мальчиком? – спросила я.

Они перестали орать и перевели взгляд на меня.

– На ИВЛ, – отдышавшись, произнес Чуйко. – Раззявы! Его смерть будет на вашей совести.

– Вот это видел? – Худякова воткнула ребро ладони в другую руку, сложив ее пополам.

– Стерва, – устало сказал Чуйко.

У меня не было сил ни на что. Я сидела в студенческой раздевалке, привалившись к стене и закрыв глаза. Как в реанимации. Перед моими глазами стоял маленький синий мальчик, задушенный сетью его собственных вен.

– Лопухина, ты умерла?

Я подняла голову, на меня, прищурившись, смотрела Терентьева.

Странный, чужой человек. У нас с ней нет ничего общего. Мы с ней почти не общаемся, а она утруждает себя неприязнью ко мне.

– Что тебе от меня надо?

– Ничего. Я на тебя плевала.

Она переоделась и ушла, я достала сотку.

– Илья, сегодня день рождения Геры.

– Мне поровну, – перебил он меня.

– Давай поздравим, – мне не хотелось спорить и ссориться. Я устала от всех.

– Я же русским языком сказал. Мне поровну!

– Я пойду одна.

– Иди, – согласился он. – Ходи сколько угодно. Когда хочешь, куда хочешь и к кому хочешь. Мне наплевать.

На меня наплевали все, а я так устала, что мне все равно. Так случается, когда в фильме выключают цвет. Черно-белый мир, в котором никому не хочется жить, но надо. Потому что так задумал очередной никому не ведомый режиссер.

– Гера, я не смогу быть врачом. Там всегда смерть.

Мы сидели с Герой на диване, обнявшись, как два близнеца. Мне царапала щеку грубая шерсть модного пуловера, который я ему подарила. Я купила его в дорогущем фирменном магазине. Накопила денег из тех средств, которые давал мне Гера, и купила. Смешно покупать человеку подарки на его же собственные деньги.

– Есть много специальностей, где не нужно работать с больными.

– Нет. Я ошиблась. Хочу все бросить.

– Столько лет коту под хвост?

– Потом будет хуже.

– Давай поговорим в следующий раз. У тебя будет другое настроение. Лучше. И все станет по-прежнему.

– По-прежнему не будет. У меня такое настроение уже давно.

– Почему?

– Не знаю.

Я действительно не знала, почему. Все будто по-прежнему и все равно по-другому. Цвет в фильме приглушали незаметно, от серии к серии. Я не сразу заметила, что Илья стал позже приходить домой, сначала изредка, затем все чаще и чаще. А потом мы перестали разговаривать. Просто так. Без ссоры. У нас не было времени на разговоры, мы не ужинали вместе, не смотрели дурацкие фильмы на DVD, никуда не ходили. Я ждала его сначала у окна, потом у входной двери, потом сидя на кухне, потом лежа в кровати. Сначала я ревела ревмя. Целыми днями и целыми ночами.

– Когда у тебя будет обезвоживание? – спросил наконец Илья. – Мне надоело.

– Почему ты так?

– Я привык жить один, – спокойно ответил он. – И не надо торчать в прихожей. Меня это раздражает. Понятно?

В новых домах почти нет пыли, такой, как в моем детстве. Угол забвения найти трудно, зато зеркала вдруг стали такими же, как в бабушкином доме. Я снова фотографировала себя, теперь на сотовый телефон. На каждой следующей фотографии синие круги под глазами становились все четче и четче. Я стала походить на умирающую. Я волочила ноги, как умирающая. И все чаще вспоминала Корицу. Он меня съел.

– Все будет хорошо. Обязательно, – поцеловал меня Гера. – Я же с тобой.

– Можно я останусь у тебя ночевать?

– Конечно. Это твой родной дом, – улыбнулся он.

Я заревела в голос впервые за несколько дней. Я ревела, размазывая слезы и сопли по новому модному пуловеру Геры.

Господи! Как хорошо, что есть родной дом, где тебя ждут. Там всегда уютно. Там родные люди, которым ты нужен.

– Спасибо, – глотая слезы, сказала я.

– Глупая ты. За что спасибо-то?

Я засмеялась сквозь слезы. Он вытер их со щек. И я вдруг услышала, как на праздничном столе чирикают Лимон и Яблоко. Один – лимонный, другой – яблочно-зеленый. Яркие тропические фрукты с крылышками за спиной чирикали хором.

– У тебя пуловер синий с серым. Я специально такой купила. К твоим глазам. Теперь твои мировые океаны выплеснулись тебе на грудь.

– Я его никогда не сниму. Даже самым жарким летом. Пусть мировые океаны плещутся вокруг моей оси всю жизнь.

– Шампанского! – прогундела я сопливым носом.

– То-то же! – рассмеялся Гера. – А то я думал, у меня не день рождения, а поминки.

– Никогда так не говори! Никогда! – меня подбросило над диваном. – Слова убивают!

Гера всегда боялся за меня, теперь я стала бояться за него.

– Не буду. – Гера разлил шампанское, и мы протянули навстречу друг другу бокалы.

– Я хочу, чтобы ты был всегда.

– Так не бывает.

– Бывает, – не согласилась я. – Ты моя половина. Нет, что я говорю? Ты – это я. Даже больше, чем я. Так я нас чувствую. Как одно целое. Понимаешь?

Мы чокнулись бокалами и заслушались. Звон старинного хрусталя струился бесконечной, прозрачной, как слеза, рекой. Ненавязчиво и тихо. Жизнь, наверное, должна звучать как хрусталь. Чисто.

Не знаю, как звучала наша с Герой жизнь, но я бы никогда из нее не ушла, если бы не неотвратимый взрыв в реторте Шара. Моя жажда оказалась сильнее нашей тихой, бесконечной, бездонной реки. Но это ничего не значило. Мы с Герой были, есть и будем всегда, а другие… Другим нас не понять…

– Знаешь, я зашла на один форум. Ничего особенного. Поняла, что не мое, и бросила. Только одно забыть не могу. Парень совсем не с моей улицы рассказал то, что меня вдруг зацепило. И я думаю об этом и думаю.

– О чем рассказал?

– О бабушке своей. Она казачкой кубанской была. Жизнь, наверное, хорошую прожила. Он об этом не говорил, но мне понятно стало сразу. Знаешь, что он написал? Когда она умирала, то обвела напоследок глазами комнату и сказала: «А хата-то не белена». И больше ничего. Закрыла глаза и ушла. Насовсем. Этот парень свою бабушку забыть не может, и я теперь тоже не могу. Представляешь, чужой мне человек сказал самую важную для меня вещь. Если бы мы с ним просто сели и поговорили, может, мы друг друга бы поняли, хотя мы и с разных улиц. Я тоже хочу свой дом. Белый-белый, светлый-светлый. И большой белый стол. И чтобы было кому сказать, как я много в своей жизни уже сделала и как мне жаль, что столько я не успела. Только надо, чтобы жил такой человек, кому можно такое доверить. Понимаешь?

– Понимаю.

Я помолчала.

– Раз Илья меня все время звал, значит, я ему нужна. Как думаешь?

– Помнишь, я рассказывал тебе о Михайлове, которого встретил там? Он всю жизнь ходил на сейнере, а мечтал о парусниках.

– Помню, – кивнула я.

– Он говорил: вера – это парус, она дает силы. Надо только поймать ветер, тогда ляжешь на свой курс. Вдруг ошибки делают нас счастливее? Чтобы отправиться в путь, судно вооружают не только парусами, рангоутом и такелажем, но и балластом. Может, чем серьезнее ошибки, чем больше веры и сил, тем вернее парусник дойдет к своему причалу?

Гера смотрел на меня, а я видела в его глазах далекое море, в котором люди ловят свои мечты. Сколько нужно времени, чтобы поймать свой ветер?

– Может, не стоит бояться себя? Иначе потеряешь способность любить, не требуя ничего взамен. Истаскаешь жизнь с изнанки, так ничего и не попробовав, ни разу не рискнув, не поступившись. – Гера вдруг засмеялся. – А сердце-то в лохмотьях сильнее. Чем больше прорех, тем больше света внутри.

– Ты так думаешь?

– Я через это прошел, – тяжело сказал он. – Я не о свете.

Я боднула Геру головой в грудь и так и осталась лицом к его сердцу. Я не знала, как лечить тоску, но не стоит ему вспоминать в свой день рождения то, чего уже не поправить.

– Тост, – попросила я. Мои губы царапнула шерсть нового Гериного пуловера.

– За бесконечное зеленое яблоко! – улыбнулся он.

Гера всегда боялся за меня, теперь я стала бояться за него. Ночью я вышла на балкон в черную ночь. На небе горели звезды. Мириады звезд. Далеко-далеко. Я обвела их взглядом и попросила:

– Господи! Сделай так, чтобы с Герой все было хорошо. Я что хочешь для тебя выполню.

Ветер потрепал мне волосы.

– Спасибо, – прошептала я.

* * *

Мне не хотелось идти на психиатрию. Она стала каторгой. Я еле волочила ноги на каждое занятие. Мне надоели чужие разбившиеся мечты. Я устала от них донельзя. Я хотела видеть нормальных, счастливых людей. В психбольнице таких не было. И быть не могло.

Нам продемонстрировали Дуду. Это был человек в возрасте, почти старый. Я завороженно смотрела на его плоский череп, который прикрывала лишь тонкая кожа. Она осталась единственной броней, защищающей от его неудавшейся жизни. Он покачивал лысым черепом и все время повторял:

– Дуду. Дуду. Дуду.

И улыбался сам себе снова и снова.

– Он был замдиректора порта, – сказал Эдуард Алексеевич. – Попал в аварию, ему снесло полчерепа. Теперь вот здесь.

– Так ведь может быть с каждым. С любым, – повела плечами Рыбакова.

– Да, – согласился Эдуард Алексеевич. – Не зарекайся. Ни от чего.

Рыбакова вдруг расплакалась.

Эдуард Алексеевич встал и вышел. Он всегда в это время пил чай. По строгому распорядку. Наверное, в психбольнице персоналу нужен строгий распорядок, чтобы не стать такими же, как пациенты.

– Что ревешь? – спросила Рыбакову Терентьева, ее глаза щурились злостью. – Такое не может быть с каждым! Учи правила движения. Валенок!

– Ты что такая злая? – сквозь слезы проговорила Рыбакова.

– Я?! Я добрая! Запомни!

– А если склероз? – хохотнул Зиновьев. – Дуду!

Старосельцев и Зиновьев покатились со смеху.

– Идиотия, – поставила диагноз Яковлева.

– У тебя? – хохотали Старосельцев и Зиновьев.

Психиатрия плохо действовала на всех. Кроме Зиновьева и Старосельцева. У них был пуленепробиваемый череп.

– Почему у врача такая профессия? – спросила я как-то ВВ. – Одни страдания и смерть. Без конца и края.

– У тебя еще не было настоящих больных. Твоих собственных, – ответил он. – Когда вытаскиваешь больного с того света, улетаешь от радости на седьмое небо. Вместе со своим выздоравливающим пациентом. Совсем как Мэри Поппинс.

– Мэри Поппинс – ведьма. Ее авторша написала закодированную ведьмовскую книгу. Она просто посмеялась над нами. И над детьми тоже.

– Да? – удивился ВВ. – Значит, мы улетаем на небо как серафимы. Устраивает?

– Тогда врачей надо беречь.

– Не знаю, – рассмеялся ВВ. – Это зависит от того, под каким углом зрения смотреть. В Древнем Китае деревенская община платила врачу только тогда, когда кто-то болел. Больных не было, и врач умирал от голода. Сурово, но справедливо. Для Древнего Китая.

У нас в этот день в расписании стояла лекция по факультетской терапии, проходила она в старом лекционном зале. Я сразу пошла по лестнице на второй этаж, откуда можно было попасть на задние ряды. Может, там удастся поспать. Ночью меня мучила бессонница, а днем непреодолимое желание спать. До летаргии.

Я не заметила, как заснула. Я бежала в кромешной тьме по черной траве до свиста в легких. Как при замедленной съемке. И мне было страшно до жути. Наверху луна, позади хриплое дыхание. Когда я без сил упала, надо мной склонилась черная собака. Ее глаза с кошачьим зрачком сверкнули зеленью в свете луны. Собака лизнула мне горло и открыла пасть. Я проснулась в холодном поту.

