Э. Гейзевей

Серые волки, серое море

Боевой путь немецкой подводной лодки «U-124»

1941–1943

Глава 1

В тот день, 2 апреля 1943 года, капитан 1-го ранга ВМС ее величества Родней Томсон наконец-то отчетливо понял, что война приняла совершенно понятный ход. Германский блицкриг, направленный на восток, в Россию, закончился разгромом под Сталинградом, а в Северной Африке американские и английские вооруженные силы взяли в клещи Лиса Пустыни генерала Роммеля. Германская армия, еще вчера казавшаяся непобедимой, получала все более чувствительные удары в войне на суше. Но вот на море, как ему было хорошо известно, немецкие субмарины продолжали рыскать в поисках добычи, продолжали наносить ощутимые удары по союзническому флоту.

Томсон напряженно вглядывался в окружающую корабль ее величества «Блэк сван» непроницаемую темноту ночи. Невозможно было разглядеть ни одного из грузовых судов, медленно ползущих за его кораблем. Ощущение полной беспомощности висело над судами конвоя, осознание таящейся где-то вблизи опасности было настолько сильным, что казалось материально ощутимым.

Два грузовых судна — «Гоггра» и «Ката» — уже погибли прошедшей ночью, и торпедировавшая их субмарина, скорее всего, не ушла далеко.

Томсон точно знал, что она где-то рядом, дожидается удобного момента для нанесения очередного удара.

«Блэк сван» совершил циркуляцию по широкой дуге впереди конвоя, когда грузовой двенадцатитысячник начал маневрировать, пытаясь сохранить заданное положение в строю конвоя. Конвой OS-45, уже находящийся у португальских берегов, покрыл за прошедшее с начала плавания время всего лишь четверть своего протяженного маршрута от берегов Англии до Фритауна. Конечно, как и всегда, командование германского подводного флота, имея приблизительные данные и о численности конвоя, и о его местонахождении, наверняка уже послало на разведку свои субмарины для его перехвата. По крайней мере, одна из них уже обнаружила конвой. Томсон был уверен, что и другие, крадущиеся под водой, как волки в лесу, субмарины противника сходятся к намеченной точке для нанесения удара, собираясь в стаю.

Как все-таки странно отбиваться от этих хищников, даже не видя никаких признаков их присутствия! Субмарина может превратить в дырявое решето весь конвой, оставив за собой тонущие и горящие суда, а ее при этом и не заметишь.

Правда, их иногда видели спасшиеся моряки с затонувших судов. Томсон вспомнил истории о всплывших субмаринах со странными эмблемами на рубках: играющими дельфинами, красными дьяволами, лисой в маске, а на одной был миролюбиво изображен цветок эдельвейса.

Томсон нетерпеливо посматривал на часы. До рассвета оставалось уже совсем немного.

— Сэр, радиометристы сообщают об отраженных сигналах.

Томсон сделался само внимание:

— Дайте мне пеленг и дистанцию до объекта.

Ответ поступил незамедлительно. Оператором радара был Эйбл Хадсон, толковый и хорошо знающий свое дело специалист.

Радиометрист проверил положение судов конвоя, и при этом оказалось, что радиоконтакт устанавливался с каким-то посторонним объектом, находящимся впереди по правому борту шлюпа. Хадсон сразу же распознал всплывшую субмарину.

— Право руля, полный вперед! — выкрикнул Томсон и тут же был вынужден схватиться за поручни леерного ограждения, чтобы не упасть от резкого поворота, заложенного кораблем. Корпус корабля сотрясся от вибрации, когда машины резко набрали обороты. «Блэк сван» ринулся прямо в сторону всплывшей субмарины. Его острый нос мощно вспарывал черную воду, расходящуюся в стороны белыми искрящимися полосами, видимыми даже в темноте ночи, а за кормой возник пенящийся и изгибающийся широкой дугой кильватерский след.

Корабль ВМС ее величества «Блэк сван» был головным из этой серии противолодочных кораблей. Он имел достаточно мощную силовую установку, водоизмещение почти 2000 тонн. Созданный специально для эскортной службы океанских конвоев, он был оснащен новейшей радарной установкой — глазами корабля, которые могли пронизывать черноту ночей и были способны различить даже низко сидящую в воде субмарину в надводном положении. Его вооружение включало спаренные артиллерийские установки калибра 100 мм с широким диапазоном наведения в вертикальной плоскости, дававшие возможность обстрела даже низко сидящих в воде объектов. Таких установок на корабле было две: одна в носовой, а другая в кормовой части. Эти артустановки были подключены к системе централизованного управления огнем с наведением от радара. На вооружении корабля имелось еще и несколько скорострельных малокалиберных зенитных орудий систем «Эрликон» и «Бофорт», а также устройства для глубинного бомбометания. В общем, корабль был создан специально для одной цели — топить подводные лодки противника.

Развив скорость 20,5 узла, «Блэк сван» проскочил перед носовой частью грузового судна, которое внезапно вынырнуло перед ним из темноты. Полностью приготовленный к бою, с командой, занявшей посты по боевому расписанию, корабль стремительно мчался в сторону обнаруженной цели.

Медленно текли минуты. Возможно, субмарина уже обнаружила их. Едва выступая над поверхностью моря, она могла бы обнаружить корабль раньше, чем это удалось сделать «Блэк сван» со своим радаром, пусть даже и способным видеть на дистанции гораздо больше той, которая доступна самым опытным вахтенным сигнальщикам субмарины.

Томсон не понимал, что за игру затеял командир субмарины. Вероятнее всего, он уже успел обнаружить корабль, шедший курсом прямо на него. Тогда почему же он не отклонится от курса, ведущего к столкновению? Или, может быть, припрятал какую-то выигрышную для него карту?

Томсон насупился. Ему стало не по себе от мысли о том, что глаза противника уже направлены в его сторону, а рука врага готова нажать на спусковой рычаг торпедного аппарата.

А возможно, командир субмарины просто держится своего курса в расчете на то, что вражеский корабль первым изменит курс, ведущий к столкновению. Тем более, что субмарина уже находилась внутри конвоя в позиции, удобной для совершения торпедной атаки. Двигаясь в голове конвоя, «Блэк сван» периодически совершал широкие противолодочные циркуляции. Если бы немец не знал, что у дозорного корабля имеется радар, ему не пришло бы в голову, что он находится всего лишь в шаге от объекта охоты. А если бы подозревал об этом, то должен был бы предположить, что корабль свернул с курса, чтобы избежать столкновения с субмариной.

Теперь, конечно, субмарина уже обнаружила его приближение. Они должны вот-вот столкнуться, а подлодка все еще оставалась на поверхности. Очевидно, что ее командир человек очень хладнокровный и расчетливый. Между ним и конвоем было лишь одно препятствие — «Блэк сван».

— Радиометрист сообщает о потере контакта, сэр!

Томсон коротко кивнул в ответ на сообщение:

— Отлично! Она либо успела смыться, либо погрузилась. И если погрузилась, ее сейчас же засечет гидроакустик.

— Вот она! — внезапно воскликнул впередсмотрящий. — Прямо по правому борту! Погружающаяся лодка!

Томсон и сам успел заметить погружающуюся лодку. Он даже увидел, как она уже под водой, но еще различимая с поверхности, прошла перед носом корабля всего лишь в 20 метрах.

— Установить взрыватели глубинных бомб на малую глубину! — скомандовал он.

Времени на проведение строго спланированной атаки не было, на его стороне оставалось только преимущество внезапности. Даже если бы в этом случае ни одна из бомб не поразила лодку, они взорвались бы на достаточно близком от нее расстоянии, чтобы хорошенько встряхнуть ее и затруднить уход от противолодочной атаки.

Вода еще бурлила от взрывов глубинных бомб, когда «Блэк сван» приготовился нанести еще одну серию ударов.

Два оператора-гидроакустика — лейтенант В. А. Фуллер и унтер-офицер Эйбл Симон С. Раштон — доложили об акустическом контакте с лодкой. Сообщая через равные промежутки времени данные акустического слежения — пеленг и дистанцию, — они вели корабль точно к тому месту, где субмарина отчаянно пыталась как можно быстрее уйти на спасительную глубину.

После того как отгремели взрывы глубинных бомб, Фуллер сообщил о потере контакта с субмариной.

Тут внезапно возникла опасность столкновения корабля с одним из судов конвоя, и Томсон дал команду об изменении курса. Для завершения атаки прибыл еще и корвет «Стоункроп». Теперь «Блэк сван» занял свое штатное место во главе конвоя.

Приблизившись на большой скорости, корвет под командованием Патрика Смита сбросил серию глубинных бомб с установкой взрывателей на большую глубину в предполагаемое место нахождения субмарины. Когда корвет совершил маневр для очередного бомбометания, его гидроакустик доложил о потере контакта с лодкой.

Когда «Стоункроп» медленно проследовал к месту, где только что сбросил глубинные бомбы, его команду снова наэлектризовал крик впередсмотрящего:

— Масляное пятно впереди!

Корвет медленно проследовал через широко расплывшееся пятно соляра, ища обломки и предметы подводной лодки, подтверждающие ее поражение бомбами, поскольку гидроакустики уже не могли установить контакта с ней. Осталось только масляное пятно — кровь лодки, — медленно расплывающееся по поверхности моря в месте последней битвы.

Наконец корвет развернулся, прибавил ходу и направился к своему месту в составе конвоя.

Сражение закончилось, и теперь он должен был присоединиться к медленно плывущим и легко уязвимым грузовым судам конвоя, которым постоянно требовалась его защита. Смит был уверен, что за конвоем охотятся и другие «волки морских пучин», и поспешил вернуть свой бравый боевой кораблик на предписанное место в строю конвоя.

На востоке, в черноте ночи, забрезжил рассвет. Вскоре солнце вернет свинцовым волнам их дневную искрящуюся голубизну и изумрудную зелень и зажжет радугу в бурой луже растекающегося по поверхности моря пятна соляра.

Глава 2

25 ноября 1942 года субмарина темно-серого цвета снялась со швартовов у пирса 2-й подводной флотилии в Лорьяне и направилась к выходу в океан.

Небольшая группа провожающих военных моряков стояла, поеживаясь от холодной осенней мороси, наблюдая за тем, как субмарина медленно и осторожно удалялась от французского берега, неся на своей рубке изображение цветка эдельвейса, выглядевшего унылым и неуместным в этой обстановке.

Это была субмарина «U-124», ветеран жестоких военных столкновений на море, окрасивших кровью всю Атлантику. Она недавно вернулась из очередного похода с ясно видимыми следами боевых действий на темно-сером корпусе и столь же безобразными, хотя и невидимыми глазу, шрамами в душах и умах членов команды. Но наряду со шрамами она несла и знаки боевых побед — вымпелы, символизирующие потопленные суда и корабли противника. Красные означали военные корабли, белые — грузовые суда и, наконец, белые с красным — танкеры. Эти флажки многое говорили стоящим на пирсе людям о победах, одержанных лодкой во время очередного крейсирования в Атлантическом океане. И вот теперь лодка снова возвращалась к месту своих наиболее успешных боевых походов — в Северную Атлантику.

«Серые волки в сером море» — эти слова песни, сочиненной экипажем лодки и сопровождавшей весь рейд через ее палубную трансляцию, казалось, были специально приурочены именно к такому моменту.

Капитальный ремонт привел лодку почти в первоначальное состояние, и все ее системы функционировали как новые, когда она, дымя выхлопами дизелей, стала рассекать волны Бискайского залива. На борту царила обстановка повышенной бдительности и осторожности, когда субмарина пересекала воды, настолько усиленно патрулируемые английской авиацией и противолодочными кораблями, что их справедливо называли Аллеей мертвых.