Я не стала толкаться в толпе и вышла из зала на площадку второго этажа последней.

– Старосельцев, ты так и будешь по жизни круги наворачивать?

Услышав голос Терентьевой, я остановилась. Лестница заканчивалась наверху слепым аппендиксом. Там не бывал никто из преподавателей, зато студенты курили часто.

– Отвянь от меня! – жестко сказал Старосельцев. – Если бы я знал, что ты такая вязкая, я бы на километр к тебе не подошел.

– Ты – техпомощь, – засмеялся Зиновьев. – Вот и оставайся техпомощью. Кирпич хуже.

Зиновьев, оказывается, тоже был там. «Кирпич» – это стоп и объезд. «Кирпичами» у нас называли девушек страшных как смертный грех или вязких как суперклей. Их наше мужичье обходило за километр. Это правда.

– А если я беременна? – голос железной Терентьевой дрогнул.

– Вали в абортарий! Милка моя! – заржал Зиновьев. – Если жениться на каждой беременной, то у нас будет гарем.

– Сам вали отсюда! – захрипела, зарычала, как безумная, Терентьева. – Кто тебя звал сюда? Недомерок!

– Сама вали, – лениво ответил Зиновьев. – Не мешай курить самосад. Здесь я отдыхаю, а не ты. Врубаешься? Я!

– Саша, – потерянно позвала Терентьева. – Пожалуйста!

– Я, Терентьева, о резине никогда не забываю. Так что не тромби мне мозг. Пуганый я. Андерстенд?

– Саша, я люблю тебя! – отчаянно крикнула Терентьева.

– А я тебя нет, – обрубил Старосельцев. – Врубаешься, милка?

Мимо меня пролетел окурок, выпущенный из рук оранжевой пулей. Терентьева зарыдала. Громко, в голос.

– Пошли-баши, – предложил Зиновьев. – Мне жить мешают.

– Пошли, – засмеялся Старосельцев.

Мимо меня пролетела вторая оранжевая пуля.

– Заводить бабу в месте упокоения – тухлая мысль, – спускаясь по лестнице, сообщил Зиновьев.

– Да пошла она, – скучно отмахнулся Старосельцев. – Будет липнуть, щупальца обломаю.

Я стояла за дверью лекционного зала, а наверху отчаянно рыдала Терентьева. Все было как у всех.

* * *

Мне не хотелось домой, и я решила поехать к морю. Люблю слушать шум волн. У воды лучше молчать, чем говорить, слова мешают мечтать. Раньше мы с Герой часто ездили смотреть на море с людных набережных или заброшенных пляжей. Странно, что воображение зависит от числа окружающих людей. Чем больше людей, тем острее я чувствую одиночество. В этом мы с Герой похожи, потому чаще ищем места, где, кроме нас, никого нет. Целый день почти без единого слова для нас нормально, для кого-то невыносимо. Есть ли люди, похожие на нас? Я не знаю.

Мое воображение зависит и от сезона. Летнее море зовет за собой, прокладывая туннель времени и пространства к неведомым берегам. В дальних землях, полных света и жгучих красок, легко оказаться, стоит лишь услышать прибой. Он начинает ворожить раньше, чем море становится видимым. Наверное, поэтому я больше люблю штормовое море, чем штиль. Еще не видя моря, я закрываю глаза, ветер и шум прибоя приносят образы мест, где я никогда не была. Осенью воображение возвращает меня домой, где меня ждет меньше всего того, что я могла бы любить. Осенью я всегда что-то теряю, весной нахожу и не могу найти слов, чтобы самой себе объяснить, отчего в это время так щемит сердце. Кажется, мечту о возвращении называют надеждой. Я не люблю это слово, но оно гвоздем забито в мой лексикон.

У зимнего моря мне всегда грустно. И кажется, что ничего не было и никогда уже не будет. Его абсолютная пустота засасывает мечты, как губка. Но я все равно прихожу к нему, чтобы знать, что все скоро уравновесит весна.

Зимой темнеет рано, наверное, не стоило ехать вечером к морю – ничего не увидеть. Я вышла из тепла метро, и меня передернуло от пронизывающего насквозь, сырого ветра. Я запахнула плотнее пальто, оглянулась на озябшие дома и подумала: как им живется зимой? И пошла по новым улицам к старому морю. Уже издали я услышала мерный, звенящий шум. Я подошла ближе и перегнулась через край каменного саркофага. Внизу звенело седое, мерзлое море. Никогда не слышала ничего подобного. Море так не звучит. Я слушала, слушала и все поняла. Тогда я достала из черного футляра желтую, блестящую трубу и приложила к губам. Мои пальцы сами нашли ноты.

– Что ты делаешь?

Я скосила глаза и увидела воображаемого человека.

– Я нашла зимние ноты, – объяснила я. – Лед, волна, камень.

Он склонился к морю и засмеялся.

– Это пивные пробки звенят об обледенелый бетон. Мусор. Понимаешь?

– Понимаю, – рассмеялась я. – Но если бы не они, мы бы так и не узнали, как звучит ледяная вода.

Я уходила с набережной, воображаемый человек смотрел вниз, слушая гигантскую меланхоличную погремушку. Он меня понял, мне повезло. Дело совсем не в пробках, их слишком мало, чтобы слышать далекий звон. Напоследок я оглянулась на огни домов. Хорошо засыпать под такую музыку, у морских, зимних снов нашлась своя мелодия. Сегодня я ее узнала.

Илья сидел за лэптопом в «аське». Я его обняла, он свернул окно. Быстро.

– Пойду приму душ, – сказала я.

Я закрыла дверь ванной на защелку и включила душ. Стоя под струями горячего душа, я думала, что так и надо жить вместе, ничего не требуя и ничего не давая взамен. Без нытья и постных лиц. Без ссор и упреков. В тишине и покое. Бесконфликтно и комфортно.

Когда я вышла из душа, Ильи дома не было. Тогда я легла, скрестив руки на груди.

Зачем жить вместе, не пересекаясь друг с другом и не встраиваясь в чужую жизнь? Комфортно, но бессмысленно. Можно с таким же успехом параллельно существовать в разных квартирах, домах, городах, странах, планетах. Не встречаться друг с другом и не знать друг друга по имени.

Зазвонил мобильник, я вздрогнула от его звука.

– Соберешься за полчаса, – сказал Илья, – поедем в один клубешник. С моими друзьями.

Я услышала в трубке смех. Где-то далеко, на другом конце провода говорили и смеялись люди. Я не желала смеяться с чужими людьми. Я хотела домой.

– Я не поеду, – без выражения сказала я.

– Опять завихрения?

– Не хочу.

Он бросил трубку.

Я лежала в кровати, покрываясь серой, зимней пылью, пока в окно не заглянула луна.

«Надо отсюда уходить, – в сотый раз подумала я. – Домой».

Я всегда хотела домой, если мне было плохо. Даже дома. Это детский атавизм. Я прожила с ним всю жизнь. Зачем же я оставалась в чужом доме, если у меня был свой дом? Я никак не могла понять. Может, я ждала материальную или нематериальную точку отсчета, которая все расставила бы по своим местам?

– Не спишь? – Илья вошел в спальню.

Он стоял, покачиваясь с пятки на носок, и смотрел сквозь меня. В комнате было темно, но я почувствовала это без труда.

– Сплю, – вяло ответила я.

– В одежде?

– Я хочу уйти.

– Не надо, – после паузы сказал он.

– Зачем оставаться?

– Я стараюсь, ты мне не помогаешь.

– Я не умею помогать.

– Понял.

Илья сел на кровать в моих ногах. Я сжалась от неожиданности. Он снял носок с моей ноги.

– У тебя ноги длинные, а ступня маленькая.

Илья держал меня за стопу, его ладонь была горячей, как угли. Он целовал каждый мой палец, затем ступню и пятку. У меня сердце колотилось так, как никогда в жизни, – я видела его глаза. В свете луны они отсвечивали вертикальным знаком «стоп», похожим на кошачий зрачок.

Мы не спали всю ночь. Как оказалось, Илья тогда все решил, но я об этом не знала.

* * *

Гера стал мне нужен как лекарство. Необходим, как переливание крови при острой кровопотере. Я лечила себя его горячим сердцем.

– О чем ты думаешь? – спросил Гера.

– Так. Ни о чем. О ерунде, которая ставит границы. Их не обойти, не объехать. Никак… – я повернула фарфоровую чашку. По ней шла трещина, наверху откололся кусочек. Устье трещины начиналось у края, изломанная линия тянулась к самому дну. Из разбитых чашек пить нельзя. Плохая примета. Это все знают. – Я знаю одного парня с параллельного курса. Шутки идиотские, анекдоты, чучмеки, ниггеры. Потом узнала, что он женат на девушке из Хорога и у них есть сын. Он травит свои анекдоты, все ржут, он психует. Я тогда решила, что он сволочь, и так бы и считала, если бы не случай. Он завел старую пластинку, а ему взяли да и сказали: «Че паришься? Бросай ты свою черножопую!» Он захохотал, просто закатился от смеха, а в глазах слезы. Все ржут, он закрыл лицо ладонями и стоит. Он пошел, все ржут ему в спину, а спина его гнется и гнется. Он тогда остался совсем один. Сам на сам. Понимаешь? И я вдруг поняла: он любит жену и сына, а сердца своего стыдится. Оно вытолкнуло его из кучи таких же, как он, и он перестал чувствовать себя своим. Представляешь, совсем простое, естественное чувство раскололо его пополам и заставило выбирать то, из чего не выбирается. Теперь я все думаю и думаю, что будет с его семьей. Неужели развалится из-за такой ерунды?

– А ты, оказывается, сильнее, чем я думал, – неожиданно сказал Гера.

– Чем? Тем, что тащусь за своей мечтой как черный шар? Нет, я не сильная. Я хожу по жизни, закрыв лицо ладонями. А спина моя гнется и гнется.

– Люди разные. Одни живут чувствами, другие словами.

– Да, – согласилась я. – Я не умею ничего объяснить.

– Я виноват. Я промолчал твое детство. Может быть, потому, что сам такой. Но чувствовать мир гораздо лучше, чем раскладывать его по полочкам. Даже если это труднее.

– Что мне делать?

– Не знаю… – Гера помолчал. – Не знаю. Даже если бы знал, как объяснить это сумасшедшему сердцу?

– Может, не стоит объяснять, если не получается?

– Может, не стоит опускать руки? – неуверенно произнес Гера.

– Правда?

Гера вздохнул, я обняла его, чтобы услышать свое сердце. Я знала, Гера не верил, как и я. Просто не хотел пугать, я не умею переживать опущенные руки. Если рвешь свое сердце сам, света в нем не бывает. Тогда нужны крепкие нитки и заплатки. Я не хотела быть овцой, но как латать сердце, я не придумала.

Я возвратилась от Геры затемно. Вошла и услышала в спальне тихий голос. Значит, Илья уже был дома. Я открыла дверь, он вскинул голову и замолчал.

– Я перезвоню, – сказал он в трубку.

Я вдруг почувствовала, в этой комнате лишней была я.

– Хочешь есть? – мой голос дрогнул, я этого не хотела.

– Ел, – кратко ответил Илья. – Свет не включай.

Я оглянулась. Фотоаппарат был не нужен. Жизнь обходится без него. Знакомая комната стала размытой фотографией прежней жизни своих хозяев.

– Скоро, если помнишь, Новый год. Мы встречаем его за городом. Я и мои друзья, – без выражения сказал Илья. – Поедешь?

– Я не могу.

Не хотела я никуда ехать. Просто поняла, что не успела. Сама поставила себя в угол забвения. Еще на старте. Думала, что выполняю скоростной спуск на лыжах, а оказалось, что несусь на санях в ледяном желобе бобслея. На финише всегда запредельная скорость. Шаг влево, шаг вправо – сердце в лохмотьях.

Илья лег на кровать, закрыл глаза и замолчал. Его молчание было враждебным, тягостным и холодным. Мы молчали, как два случайных попутчика в поезде. На расстоянии вытянутой руки. Это страшно. Лучше говорить. Легче.

– Езжай один. Ты соскучился по друзьям. Они тебя ждут.

Илья молчал, и я подумала, что он уже заснул. Тут он протянул ко мне руку. Он хотел отблагодарить за понимание сексом. Всего-навсего.

– Не надо, – попросила я. – У меня болит голова.

Илья не заставил себя упрашивать. Я не спала всю ночь. Мне вдруг вспомнилось, как часто я загадывала желания. Они никогда не сбывались. Все выходило наоборот. Если я чего-то хотела, то никогда не получала. Тогда я перестала загадывать желания, а надеяться не перестала. Смешно.

Я достала из пакета коробку с пирожными со взбитыми сливками и открыла окно. Пирожные падали тяжело и бесшумно, одно за другим. Оказывается, липкие черные прямоугольники живут так же, как и черные шары: молча и тягостно. Только избавиться от них намного легче.

Утром я спросила у Ильи:

– У тебя на подушке остается вмятина от головы?

– Я подушки не мну, – равнодушно ответил он. – Жалею.

Подушки в его доме были с синтетическим наполнителем. Даже у меня не оставалось вмятины от головы. Так получилось, люди жалели синтетические подушки.

Глава 17

– У меня тяжелый больной Коробов. Очень тяжелый, – сказал ВВ. – Пойдемте смотреть.

Мы вяло потянулись за ним учиться уму-разуму.

Коробов лежал уже давно, у него был рак с множественными метастазами. Ему сделали несколько операций, операционная рана на животе не заживала и зияла огромной дырой, в которой виднелись внутренности. У Коробова развился сепсис, множество других осложнений и полное отсутствие желания жить. А его жизнь спасали неоднократно.

– То понос, то золотуха, – устало разводил руками заведующий гнойной хирургией. – Каждую неделю какой-нибудь сюрприз.

У палаты Коробова мы встретили врача отделения гнойной хирургии.

– Мы подняли ему давление до ста десяти на семьдесят, пульс – девяносто в минуту, но вы все равно его осмотрите. Сами знаете, Виктор Валентинович, нужна ваша запись в истории болезни. Коробов опять содрал повязку с раны. Майя ревет в три ручья, за утро она сделала ему повязку уже в третий раз. Коробов ни с кем не разговаривает уже с полмесяца, ему нужен психиатр. Но зачем? Он все равно не жилец.

Мы вошли в палату к Коробову, он лежал на кровати, у него было выраженное истощение, на запавших щеках пылал лихорадочный румянец. Коробов держал в руках зеркальце и неотрывно наблюдал, как медленно сокращается его обнаженный кишечник. ВВ осмотрел Коробова и не стал менять назначения. На лестничной клетке у отделения дочь Коробова ждала ВВ.

– Убейте его, – попросила женщина. – Дайте ему умереть без мучений. Я больше не могу это видеть.

На нас смотрели измученные глаза его дочери. Она тащила на себе весь груз болезни своего отца. Каждый день после работы приходила к нему, разговаривала с ним, оплачивала дорогостоящее лечение, обтирала, умывала. Мы видели ее лицо в тусклом зимнем свете лестничной площадки. Это было лицо смертельно уставшего человека, истощенного морально и физически.

– Это невозможно, – сказал ВВ. – Вы же знаете. Не нам это решать.

– А кому? – закричала его дочь. – Ему? Ему на нас плевать! Я каждый день прошу лишить страданий моего отца. И ничего, вообще ничего! За что с нами так?

– Вашему отцу недолго осталось жить. Вам нужно только немного отдохнуть, хотя бы один день. Ваш отец ушел в болезнь, ему сейчас не до вас.

– Я боюсь. Вдруг в тот день, когда я не приду, это произойдет, а отец захочет со мной попрощаться.

– Это может случиться когда угодно. В любое время, когда вас не будет. Вы не должны винить себя в том, что случилось или случится.

Мы вяло расселись в учебном кабинете. В нем было еще темнее, чем за окном, где хмурился пасмурный зимний день. Зиновьев включил свет.

– Я за эвтаназию, – сказал Старосельцев. – Чего людей долбить лечением, если они хотят умереть?

– Ты кто? Бог? – спросила Терентьева, ее глаза щурились ненавистью.

– Вот именно. Я не бог. Если бы нас не было, они бы уже умерли. Сами. Как полагается.

– Эвтаназия и «как полагается» – разные вещи, – жестко заметила я. – Потому ты не бог.

– Я не об этом, – Старосельцев запнулся и замолчал.

– Тогда утрамбуй свой мозг. Если можешь! – Я смотрела на него с ожесточением, как на врага.

Он был виновен в том, в чем не был виновен. Я чикнула взглядом-бритвой по его глазам. Он поднес к ним руку. Закрыл на секунду. А потом посмотрел на свою ладонь. На ней были бисерины алой крови. Я порезала чужие глаза своим взглядом. Порезала и вернулась домой.

– Посмотри, – Илья протянул мне коробочку.

В ней сверкало кольцо с бриллиантом. Я такие украшения видела только на портретах и фотографиях моих прадедов и прабабушек. Но у нас ничего не осталось. Их обменяли в войны, Гражданскую и Отечественную. На хлеб.

– Розовый бриллиант – пошлятина, – сказал Илья. – Но вы такое любите. Розовое, голубое, пушистое, в цветочек.

Я надела кольцо на палец. Оно переливалось всеми цветами радуги.

– Спасибо, – мой голос сорвался на шепот.

Я такого уже не ждала. Думала, никогда не будет. Я даже не обрадовалась. Когда все время бьют по правой щеке, ты привыкаешь подставлять левую. Кто сказал, что, умалившись, человек возвысится?

На глаза набежали слезы. Сами по себе. И я отвернулась к окну. По привычке.

– Нравится?

– Да.

– Вот и отлично. Снимай. Это подарок.

Я подняла голову, посмотрела в его лицо и ничего не увидела. Мои глаза заволокли слезы и так и остались. Ни туда, ни сюда.

– Кому?

– Какая разница? – Он улыбнулся, залив ямочки темнотой, как черным битумом. Черный битум потек по его щекам сквозь мои стоячие слезы.

– Ты от меня не уйдешь? – спросила я.

Не знаю, что случилось с моим голосом. Я говорила, как механическая кукушка. Из меня вытекала жизнь, оставляя металлическую, прямоугольную оболочку.

– Ничто из ничего не возникает и никуда не пропадает, – улыбнулись черные ямочки.

– Ты уйдешь? – повторила я.

– Я скоро вернусь, – засмеялись черные ямочки. – Через день или два. Наверное.

Он вложил кольцо в коробочку и пошел к двери. У меня в груди разорвалась аорта и залила жаркой кровью с головы до ног. И я бросилась за мечтой цепляться за нее собственными руками. Мой голос взорвался моим собственным горлом.

– Не уходи! Я не могу быть одна! – закричала я.

– Можешь, – ответили черные ямочки. – Ты это любишь.

Он улыбался. Я поняла, это конец. Вот то, чего я больше всего боялась. Остаться одной.

– Мне страшно, когда уходят! Я больше такого не вынесу!

– Поезжай к дяде! – Ямочки поставили жирную точку восклицательным знаком. – Будет весело.

– Я люблю тебя, – отчаянно прошептала я.

Дверь захлопнулась, я осталась одна. Кто сказал, что, умалившись, человек возвысится? Не помню.

Я вышла на балкон. Передо мной лежал другой район из новых домов и новой жизни. Здесь не видно золоченого шпиля, и я не знала, где бог.

– Я хочу уйти, – я подняла к небу глаза.

Оно расплылось бесконечным потоком хмурой воды из серого, сумеречного снега. Я села на пол балкона. Прямо на снег. Каждый живет по силам. У меня сил не было. Никаких.

* * *

Илья ушел совсем рано. Еще не было трех. Он собирался к друзьям, насвистывая веселый мотив. И улыбался сам себе.

– С наступающим, – сами произнесли мои губы.

– Также. – Он закрыл за собой дверь.

Я этого ждала. Так уже было. Очень давно. Я встречала Новый год у телефона, сидя на полу темного бабушкиного коридора. Меня никто так и не поздравил. И я разлюбила этот праздник. Мы с бабушкой его не встречали, пока не появился Гера. Он приучил меня ждать чуда. А чудес не бывает. Все это знают.

В Новый год мне всегда страшно. Он обещает новую, лучшую жизнь всем без разбора. Поэтому люди встречают его несколько раз. Если желания не сбылись сразу, можно подождать старого Нового года, восточного Нового года, любого другого. Надо только верить. А что делать тем, кому не верится? Не знаю. Наверное, лучше ничего не ждать, так легче.

В городе теперь жила метель. Она мела во все пределы, накрывая город своим белым саваном. Старый год уходил серым днем, тягостным и молчаливым. За окном падал снег огромными белыми комьями. Они не блуждали серыми тенями на стенах, они летели к своему причалу. Падали камнем вниз от собственной мокрой тяжести, ложились набок и топили своих пассажиров. Я сидела за столом, перечеркнутая серым крестом оконного переплета. И вдруг поняла: меня не любят давным-давно. Надо было уйти, чтобы не понять, я зачем-то осталась. Я коснулась ладонью своего сердца и ничего не почувствовала. Его прибили тремя гвоздями к серой безликой комнате.

Тогда я натянула пальцами рукава серой футболки и прижала к глазам. Я плакала безутешно и горько, опустив голову на скрещенные руки. Только плакала не о себе. Я снова оказалась в прошлом, качнувшись в него, как маятник. Моя новая жизнь началась с нелюбви. Но я сама не сумела подготовить свой парусник к плаванию. Я так боялась остаться одна, что мой страх пересилил любовь, и я себя потеряла. Балласт перевесил парус, парусник так и остался в доке. И потонул.

Я рыдала долго, пока не стемнело. Пока не устала от себя, от своих слез, от всего. Слезы выключились сразу после того, как пришла темнота. Я посмотрела на свои руки. На сером трикотаже футболки расплылись огромные черные кляксы, и я спрятала руки под стол. По привычке.

– Мне не с кем выпивать и закусывать в Новый год. – У Геры был грустный голос.

У меня подкатил горячий комок к горлу. Я хотела ответить и не могла.

– Я слышу бурю соплей по телефону, – сказал он. – Давай иди в гости любоваться на снег! Бегом!

– В старом платье своем бумажном? – прогундела я сопливым носом.

– Ну! – засмеялся Гера. – Будем валяться в снегу и морщинки разглаживать!

Я рассмеялась сквозь слезы. Они опять потекли, как из крана.

– Руки в ноги и бегом! – грозно сказал Гера – И не нюнить!

Я выскочила на дорогу и замахала двумя руками, возле меня тут же остановилась машина. Я даже не назвала адреса, а машина сразу привезла меня туда, куда надо. К моему собственному причалу. Ноги сами меня к нему принесли. Даже не принесли. Я долетела к родному дому на одном дыхании, не заметив ни расстояния, ни времени. Ни миллиметра, ни секунды! Как в сказке. Самой настоящей.

Многие люди ищут всю жизнь свой собственный причал, а он под боком. Получается, люди глупые.

Мы встречали Новый год впятером: я, Гера, Лимон, Яблоко и Пьеро. За праздничным белым столом у елки, пахнущей лесом, снегом, смолой и хвоей. Я закрасила нарисованные слезы Пьеро затиркой для печатного шрифта.

– Ни в жисть не отстирать, – сказал Гера.

Пьеро удивленно таращил на нас черные пуговицы своих глаз, думая, что мы за чудо такое. У него был такой потешный вид! Над ним смеялись даже Лимон и Яблоко. Пели хором и хихикали. И мы с Герой тоже смеялись над Пьеро, нам было совестно, но ничего тут не поделаешь. Так получилось само собой. А потом мы с Герой валялись в сугробах, разглаживая морщинки в душе, и глазели на черное небо. В нем не было видно звезд, только фейерверки. Они улетали в небо россыпями цветов и ягод. Никогда не видела таких фейерверков! Цветочных и ягодных, пахучих и вкусных.

Все было хорошо. Просто отлично. Как никогда. Но морщинки в душе не разгладились. Гера не мог мне помочь. Хирурги родных не оперируют.

* * *

Нас повели в хоспис. Как раз перед сессией. Это была учебно-ознакомительная прогулка. Не более. Я знала, зачем иду. Я не боюсь смерти. Но увидела глухую стену и вдруг испугалась. Людей, на чьем месте мог оказаться любой, отгородили стеной, чтобы не думать.