Достаточно длительное предшествующее пребывание у пирса одинаково благоприятно сказалось как на состоянии экипажа, так и на состоянии самой лодки. Люди, наконец, смогли избавиться от невыносимого нервного напряжения, вызванного опасностями подводной войны, отдохнули и набрались свежих сил.

Сейчас они испытывали лишь легкое возбуждение и обычное нервное напряжение, которое было естественной реакцией на возвращение к боевой активности и оценивалось экипажем как проявление хорошего, бодрого настроения.

Субмариной командовал капитан-лейтенант Йохен Мор. Это был его уже седьмой выход на боевое патрулирование и четвертый выход в качестве командира лодки. Настоящий лидер, он обладал тонкой интуицией и безошибочно точной способностью оценивать ситуацию, которую на борту лодки называли «шестым чувством».

Его острый ум, простая манера обращения с людьми, мальчишески живое поведение и звонкий смех очаровали всех членов экипажа, чувствовавших, что этот человек никогда не совершит роковой ошибки.

Как писал один молодой моряк в письме к матери в ответ на выраженное ею сожаление и беспокойство в связи с очередным уходом сына в опасное плавание: «Вы не должны беспокоиться. Мы отправляемся в поход с нашим Мором».

Наряду с Мором на борту было еще несколько человек, разделивших судьбу лодки уже в нескольких боевых походах. Некоторые из них находились на борту и сейчас, а некоторые были переведены на другие лодки. В недрах «U-124» по-прежнему отдавалось эхо их смеха, поступи, молитв и проклятий, оглашавших ее чрево в течение недель и месяцев, когда стальной корпус был их единственной защитой от опасностей и вражеских угроз, а единственными друзьями — члены экипажа лодки.

Всегда присутствующая опасность придавала особую прелесть их сплоченности, а моменты триумфа становились более восторженными, хотя у каждого из них в отдельности существовали и моменты душевного мрака, когда чувства страха и ужаса овладевали всем существом, и против них было только одно средство — борьба. Каждого, кто служил на этой лодке, связывали с ней тесные узы, и, покидая ее, подводники чувствовали, что оставляют здесь частичку своей души.

Перед каждым выходом в боевое патрулирование происходили штатные изменения в составе экипажа, поскольку уже сложился обычай отбирать из экипажа некоторых его членов, приобретших достаточный боевой опыт, для комплектования экипажей вновь вступающих в строй подлодок. Командир «U-124» всегда стремился сохранить в составе экипажа тех его членов, кто приобрел ценный боевой опыт и хорошо исполнял свои обязанности. Командованию флотилии приходилось буквально силой заставлять его расставаться с такими людьми. Но все-таки всегда приходилось вводить в состав экипажей новых подлодок опытных ветеранов подводного плавания, а их уход быстро восполнялся благодаря большому боевому опыту остающихся членов экипажа.

Эта практика служила большему сплочению экипажей, и, казалось, каждый подводник был знаком хотя бы с одним из членов экипажа других лодок. Они вместе проводили время в увольнении на берегу в местах базирования лодок, разбросанных по всему побережью Бискайского залива.

Новости с других лодок оживленно обсуждались в кают-компаниях и кубриках, когда лодка находилась в боевом походе, причем эти беседы живо напоминали семейные застолья. В сущности, подводники чувствовали себя членами единого братства.

В отличие от других субмарин «U-124» сумела в основном сохранить свой экипаж, а приключения некоторых подводников, ранее служивших на «U-64», так часто становились темой обсуждений, что со временем стали частью истории «U-124».

История «U-64» началась 15 декабря 1939 года, когда лодка была передана командиру и экипажу на судостроительной верфи Дешимаг в Бремене, откуда перешла в военно-морскую базу в Киле, где должна была пройти ходовые испытания с выходом в Балтийское море. Однако вскоре неблагоприятная погода заставила прекратить испытания, и в течение нескольких недель лодка оставалась пришвартованной к пирсу возле моста Блюхера в Киле.

В начале марта лодку отбуксировали в Вильгельмсхафен, где экипаж должен был ждать дальнейших указаний и приказа о введении ее в состав боевых плавединиц. Таким образом, члены экипажа получили возможность слушать рассказы моряков с других лодок, вернувшихся из боевых походов, изучать их боевой опыт, знакомиться с их впечатлениями о морской войне. Для некоторых членов экипажа «U-64» эти впечатления оказались вдохновляющими, а у некоторых вызывали уныние и страх. Они, возможно впервые, начинали понимать, что все происходящее там, в Атлантике, было безжалостной бойней. И, с тревогой ожидая момента отправки в это пекло, они проводили свободное от службы время в пивной, разговаривая о том, что их ожидает в ближайшем будущем.

Все они были молоды и отважны, и их моральный дух был на высоте. Они гордились своей лодкой и были готовы немедленно вступить в бой.

Они начинали понимать, что та атмосфера раскованности и относительной свободы, которая царила на подлодках (в сравнении с казарменной дисциплиной на надводных кораблях), совсем не означала отсутствия дисциплины, а скорее являлась проявлением внутренней дисциплины, противоположной деспотически устанавливаемой жесткими ограничениями и правилами, которые должны исполняться слепо и безоговорочно.

В тесном мире субмарины, где люди стоят плечом к плечу, роль каждого члена экипажа могла оказаться ключевой. Здесь каждый зависел от каждого, успех и безопасность обеспечивал коллектив. Осознание этой огромной важности каждого из членов экипажа субмарины, да еще и хорошо развитое чувство юмора позволяли переносить опасности и неудобства такой жизни и становились отличительной особенностью каждого индивидуума такого коллектива.

Экипаж лодки в течение длительного времени находился в состоянии немедленной готовности к выходу на боевое задание в море, и экипаж так устал от ожидания, что к тому моменту, когда поступил такой приказ, его моральный дух находился в состоянии упадка.

Командир лодки получил три приказа: первый — эскортировать рейдер[1] «Орион» под командованием фрегаттен-капитана Курта Вейера от берегов Шотландии в открытую Атлантику; второй — топить вражеские суда, и, наконец, имелись приказы в запечатанных пакетах, исполнять которые надлежало только после вскрытия этих пакетов при получении радиосигнала «Хартмут».

— Обе машины малый вперед, — скомандовал с мостика командир.

Звонок машинного телеграфа подтвердил получение команды.

— Примите командование, — сказал он первому вахтенному офицеру Генриху Хирзакеру. — Когда достигнете второго буя, снизьте скорость вдвое и ложитесь на курс 330 градусов.

— Так точно. У второго буя снизить скорость вдвое и идти курсом 330 градусов.

Командир кивком подтвердил правильность принятия команды и спустился в центральный пост лодки.

— Боцман, — крикнул Хирзакер находящемуся на палубе Лео Раудзису, — все ли закреплено на палубе?

— Осталось закрепить несколько решеток палубного настила!

Лодка плавно рассекала набегавшую с носа легкую зыбь.

— А скажите-ка, боцман, ведь прощание с причалом было довольно скучным, верно?

— Мне приходилось видеть и более веселые похороны!

Оба рассмеялись.

— Надеюсь, на этот раз мы не промочим ноги, — пошутил Хирзакер.

— Второй буй 10 градусов вправо, — прервал его вахтенный офицер.

— Хорошо. Обе машины средний ход вперед. Выходим на курс 330 градусов.

— Обе машины средний ход вперед, — ответил ему голос снизу, затем последовал резкий звонок машинного телеграфа в подтверждение принятия команды.

После этого Хирзакер связался по переговорному устройству с командиром.

— Говорит мостик. Докладывает первый вахтенный офицер о принятии вахты и готовности к действиям. Второй буй прошел по правому борту. Курс 330 градусов. Обе машины на среднем ходу.

— Благодарю, — ответил командир по переговорному устройству.

После этого он вызвал Курта Йоринга из радиорубки.

— Поступала ли какая-нибудь информация для нас?

— Нет, господин капитан-лейтенант, — ответил радист.

— Прекрасно. Не можете ли вы поискать нам какую-нибудь музыку?

Субмариной «U-64» командовал капитан-лейтенант Вильгельм Георг Шульц, опытный и очень талантливый офицер-подводник, прошедший самую суровую школу подводной службы, которую только мог ему предоставить германский подводный флот. Впервые он отправился в плавание в возрасте 17 лет матросом на небольшом парусном торговом корабле, не имевшем даже радиосвязи. Свое первое морское путешествие он совершил в Австралию и южные моря, пройдя туда по бурным водам, омывающим мыс Горн. Это плавание продлилось более полутора лет. Он повидал почти весь свет. Свой первый капитанский сертификат Шульц получил, поступив на службу в «Пароходную компанию дядюшки Эриха» в качестве четвертого офицера на роскошном океанском лайнере «Оцеана» пароходной линии Гамбург — Америка.

Многие поколения мужчин его рода служили офицерами германской армии. Его отец был майором артиллерии, а брат Генрих был офицером Генерального штаба. Поэтому решение о поступлении на военную службу было для него естественным. Так же просто и естественно он принимал все решения, находясь на командных должностях.

Незнакомым с ним людям он казался холодным и в какой-то мере недоступным, как человек, прошедший жесткую закалку прусской военной дисциплины и исповедующий высокие идеалы и стандарты класса германского офицерства.

Однако экипаж его субмарины очень скоро распознал в нем человека, прекрасно понимающего нужды и помыслы своих подчиненных и искренне заботящегося о каждом его члене. Каждый матрос его экипажа знал, что может обратиться непосредственно к своему командиру со своими проблемами, личными или иными, в любое время суток, будучи уверенным в конфиденциальности таких обращений. Шульц устанавливал высокие стандарты поведения как для себя самого, так и для каждого из своих подчиненных, вследствие чего экипаж его лодки отличался сплоченностью, а сама субмарина содержалась в отличном техническом состоянии. Подчиненным, возраст которых не превышал 20 лет, он казался скорее отцом, чем командиром. Их трепет и благоговение перед ним вскоре переходили в откровенное обожание и проявление абсолютного доверия. Между собой они с любовью называли его Биллем, однако тщательно скрывали от него это обстоятельство.

9 апреля «U-64» и охраняемый ею «Орион», замаскированный под обычное грузовое судно, бороздили воды Северного моря вблизи Эдинбурга, когда радиотелеграф принес сообщение из штаба подводной флотилии, адресованное Шульцу, которое содержало всего лишь одно слово — «Хартмут».

Шульц вскрыл пакет с приказом, после чего собрал весь экипаж, чтобы сообщить ему, что целью их плавания является Норвегия, где они должны принять участие в защите города Нарвика от британского вторжения. Началось немецкое вторжение в Норвегию.

Простясь с «Орионом», субмарина взяла курс на Норвегию и ее ледяные воды, которые могли стать и ее могилой.

По прошествии нескольких дней плавания под «всеми парами» лодка вошла в Вест-фиорд, прямую дорогу к Нарвику.

Все немецкие суда уже заняли исходную позицию и высадили на берег десант.

Таким образом, Нарвик без боя оказался в руках немцев. Однако британские военные корабли также успели к этому времени прибыть туда же, блокировав фиорд для прохода германских судов. «U-64» с большими предосторожностями, не погружаясь и следуя в дневное время, прошла в глубь фиорда.

— По пеленгу 25 градусов — корабль! — доложил сигнальщик.

Командир быстро определил положение объекта.

— Да это же эсминец. А каким курсом он идет? — спросил он сам себя. — 85 градусов. Отлично. — После чего скомандовал: — Очистить мостик, приготовиться к погружению!

Снизу из рубки эхом повторил приказ Вилли Кляйн:

— Приготовиться к погружению!

Приказ был отрепетован в центральном посту, как только вахтенные соскользнули вниз с мостика по поручням стального трапа. Последним покинул мостик командир, захлопнувший и задраивший за собой крышку входного рубочного люка.

— Люк задраен! Погружение! — крикнул он.