Изнутри на стене путались и блуждали сухие стебли дикого винограда. Стена давила на них, они упорно ползли вверх. Поодаль в безлюдном саду корежились озябшими ветвями нагие деревья. На газонах лежал ноздреватый снег, в нем упрямо топорщилась бескровная, уже мертвая трава. Над травой пустое, бессолнечное небо, под ней черная, сырая земля, наспех прикрытая белой простыней снега. Я, еще не войдя в дом, увидела его воочию. Он походил на тюрьму для больной души. Сумрачные, бесконечные коридоры, вдоль нескончаемой стены струятся бесчисленные копии закрытой наглухо двери. И ни молчания, ни крика неслышного.

– Я не пойду, – я оглянулась назад. Туда, за ворота.

– Слушай, Лопухина, какого черта ты поперлась в медицинский? – глаза Терентьевой жестко сощурились.

– Не твое дело, – я развернулась, чтобы уйти.

– Пойдем, – Старосельцев взял меня за руку. – Первый раз бывает не по себе.

– Откуда ты знаешь? – ненавидящие глаза Терентьевой просверлили его руку насквозь. Старосельцев не счел нужным ответить, я доверилась ему, хотя мне было не по себе.

Мы открыли двери, дом встретил нас теплом, светом, запахом печенья и фруктов. И птицами – шафрановыми канарейками на фоне ярких луговых цветов обычных, прозрачных штор. Луговые цветы поблескивали электрическим светом, а напротив окна – картина: городская улица под дождем. Вдаль уходят деревья с листьями всех цветов радуги. Листья пылают слезами небесного дождя. И нельзя понять, где листья, где городские огни, где небо. Синее небо сливается с бирюзовыми, сиреневыми, голубыми и белыми листьями. Свет фонарей – с оранжевыми, красными, желтыми и бордовыми. Небо, огни и полыхающие, многоцветные листья отражаются в мокром асфальте, мокрый асфальт горит и переливается радугой из неба, огней и листьев. Деревья, слившись с землей и небом, уходят все дальше и дальше. И они так прекрасны, что захватывает дух и сжимает горло.

Запах печенья вытеснил запах лекарств и болезней. Хоспис пах домом – не смертью. И жил по своим законам. Его придумали для живых, только умрут они раньше.

Я увидела в комнате добровольцев большой стол, застеленный белой скатертью, на него сплошным прозрачным потоком лился из окна свет.

– Скатерть какая красивая, – тихо сказала я, под моим пальцем вились и закручивались клумбы вышитых гладью белых цветков. Белое полотно расплывалось белым оконным светом, а от шитых гирлянд, венков и букетов падала тень, которую и увидеть можно, только если сядешь. И казалось так, будто бескрайняя река бесчисленных белых цветов летит в заоконную светлую даль.

– Елена Степановна уже отходит. Так мучается, так мучается, сил нет. Когда же бог ее приберет? Соборовать надо, отказывается. «Я просила, просила, – говорит, – а он не помог. И там не поможет. И там мне маяться». И как заплачет, а плакать нечем. «Как не поможет? – спрашиваю. – А внуки у вас какие? Старший в МГУ поступил. Сам. Ему заниматься надо, а он к вам ходил, не забывал. И дочка каждый день с вами. И зять приходит. Разве каждому так везет? Иные всю жизнь одни маются. Здоровые ли, больные ли, разницы нет. Все одни маются». Поговорила с ней, поговорила. А она вздохнула и попросила: «Правда ваша. Зовите батюшку». Вот так… Легче ж душе, если не одна она туда уйдет.

– А Заринка моя. С куклой не играет. Лежит, думает, мордашка смурная. А так думать нельзя. «Что не играешь?» – спрашиваю. «Не играется, – говорит, – мама опять плакала. Думала, сплю, а я видела. Жалко мне ее. Как она без меня останется»? Малая совсем, а мать утешает, беспокоится… На Заринку смотрю, Севу своего вспоминаю. Похоронила, ему семи еще не было. Целый год ходила на могилку, каждый божий день. Приду, зернышки, печеньки для птиц на его могилку посыплю и плачу, и плачу, и плачу. Такая тоска на меня напала, ни есть, ни пить не могла. Вот он ко мне ночью и пришел. Стоит у кровати, маленький такой, нос конопатый, и просит: «Не плачь, мама, холодно мне там, сыро. Я весь в твоей воде». Пошла тогда к бабушке знающей, она и помогла. Тоску мою перемолола. Сынку моему легче сделала.

– Я тут из деревни своей травки выписала для Аннушки. С оказией и прислали. Через Ваську-экспедитора. Медовица называется по-нашему. Сама летом собирала после Петрова дня. Собирала да приговаривала: «Небо – отец, земля – мать. Травушка-муравушка, разреши тебя сорвать».

– Не по-божески это. Заговоры-то ваши, Мария Ивановна.

– Как не по-божески? Так то ж за-ради здоровья, за-ради души покойной. Я ж говорю, собирала да приговаривала: «Дай мне не на хитрость, не на злобу. Для добра, для здоровья». Как не по-божески-то?

– Какая уж тут теперь разница? Главное, чтоб помогало.

– Так и я о том же. Даю по глоточку по маленькому. Пей, говорю, Аннушка, пей, голубушка, враз полегчает. А она глоточек отопьет, отдохнет. Отопьет, отдохнет. «Спасибо, – говорит, – Мария Ивановна, полегчало». А слезки катятся, а я отираю…

За большим столом, застеленным белой вышитой скатертью, сидели три женщины. Остальные были у своих. А над женщинами часы. Стрелки их двигались тихо, не спеша. Три простые, обычные женщины сумели замедлить и растянуть время. Для своих. Я только подумала об этом, как сразу забыла. Меня позвал Старосельцев.

– Напилась чаю? – спросил он. – Мне надо к Алексею Федоровичу. Пойдем.

Мы пошли по длинному коридору. Я увидела в горшках на подоконниках обычную траву. Крошечные леса крепкого лугового мятлика. И на шторах луговые цветы, и на коврах луговые цветы. Неяркие, уютные цветы дома с общим столом и белой скатертью до самого неба.

– Алексей Федорович, я вам газеты принес о текущем политическом моменте.

Старосельцев подал газеты, Алексей Федорович положил их на одеяло. Толстое, стеганое одеяло не сумело скрыть худобы убитого болезнью тела. Я невольно отвела глаза, и мне стало стыдно. Я виновато взглянула на Алексея Федоровича, он будто ничего не заметил. Старосельцев подвинул мне стул и сел сам.

– Читать не будем? Кате, наверное, это не интересно. Да, Катя?

– Нет. Почему же, – сказала я.

– Честно? – улыбнулся Алексей Федорович.

Я замялась, не зная, что ответить.

– Не переживайте, Катенька. Здесь не нас надо жалеть, а близких наших. Не мы сиротеем, они. Для меня смерть избавление, и жду я ее как доброго друга. Потерплю и пойду туда, откуда пришел.

– А откуда мы пришли?

– Не знаю, Катенька. Вот подожду и узнаю. Сдается мне, мы в этом мире только паломники. Он открыл нам двери, мы открыли его красоту. Но приходит пора, и мы всегда возвращаемся.

– Хотите сказать, что мы движемся по замкнутому кругу? – спросила я.

– Я хочу сказать, что это звучит обнадеживающе. Хотя мы уже вложились – вырастили детей. Может, это и есть наш круг?

– Кто открыл красоту, а кто нет, – вдруг сказал Старосельцев.

– Да, – согласился Алексей Федорович. – Я сам понял это только сейчас. Мир надо слушать, как раковину. Может, тогда ты сумеешь услышать море. Но для этого требуется пространство и воздух. И смелость, наверное. Выбор сделать сложно. Даже самый простой. Неловко. Вдруг осмеют или осудят? Или страшно. Иногда очень страшно. Распнут. На чужой взгляд пустяк, а для тебя выпала целая жизнь. Душа человеческая так красива, а мы и свою изгадим, и чужую затопчем. Как это недальновидно… Как глупо! Если бы кто-нибудь знал!.. Эхх! Знать бы, что жизнь складывается из важных мелочей… Что пойдет по-другому… От одной важной мелочи к другой… А так прожил зря, профукал все. Жаль мне, очень жаль…

– А как найти другую жизнь? – я, даже не заметив того, подалась вперед.

– Одному не выйдет. Вот только найти человека. Своего до последней косточки. И все получится. Без этого никак… – Алексей Федорович задумался, мы ему не мешали.

Он смотрел в окно, за которым были дубы. Кряжистые, могучие, надежные. В незапамятные времена из дубов делали колеса и корпуса парусных судов. Ветер надувал паруса и уносил сколоченный из дуба трехмачтовый барк в дальнее плавание. К новым причалам. Или домой.

– Людям нужны соборы. Маленькие и большие. И в них пространство и воздух. Я же уже говорил…

– Пространство и воздух, – как эхо повторила я.

– Я прожил длинную жизнь. Добрая жена, хорошие дети, внуки. Счастливо жил. В достатке. Да вот думаю не об этом, – Алексей Федорович смотрел на нас, а будто вдаль, за окно. – Город родной вспоминаю… Лето, жара, пыль и девочка в выгоревшем, застиранном платье. Хрупкая, тоненькая. Идет по улице, на босых ногах пыль, на лице свет… Тонечкой звали. Аэродром рядом был, она все туда бегала. Мечтала долететь до края земли… Все были в нее влюблены, а Сенька ее попортил. Посмеялся… Обижали ее, кто и камнями бросал. А она идет и идет, в глазах слезы, на лице свет… Забыть не могу. Все идет и идет… – Алексей Федорович помолчал. – Защитить ее надо было, а я как все. Так и пошло…

– Что с ней сталось? – спросила я, но Алексей Федорович меня не услышал. По его памяти все шла и шла девочка, мечтавшая долететь до края земли. На босых ногах пыль, на лице свет.

– Почему ты не говорил, что сюда ходишь?

– Как сказал великий Шар, в самую страшную бурю рядом отыщется птица, чтобы утешить. Из чего следует, буря дает крылья, – Старосельцев улыбнулся. – Белые.

– Я серьезно. Почему не говорил?

– А что говорить. Дело мое, – нехотя ответил Старосельцев. – Я же не тачку купил, чтобы понтоваться.

– Зачем же ты ходишь? – Не знаю, отчего мне так важно было узнать. – Чтобы «узреть мудрость»?

– Да не в этом дело, хотя, может быть, и в этом тоже. Мать моя умерла. Болела тяжело и трудно умирала. Ее тащили и тащили на наркотиках, а они уже не помогали. Совсем. Она кричала от боли днями и ночами. Сутками. А когда приходила в себя, просила: «Убей меня! Убей!» Поднимала глаза вверх и молила, молила, молила. Без конца и края! Я слышу ее голос даже сейчас, – Старосельцев отвернулся, а я успела увидеть в его глазах слезы. – Я тогда школу заканчивал. Устал ото всего и уехал. Отдохнуть решил. Думал, что такого? Успею, – Старосельцев сплюнул. – На месяц укатил, а приехал забирать ее из больницы. Неживую… Лето, жара, а на ногах ее две пары носков шерстяных, распоротых. Мерзла она самым жарким летом. Лежала там одна и мерзла. Как сейчас помню, отечные, распухшие ноги и рваные лохмотья на них. Как… – у Старосельцева перехватило горло. – …Как будто у нее никого нет. А я есть! Понимаешь?

– Да.

– Вот почему я за эвтаназию. Только здесь я уже не знаю, правильно это или нет. Понимаешь?

– Да.

– Будешь сюда ходить?

– Нет.

– Почему?

– Не хочу видеть, как люди уходят.

– Так тогда же они уйдут не одни.

– Не хочу! – закричала я как безумная. – Не хочу! Понял?!

– Катя, посмотри на окно, – вдруг сказал Старосельцев. – Видишь?

На оконном стекле раскинулись еловые ветки, нарисованные зимой. На темно-синей, заснеженной хвое в лучах закатного солнца пламенели искрящиеся ледяные шары. Дискотечные зеркальные шары, развешенные на стекле морозом, разбросали красные и розовые блики на синие еловые иголки и просыпались на подоконник. Зима устроила праздник. Разве ее просили?

– Какой калейдоскоп перелистал костер, который вмерз в оконный переплет?.. Я вас люблю. Я до краев налит свинцовой мукой, но все же невесом.