— К погружению по местам стоять! — повторил вслед за ним старший механик. И эти слова почти затерялись в шуме воды, вливающейся в балластные цистерны.

Тренированные руки матросов быстро замелькали среди бесчисленных клапанов и рычагов. Смолкли остановленные дизели, и вращение гребных винтов подхватили электродвигатели, быстро загоняя лодку под воду.

Главным инженером-механиком на лодке был энергичный баварец, старший лейтенант морской службы Штейнметц. Это был любимец команды, отличавшийся особой человеческой теплотой и дружелюбием, которыми так прославился его край.

— Всплыть на перископную глубину, — спокойно скомандовал Шульц. На фоне едва слышного гудения работающих гребных электродвигателей не требовалось повышать голос. — Держать курс 10 градусов, Кляйн!

— Следуем курсом 10 градусов.

— Глубина погружения 10 метров. Перископ поднят! — доложил Штейнметц.

— Обе машины малый вперед, — распорядился Шульц.

И тут же последовало подтверждение машинного отсека о приеме команды.

— Эй, в отсеке, прекратить гвалт! — прикрикнул Шульц на находящихся в центральном посту и приник к окуляру перископа.

Пока лодка медленно приближалась к цели, Шульц то и дело посматривал в перископ. Наконец он определил принадлежность эсминца:

— Это англичанин. Первый и второй торпедные аппараты к стрельбе изготовить!

Эти слова разнеслись по лодке, и все члены команды с пониманием обменялись ухмылками. Это была их первая цель, да к тому же еще и эсминец!

— Аппараты к стрельбе готовы!

Шульц торопливо взглянул в перископ:

— Механик, вы не могли бы держать лодку на глубине поустойчивее?

— Это чертовски трудно, командир, — ответил Штейнметц. — На море слишком сильное волнение. Волна все время подтапливает лодку.

Тем не менее он дал соответствующие указания рулевому-горизонтальщику, сидящему прямо перед ним, при этом его глаза обегали циферблаты множества приборов, расположенных над головой рулевого.

— Обе машины самый малый вперед! — скомандовал Шульц.

— Я не могу обеспечить самый малый, — доложил Штейнметц.

— Попытайтесь, — невозмутимо потребовал Шульц. После чего возбужденно закричал: — Проклятье! Если он будет следовать тем же курсом, то окажется прямо перед нашими аппаратами! Объект скорость 20 узлов, курс 115 градусов, наш курс 0 градусов, дистанция 800… 700… 500… аппараты первый и второй…

На секунду на всей лодке воцарилось молчание, все ждали команды, которая приведет в действие ее оружие.

— Механик, опустить перископ! — рявкнул командир. — Обе машины полный вперед! Лево руля! Задраить отсеки!

Командир понял, что лодку обнаружили, а также то, что если они хотят спастись бегством, то им нужно погрузиться как можно глубже и как можно быстрее. Однако облегчение, которое они ощутили, когда лодка начала быстро погружаться, прошло, как только лодка стала беспорядочно рыскать, то всплывая, то снова погружаясь.

Штейнметц яростно искал по своим приборам причину такого поведения лодки и вскоре нашел ее прямо перед своим носом. Оказывается, когда была дана команда на погружение, кто-то продул балластную цистерну правого борта, вместо того чтобы заполнить ее балластом. Механику понадобились секунды, чтобы исправить ошибку, и лодка послушно нырнула на глубину 80 метров в тот момент, когда над ней прошумели гребные винты эсминца.

Взрывы глубинных бомб раздавались где-то далеко в стороне, однако корпус лодки сотрясала сильная вибрация от ударных волн, звучавших как смертельный приговор для слышащих их впервые.

У Вилли Кляйна глаза округлились от ужаса.

— Ты слышишь это, Шерри? — прошептал он механику, используя фамильярное прозвище Карла Кессельхайма, которым его наградил инструктор во время изматывающей муштровки на берегу в учебном отряде, поскольку он устал от необходимости различать сразу трех Карлов в своем взводе новобранцев.

— Что? — недоуменно спросил Кессельхайм.

— Бомбы!

— Да нет!

— Осел!

Лодка уже успела уйти от преследования, и приободрившиеся члены команды могли поздравить друг друга со счастливым исходом этого эпизода. Они сумели оторваться от эсминца и проделали это довольно легко и безболезненно, даже в этих стесненных условиях фиорда. Эти знаменитые гидролокаторы, которые, по представлениям англичан, должны были полностью обезопасить их от вражеских субмарин, не очень-то оправдывали завышенные надежды этих заносчивых британцев.

Однако командир лодки не проявлял ни самодовольства, ни чувства облегчения. Ведь он едва не потерял лодку просто из-за глупой случайности, возникшей по вине личного состава. Он был разъярен.

Но времени на досаду и вымещение зла на ком-либо за допущенную ошибку просто не было. Скорее она поспособствует накоплению боевого опыта экипажа. К тому же они охотились во вражеских водах, а заряд аккумуляторных батарей был на исходе. Он приказал дать срочную радиограмму в штаб флотилии: «Фиорд блокирован сильной охраной эсминцев. Нарвик угрожает стать ловушкой».

В конце Вест-фиорда они смогли заметить даже два крейсера, охраняемые тремя эсминцами. Не оставалось и сомнения, что это были англичане.

— Механик, какова плотность аккумуляторов? — спросил Шульц.

— Очень мала, командир. Достаточно для атаки, но вряд ли хватит на уход после нее.

Шульц находился в нерешительности. Для него было очевидно, что уйти от преследования в подводном положении не удастся: почти полностью разряженные аккумуляторы не позволят совершить атаки из подводного положения. Шульц прекрасно понимал, что настроение крайней агрессивности, которое вколачивал в них Дениц, еще не означало, что они должны были пойти на самоубийство. Риск был устрашающий. Однако два вражеских крейсера, неподвижно стоящих на якоре, были слишком заманчивой целью, чтобы упустить ее. Кроме того, размышлял он, если атака окажется успешной, то эсминцы будут слишком заняты вылавливанием из воды выживших членов экипажей крейсеров, чтобы пуститься в погоню за торпедировавшей их субмариной.

— Первый и второй аппараты — залп! — скомандовал он, одновременно начав отсчет времени после выстрела.

Гробовое молчание в центральном посту было прервано громом двух взрывов.

Офицеры обменялись вопросительными взглядами. За такой короткий промежуток времени торпеды не могли пройти и половины дистанции до установленной цели.

Шульц резким толчком выдвинул перископ, чтобы мгновенно оценить ситуацию. Обе торпеды взорвались преждевременно. Как ему позже стало известно, преждевременные взрывы торпед станут бедой всех германских подлодок, принимавших участие в Норвежской кампании. Единственным результатом такой атаки стало то, что противник обнаружил присутствие его подлодки и тут же начал ее преследовать, сбрасывая глубинные бомбы.

— Срочное погружение! — пронзительно выкрикнул Шульц. — Обе машины полный вперед!

Лодка погрузилась на предельную глубину, что не позволило эсминцам засечь ее гидролокаторами, когда она на большой глубине и с предельно малой скоростью старалась уйти от преследователей. Глубинные бомбы взрывались где-то в стороне.

Шульц обратился к механику:

— Как там аккумуляторы?

Штейнметц уныло покачал головой:

— Уже почти на пределе.

Шульц окинул взглядом окружающих его офицеров и матросов. Преследуемые двумя эсминцами и с разряженными аккумуляторами, они находились в безнадежном положении. Подняться же на поверхность было равносильно самоубийству.

— Механик, — кивнул он в сторону Штейнметца. — Вы, Раудзис и Вагнер подготовите заряды для подрыва лодки. Скоро всплывем. Личный состав может покинуть борт, лодку же они не получат.

Кессельхайм остановил Раудзиса, когда тот уныло подошел к нему:

— В чем дело, боцман, что происходит?

— Мы установили подрывные заряды. Аккумуляторы сдохли окончательно.

— И что же будет с нами?

— Приготовься умереть.

Кессельхайм бросился к своему шкафчику и вернулся с зубной щеткой в руках.

Вилли Кляйн с удивлением посмотрел на него.

— Ты что, спятил? — с удивлением спросил он. — Собираешься чистить зубы в такой момент?

— Возможно, в концлагере у них не будет зубных щеток.

Руди Диммлих, взглянув на него, покачал головой:

— Вы что же, думаете, они станут вылавливать нас из воды?

— Ну конечно, — доверительно сообщил ему Кессельхайм. — Ведь они тоже моряки, такие же, как и мы. А какой моряк будет спокойно смотреть, как тонет другой моряк, даже вражеский, и не окажет ему помощи?

— Возможно, они это и сделают, но прежде нам нужно уцелеть под пулеметным и пушечным огнем, которым они накроют нас, когда мы всплывем, — мрачно добавил Вилли.

— Боцман, — отчетливый голос командира перекрыл разговоры смущенных моряков, — установлены ли подрывные заряды?

— Так точно, установлены!

Шульц глубоко вздохнул:

— Отлично. Механик, поднимите лодку на перископную глубину.

Лодка стала медленно и осторожно приближаться к поверхности, когда заработали ее электродвигатели.

— Есть перископная глубина, командир!

Шульц осмотрел горизонт, после чего его лицо вдруг осветила широкая улыбка.

— Опустить перископ! Курс 140 градусов, — уверенным голосом скомандовал он. — Мы сейчас проделаем это!

Он увидел, что эсминцы продолжали вести поиск лодки, поэтому они не смогут остаться на поверхности незамеченными. Однако короткий взгляд на поверхность позволил понять, что есть шанс, спасти лодку.

Он хорошо знал эти воды еще с тех пор, когда провел несколько беззаботных дней на борту роскошного лайнера «Оцеана», и теперь знакомый ему маяк позволил точно определить местоположение. Они, оказывается, гораздо ближе к Нарвику, чем предполагали раньше. При этом он также понял, что если они смогут приблизиться к излучине фиорда раньше английских эсминцев, то будут спасены.

— Штейнметц! — крикнул Шульц. — Идите сюда! Какова плотность электролита в аккумуляторах?

— Совсем небольшая, — ответил тот, пожимая плечами.

— Но все-таки? — настаивал Шульц. — Как долго мы еще сможем идти на электродвигателях?

— Право, не знаю, командир, аккумуляторы почти сухие. Возможно, полчаса, а то и меньше. — Он снова пожал плечами. — Право же, не знаю.

— Ясно, — ответил Шульц. — Мы продолжим движение самым малым ходом. Если они позволят нам приблизиться к излучине фиорда, то мы спасены.

Стоящие вокруг командира члены экипажа не могли заметить, насколько напряжены его нервы. Он стоял перед ними спокойный и полностью контролирующий свои действия, поскольку сражался, используя все свое мастерство, хладнокровие и упорство.

Это было первое командование Шульцем субмариной типа VII–C, предназначенной для операций на океанских просторах и специально разработанной для борьбы с союзническими конвоями. Прежде чем получить под командование «U-64», он прошел службу на «U-10», небольшой подлодке водоизмещением всего 250 тонн, предназначенной для операций в прибрежной зоне, и совершил на ней два боевых похода вокруг Оркнейских островов. Она несла слишком малые запасы топлива, чтобы совершать операции на больших океанских просторах, и не располагала запасом торпед, что обесценивало такие рейды. Она скорее подходила для тренировки экипажей, чем для проведения боевых операций. И таким был в это время весь подводный флот Германии.

А вот «U-64» — совсем другое дело. На этой лодке можно было воевать по-настоящему. Обладая исключительной маневренностью, она управлялась так же легко, как быстроходный катер. Ей было достаточно нескольких секунд, чтобы уйти под воду. Она покидала базу, до краев заполненной топливом, провизией и торпедами, и могла вести боевые операции в любой точке Северной Атлантики. Это был замечательный подводный корабль, и первейшей обязанностью его командира было сохранить эту ценнейшую боевую единицу. До последней возможности.

— Всплыть на перископную глубину. — Эта произнесенная спокойным голосом команда нарушила напряженную тишину отсека. Шульц наклонился, чтобы схватиться за ручки перископа, и выпрямился вместе с его поднятием. Он видел, как вода становится все светлее по мере подъема лодки, пока перископ не пробился сквозь гребешки пенящихся зеленых волн. Он сразу же рассмотрел сквозь оптику небо в поисках самолетов, затем также торопливо оглядел горизонт. Все было пустынным. Два эсминца еще виднелись на горизонте, на большом удалении от лодки. Теперь лодка уже достигла излучины фиорда. — Руль на правый борт! — приказал Шульц рулевому на вертикальном руле, после чего с улыбкой триумфатора повернулся к находящимся в центральном посту членам экипажа.

Прошло всего лишь несколько минут с того момента, как эсминцы исчезли из вида, а он уже дал команду на всплытие. Как только лодка всплыла, заработали дизели, мелкой дрожью сотрясая корпус.

— Эй, механик, все отлично!

В центральном посту возникло лицо механика.

— Спасибо, командир! — выкрикнул он в ответ. — Но теперь мы можем идти только на дизелях. Аккумуляторные батареи разряжены полностью. Даже на пол-оборота гребного винта не хватит.

— А нам теперь этого и не надо, механик, — рассмеялся Шульц. — Следующие эсминцы, с которыми мы встретимся, будут наши.

Он посмотрел в бинокль по направлению движения лодки. И тут же его улыбка сменилась выражением тревоги, а глаза сузились.

— Господин капитан-лейтенант… — начал говорить сигнальщик.

— Да-да, я вижу, — прервал его Шульц, — это, скорее всего, немцы.

Они с беспокойством наблюдали за тем, как прямо по курсу всплывает какая-то субмарина. Потребовалась всего лишь минута, чтобы обменяться опознавательными знаками, и скоро лодки уже стояли борт о борт.

Шульц поприветствовал Виктора Шютце. Командир «U-25» рассказал, что никаких вражеских кораблей впереди вплоть до Нарвика нет, и предложил содействие и охрану, узнав, что «U-64» лишена возможности идти подводным ходом. К полудню они благополучно достигли рейда Нарвика.

Все послеполуденное время Шульц провел на борту германского эсминца, получая новые приказы и распоряжения, когда внезапно объявленная воздушная тревога заставила его поспешить на борт своей лодки. Однако, когда он поднялся из внутренних помещений эсминца на палубу, пройти на лодку оказалось невозможно: вокруг дождем сыпались бомбы. Он смог лишь беспомощно наблюдать за бомбежкой. К счастью, лодка не получила повреждений, хотя, находясь у стенки пирса, была хорошей мишенью для бомбардировщиков.

Когда рассеялся дым взрывов, он не заметил каких-либо повреждений корпуса лодки, но с облегчением вздохнул лишь поднявшись на ее борт и удостоверившись в ее полной сохранности.

Вскоре «U-64» уже была готова к выходу в море и через несколько часов после прибытия в Нарвик снялась со швартовов и взяла курс в открытое море. В соответствии с полученными приказами, ей надлежало топить вражеские корабли, стремящиеся зайти в Вест-фиорд.

Шульц направил лодку в примыкающий к Вест-фиорду Херьянгер-фиорд, чтобы занять удобную позицию для слежения за судами, следующими в Нарвик, и атаковывать оттуда английские суда, пытающиеся прорваться в Нарвик.

Лодка уже приближалась к точке, выбранной командиром для ведения наблюдения за вражескими судами в погруженном положении, когда гидросамолет, внезапно поднявшийся с палубы английского военного корабля «Ворспайт», спикировал на лодку прямо со стороны солнца. Окружающие узкий фиорд горы скрывали приближение самолета до того самого момента, когда он оказался прямо над их головой.

— Приготовиться к погружению! Руль право на борт! — резко и громко скомандовал Шульц. — Расчету — к зенитной автоматической пушке!

Времени на погружение уже не было. Однако самолет можно будет поразить зенитным огнем, когда он снова появится над ними, снизившись достаточно, чтобы оказаться в зоне действия зенитного пулемета калибра 20 мм, — единственный шанс на отражение атаки самолета при этих обстоятельствах.

Карлхен Венцель успел лишь дать несколько беспорядочных очередей, однако все его снаряды прошли мимо цели, и самолет продолжал кружить над субмариной. Наконец он сбросил бомбу, которая угодила в носовую часть лодки. Она буквально подпрыгнула, как раненое животное. Часть подводников, находившихся в это время на палубе, сбросило за борт взрывной волной.

Как только самолет удалился, на мостик стали поступать доклады о полученных лодкой повреждениях и жертвах. Все члены экипажа, находившиеся в носовой части, погибли, и лодка, быстро набирая воду через пробоину в прочном корпусе, быстро погружалась.

— Всем за борт! — приказал Шульц находившимся на палубе, а затем крикнул в открытый люк: — Всем выходить наверх! Быстро!

— Быстро наверх! — послышался голос Штейнметца изнутри лодки. — Поторапливайтесь, если не хотите промочить ноги!

Почувствовав, как палуба наклоняется под его ногами, Шульц понял, что лодка погружается слишком быстро, чтобы все люди успели выйти наружу. Но ему также было известно, что глубина моря в этом месте не превышает 35 метров и люди смогут всплыть на поверхность, даже если лодка ляжет на грунт. Ведь они знали, как действовать в подобных случаях, и даже участвовали в практических занятиях, правда, под наблюдением опытного инструктора, когда-то поставившего рекорд по глубине погружения без спасательного аппарата. Шульц не сомневался, что все успеют благополучно достигнуть поверхности.

— Пипенхаген, подойдите сюда, — сказал Шульц одному из находившихся на палубе матросов. — Спуститесь вниз и скажите всем, чтобы надели индивидуальные спасательные аппараты и после того, как лодка ляжет на грунт, выходили наружу и всплывали на поверхность, как их учили.

Матрос палубной команды Артур Пипенхаген спустился в люк. И Шульц закрыл за ним крышку. Едва он успел сделать это, как палуба выскользнула у него из-под ног и он оказался в ледяной воде фиорда.[2]

Шульц поплыл в сторону берега, слыша всплески воды под руками плывущих впереди, а затем до него донеслись крики людей с отчаливших от берега лодок, которые направлялись спасать пловцов. Он продолжал плыть, однако с каждым взмахом рук все больше терял силы, а отяжелевшая от воды одежда все сильнее тянула его ко дну. Тело сковывал холод, быстро иссякали силы, и он понял, что не сможет удержаться на плаву до подхода лодок.

Кто-то, плывущий рядом с ним, закричал:

— Эй, я нашел бочку! Кому-нибудь нужда помощь?

— Подтолкни ее сюда! — с трудом выдохнул Шульц. — Я не могу больше плыть.

— Держись! Сейчас помогу.

Несколькими секундами позже к нему подплыл матрос и подтолкнул пустую бочку из-под топлива. Шульц ухватился за нее, и они медленно поплыли к берегу. Он так и не смог понять, откуда взялась эта спасительная бочка. Скорее всего, упала с палубы какого-нибудь судна, потопленного в фиорде. Важно было другое — она спасла ему жизнь.

Они услышали крики людей на берегу, произносимые на немецком языке, и тут же заметили небольшую лодку, плывшую рядом с ними. Протянутые руки помогли им забраться в лодку. Сидящие в лодке сказали им, что видели, как самолет бомбил подводную лодку, а поэтому и вышли в море, чтобы подобрать из воды людей с нее.

Шульц плотно завернулся в шерстяное одеяло и сидел, съежившись, на дне лодки, рассеянно разглядывая знаки, нашитые на униформе спасителей. Это было изображение небольшого альпийского цветка — эдельвейса, — эмблемы немецких горно-стрелковых частей. Эти элитные части вермахта также принимали участие во вторжении в Норвегию и в настоящее время стояли лагерем вдоль побережья фиорда. Шульц с иронией подумал о том, что вряд ли мог бы ранее предположить, что спасением экипажа подводной лодки займутся солдаты сухопутных частей.

Как только они достигли берега, их окружили солдаты, помогли снять с них промокшую одежду. После этого их полузамерзшие тела хорошенько растерли и завернули в шерстяные одеяла. После этого каждому из спасенных дали по стакану красного вина. Однако лишь через несколько часов их перестал сотрясать озноб.

Шульц торопливо пересчитал членов экипажа и пришел к выводу, что тринадцать человек, включая его самого, уже на берегу. Они были в безопасности. Теперь его волновала судьба тех, кто мог находиться в ледяной воде фиорда.

— Позовите вашего командира, — приказал он одному из солдат. — Я должен видеть его немедленно.

Полковник, командующий группой горных стрелков, внимательно выслушал дрожащего от холода и, по-видимому, находящегося в состоянии шока командира лодки, когда тот доказывал ему, что необходимо срочно послать солдат на лодках для поисков оставшихся в живых членов экипажа его субмарины.

— Хорошо, господин Шульц, — с пониманием проговорил полковник, наполняя себе вином стакан. — Я понимаю ваши чувства, однако мы спасли всех членов вашего экипажа, оставшихся в живых. Больше нет ни одного.

— Нет, вы не понимаете, господин полковник, — продолжал настаивать Шульц, испытывая чувство неловкости от того, что абсолютно гол, не считая армейского одеяла, и трясется как осиновый лист. — Через двадцать минут появятся еще двадцать человек из экипажа.

— Да-да, — любезно соглашался полковник, — выпейте-ка пока ваше вино, все будет в порядке.

— Ничего не будет в порядке, если вы оставите моих людей замерзать и тонуть! — выкрикнул Шульц.

— Пожалуйста, господин Шульц, успокойтесь, — настаивал полковник, — выпейте еще стаканчик.

— Господин полковник, выслушайте меня во имя Господа Бога! — взмолился Шульц, чуть не плача от отчаяния. — Я объясняю вам, что оставшиеся в живых люди моего экипажа, выйдя из лодки, сейчас должны всплыть на поверхность и кто-то должен помочь им добраться до берега, спасти их от смерти!

Полковник вздохнул. Судя по всему, этот бедняга — командир лодки — просто пьян и находится на грани истерики, не в силах прийти в себя после переохлаждения, и, наверное, не станет ни есть, ни пить, ни спать и вообще что-либо делать, пока в его голове сидит идея, будто таинственным образом должен вдруг появиться остаток его команды.

— Лейтенант, — крикнул он, — возьмите с собой несколько человек и постарайтесь поискать, нет ли там в воде еще людей с этой подлодки.

— Господин полковник, мы вытащили из воды всех до одного, — ответил ему лейтенант.

— Все равно, поищите еще.

На лице лейтенанта отразилось недоумение, однако он оставил возражения при себе, отдал честь и пошел исполнять приказ.

Полковник снова обратился к Шульцу:

— Теперь вы чувствуете себя спокойнее, господин Шульц?

Шульц слабо улыбнулся:

— Да, господин полковник. Я очень вам признателен.

— Тогда вам следует еще немного выпить и поспать, господин капитан-лейтенант.

— Нет уж, я дождусь, пока все мои люди окажутся здесь, — ответил Шульц. — Я буду спать крепче, зная, что они в безопасности.

Полковник пожал плечами и с состраданием посмотрел на командира лодки. Ему выпали тяжелые испытания, и, конечно, это не могло не отразиться на его физическом и душевном состоянии. Как он еще дрожит от озноба! Видно, холод пробрал его до костей. Он, по-видимому, так и не смог осознать, что с его лодки спаслась всего лишь горстка людей. Конечно, подводники очень крепкие люди, наверное, такие же, как и его стрелки. Им понадобится немного времени, чтобы прийти в себя, а пока, пожалуй, не стоит беспокоить и без того расшатанные нервы командира.