Лицо Старосельцева пылало вечерним солнцем. Он смотрел в окно, я не могла разглядеть его глаз. Я даже не могла их вспомнить, хотя видела каждый день. Я узнала Шара и вдруг поняла, что совсем не знаю Старосельцева. Он всегда раздражал меня до зубовного скрежета. За Рыбакову, за Терентьеву, за всех. Он открылся мне сейчас, и я разгадала – все мы хотя бы раз в жизни Корицы или те, кто их убивает. Гера об этом уже говорил. Это было так давно, что я забыла. Зря. Может, это мне помогло бы. Любовь – дурацкая штука. Она выбирает за нас и выбирает не нас.

– Я хочу большой белый стол, – вдруг сказала я. – Уже давно. Сколько себя помню.

Я только произнесла это, как увидела глаза Старосельцева перед собой. Под огромной лупой зимнего солнца. В них шкотами бежали травянисто-зеленые радиальные мышцы. Шкоты управляют парусами и расширяют зрачок. Это все знают.

– Я не умею делать столы, но можно научиться. Хочешь попробовать?

– Правда?

Старосельцев обнимал меня так осторожно, будто боялся, что я сломаюсь. Мне было тоскливо. Так тоскливо, что хотелось плакать. Старосельцев оказался моим человеком до самой последней косточки, а мне выбрали другого. И ничего поделать с этим нельзя.

Ночью мне приснился сон. Я собирала траву, расстеленную огромным полем до самого горизонта. У травы было лицо, и в ее лице свет. Два улыбочных солнышка, а глаза зеленые.

– Пей, голубушка, – сказал мне кто-то.

Я отпила медовой травы. Она пахла весной и морем.

– Спасибо, полегчало, – ответила я.

Глава 18

– У меня сегодня день рождения, – сказал Илья. – Отмечаю как обычно. С друзьями. Сначала в ресторане, потом в ночном клубе. До утра.

– Можно я с тобой? Или нет?

– Там будет много моих друзей. Очень много. Толпа. Тебе же это не нравится.

– Разве мы не можем быть вместе? В твой день рождения?

Для меня «вместе» значило быть вдвоем. Рука об руку. Глаза в глаза. День рождения для меня самый важный день на свете. Важнее Нового года. Иначе зачем тогда рождаться и зачем жить? Без этого дня все теряет смысл.

– Оденься поприличнее, – усмехнулись черные ямочки. – Ты вроде как со мной.

– Хорошо, – мой голос привычно сорвался на шепот.

Я все поняла. Илья не хотел, чтобы я шла отмечать день рождения с его друзьями. Я оказалась бы там не к месту. Белой вороной. Я не должна была идти, но пошла. Все всегда поступают согласно объявленной истине. Получалось, я тоже. А может, я чего-то ждала. Сама не зная чего.

Я приехала домой и отыскала прабабушкино белое кисейное платье. Она носила его совсем молодой. До замужества. Она улыбалась с фотографии, глядя мне прямо в глаза. У нее была такая хорошая улыбка.

– Я нормально оделась? Без финтифлюшек, широких юбок, пелерин и оборок. Это не винтажное платье. Совсем обычное.

– Ты похожа на белого лебедя.

– Из «Лебединого озера»?

Я вспомнила четырех дурацких лебедей в кокошниках из белых перьев. С ногами флажком под зонтиком из слоеной газовой вуалетки.

– Нет! На лебедя-подростка! – улыбнулся Гера. – У тебя глаза стали ультрамариновыми. Синее море, белый парусник, дальние страны. Все в твоих глазах.

– Я им не понравлюсь. Я не белый лебедь, я белая ворона.

– Ты не белая ворона. Ты привидение белой вороны. Они от ужаса сделают харакири.

Мы рассмеялись. И я его обняла. Как я хотела, чтобы Гера пошел со мной!

– Люди такими красивыми не бывают, – его сердце колотилось как сумасшедшее. – Ты пришелец из другой галактики. Из твоей любимой фантастики.

– Все пришельцы злые, – я зарылась головой в его грудь.

– Нет. Просто злые самые активные и навязчивые. От них помогают пестициды.

Я положила в сумку туфли и застряла у входной двери. Как мне не хотелось идти! Мне было страшно. Как в детстве.

– Если что, отстреливай безжалостно. Остальных добивай ногами, – Гера пальцем приподнял мне нос. – Я это на всякий случай говорю. Люди хорошие. Сама увидишь.

Я приехала в ресторан одна. Илья сказал, ему некогда меня встречать. Уже в холле я услышала мажорную музыку. Такая музыка и должна быть на днях рождения. Я переобулась в туфли и вошла в зал. Я впервые была в ресторане, потому не сразу нашла его компанию.

– Знакомьтесь. Катя! – засмеялся Илья.

Рядом с ним сидела девушка с вишневыми губами. Моя ровесница. А места свободного для меня не оказалось. Нигде.

– Официант! Стул! – крикнул Илья. – Для девушки с кукушкой в голове!

Все рассмеялись. Официант нес стул, я стояла возле стола, гости праздновали день рождения. Я хотела уйти и не могла. Во мне остановилось время. Я наблюдала со стороны, как Илья зачарованно смотрел на вишневый рот девушки. На то, как вишневый квартет сложил вишни поцелуем и потянул из трубочки коктейль. Он смотрел не отрываясь, выражение его глаз увидеть было нельзя, но это стало неважным. Темно-красные вишни и золотой мартини без труда сложили кубик Рубика. Не стоило даже гадать.

Две вишенки вверху, две полные вишенки внизу с разлившимися вишневыми дорожками по обе стороны говорили не умолкая. Гроздь спелых вишен, которые, наверное, хочется есть глазами. Квартет сладких вишен под большими, искрящимися глазами. И чужие глаза, множество пар чужих глаз и ушей, слушающих музыку вишневого квартета в огромном пространстве из искусственного света и кондиционированного, стерильного воздуха.

Девушка подняла голову и улыбнулась Илье одними глазами. Ее губы были сложены поцелуем вокруг трубочки для коктейля. Он улыбнулся в ответ. Девушка опустила ресницы и сразу же подняла. Широко распахнула ресницы, чтобы впустить другого человека в себя. Она пила коктейль, глядя на него, он на нее. Так получилось, что два человека внезапно оказались одни в зале обычного ресторана. Илья улыбался. То чуть заметно, будто для себя, то отчетливо, почти вслух. Наверное, сидя рядом с ним, можно было и не заметить улыбки, если бы не ямочки на щеках. Его улыбка жонглировала ямочками, они лучились смехом, разлетаясь во все стороны, и гасли так же внезапно, как появлялись.

– Стул, – раздался рядом голос.

Я вздрогнула и перевела взгляд на официанта.

– Сом, подвинься! – велел Илья. – Видишь, девушка стоит.

Гости раздвинулись в торце стола, напротив Ильи, официант еле втиснул стул.

– У тебя правда кукушка в голове? – улыбаясь, спросил Сом.

– Судя по прикиду, она принцесса на горошине, – рассмеялся второй.

– Кто горошина? – подняла брови девушка справа от Ильи. – Неужели ты, Софронов?

– Не я – кукушка, – Илья улыбнулся сам себе.

– Слушай, Катя, ты немая? – спросил Сом. – Что молчишь?

– Глухонемая, – ответила за меня девушка с вишневыми губами.

Все расхохотались. Я опустила голову. На пустой тарелке кружилась мандала, то увеличиваясь, то уменьшаясь. Я не могла ее разглядеть. Она меняла положение и форму, расплываясь в тарелке синим чернильным пятном.

– Не трогайте Катю. Она особенная, – сказал Илья. – Она останавливает время.

– Как? – спросил человек, похожий на морского конька.

– Висит на маятнике, пока часы не сломаются! – засмеялся Илья.

Раздался гомерический хохот. Люди, когда смеются от души, качаются. Туда-сюда. Туда-сюда. Как маятник. Наверное, хорошо, когда людям весело, особенно если смеются они от души.

Я подняла глаза на Илью. Он улыбнулся мне, жонглируя ямочками на щеках. Нормальными ямочками, залитыми искусственным светом. Подцепил вилкой кусок карпаччо из осетра и отправил в рот. Свежую, мертвую рыбу. В самый раз.

– Мне нравится Катя! – смеялся человек с глазами навыкате. – Хочу узнать поближе! Что в ней еще такого? Эксклюзивного!

– Катя летает на золотых дирижаблях из пыли! – хохотал человек с ямочками на щеках.

– На чем?

– Из пыли! – сгибался от смеха человек с ямочками на щеках. – И плавает на бумажных корабликах!

– Психбольница! – визжали от смеха вишневые губы. – Где ты ее нашел? В Кунсткамере?

– Она падает в обморок от поцелуя! – хохотал человек с ямочками на щеках. – Валится на руки! От поцелуя!

– Припадочная! – веселились гости.

– Катрин! – человек с рыбьими глазами щелкал пальцами у моего лица. – Ау!

– Ку-ку! – хохотали гости. – Ау!

Кто-то в ресторане выключил звук и цвет. Я смотрела на разверстые, хохочущие рты. Они смеялись совсем беззвучно. Как в черно-белом немом кино. Вот тогда я и разучилась плакать. Разучилась, встала, взяла сумку и вышла.

Я шла по ночному зимнему городу. Тротуары расчистили от снега, у моих ног закручивались в крошечные смерчи ледяные снежинки. Они царапали мои ноги до крови. И кружились в веселом танце. Без музыки. Я танцевала с ними тот же танец. Под мерный стук башмаков ледяного монаха. Тогда я впервые услышала стук его башмаков. Это, оказывается, совсем не страшно.

Меня тянули за руку.

– Эй! Я тебя уже четверть часа зову. Ты чего?

Из кромешной тьмы веселого, украшенного горящими гирляндами города выплыла белая маска Ледяного монаха. Он смотрел на меня черными дырами глаз и улыбался черной дырой, приглашая к себе. Он меня ждал.

– Убейте меня. Прошу вас.

Он отшатнулся от моих глаз и пропал в темноте. Я пошла дальше. Под стук башмаков Ледяного монаха. Ледяной монах любит тишину. От него стынут руки даже на солнце.

– Белены объелась? – меня взяли за руку. – У тебя руки как ледышки. Садись в машину. Довезу, куда надо.

Ледяной монах снял пальто и накинул мне на плечи. Я посмотрела на небо. В нем не было звезд. В городе вместо звезд светили елочные гирлянды.

Меня усадили в машину, как куклу. Тряпичного Пьеро из моего детства. Только слез на моем лице не было. Даже нарисованных. Вот и все отличие.

– К родителям тебе надо. Всегда обогреют.

– У меня нет родителей, – без выражения сказала я.

– Дом есть?

– Есть.

– Адрес говори. И ноги к печке ставь. Согреешься. Жаль, водку выпили. В самый раз была бы.

Мы ехали по веселому послепраздничному городу, опутанному сетью елочных гирлянд. Это было красиво. Так же, как красивы сиреневые вены на крошечном тельце цвета индиго. Я ехала в машине и слушала четкий голос пожилого человека. Как радиопередачу.

– Смотрю. Девчонка в одном платье и туфельках по улице топает. Глазам не поверил. Думал, фея. Совсем, думаю, допился, старый дурак! Фея в белом платье и белых туфельках! Ночью. Зимой. Прямо в моем городе! Кому такое рассказать, не поверит! Идет и каблучками цок-цок. Цок-цок. Будто лето какое! – он рассмеялся. – А ты – убейте да убейте. Как такую фею убить? Слышь?

Он наклонился и застегнул на мне пуговицы своего пальто.

– Согрелась? Что молчишь? Глазищами своими смотришь да молчишь. Нельзя молчать. Душу открывать надо. Легче так.

Он вздохнул, мы поехали дальше.

– Ты ерунду из головы выбрось. Я тоже по молодости вены резал. Видишь? – он задрал рукав пиджака и протянул руку, она казалась серой в темноте. – А сейчас живу-поживаю, добра наживаю. Весело живу. Дурак был, а сейчас поумнел. У всех так случается. То хоть убей, то живи, веселись.

Он довел меня до дома, до самой квартиры и позвонил. Гера открыл дверь. Человек подтолкнул меня к Гере.

– Ты это. Согрей ее. А то заболеет. И посиди с ней всю ночь. Надо так.