Атака самолета вызвала полное замешательство на борту подлодки. В двенадцать часов Карл Кессельхайм отправился на вахту в радиорубку. Он еще не успел позавтракать, потому что кок Адольф Шефер припозднился с приготовлением отбивных котлет — обстоятельство, которому были обязаны своей жизнью многие из команды. Если бы обед состоялся в установленное время, половина людей оказалась бы в носовой части лодки, куда угодила бомба.

Кессельхайм только что настроился на волну военных сообщений, как вдруг услышал приказ командира: «Стоять к погружению, артиллерийским расчетам на палубу». Вслед за тем он услышал очереди зенитного пулемета. Он попытался узнать у людей из центрального поста, что происходит, но они были в таком же неведении, как и он сам.

После этого корпус лодки сотрясли два взрыва, и именно в то время, когда радиокомментатор сообщал точное время. Это было ровно в 13.13.

Носовая часть лодки содрогнулась от устремившихся в нее потоков воды, и уже через несколько секунд на лодке воцарилась мертвая тишина. Кессельхайм решил, что повреждения не столь значительны, как ему показалось вначале, когда он услышал команду «экипажу покинуть лодку».

Лодка была уже подготовлена к погружению, все водонепроницаемые переборки задраены. Это приводило к разделению лодки на ряд изолированных друг от друга отсеков, поэтому затопленными могли оказаться только отсеки в носовой части, но и этого было достаточно для того, чтобы лодка погрузилась под воду. Люди в панике бросились к трапу рубочного люка, руководствуясь стихийным правилом «каждый спасается, как умеет». Ведь они не были теми мелодраматичными героями, которые в таких обстоятельствах должны спокойно и с улыбкой стоять, ожидая решения своей судьбы, а были всего лишь простыми моряками, которым прежде всего дорога собственная жизнь, у которых были любимые женщины и жены. И огромное желание остаться в живых.

Кессельхайм как раз достиг рубки, когда крышка рубочного люка захлопнулась у него над головой и лодка начала погружаться. Его руки судорожно вцепились в холодную сталь поручней трапа, и чувство ужаса, которое владело им до этого, внезапно перешло в чувство глубокой печали от того, что он должен умереть. Он так и не доживет до 21 года, не сможет отметить свой день рождения. Внезапно раздался глухой удар — лодка мягко коснулась грунта. Кессельхайм, к своему удивлению, понял, что она благополучно легла на грунт на глубине 35 метров. Прямо под ним на трапе его приятель и коллега по радиослужбе Вилли Буль проговорил:

— Нам нужно открыть люк. Поможешь мне?

Они оба поднялись на самый верх трапа и принялись вдвоем давить на крышку люка.

Они изо всех сил старались приподнять ее, пока Кессельхайм не понял бессмысленность их затеи.

— Мы просто идиоты, Вилли, — сказал он. — Как ты думаешь, усилиями всего лишь двух человек можно преодолеть давление воды на крышку?

Внезапно Вилли стал громко требовать:

— Раздобудь взрывчатку! Нужно взорвать ее!

Другие матросы пытались успокоить его, однако он не умолкал. В конце концов здоровяк Гансхен Фрелих сунул ему под нос свой кулачище и спокойно объяснил, что сломает ему шею, если он не прекратит орать.

Очевидная серьезность этого намерения наконец привела Вилли в чувство, и он слабо и беспомощно улыбнулся, сделав рукой неуклюжее движение в знак извинения за свое идиотское поведение.

Пипенхаген сообщил всем инструкцию командира по шлюзованию и начал подготовку к выходу из лодки. Морякам удалось найти несколько спасательных жилетов и дыхательных аппаратов. Но поскольку большая часть этих аппаратов хранилась в носовой части лодки, на всех аппаратов не хватило. К счастью, лодка легла на грунт на не очень большой глубине, что делало реальной возможность подъема на поверхность и тех, кому не хватит дыхательных аппаратов.

Однако в настоящий момент не оставалось ничего иного, как ждать. И каждый из находящихся в отсеке старался сохранять самообладание и не поддаваться страху, растекавшемуся по лодке подобно электрическому току. Кессельхайм покинул переполненную рубку и спустился вниз. Уровень воды неумолимо повышался, пока он, теперь в полном одиночестве, сидел в центральном посту за штурманским столом, размышляя о том, что ожидает его в ближайшие минуты. И тут ему в голову пришла мысль, что в дизельном отсеке еще могут быть оставшиеся в живых. В полной темноте он нащупал переборочную дверь и стал изо всех сил стучать по ней и кричать.

Через некоторое время он услышал чей-то голос с противоположной стороны. Это был старшина мотористов Вальбрель. Он спросил, каков уровень воды в центральном посту и сможет ли Кессельхайм открыть дверь, не затопляя дизельного отсека. После того как Кессельхайм убедил его, что ничего страшного не произойдет, тяжелая стальная дверь резко открылась. Как оказалось, внутри дизельного отсека находилось 20 подводников.

А поскольку кормовая часть лодки была еще суха, возникла необходимость ее частичного затопления. Это было необходимо, чтобы они могли выйти наружу. Причем это была очень несложная процедура, требующая для осуществления не более четверти часа. Кроме того, это было необходимо еще и для того, чтобы внутри лодки оказалось достаточно воды для заполнения ею выходного тубуса и выравнивания давления снаружи и внутри лодки, что позволило бы открыть аварийный люк. При этом внутри лодки оставался бы достаточный для дыхания объем воздуха.

Однако в данном случае лодка лежала на грунте с дифферентом[3] 45 градусов, что создавало для людей внутри нее определенные трудности. Во-первых, было исключительно трудно передвигаться, а кроме того, требовалось впустить внутрь еще и несколько тонн забортной воды для заполнения тубуса.

Постепенно заполняющая лодку забортная вода уже затопила аккумуляторы, и подача электроэнергии прекратилась. Поэтому приходилось пользоваться аварийными фонарями.

Уровень воды все повышался. Несколько человек забрались на дизели. Там они, кто стоя, кто сидя, переговаривались между собой, по большей части о всяких несущественных вещах, что помогало им ждать. Пронизывающий холод все больше сковывал их.

Один из записных балагуров торпедного отсека, Ганс Виганд, обычно оптимистично настроенный парень, внезапно с печалью в голосе заявил:

— Если бы я знал, что все это так обернется, я непременно уплатил бы свой долг в войсковой лавке.

Стоящие рядом с ним двое старшин машинной команды спокойно обсуждали перспективы будущей мирной жизни. Фред Хумке спросил Филиппа Люфта:

— Ты думаешь, мы сможем выбраться из этой передряги?

— Конечно выберемся, — с уверенностью ответил Люфт, добавив при этом: — Ты обязательно увидишься с женой и детишками.

— И вправду так думаешь?

— Абсолютно уверен!

А голос сидящего к нему спиной матроса был преисполнен безнадежности:

— Мы никогда не выберемся отсюда, никогда!

Это причитание продолжалось бы еще долго, если бы Филипп Люфт не повернулся к сидящему за его спиной и не прервал бы его монотонное бормотание замечанием:

— Послушай, если не возражаешь, переверни пластинку!

— Мы никогда не выберемся!

— Я же сказал тебе, чтобы ты, наконец, заткнулся!

Некоторые из находящихся в отсеке начали молиться:

— Пресвятая Дева Мария, помоги мне!

Вилли Кляйн прервал молящегося полушутя-полусерьезно:

— Подожди минутку, приятель, ведь ты здесь не один!

— О боже, если бы здесь не было так холодно! — прозвучал дрожащий голос, сопровождавшийся дробным стуком зубов.

Вдруг один из молча сидевших на дизеле подводников сорвался и скрылся под водой. Ганс Виганд и Филипп Люфт быстро выловили его, однако он был уже мертв. По-видимому, у него отказало сердце. Это был Карл Рейхенталь из команды дизелистов, с виду очень здоровый баварец по прозвищу Краксель.

Дышать становилось все труднее. Кессельхайм не мог избавиться от мыслей о Рейхентале: по крайней мере, для него закончились все эти мучения. Он даже позавидовал ему и подумал, что было бы лучше умереть вот так, внезапно. Интересно, сколько времени тонет человек? Пять минут? Конечно, не дольше. А он наверняка потерял бы сознание уже через три минуты.

Наконец аварийный тубус был заполнен водой. И наступил момент для выхода на поверхность. Первым в тубус поднялся Руди Диммлих, моторист. Остальные подождали две-три минуты после того, как он вошел туда. За это время он должен был либо выйти за борт, либо утонуть прямо внутри тубуса.

Кессельхайм надел спасательный жилет, который передал ему Диммлих. Люфт обнял его:

— Вперед, Шерри. Ты следующий.

Кессельхайм влез в тубус. Он боялся, что не сможет задержать дыхание на время, необходимое для подъема на поверхность. Или что застрянет прямо в тубусе.

Однако, начав подъем к поверхности, почувствовал необычайное облегчение от мысли, что сумел преодолеть все страхи.

Он открыл глаза и увидел, как лодка постепенно теряется в сумраке глубины. Ему казалось, что он поднимается со скоростью лифта, и вскоре он увидел лучи света сквозь волнующуюся поверхность моря.

Наконец он достиг поверхности моря. Покрытые снегом горы, окружающие фиорд, были необыкновенно красивы. Переполненный счастьем, что остался жив, вырвавшись из этой проклятой лодки, он даже не чувствовал пронизывающего холода. На расстоянии примерно 50 метров от себя он заметил лодку с сидящими в ней тремя людьми. Один из них был Руди Диммлих. Одновременно с этим он почувствовал, как его схватили сзади за воротник спасательного жилета чьи-то руки. Это были двое солдат с другой лодки.

Подводники, в своих спасательных жилетах покачивающиеся на поверхности фиорда, походили на бутылочные пробки. Вскоре их всех выловили. Когда лодка, в которой находился Кессельхайм, подошла к берегу, он увидел лежащего в другой лодке без сознания и с кровоточащим ртом Гансхена Фрелиха. Рядом с ним находились члены экипажа лодки, которых он в последний раз видел в рубке подлодки.

Это они закрыли за ним крышку люка и заполнили рубку водой, когда он решил спуститься внутрь подлодки. Шестеро из восьми, находившихся в рубке, вышли наружу через верхний рубочный люк.

Фрелих был в состоянии вспомнить лишь часть пережитого. В кромешной тьме, царившей в рубке, им пришлось на ощупь искать выход наружу, а сильный дифферент лодки, лежащей на грунте, еще больше дезориентировал их в этой тьме. Фрелих полностью отключился и не помнил, как он в конце концов выбрался на поверхность. Его подобрали на поверхности в бессознательном состоянии. Курт Йоринг и Вилли Буль так и не смогли подняться на поверхность, и никто не знал, по какой причине.

Тело Буля обнаружили плавающим в водах фиорда лишь через три месяца. Как видно, подлодка сама отпустила его на свободу.

И вот теперь Кессельхайм испытывал боль во всем теле, от головы до пяток. Его ноги почти утратили чувствительность, но он, тем не менее, оттолкнул помогавших ему солдат, стремясь самостоятельно ступить на сушу.

Доктор, осматривавший спасенных моряков, с симпатией похлопал его по плечу и сказал:

— Ты молодец, приятель!

После чего Кессельхайм упал как подкошенный.

Спасенных на время разместили в частных домах, разбросанных по побережью фиорда, где они должны были отогреться и прийти в себя.

Кессельхайм, переодетый в сухую армейскую форму, наконец-то смог забраться под одеяло на одной кровати с дизелистом Францем Тренцем. Они лежали рядом, оба сотрясаемые ознобом, стуча зубами, как кастаньетами, и смеясь от радости, что оба остались живы, в то время как хозяйка дома вместе с дочерьми промывала им воспаленные глаза.

Вскоре в комнату к ним поместили еще несколько моряков с лодки. И в то время, как они сообща пытались оценить, сколько же человек из команды сумели спастись, один из моряков, глядя в окно, вдруг закричал:

— Эй, ребята, посмотрите-ка, сюда идет такая девчонка, каких я еще никогда не видывал!

Они с удивлением уставились в окно на идущую по дорожке к дому комическую фигуру.

Края юбки, разбрасываемые энергичными, совсем не женскими шагами, развевались вокруг мускулистых ног. Все издали крик ликования, узнав в этой фигуре старшину машинной команды Безнера. Оказывается, в доме, куда их поместили, не оказалось мужской одежды. Поэтому, когда командир лодки известил его о том, что ему поручено составить список спасенных с лодки, он смог найти для себя только женское платье. Это был, пожалуй, единственный случай в истории ВМС Германии, когда унтер-офицер исполнял приказы командира, одевшись в женское платье.

Уже к вечеру находчивый офицер артиллерийско-технической службы лейтенант военно-морского флота Герберт Кунт нашел необходимое количество армейского обмундирования. Так что моряки смогли прибыть в расположение горнострелкового полка как солдаты, а не участники маскарада.

Через несколько дней они получили сообщение от адмирала Деница о том, что тот организовал их переправку обратно в Германию. Им пришлось снова облачиться в гражданское платье (разумеется, не в юбки), и они, помещенные в запломбированные вагоны поезда, проехали через Швецию, затем пересели на пароход, идущий в Гетенхафен, а уж оттуда снова поездом прибыли в Вильгельмсхафен. Всю дорогу они болтали о своих приключениях и веселились, глядя на своего командира, одетого в бриджи и зеленую шляпу, и пришли к общему согласию, что по горло сыты службой на подлодке. Однако у главного командования были свои планы относительно их будущего. Представитель командования встретил их следующими словами:

— Моряки! Вы прошли через большие испытания, и было блестящим достижением то, что большинство из вас оказались способными покинуть затонувшую подводную лодку. Это испытание спаяло ваш коллектив еще крепче, и я, по возможности, предоставлю в ваше распоряжение новую субмарину.

Этой субмариной стала «U-124».

Глава 3

Вскоре после закладки «U-124» на верфи Дешимаг в Бремене туда прибыл первый член будущего экипажа. Это был инженер — обер-лейтенант Рольф Бринкер, назначенный на эту лодку старшим механиком.

Как и его командир, Бринкер был хорошо подготовленным и опытным моряком. Еще за два года до войны он прошел стажировку на подлодках и совершил дальние походы на «U-13» и «U-9».

Он приобрел не очень добрую славу на флотилии, когда вернулся в Кильскую базу в качестве инженера-механика подлодки «U-13». Во время патрулирования на ней произошла поломка дизеля. Хотя Бринкеру и удалось наладить его работу, качество работы машины оставляло желать лучшего. Вместо того чтобы постепенно набирать обороты, она парадоксальным образом сразу начинала работать на полных оборотах.

Обычно суда проходят 100-километровый Кильский канал, соединяющий Северное море с Балтийским, на малом ходу и с большими предосторожностями. По этой причине поступивший с борта «U-13» запрос на разрешение пройти канал на полном ходу был принят в штабе флотилии без особого энтузиазма, скорее даже скептически. С такими просьбами иногда обращаются лодки, спешащие вернуться в базу после длительного патрулирования. В данном же случае просьба выглядела более чем странно.

Штаб ответил выразительным и возмущенным «нет». После чего командир дипломатично запросил разрешение на буксировку лодки, ссылаясь на то, что ее дизели могут работать только на полных оборотах.

Командир лодки продолжал упорно настаивать на разрешении идти полным ходом, пока ему наконец не было дано такое разрешение. Лодка подошла к пирсу как быстроходный катер и остановилась с треском, скрипом и в туче брызг, под восхищенные выкрики стоящих на причале. После прихода в базу на ее борт явилась зловещая делегация инженеров базы с заданием на проведение тщательного разбирательства причин столь странного поведения механизмов лодки. И лишь после того как комиссия подтвердила достоверность доклада механика лодки Бринкера, ему позволили сойти на берег.

Бринкер полностью отдался строительству «U-124». Будучи единственным представителем экипажа, которому предстояло ходить на этой лодке, он во время строительства вникал буквально во все. Ничто не ускользало от его острого исследовательского ума. Он запоминал каждую деталь конструкции лодки, так что, когда ее строительство было завершено, в ней не было ни одного болта или заклепки, о которых не знал бы стармех.

Когда строительство лодки уже приближалось к завершению, в док прибыл Шульц с людьми из команды «U-64». А вслед за ним в Бремен прибыли и остальные члены экипажа.

Таким образом, формирование нового экипажа было завершено. Лодку спустили на воду 9 марта 1940 года, и после швартовных испытаний в водах Везера она была передана под командование ее командиру, 10 июня вошла в строй и была зачислена в состав 2-й подводной флотилии ВМФ Германии.

Новая лодка была тщательно проверена экипажем бывшей «U-64». «U-124» была одной из больших субмарин германского военно-морского флота, предназначавшихся для боевых действий в Атлантике, и принадлежала к типу IX-B с новейшим вооружением и оборудованием. У нее имелось шесть торпедных аппаратов в носу и корме, и она несла на борту 22 торпеды. На ней имелось 105-миллиметровое орудие в носовой части, а также 37-миллиметровая зенитная пушка и два 20-миллиметровых спаренных зенитных пулемета, расположенные на кормовой части ходового мостика. Лодка была оснащена самой современной автоматикой централизованного управления стрельбой, прекрасным радиовооружением и самой современной гидроакустической установкой, включавшей в себя систему как пассивного, так и активного слежения.

Карл Роде — старший машинист — с удовлетворением отметил, что создатели лодки не пожалели затрат, чтобы разместить в машинном отсеке два мощных дизеля, обеспечивающие лодке надводный ход 18 узлов, а также электродвигатели и аккумуляторные батареи, обеспечивающие подводный ход со скоростью 7,3 узла в час.

Без всякого сомнения, экипаж получил в свои руки превосходное оружие.

Однако вскоре Роде обнаружил, что создатели проекта уделили гораздо меньше внимания удобствам экипажа, отдавая предпочтение технике и вооружению, хотя при водоизмещении 1100 тонн она была значительно больше, чем «U-64» с ее 770 тоннами.[4]

Конечно, Роде не ожидал увидеть здесь роскошных апартаментов надводного лайнера, однако при ее водоизмещении 1100 тонн, то есть значительно большем, чем у «U-64», он ожидал увидеть здесь больше жилищных удобств для экипажа, например, таких, какие он видел на иностранных подлодках.

Германские подлодки типа IX-B, так же как и типа VII–C, имели койки только для половины экипажа, так что, когда один член экипажа уходил на вахту, его место тут же занимал сменившийся с вахты. По лодке было неудобно передвигаться, поскольку, когда заканчивалась очередная вахта, почти все 48 человек должны были переходить с одного места на другое.

Во время еды с обеих сторон столов откидывались опускные доски, вследствие чего становилось невозможно протиснуться через помещение в это время. И если подводников вдруг вызывали на боевые посты, то возникал неописуемый бедлам, создаваемый 48 членами экипажа, одновременно мчащимися на свои боевые посты, оставляя по пути отдавленные пальцы, ужасающие проклятия и разбитую посуду. Таким образом, количество остающейся к концу похода посуды находилось в обратной пропорции к числу боевых тревог, объявленных во время еды.

И хотя на германских подводных лодках отсутствовали определенные жилищные удобства, такие как, например, кондиционеры, их команды были не слишком озабочены этим. Они хорошо сознавали, что эти удобства были принесены в жертву боевой мощи и маневренности их субмарин. И одного удачного ухода лодки от охотящегося за ней вражеского эсминца было достаточно, чтобы убедить самого требовательного члена команды, что прибавка маневренности за счет этих удобств была разумной платой за жизненные неудобства на борту. Даже у командира лодки были совершенно спартанские жизненные условия: малюсенькая выгородка, служившая как для служебных дел, так и для сна. И эту выгородку отделяла от остальных помещений лодки всего лишь зеленая занавесочка, создающая иллюзию изолированного помещения.

Однако из всех малых помещений лодки наиболее недоброй славой пользовался гальюн. На лодке имелось шесть торпедных труб; так вот это помещение именовалось «трубой номер семь». Оно, возможно, располагало одной из наиболее сложных гидравлических систем, да к тому же еще и наделенной особым норовом.

Следует начать с того, что его пользователь должен был заранее решить, собирается ли он справлять нужду сидя или стоя. После входа в это помещение было уже невозможно повернуться. После выполнения этим устройством основной функции его требовалось привести в другое, да к тому же довольно сложное положение, а именно в состояние выброса испражнений за борт.

Эти правила следовало постоянно держать в памяти, а они были довольно специфичны в части порядка открытия и закрытия клапанов и включения помпы. И все это демонстрировал каждому члену экипажа один из старожилов лодки. Но лишь на немногих лодках гальюны были настолько «послушны», чтобы позволить безнаказанно управлять собой всякому новичку и не дать ему при этом сдачи ударами по пяткам. Но они не были настолько лишены индивидуальности, чтобы подчиняться только установленным для них правилам, изложенным в установленных в этих помещениях инструкциях. Каждый из таких гальюнов обладал своей повышенно-болезненной чувствительностью к особенностям поведения пользователей их услуг.

Именно эти особенности жизни на подлодках чаще всего порождали разочарование у каждого нового военнослужащего, начинающего прохождение такой службы и предъявляющего завышенные требования к жизненным удобствам, выработанным у него предыдущей службой на надводных кораблях. Они оказывались переданными на милость нижних чинов, дававших им наглядные уроки жизни на подлодке. И эти учителя могли по своему желанию умолчать о некоторых технических хитростях пользования лодочными удобствами или опустить некоторые элементы необходимой сноровки, отделяющие успех от неудачи. Вследствие всего этого могло происходить и так, что молодой лейтенант вдруг выходил из «трубы номер семь», где солировал, весь в «поту» и с унижающим сознанием того, что подчиненные встретят его понимающими улыбками.

Командир лодки был безжалостен к тем, кто потерпел такую неудачу, заставляя его возвращаться в «трубу» и заново изучать инструкцию. Вышколенным немецким офицерам подчас казалось унизительным получать уроки того, как следует смывать унитаз гальюна.

В дополнение к весьма неудачному расположению этих хитроумных устройств все усугублялось еще и их недостаточным количеством на борту — всего два на всю лодку! К тому же одно из них было недоступно в первую половину срока патрулирования, поскольку располагалось позади кладовой провизии, и путь к нему оказывался заблокированным ящиками с ветчиной и столь любезными желудку немца сосисками. Использование этого гальюна могло начинаться только после уничтожения запасов.

И даже все это было большим шагом вперед по сравнению с тем, что имело место на лодках времен Первой мировой войны, как это следует из того, что рассказывал адмирал Фридебург, большой мастер повествований о подводной службе. На лодках тех времен вообще имелся всего лишь один гальюн, да к тому же он располагался сразу за камбузом. Чтобы попасть в него, нужно было протиснуться между переборкой и камбузной печью, а кок при этом еще и давал строгое указание каждому посетителю гальюна хотя бы раз помешать поварешкой содержимое котла. Таким образом, положение главного жизненного центра корабля определял для всего экипажа — от командира до последнего матроса — помощник кока.

Другим недостатком сантехнических систем подлодок являлось то, что их было невозможно использовать, когда лодки преследовались надводными кораблями противника, поскольку его гидроакустики четко улавливали шум срабатывания смывных устройств гальюнов.