Гера отнес меня в кровать, как тряпичную куклу, и влил в рот стакан коньяка. Я пила коньяк как воду. Выпила, закрыла глаза и сказала:

– Я гадкий лебедь.

И провалилась в темноту. В ней не было ни тепло, ни холодно. Никак.

* * *

Я проснулась от грохота колес мчащегося поезда. Они стучали и стучали. Ха-ха-ха! Ха-ха-ха! Ха-ха-ха! До бесконечности.

Я раскрыла глаза и увидела разверстые, хохочущие рты. И капли слюны. Они застыли в воздухе тусклыми серыми градинами. За столом сидели механические кукушки. Они хохотали от слез, беззвучно раскрывая рты. И качались от смеха. Туда-сюда. Туда-сюда. Туда-сюда. До бесконечности.

Меня за руку держал Гера, его рука была теплая, моя – ледянее льда.

– Гера, – без выражения сказала я. – Они надо мной издевались. Все. Я раньше думала, плохо, что обо мне забыли. Хуже не бывает. А оказывается, это хорошо, когда люди не знают, где твоя стоянка. Я мечтала не о том, о чем надо. Нельзя о себе напоминать. Не надо, чтобы о тебе помнили, надо, чтобы тебя забыли.

Он поцеловал мою руку. Моя ладонь была в его слезах, а я разучилась плакать.

– Он рассказал им обо мне все. Про все мои детские тайны. И про кукушку, и про часы, и про угол забвения. Про все. До последнего слова.

Гера сжал мою руку так, что чуть не сломал пальцы. Но я не чувствовала боли. Мне было никак.

– Зачем?

– Просто так. Для развлечения.

– Прости меня. Я тебя не уберег.

Он плакал, обхватив голову руками. Совсем тихо. А он никогда не плакал.

– Нет. Дело во мне. Я знала, что так случится. С самого начала.

Мы молчали, на наших лицах кружились тени серых, тусклых градин.

– Не уходи от меня. Я без тебя не выживу. Я люблю быть одна, но не могу быть одна. Мне легче жить, когда я знаю, что ты со мной.

– Я никогда от тебя не уйду.

Он поцеловал мои ладони, я провела пальцами по его волосам. Они стали совсем седыми.

– Гера, помнишь мою любимую картину? Праздничный белый стол улетает в синее небо за белыми птицами. Это не радостная картина. Мы ее не поняли. Она грустная. За столом никого нет, и на стуле никого нет. Некому праздновать, и праздников нет. Я тогда не поняла. Этот стол улетал от меня, а я не успела сесть на стул.

– Ты успеешь. Обязательно успеешь. Верь мне. Я знаю жизнь.

– Нет, – я рассмеялась. – Стул остался на земле, а стол улетел. Такая дурацкая картина. Зачем я фотографировалась? Надо было оставить одну эту картину. Это моя жизнь от начала до самого конца.

– Ты поплачь. Тебе будет легче. Тебе всегда легче, если ты плачешь.

– Не плачется. Я отдохну. Ладно?

Что делать, когда веру выдрали с мясом, не уронив ни капли крови? Я хотела только одного, чтобы меня не было. Чтобы я исчезла, испарилась, затерялась, растаяла, растворилась, пропала без следа. Самое лучшее лекарство – это когда тебя не помнят. Я поняла своего отца. Он забыл меня, потому что ему стало страшно оставаться рядом с моей матерью. Я была бы лишним напоминанием. Ни к чему это. Жить и так тяжело.

Я провалилась в темноту. Под грохот колес мчащегося поезда. Они стучали и стучали. Стучали и стучали. Одна. Одна. Одна. Одна. До бесконечности.

* * *

Я не выходила из дома. Ни в институт, ни на улицу, никуда. Не подходила к телефону, к входной двери. Я жила в скорлупе темной бабушкиной квартиры. Мне было страшно как никогда. До падения артериального давления, до холодного пота, до остановки сердца. Я стала бояться людей. Всех до единого. Самое страшное – это не привычные, оживающие предметы. Самое страшное в жизни – это люди. Любые.

Мне нужен был только Гера и больше никто. Но я боялась других людей даже с ним. Меня сжало пружиной, а пальцы меня не слушались. Онемели.

– Тебе звонил однокурсник, – сказал как-то Гера. – Старосельцев.

– Пусть, – вяло ответила я.

– Он беспокоится. Я по голосу почувствовал.

– Не знаю я никакого Старосельцева.

Зачем нужны чужие люди? Чтобы получить еще раз бритвой по глазам? Я не ждала ничего хорошего. Ни от кого. Так было легче.

– Пойдем погуляем?

– Нет.

– Ты не можешь никуда не выходить.

Я покачала головой. Гера вздохнул и прижал меня к себе. Смешно. У него на глаза набежали слезы, а я перестала плакать. Невзначай. Как-то вдруг все поменялось местами.

– Почему ты никуда не ходишь?

– Не хочу.

Я заглянула в его глаза, в них стояли слезы. Ни туда, ни сюда. Я узнала отражение своих глаз, и на меня внезапно накатил очередной приступ паники. Облил холодным потом с головы до ног. До черноты в глазах. До тряпичной слабости.

– Расскажи мне, что с тобой? – попросил Гера. – Ты молчишь, а я хочу тебе помочь. Хочу! Слышишь?!

Я ему поверила сразу. Он должен был помочь. Только он мог мне помочь.

– Боюсь. Боюсь, что надо мной снова будут издеваться. Такого со мной не было. Я не знаю, что делать. Понимаешь? Мне кажется, они везде, – путаным и сбивчивым шепотом заговорила я. – Везде. Куда ни ступишь. Куда ни глянешь. Я везде вижу их лица. Нет, не лица. А раскрытые рты. Они смеются. Всегда. Издеваются. Все вместе или по очереди. Им все равно. Меня преследует их смех, как черные шары. Я слышу их смех каждый день. Я устала от него. У меня нет больше сил его слышать! А он не кончается. Никогда, даже ночью. Даже когда я сплю! Что я им сделала, Гера? Что? Скажи, что? Ведь они меня не знают. Совсем. Ни один! За что так?

Мое плечо стало мокрым от Гериных слез. От слез взрослого мужчины. Он плакал, не стыдясь, я никогда не видела его таким. А мне было страшно. И все.

Мы сидели с Герой в моей комнате и молчали. Зачем я поменяла шторы? Дело не в свете и тени. Это чепуха. От перемены света и тени ничего не меняется. Суть совсем в другом. В том, что мне не под силу. Я никогда не поменяю свою жизнь на другую, лучшую. Я не умею менять время.

– Катя, дороже тебя у меня никого нет. Ты у меня одна. Никто не умеет выходить из стресса сам. Тебе нужна помощь. Ты сама не выкарабкаешься.

– В психбольницу? – меня отбросило от Геры. – Туда, где навечно заперты души? Где идешь по колено в чужих разбитых мечтах? Хочешь отправить меня туда? В сумрак длинных, безжизненных коридоров? Которым нет конца и края! В ад коридоров, запертых на сто замков, запечатанных семью печатями?!

Я смотрела на Геру как врага. Меня колотило от ненависти к нему. И он предал меня! Все!

– Там не люди, а механические кукушки! Они танцуют беззвучно! Без музыки, не раскрыв даже рта! – хрипела я как безумная. – Их души не только умерли, они разложились внутри их! Распались на сто кусков. Их не собрать ни одному психиатру! Их убила жизнь, а добивает каземат психбольницы!

Гера пытался меня обнять, я отбивалась руками и ногами. Как безумная. Гера что-то говорил, я не слышала. У меня перед глазами стелился красный жаркий туман. Я отбивалась, пока были силы, но они быстро закончились.

– Катя, Катенька. Никакой больницы. Я обещаю. – Я слышала голос Геры, он молил меня. – Я хочу тебе помочь, но не могу. Не знаю как. Все люди ходят к психотерапевтам или психологам. Все. Понимаешь? Все. Любой, самый здоровый человек, у которого стресс. Даже если нет стресса. Я буду с тобой все время. Столько, сколько нужно. Ты не останешься одна.

– Это правда? – спросила я механическим голосом.

– Да, – он сжал меня изо всех сил. – Ты всегда будешь со мной. Я обещаю. Ты же мне веришь?

Я смотрела в его глаза долго-долго, а потом обняла Геру. Я нашла ответ. Это оказалось легко. Трудно поверить сразу, если верить отвык.

Его сердце билось как сумасшедшее. Я поцеловала его сердце, чтобы вылечить. Я поцеловала его руки, чтобы они всегда были сильными. Его глаза, два синих мировых океана. Сначала один, потом второй. Его губы, сложенные восьмеркой, настоящим символом бесконечности. Потом снова сердце, руки, глаза, губы. До бесконечности. Я целовала его горячее, любящее сердце, принимая его как эвтаназию. Через долгие, растянутые во времени, умышленные поцелуи. По одному поцелую каждую секунду вселенского, бесконечного времени. Я – его, он – меня. Было так жарко.

– Почему мы не можем быть вместе? – спросила я. – Ты – это я, а я – это ты. Ты же сам знаешь. Я бы тогда не металась по миру в поисках чужой жизни. Мы были бы счастливы. Уже давно. Чего ты боялся?

– Я боялся за тебя. Тебе жить.

– Ерунда! Мы троюродные – раз. Надо было бы, уехали. Это два. И я перечитала генетику от и до. Сто раз. Наш закон не запрещает такие браки. Все знают, что не запрещено, то разрешено, – я засмеялась. – Или ты хочешь спорить с законом?

– Тебе жить с людьми. Это не генетика и не закон, это жизнь. Ты очень ранимая. Совсем хрупкая. Так трудно жить. Я за тебя боюсь. Очень боюсь.

– Получается, все люди злые?

– Нет. Просто одни злые, а у других благие намерения.

– Это одно и то же, – убежденно сказала я и поцеловала его ладонь. – Пусть не лезут в чужую жизнь своими благими намерениями, а от врагов мы сами отобьемся.

Я спала с Герой, прилепившись к нему, как плющ к крепкому дубу. Я даже во сне боялась сломаться. Без него.

Мне приснился сон. Семь прекрасных близняшек, похожих друг на друга, как капли воды. Мы шли по влажной, изумрудно-зеленой траве, топча ногами исчадий ада, красных и черных скорпионов. Им было от нас не убежать и не скрыться. Нигде.

Меня тронули за руку, я обернулась и увидела Геру.

– Не убивай меня, – попросил он. – Яд – это лекарство.

На его кирпично-красном плече из глины сидел черный скорпион, его хвост был опущен. Я стала ему не нужна.

– Зачем тогда Благие намерения убивают яд? – спросила я.

– Потому что Благие намерения – это лекарство.

– Но лекарство – это яд.

– В том-то и дело.

У Геры смуглая кожа во все времена года. С кирпично-красным оттенком. Он был Адамом Кадмоном, обожженным богом из глины. И бог вылепил меня из его ребра.

Утром я погладила черного скорпиона, вытатуированного на лопатке Геры, тот поздоровался со мной своим хвостом.

– Привет! – рассмеялась я.

Глава 19

Я убила Геру. Доконала его своим бесконечным нытьем, нелепыми слезами, бессмысленными жалобами, никчемными стенаниями, своей липкой навязчивостью. Вместо того чтобы дарить радость единственному близкому человеку, я приносила ему боль, слезы, гнев. Я мучила и мучила его. До бесконечности. Я утомила его собой. Он просто устал жить и ушел отдохнуть. От меня.

Любимых людей часто не замечают. По привычке. Они всегда рядом. Куда они денутся? Не думают о них, забывают дарить подарки, заботиться, звонить, чтобы узнать, как дела. А это так просто. Проще не бывает. Получается, надо потерять, чтобы это понять. Но поздно. Никогда будет всегда.

Мне позвонили с его работы. Гера умер сразу. Потянулся открыть форточку и упал. И больше его не стало. Я больше никогда его не увижу и не услышу. И так будет всю мою жизнь до самого ее конца.