Но подобные неприятности ожидали «U-124» в будущем, а пока она, только что сойдя со стапеля в Бремене, направлялась в Киль для прохождения швартовых испытаний.

На лодке подобралась дружная команда, и уже вскоре все трудности младенческого возраста были преодолены. Шульц был очень доволен достигнутыми результатами. Лодка хорошо слушалась рулей, и уже скоро удалось приспособиться к отличиям в ее поведении по сравнению с «U-64». Она была более ходкой, имела лучшие мореходные качества и больший запас торпед. Ему не терпелось получить шанс на их боевое использование. Конечно, потеря его предыдущей лодки поселила в его душе большое разочарование и горький осадок. А то, что она была потеряна, не потопив ни одного судна противника, что хоть как-то компенсировало бы горечь потери, делало эти переживания тем более горькими.

Бринкер же был подобен ребенку, получившему в руки новую игрушку.

Он практиковался в самых разных комбинациях срочного погружения как за счет использования гребных винтов и рулей глубины, так и за счет различного размещения балласта. Он проделывал с лодкой всевозможные эксперименты, какие только могли прийти ему в голову, чтобы уловить доли секунды времени ее погружения. Он придумывал различные приспособления, которые позволяли бы выиграть несколько лишних секунд на случай каких-либо опасных ситуаций, а кроме того, точно определил число оборотов гребных винтов при движении под электродвигателями, при котором их шумность в режиме подкрадывания становилась минимальной.

И все эти результаты, как и многое другое, он накапливал в своей памяти для незамедлительного использования при чрезвычайных обстоятельствах. Он понимал, что времени на использование этого опыта в таких обстоятельствах будет в обрез и искать какие-то записи будет просто некогда.

К тому времени, когда были закончены ходовые испытания, Бринкер уже в точности знал, на что способна лодка в любых ситуациях. За исключением, может быть, тех, которые связаны с глубинным бомбометанием, воспроизвести которое было просто невозможно.

Этот блестящий и непредсказуемый в своих поступках аристократ быстро завоевал расположение машинной команды. Он был воплощением терпения, внимательности и предусмотрительности. Он уважительно выслушивал мнение старшин, которые были много моложе его. Если молодые специалисты совершали ошибки, он терпеливо разъяснял им, как следует правильно действовать в той или иной ситуации, вместо того чтобы наказывать их.

Он воспитывал в своих подчиненных чувство ответственности и уверенности в своих силах, вследствие чего как в машинном отсеке, так и в центральном посту все было так отлично организовано, что, казалось, лодка сама выполняла маневры.

Это было прекрасное время для всего экипажа. Дни стояли солнечные и теплые, и в портах стоянки Балтики личному составу предоставлялось много времени для купания и отдыха. Особенно запоминающимся оказалось пребывание в прекрасном городе Данциге.

Поскольку на лодке число спальных мест было рассчитано лишь на половину экипажа, во время пребывания в местах стоянки большинство членов команды размещалось на плавбазах, а на лодке оставался лишь необходимый минимум личного состава.

Это была долгая, праздничная вечеринка со спиртным, несмотря на то что на завтрашний день, на семь часов утра, были запланированы ходовые испытания. Около пяти вечера члены команды, находившиеся в различной степени подпития, стали возвращаться на плавбазу, громко распевая песни. Это давало им несколько лишних часов сна и возможность опохмелиться, прежде чем приплестись на борт лодки.

Офицер штаба, которому поручили провести испытания, находился на мостике уже около семи утра.

Опытный моряк, он имел репутацию исключительно строгого и даже свирепого командира, а его устрашающая манера общения с людьми исключала всякую надежду на то, что заспанная команда сумеет убедиться в необоснованности такой репутации. Подводники всячески избегали встреч с ним и понуро стояли или сидели на своих постах, борясь с последствиями похмелья и проклиная все на свете.

В семь часов большая часть команды уже была на борту, хотя многие еще не пришли полностью в чувство после вчерашней гулянки. Некоторых же и вовсе не было.

Командир лодки отсутствовал. Не явились лейтенант Кунт и обер-лейтенант Бринкер. Из четырех офицеров на борту находился лишь лейтенант Хирзакер. Он носился по лодке, нервно выкрикивая совершенно ненужные команды томящейся от похмелья команде.

В половине восьмого кто-то высказал предположение, что командира просто забыли разбудить. Тут же за ним отправили посыльного, и через некоторое время Шульц появился на мостике. Он холодно обменялся военным приветствием с капитаном-инструктором и спустился вниз, не проронив ни слова.

Храня гордое молчание, он прошелся по отсекам, проверяя готовность команды. Конечно, с этой борющейся с похмельем командой и лишь с половиной офицерского состава лодка была не готова к выходу в море. Прохаживаясь по лодке, он громко и возмущенно выражал свое удивление тем, приходилось ли этому строгому поборнику порядка и дисциплины на мостике видеть хоть раз в своей жизни такую разболтанную, неорганизованную и вообще черт знает какую команду!

Команда же взирала на него с полным пониманием, когда он яростно посматривал то на одного, то на другого. Голос его звучал низко и отчетливо, с холодным и неприкрытым негодованием.

Вскоре после восьми на борту появился и Кунт, улыбаясь и не подозревая ничего плохого. Его дружелюбное приветствие было встречено холодным недоумением командира, и на мостике воцарилось гробовое молчание.

На лодке витала похоронная атмосфера. Люди говорили приглушенными голосами или помалкивали.

— Никаких следов господина Бринкера? — спросил Роде, входя в центральный пост.

— Никаких, — ответил Раудзис, — и совершенно ясно, что мы не можем в его отсутствие проводить ходовые испытания.

— А что поделывает старик?

— Он на мостике, поджидает Бринкера. Зол, как черт, — ответил боцман.

— Наверное, с такого же похмелья, как и мы, — прибавил Кессельхайм с выражением злорадного удовлетворения на лице.

Герман Касперс быстро взглянул наверх:

— Наш-то холоднее стали. Другой на его месте взорвался бы, как бомба.

— Ладно, не сыпьте соль на раны, — сказал Роде. — Он вряд ли выдержит так долго. Я так думаю, что когда он наконец взорвется, то это произойдет на мостике, а не в машинном отделении.

Он повернулся и пошел обратно.

— Дай нам знать, когда стармех соизволит явиться, чтобы вовремя убраться от беды!

Вскоре в доке замаячила чья-то фигура, направлявшаяся в сторону лодки. Это был Бринкер, одетый в гражданскую одежду, шедший беспечно и беззаботно.

Командир смотрел в его сторону остановившимся взглядом, не веря своим глазам. Хладнокровие его внезапно испарилось. Изрыгая проклятия, он вскочил и бросился по трапу на причал. Убегая, он не сказал ни слова, не отдал честь старшему по званию на мостике и прошагал мимо Бринкера, не замечая его присутствия.

Ходовые испытания были перенесены на следующий день, инцидент на этом исчерпан, никакой дисциплинарной грозы так и не последовало.

После объявления войны опознавательные номера на рубках подводных лодок Германии были тщательно закрашены, поскольку представляли определенный разведывательный интерес для противника. И каждой лодке было предоставлено право выбрать себе эмблему, изображаемую на том же месте, где раньше был номер. Эти эмблемы были очень индивидуальны, и некоторые из них стали знамениты.

Все хорошо знали изображение разъяренного быка, который был изображен Гюнтером Прином на рубке «U-47», когда она вернулась в базу после проникновения в английскую военно-морскую базу в Скапа-Флоу. Эту эмблему придумал старпом Энгельберт Эндрас, который впоследствии, командуя лодками «U-46» и «U-567», стал одним из лучших командиров подводного флота Германии, награжденным Рыцарским крестом с дубовыми листьями. Он, подобно Прину, прославился ослепительно успешными операциями против союзнических конвоев в Атлантике и в конце концов погиб.

К тому времени успела прославиться и «U-23» под командованием Отто Кречмера, проведшего ее через всю Атлантику в ужасном состоянии и неспособную не только к погружению, но просто к противостоянию сильному волнению, поскольку вся ее носовая часть легкого корпуса была вспорота при столкновении с грузовым судном, которое она торпедировала.

Когда «U-124» возвращалась в Бремен после проведения ходовых испытаний на Балтике, она гордо несла на своей рубке изображение эдельвейса. Таким образом Шульц и его команда решили выразить признательность горным стрелкам, спасшим команду «U-64» в норвежском фиорде. И вот теперь изображение этого маленького цветка, растущего только высоко в Альпах, неожиданно украсило рубку субмарины, бороздящей океанские глубины. Такие же эмблемы были вышиты и на пилотках всей команды.

Из Бремена лодка проследовала в Вильгельмсхафен, где ее заправили топливом, провизией и боеприпасами, после чего она прибыла к месту своего постоянного базирования в Киле. Уже отсюда 19 августа 1940 года она прошла Кильским каналом, откуда направилась в сопровождении двух тральщиков в Северное море для крейсирования вдоль побережья Шотландии, а затем на боевую позицию в Северной Атлантике.

Небо было затянуто плотной облачностью, когда «U-124» шла, разрезая вспучиваемое зыбью море. Облачность прекрасно защищала от английской авиации, непрерывно контролирующей небо над проливами Дании и Северным морем. Поэтому почти вся команда, за исключением несшей вахту на ходовом мостике, не чувствовала никакого напряжения.

Внезапно, без малейшего известия о своем приближении, из облаков вынырнул английский бомбардировщик и сбросил на лодку несколько бомб. Ни одна из них лодку не поразила. И в то время как ошеломленные этой внезапной атакой все еще удивлялись, как, черт побери, он смог обнаружить их, бомбардировщик так же внезапно исчез.

Атака была столь неожиданной, что находившиеся внутри лодки даже и не успели понять, что там происходит наверху. Однако звук взорвавшейся неподалеку бомбы оказал столь сильное впечатление на одного из молодых матросов в центральном посту, что он от неожиданности открыл клапан заполнения носовых балластных цистерн, не ожидая команды.

Кунт, несший вахту на мостике, с напряжением ждал, что бомбардировщик совершит второй заход на бомбометание. И когда палуба под его ногами внезапно резко накренилась, он взглянул на поверхность моря и, к своему ужасу, обнаружил, что лодка погружается, поскольку вся ее носовая часть уже скрылась под водой.

— Очистить мостик! — только и успел он выкрикнуть и тут же через люк мостика нырнул в люк рубки. Он едва успел захлопнуть за собой крышку люка, как волна накрыла ограждения рубки.

В центральном посту на некоторое время также воцарилось замешательство из-за этого неконтролируемого погружения, и рулевой непроизвольно резко повернул штурвал вправо. В центральный пост влетел командир, сразу же почувствовавший что-то неладное, однако к этому моменту лодка уже успела погрузиться на 60 метров. «U-124» всплыла вблизи двух тральщиков эскорта, ни один из которых не пострадал вследствие атаки британского самолета, и они не поняли, что произошло с лодкой. Ветераны «U-64» были, естественно, напуганы в первую очередь, поскольку в их памяти были еще свежи перипетии ныряний в Норвегии. Они стояли на своих постах, робко помалкивая, пока командир вымещал на них свое возмущение, ясно давая им понять, что не намерен стать утопленником по милости этой банды клоунов.

Второй день принес несравненно больше налетов авиации, и Шульц понял, что присутствие тральщиков демаскирует лодку. Он расстался с ними и на светлое время суток погрузил лодку, чтобы быть подальше от этого эскорта, когда ему потребуется всплыть для зарядки аккумуляторов.

Приятные осенние дни внезапно сменились типичной для Северной Атлантики штормовой погодой, когда они достигли траверза Британских островов. Ветры от норд-норд-оста поднимали штормовую волну 7-10 баллов, вследствие чего лодка едва продвигалась вперед сквозь волны.