Не знаю, что делают люди, когда от них уходит любимый человек. Я, оказывается, так и не научилась этого выносить. Я думала и думала. Думала и думала. Моя тупая, жестокая навязчивость высосала из Геры жизнь до последней капли. Выжала как губку. Мне было легче, ему тяжелее. Я драла его сердце острыми когтями своей бесполезной жизни. Я латала свой животный эгоизм его горячим сердцем, а из него тонкой струйкой вытекала жизнь, как из маленькой, незаметной ранки. Моя тупая навязчивость выдавливала его жизнь, как гемофилия выкручивает из тела кровь. С гемофилией живут, но от нее и умирают. Рано или поздно. Если не будет помощи. Я не научилась помогать. Я об этом даже не думала. Мне было некогда, я жалела себя. И только.

Я знала, что у Геры больное сердце. И все равно ковыряла и терзала его сердце беспощадно и безжалостно. Каждый день, много лет. С утра до вечера. Круглыми сутками. Без перекуров и антрактов. Мне так хотелось. Ненавижу себя. Ненавижу смертной ненавистью. Я устала от себя.

Геру похоронили на новом кладбище без единого дерева. Только мороз, солнце и стук лопат о мерзлую землю. До бесконечности. Стук-стук. Стук-стук. Стук-стук. Без конца и края.

Кладбище было усыпано веселыми бумажными цветами, вянущими от яркого зимнего солнца. И Герина могила тоже. На его поминках смеялись его коллеги. Они говорили о своей жизни, а Гера умер. Гера ушел, и его забыли почти сразу. Через пару часов.

Гера сгинул в черном углу забвения, а жизнь продолжалась. Сначала стук-стук, потом ха-ха. Зачем жить, если после смерти о тебе забывают через пару часов?

– Надо делить. Через суд, – услышала я голос матери. – Это и моя квартира.

– Оставь ее Кате. У нее ничего нет, – ответил Мерзликин. – У нас есть все. Сама знаешь.

– Нет! – раздражилась моя мать, ее глаза щурились. – Я прожила здесь почти все свое детство и юность. И я имею на эту квартиру такие же права. Это квартира моей матери!

– Это квартира второго мужа твоей матери. И сына твоей матери. Они хотели, чтобы она досталась Кате.

Я прижалась лбом к холодному окну. Мой лоб был горячий, а стекло холодное. Мой лоб был горячий, как руки Геры, когда его хоронили.

– Он живой! Не дам хоронить заживо! – хрипела и рычала я, как безумная. – Не дам! Он живой! Не дам!

Меня еле оттащили, оторвали, отодрали от гроба. Я дралась руками и ногами, но устала. Почти сразу. Из меня тоже тонкой струйкой вытекала жизнь.

– Куда ты пошла?!

– Смотреть, что осталось из вещей моей матери. Надо забрать, пока не вынесли ее добро. Это мое право! Я наследница первой очереди! Понял?

– С ума сошла? Ты что, дрянь распоследняя?

Если бы не было объявленной истины, остался ли жив Гера? Сумела бы я тогда вылечить его сердце? Залепить своими губами, как пластырем, каждую рану, нанесенную ему жизнью. Влить в него каждый свой выдох, как таблетку нитроглицерина. Наложить на душу бинты, связанные из тепла моих рук. Не знаю. Не знаю, по силам ли мне было это. Ведь я любила только себя.

– Он ушел?

Я услышала за спиной чужой голос и обернулась. У порога гостиной стояла моя мать с двумя сумками в руках. Я и забыла, как она выглядит. Мы, оказывается, с ней тоже похожи. И внешне, и внутренне.

– У него есть другая женщина. Я чувствую. – Моя мать вдруг заплакала и села на сумку. – Ты знаешь, каково бывает, когда тебя не любят? Когда тебя забывают, как зонтик? Знаешь?

Она рыдала, сидя на сумке, безутешно и горько. Как все. Пока не успокоилась. Еле-еле.

– Что молчишь? Глазами лупаешь? – Моя мать с ненавистью вгляделась в мое лицо. – И ты меня ненавидишь! Все меня ненавидят! Все! А за что? Что я кому сделала? Скажешь ты мне или нет? Ну!

Всем требуется громоотвод. Я стала громоотводом для матери. Наверное, так нужно. Мы так и не сказали друг другу ни слова. Мне было все равно. Я ее забыла. Начисто. Мать ушла, высыпав из сумок вещи на пол в коридоре. Ушла, ссутулившись и еле волоча ноги. В огромное, хмурое пространство. Одна.

В нашей семье все были одни. Это семейное.

Я опустилась на бабушкин трухлявый диван. Мы всегда сидели там с Герой. Закрыла глаза и увидела черно-белый фильм своей жизни. Раньше я над этим смеялась, а теперь поняла. Так случается не только в кино, но и в жизни.

Я умирала от горя, когда от меня ушел отец, потом мать. Сейчас я не умерла, я просто перестала жить. Рядом со мной не осталось Геры, его живой души. Моей живой души.

Умирать от горя – это умирать от одиночества. Но постоянно умирать от одиночества устаешь. Ты просто идешь в огромном, хмуром пространстве, никуда не глядя. И люди тебе не нужны. И сам ты себе не нужен. И ничего не осталось. Только огромное, хмурое пространство. Я потерялась в нем. Заблудилась и не смогла найти дорогу. Пропала без следа. Меня не стало. И все.

Кто теперь откроет двери лица моего?

* * *

– Катюша, надо хоть что-нибудь съесть, – рядом со мной стояла Елена Станиславовна. Наша соседка. Гера давно дал ей запасной ключ от квартиры на всякий случай. Она приходила меня кормить. Я ничего не ела. Тогда она стала кормить попугаев.

– Съем, – говорила я каждый раз, чтобы меня оставили в покое.

И выбрасывала еду в мусоропровод. Меня тошнило от еды. От ее вида, от ее запаха. Еда воняла мерзостью и разложением. Я не могла пить горькую воду. В моем доме вся вода была горькой. Я пила ее, давилась, потом меня рвало. Каждый раз.

– Катя, перестань, – Елена Станиславовна вынула у меня из руки коробок спичек.

Она делала так всегда. Когда она уходила, я брала коробок спичек и переворачивала его снова и снова. Шмяк-шмяк. Шмяк-шмяк. Шмяк-шмяк. По старому кухонному столу с бежевыми ножками. До самого вечера. Потом ложилась в Герину кровать и не спала всю ночь. Я ни о чем не думала. Меня только раздражал звук старых напольных часов. В первую ночь после ухода Геры я вздрогнула от их боя. Пошла к себе в спальню и достала материальные точки отсчета моей жизни. У меня не осталось горячего сердца Геры, зато хранились ненужные знаки чужих сердец. Так получилось, что всю мою жизнь неодушевленные символы чужих сердец убивали живое сердце Геры, стирая мою память о нем. Раз за разом.

Живая протоплазма молчала, я не слышала ее совсем. Я стояла на каменном мосту тихой-тихой черной речки. Ни всплеска, ни отражения в темной воде. Я бросила чужие сердца в черную воду, одно беззвучно потонуло, а бумажное поплыло к своему собственному причалу. Я смотрела на его серую тень, пока она не скрылась из вида.

Придя домой, я села на пол у напольных часов. Прислонилась к ним, как в детстве. Я снова была в черном длинном коридоре без конца и края. В дырке вселенского бублика темной бабушкиной квартиры. И вдруг вспомнила: в странной дыре тороида нет привычных времени и пространства. В противоестественной дыре тороида все теряет смысл. Абсолютно все. Тогда я снова остановила маятник. Это было просто. Часы не стоило ломать. Время останавливается куда проще. Одним движением руки.

* * *

Я смотрела на синее небо, на белые облака, на солнце. Бог обещал, что Гера не уйдет. А он ушел. Значит, ветер – это ветер, облака – просто облака, а небо – всего лишь небо. Бог нигде не сидит. Бога не бывает.

Я наклонила голову над зеленой живой протоплазмой. Она шептала мне тихо и ласково:

– Выпьешь меня и станешь прозрачной. Выпьешь меня и станешь прозрачной. Словно вода. Совсем как я. Как я.

На меня упала тень и заслонила от солнца. Тень легла на чугунный парапет, на мост, на зеленую живую протоплазму огромным синим треугольником. Совсем как у маленького мальчика, задушенного собственными венами.

– Катя, у тебя умер дядя. Я не знал. Услышал сегодня.

– Выпьешь меня и станешь прозрачной, – шепнула зеленая протоплазма из-под моста.

– Как ты теперь?

– Выпьешь меня и станешь прозрачной, – шептала зеленая протоплазма.

– У тебя одни глаза остались.

Черная тень взяла меня за руку. Моя рука выскользнула из тени сама по себе и провела по ледяному насту чугунного парапета. Ледяной наст выскользнул из-под моей руки, сломав ноготь. Я посмотрела на палец. У края ногтевой пластинки в обе стороны растекалась кровь тонкой красной ниточкой. Почти незаметной.

Я ушла с каменного моста под ласковый, тихий шепот живой протоплазмы.

– Выпей меня и станешь прозрачной. Не могу тебя забыть. Выпей меня и станешь прозрачной. Все время думаю о тебе. Выпей меня и станешь прозрачной. Вместе. Навсегда.

Дома я сбросила черный лоскут со старого, тусклого зеркала и ударила по нему рукой. Оно разбилось легко. Без труда. Тогда я села в красную машину с узкой хищной мордой и поехала в другую жизнь.

Мне было жарко от палящего летнего солнца, и я сняла козырек и солнцезащитные очки. Колеса машины вязли в песке, а вокруг высились старые горы, сморщенные временем и разрушенные ветром. Я была в пути, в бесконечной, жаркой дороге без конца и края. В мире палящего солнца и свежего ветра, без единой крупинки пыли. Моя красная машина врезалась в твердь хрустального чистого воздуха, как в растопленное масло. Я была на верном пути. Я знала точно.

– Я ищу человека по имени Георгий, – сказала я. – Мне очень нужно. Больше жизни.

– Вот я.

Я увидела на заросшем полевыми цветами лугу чистый огонь. От него было так жарко, что меня опалило огненным зноем.

– Разве это ты?

– Это огонь утешения. Чтобы не забывать.

– Я не забуду.

– Не надо плакать.

– Я не плачу.

– Сердце всегда плачет.

Я заглянула в его глаза и встала на земляной ободок их радужки. Оттолкнулась большими пальцами ног и устремилась кружиться в синих мировых океанах зеркального мира. Я падала с немыслимой скоростью в темный грохочущий туннель и вылетала из него в голубую невесомость. Еще и еще раз. До бесконечности. Пока они не слились в размытое кольцо, скрученное веретеном из светящейся сетчатой вуали. Вращающееся веретено из вуали светилось голубым небосводом наших радужек и чернело тенью наших зрачков.

Мы кружились и кружились по замкнутому черно-голубому кругу безмерную вечность, пока нас не выбросило в огромное пространство зимнего солнца. Вокруг меня закручивали крошечные смерчи ледяные снежинки, острые как бритва. Они драли, царапали, резали мое тело, а крови не было совсем. Ни капли. Я стала ледянее льда.

Мы летели с Герой навстречу зимнему солнцу, крепко взявшись за руки.

– Все будет хорошо?

– Конечно. Загадай желание. Оно исполнится.

Мои желания никогда не сбывались. Ни разу. Я хотела, чтобы ко мне вернулся отец, он не вернулся. Я хотела, чтобы у меня была мать, она так и не появилась. Я хотела, чтобы у меня был любимый, он прошел мимо. Я хотела, чтобы меня любили, а меня забыли. Я протягивала ладони пригоршней, они всегда оставались пустыми. А самого главного человека в моей жизни я убила сама. Все люди, даже Гера, протекали сквозь мои пальцы водой. Один за другим. Уходили длинной вереницей от меня к старому, тусклому зеркалу темного коридора. Пропадали и никогда не возвращались. Я всегда мечтала о новой, другой жизни. И, наконец, до нее добралась. А идти было некуда.

Я оглянулась вокруг и никого не увидела. Зимнее солнце съело сначала косатку, потом белый парусник, потом черного скорпиона, обожженного из красной глины. Вокруг меня осталось лишь огромное, хмурое пространство. Без единой живой души. Тогда я посмотрела на бесконечную радугу из лучей зимнего солнца и загадала желание.

Глава 20

В принципе, радугу можно найти где угодно. Например, как я. Зажмурить глаза и посмотреть на солнце сквозь ресницы. И тогда вспыхнут тысячи радужных колец. Если распахнуть глаза шире, увидишь, как к тебе идут деревья в новых, прозрачных от солнца листьях. А над ними в синем, весеннем небе текут три радуги. Зеленые листья сверкают слезами небесного дождя. И нельзя понять, где листья, где небо, где солнце, где радуги. Радуги сливаются с небом, небо с лесом, лес с травой, кружась волшебной подзорной трубой. Через нее на меня смотрит солнце, а я на него. И долго глядим мы, друг другу не надоедая. Так долго, что хочется жить.

Я зажмурила глаза и посмотрела на солнце сквозь ресницы. И увидела широченную радугу. Без конца и края. Я загадала желание и не умерла.

Меня спас от верной смерти Илья. Он колотил в мою дверь руками и ногами. Я не открывала и не открывала, и он бросился к соседям, к Елене Станиславовне. Меня везли в токсикологию, а Илья кричал как сумасшедший:

– Что ты наделала? Дура проклятая! Всю душу мне вымотала!

Я была без сознания, но его слышала. Или мне рассказала Елена Станиславовна. Не помню. Не важно. Важно другое. Я выжила. Это было хорошо. Не просто хорошо, а отлично!

Возле моей кровати сидел Илья, он положил голову на мою руку.

– Не прощай меня, – попросил он. – Только будь со мной.

Я чувствовала каждое слово своей ладонью. Его слова казались горячими, как пар. Я погладила его волосы и поворошила смешной пропеллер вокруг макушки. Пропеллер был жесткий, как маргаритка на макушке маракуйи. И вдруг почувствовала, как на мою ладонь упали чужие слезы.

– Я приду завтра, – сказал Илья при расставании и вышел из палаты.

Он выходил ссутулившись. Я никогда его таким не видела. И вдруг поняла. Его девушка окажется такой же, как он. Ему с ней будет уютно, а без меня намного легче. Зачем стыдиться меня всю жизнь? Только никто больше не станет терять сознание от любви к нему. И он этого не забудет. Если не случится что-нибудь такое, что перевернет всю его жизнь. Как меня прежнюю срезала ножом смерть Геры. Новая жизнь повернулась ко мне другим концом подзорной трубы. То, что было большим, стало меньше, то, что не замечалось, вышло четче. Тот, кто всегда находился рядом, вырос могучим деревом и оставил мне жар всей земли. А Илья вышел и сразу погас в моей памяти. Я и не заметила, как разучилась видеть в его лице свет.

Я посмотрела в окно. В нем раскинулись еловые ветки. Они тянули ко мне свои лапы, украшенные елочными шарами. Зима прислала мне подарок, нарисованный на оконном стекле! Искрящиеся на солнце льдистые еловые ветки с белыми снежными прожилками. С прожилками белыми до голубизны, похожими на маленькие венки под человеческой кожей.

Форточка распахнулась, как в сказке. И ко мне в окно влетел бог целым вихрем ветра с запахом яблока и лимона. Он послонялся по комнате и сел на стол, болтая ногами.

– Скучно? – спросила я.

– Средне, – ответил он.

– Хочешь? – Я протянула ему яблоко.

Он засмеялся и отрицательно покачал головой. Вправо-влево. Я обиделась и убрала яблоко. Он деликатно потрепал мне волосы и улетел в окно.

Я сделала теологический вывод: бог вкусно пахнет яблоками и лимоном, он смеется, он не болгарин, и еще он мужчина. Он боится есть яблоки. Бог!

– Весной посажу у Геры дуб. Он вымахает выше меня, оглянуться не успею.

* * *

ВВ отмазал меня от психосоматики. У меня обнаружились очевидные симптомы выздоровления – я вышла замуж в отделении токсикологии. Они сказали, что у них это в первый раз. Я вышла замуж с немытой головой и в казенном халате, на котором красовались веселые цветы и листочки. В токсикологии все носят такую одежду, пока не принесут домашнюю. Оказывается, веселые цветы и листочки поднимают настроение. Как они до этого додумались?

Я вышла замуж за Старосельцева. У Старосельцева были яблочно-зеленые глаза и футболка лимонного цвета с листом конопли.

– Знак протеста? – спросила я.

– Знак солидарности, – не согласился он. – У тебя на халате сплошь и рядом листья конопли. Сверху донизу.

– Зашибись! – захохотал Зиновьев. – Минздрав разрешает!

– Цыц! – рявкнула его тетка и принялась нас женить.

Тетка Зиновьева была рукоположена моим районным загсом. Нам повезло.

Я вышла из больницы и захотела выйти замуж с вымытой головой и в подвенечном платье моей прабабушки. Нас отказались женить, нужно было сначала развестись. Старосельцев ни в какую не соглашался разводиться, боялся, что я передумаю. А мне хотелось подвенечного платья. Всего-навсего!

Не знаю, как получилось, но нас торжественно поженили еще раз в том же загсе. Без развода. Через сто пятьдесят лет Старосельцев признался, что загс зарегистрировал нас повторно в своем инвентаризационном журнале. Я расписалась как мебель и даже не заметила!

Я чуть не умерла от злости, а Старосельцев от смеха.

– И кем мы там числимся? – возмутилась я.

– Столами, – еле выдавил он. – Двумя штуками!

– У тебя в башке кукушка!

Старосельцев корчился от смеха и кивал, как китайский болванчик. А я думала, что пара белых праздничных столов, улетающих в синее небо, не так уж плохо. Просто отлично! Лучше не бывает!

Я тоже корчусь от смеха, глядя, как Старосельцев кусает зеленое яблоко. У него на лице получаются сразу три зеленых яблока. Кто не видел фильм «Афера Томаса Крауна», тот меня не поймет. Я умираю от смеха, а Старосельцев злится. Не знает, в чем дело. А я не рассказываю, я просто умираю от смеха. И все!

И я стала ходить со Старосельцевым в хоспис. Мне уже не так страшно видеть, как умирают люди, к которым привыкаешь. Ведь мы идем туда крошечным собором из нашей семьи. В хосписе все как дома: и мебель, и часы, и птицы, и большой белый стол. Как у нас. Он не очень уклюжий, но нам нравится. Мы же сделали его сами. Я отнесла в хоспис бабушкин ночник – сову с каменными крыльями, в которой горит и теплится отблеск чужой жизни. Там ему самое место. Среди тех, кто узрел мудрость. Пускай это кажется смешным, но все же вещи – единственные материальные свидетели истории человеческих отношений. Иначе зачем мы ищем свою память в книгохранилищах, музеях или личных архивах?

Если меня спросят, зачем я хожу в хоспис, я вряд ли отвечу. Но забыть один разговор не могу. Тот человек уже умер, но в памяти остался. Теперь я думаю и думаю – как мне понять себя?

– Слышали библейскую историю о жертвоприношении Авраама? – спросил Борис Захарович. – Бог потребовал у него в жертву единственного, любимого сына, Авраам подчинился, лишив себя права на объяснения и оправдания. Слышали?

– Нет, – я покачала головой.

– Если Каин обязан заразить нас вечной памятью – как не должно быть, то история Авраама о том, как не предать себя перед лицом самой жесточайшей неизбежности. Пройти через все муки, сомнения, искушения, поношения, гнев и остаться самим собой. Кьеркегор назвал Авраама величайшим рыцарем веры, я бы переименовал его в хранителя веры в самое себя. Я сам прошел через время, столкнувшее меня лицом к лицу с неумолимым принуждением. Был репрессирован и отсидел… Впрочем, речь не обо мне… – Борис Захарович, отгоняя, отмахнулся рукой и замолчал.

Он долго о чем-то думал, и я поняла – не стоит мешать.

– Вы читали Андрея Платонова? – вдруг спросил он.

– Нет.

– В тридцатых вышла его повесть «Впрок», Фадеев ее напечатал, он искренне восхищался талантом Платонова. Повесть попала в руки Сталину, тот заклеймил ее антисоветской и кулацкой. Фадеев отрекся, началась кампания… Участь Платонова была предрешена, но пострадал не он, а его сын. Пятнадцатилетнего мальчика, еще школьника, отправили в лагерь по пятьдесят восьмой статье как политического. Сталин безошибочно выбрал правильную мишень, но оттянул возмездие. Сын вышел смертельно больным и умер от туберкулеза через два года после освобождения. Платонов тогда почти лишился рассудка. Он в исступлении целовал губы сына, убитого образом времени, в котором им довелось жить… Что ему должно было делать, чтобы сохранить сына? Не писать, писать как все или жить по совести?.. – Борис Захарович помолчал. – Платонов умер в нищете. Скончался от туберкулеза. Не сумел быть как все. Или не захотел. Он назвал свое творчество «темная муза»… Может, в ней все дело?

– Сталин не бог, – сказала я.

– Да, – согласился Борис Захарович. – Бог пощадил сына Авраама.

– А зачем богу это понадобилось? – спросила я. – Ну… Так поступать с Авраамом?

– Возможно, он дает нам уроки, их нужно понять. Если Христос – идея коллективной ответственности за дела свои, то Авраам – личной. Человеку не раз приходилось и придется сталкиваться с жестокой неизбежностью и неумолимым принуждением. Нужно научиться справляться, чтобы оставаться самим собой, даже если будущее убивает.

– И что же делать? – спросила я. – Таким, как все, обычным людям?

– Не у меня спрашивать, – он сказал, как отрезал.

– Все давно закончилось, – неуверенно произнесла я.

– Не для меня, – Борис Захарович усмехнулся. – Я не справился. Вслед за мной ушли в лагерь еще семь человек. И… – его лицо сделалось жестким и неприятным. – И я остался наедине со своей совестью. Не прощая и не забывая.

Я так и не узнала, что имел в виду Борис Захарович. Но образ времени, прожитый им, явился передо мной так близко, что я могла его почувствовать. Не хочу повторения – страшно жить не в мире собой. Теперь я читаю Платонова и вижу человека, убитого смертью сына. У Платонова не осталось детей, и его род закончился вместе с ним. У человека можно отнять деньги, власть, здоровье, жизнь, но смерть отнять нельзя. Это необратимо, и это несправедливо.

У Фадеева тоже была своя темная муза, иначе он не покончил бы с собой. Вот поэтому я думаю и думаю, как выбирать то, что не выбирается? Но разве то, что не выбирается… не важнее объявленной истины?

Может показаться, что я хожу в хоспис ради себя. Отчасти это правда, и мне не стыдно в этом признаться. В хосписе гуляет ветер с запахом яблока и лимона. Конечно, я понимаю, яблоки и лимоны приносят родственники больных. Но все же… Вдруг Он всегда там? Всем хочется вихрь ветра с запахом яблока и лимона. Мне тоже. Очень!

Герин дуб мы зовем БГ. БГ все знает про дальние, неведомые страны, синие моря, белые парусники, лимонно-яблочных попугаев и шестимерную вселенную. БГ – это Большой Георгий. Он уносится кроной к самому небу, где сидит бог. Надежно, сильно и крепко. Мне его не забыть никогда. Не получится. Я рассказываю БГ все свои новости и загадываю желания. И мне не нужно никакого дупла. Пусть слушают все. Вся вселенная. Так будет вернее и быстрее исполнится.

Кстати, мы до сих пор спускаем на воду белые бумажные кораблики. И мы будем спускать их всегда. Потому что вольные корабли возвращаются туда, где их ждут. К своему собственному причалу.

Короче, я должна была умереть в соответствии с черно-белым замыслом режиссера этой книги. Но я не умерла. Назло! И вы не умирайте. Ведь хата-то еще не белена! Посылайте всех ваших режиссеров к чертовой матери! Там гнездятся металлические кукушки. Глядите в синее небо и живите счастливо. Согласно своей необъявленной истине.

Примечания

1

Персонаж «Книги вымышленных существ» Х.Л. Борхеса.

2

Персидская империя Ахеменидов, простиравшаяся на всю территорию Ирана и вплоть до Ливии, была уничтожена Александром Великим в 330 году до нашей эры.

3

«Обитаемый остров» – роман Аркадия и Бориса Стругацких.

4

«Дикое поле», реж. М. Калатозишвили.

5

Шар Р. На зеркале замерзшего пруда.

6

Персонаж рассказа М. Павича «Долгое ночное плавание».

7

В. Франкл – австрийский ученый, родоначальник направления психоанализа «логотерапия».

Content

Ирина Кисельгоф
Соль любви

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Примечания