На мостике было холодно, темно и сыро, когда лодка шла сквозь ночную тьму. Внутри лодки бодрствовали только стоящие на вахте.

Командир лежал, свернувшись калачиком, на своей койке погружаемый в спокойный, лишенный сновидений сон качкой и мерным постукиванием дизелей. Волны мощно ударяли в носовую часть лодки, взметая облака брызг, долетавших даже до мостика, откуда они пенящейся влагой растекались вдоль всего корпуса лодки.

Внезапно что-то тяжелое упало и прогромыхало внутри лодки, когда ее подбросила особенно большая волна. Эти звуки и движения были так хорошо знакомы командиру, что, будучи на суше, он в первые дни после походов с трудом засыпал, не слыша их.

— Центральный пост! — прозвучал с мостика голос первого вахтенного офицера.

— Пост слушает, — ответил Зигфрид Нагорный.

— Разбудите смену.

— Так точно, господин лейтенант!

Нагорный, балансируя, чтобы не упасть от качки, с трудом пробирался через мешки с провизией и между койками. Наконец он нашел среди спящих того, кого искал, и растолкал его.

— Проснись, проснись, Гансхен!

— Ммм… — произнес сквозь сон Ганс Фрелих. — Что случилось?

— Пора на вахту!

— Пошел к черту!

— Господин Кунт отказывается дольше стоять на вахте без тебя. Так что давай поднимайся.

— Да отстанешь ли ты от меня? Встаю я, встаю.

Ворча, Гансхен сполз с койки.

— Ты что же, думаешь, на этой поганой войне что-то случится, если я не посплю?

— Это верно, — дружелюбно согласился с ним Сигги. — Ведь что сказал сам адмирал Дениц: «Мы выиграем войну, если сможем вытащить Ганса Фрелиха из постели». Давай вставай побыстрее. И надень непромокаемый комбинезон.

Сигги повернулся и направился обратно в центральный пост.

— В один из таких дней я, наверное, повешу этого ублюдка, — торжественно дал себе обет Фрелих. — Давай, Карл, вставай, — принялся он расталкивать спящего на верхней койке Карла Ренера. — Пора на вахту.

— Как, уже? — с печалью в голосе пробормотал Карл. — Мне кажется, я только что заснул. А было так уютно и тепло.

— Ладно, вставай и радуйся: лейтенант Кунт прислал нам приглашение. Он собирается устроить вечеринку с шампанским, голенькими танцовщицами и тому подобным.

Гансхен с трудом натянул на себя комбинезон. Он, как и большинство команды, спал прямо в одежде.

— Ах, это настоящий костюм для вечеринки!

Зевая, Карл произнес:

— Эти зюйдвестки такое дерьмо!

Старшина и лейтенант Кунт уже успели подняться на мостик.

— Идем! — крикнул Карл на верх трапа, ведущего на мостик.

И они оба быстро поднялись по трапу, чтобы сменить вахту.

Холодный пронзительный ветер развевал гребни волн в брызги, жалящие и ослепляющие людей на мостике.

Их мышцы ныли от постоянного напряжения, которое они испытывали, непрерывно цепляясь за леерное ограждение мостика, чтобы не упасть за борт при резких движениях лодки. Леденящий холод пронизывал, несмотря на плотную, утепленную одежду.

— Вот это да, — сказал Хирзакер, заканчивая формальности по передаче вахты и всех своих обязанностей смене. — Спокойной ночи и спокойной вахты!

— Спокойной ночи, господин обер-лейтенант, — ответила ему новая вахта.

— Спускаемся! — крикнул в центральный пост Хирзакер, и сменившаяся вахта спустилась вниз по трапу в центральный пост.

Командир слегка пошевелился во сне, когда сменялась вахта и за занавеской его уголка прозвучал шепот проходящих мимо людей. Он еще раз пошевелился, почти очнувшись от сна, но затем повернулся на другой бок, автоматически отодвигаясь от ограждающего коечного поручня, а затем снова погрузился в глубокий сон. Поскольку все эти беспорядочные звуки были частью нормальной корабельной жизни, они действовали на него скорее успокаивающе.

Сменившаяся вахта отправилась на камбуз, чтобы согреться и обсушиться там, а заодно и чего-нибудь поесть.

— Долгой была вахта, верно? — заметил с полным ртом Касперс.

Вилли Гериш кивнул в ответ:

— Так всегда кажется, когда идет дождь. Я наполовину промерз, наполовину промок. И ни черта за всю эту вахту не заметил.

— И я тоже.

— Эй, Смути! — окликнул Вилли кока Адольфа Шефера. — У тебя еще остался кофе?

— Ну конечно, — ответил Шефер. — Разве у меня когда-нибудь не было кофе к смене вашей вахты?

Оба молча продолжали закусывать.

— Восхитительно, господин Смути, восхитительно! — наконец проговорил Вилли, поглаживая живот. — Теперь мы готовы к подушечной вахте, не так ли, Герман?

— Еще бы! — отозвался Касперс.

Они побрели по коридорам в носовую часть лодки, волоча за собой мокрые, разбрызгивающие холодные капли воды дождевики.

Наконец они дошли до носового отсека с ощущением сытости, удовлетворения и единственным желанием — поскорее забраться в теплую койку.

Однако сделать это оказалось не просто — они были подняты к переборке с целью освободить пространство отсека. Внутренние крышки всех торпедных аппаратов были открыты. И из одного из них с помощью цепей и блоков извлекалась длинная дьявольского вида рыбина.

— Разрази тебя гром, Ганс! — взревел Вилли. — Я хочу спать.

Ганс Виганд невозмутимо взглянул на него:

— Дело в том, Вилли, что торпеду нужно регулировать каждые два дня. И ты это прекрасно знаешь.

— Но черт побери, почему бы тебе не проделывать это тогда, когда мы заняты на вахте? — простонал Герман Касперс. — Я просто валюсь с ног.

— Да не скулите, ребята, — дружелюбно сказал торпедист Эдвин Селк. — Если уж вы так торопитесь, лучше помогли бы мне.

Герман устало шлепнулся на одну из торпед.

— Я был бы очень рад, если бы одна такая рыбина врезалась в британца, а не в нас.

И как бы в ответ на пожелание Касперса, радист вошел к командиру, разбудил его и вручил ему радиограмму. Шульц быстро пробежал глазами текст, торопливо надел пилотку и поспешил в центральный пост. Его пальцы быстро скользили по карте, когда он наносил собственный курс и вероятный курс конвоя, о котором он только что получил сообщение.

— Давайте-ка поохотимся, Хирзакер, — сказал он стоящему рядом с ним офицеру. — Английский конвой, направляющийся в сторону мыса Рейс.

— Хорошая новость, командир, — ответил Хирзакер. — Он близко?

И хотя этот разговор велся вполголоса и вряд ли был слышен остальным находившимся в центральном посту, все догадались, о чем идет речь.

— Лечь на курс 170 градусов! — скомандовал Шульц, все еще склонившийся над штурманским столом. — Мы перехватим их приблизительно здесь, — продолжал он говорить Хирзакеру, проводя пальцем по карте. — Отрежем их у мыса Бат-оф-Левис.

— Легли на курс 170 градусов!

— Тень на траверзе левого борта! — сообщил вахтенный с мостика.

Шульц выбрался наружу через рубочный люк.

— Где?

— Вон там, — ответил Ренер, не спуская глаз с какой-то тени, едва видимой в темноте.

Шульц молча смотрел в бинокль в указанном направлении.

— Рыбачья лодка, — пробормотал он наконец. — Идет прямо на нас. Нам лучше уступить ей дорогу. — И по переговорному устройству крикнул в центральный пост: — Право руля!

Затем он снова стал рядом с Репером, наблюдая, как исчезает тень. После этого он приказал вернуться на прежний курс и покинул мостик.

В 22.17 по траверзу правого борта были замечены суда конвоя, и Шульц отдал приказ сделать разворот на сближение, двигаясь параллельным с этими судами курсом, держа конвой в пределах видимости, но сохраняя при этом основной курс и скорость лодки. Он постепенно огибал голову конвоя и выдвигался вперед, чтобы иметь возможность атаковать конвой из носовых аппаратов, находясь со стороны берега.

— Эсминец! — выкрикнул Фрелих, стоящий на мостике за спиной командира. — Идет по направлению к нам!

Шульц резко повернулся и стал разглядывать приближающийся корабль.

— Лево руля! — приказал он. — Изготовить аппараты пятый и шестой!

Через несколько секунд две торпеды ринулись вперед навстречу слишком проворному эсминцу, уже начавшему разворот для ухода от грозящей ему опасности.

Обе торпеды прошли мимо, однако путь к конвою уже был открыт. Волк оказался в овчарне.

Уже скоро смутные тени вокруг них стали принимать все более определенные очертания по мере того, как лодка, двигаясь в надводном положении, стала приближаться к центру конвоя. Все четыре человека, стоящие на мостике — командир, первый вахтенный офицер и двое сигнальщиков, — бдительно и напряженно вглядывались в черноту ночи. Их глаза тревожно впились в появившуюся позади лодки тень огромного грузового судна.

— Берем этого, Хирзакер, — сказал Шульц, указав на огромный транспорт, появившийся с правого борта. — Приводи 10 градусов вправо, — приказал он рулевому по переговорной трубе. — Лечь на курс 25 градусов.

Хирзакер склонился к прицелу ночного видения. В надводном положении лодки команду на выстреливание торпед давал первый вахтенный офицер, в то время как командир лодки управлял действиями рулевого, находясь в рубке. При атаке из подводного положения команду на выстреливание подавал командир.

— Пеленг цели 25 градусов! — выкрикнул Хирзакер. — Скорость 10 узлов. Собственная скорость 4 узла.

Вся эта информация вводилась в приборы стрельбы, находящиеся внутри лодки, после чего торпедные аппараты подготавливались к выстреливанию.

Хирзакер впился глазами в в приборы ночного видения. Наконец судно вошло в перекрестье прицела. На часах было 23.50.

— Аппарат один, пли! — скомандовал он.

Лодка слегка приподняла нос после того, как торпеда покинула аппарат, и с этого момента внимание всего экипажа было приковано к этой рыбине, несущей 350-килограммовый заряд тротила и устремившейся в сторону цели на дистанции 800 метров.

Ровно через минуту после выстреливания первой торпеды была выпущена вторая.

— Корабль прямо по курсу! — сообщил вахтенный офицер.

— Стреляй в него, Хирзакер! — яростно выкрикнул Шульц.

— Цель по пеленгу 10 градусов, — выкрикнул Хирзакер, — пли!

На часах было 23.53.

— Право на борт!

Лодка начала менять курс, когда Шульц резко ушел с пути следования судна.

— Господин каплей,[5] — сообщил первый вахтенный офицер, — первое судно поражено торпедой. Тонет.

— И второе поражено в середину борта, господин каплей! — добавил второй вахтенный офицер.

— Наблюдайте, тонет ли и оно, — приказал Шульц.

До тех пор пока вахтенные не убедятся в том, что судно тонет, говорят только о его поражении торпедой.

— По правому борту корабль, очень близко!

— Право руля! — загремел голос Шульца.

Судно выглядело необычайно огромным, а его форштевень казался очень острым и угрожающим, когда лодка проходила с наветренной стороны по курсу, ведущему к столкновению.

— Бринкер, самый полный ход!

— Есть самый полный! — выкрикнул Бринкер, не находивший ничего особенного в том, что ему приказывают увеличить число оборотов вдвое против числа оборотов полного хода.

Волшебная рука механика придала лодке такую прыть, что она в последний момент смогла уйти от столкновения с транспортом, который прошел так близко от нее, что едва не врезался.

Конвой был охвачен панической суетой после атаки Шульца. Никто не мог сказать, находилась ли здесь одна субмарина или их было несколько, поскольку торпеды приходили со всех направлений.

— А вот смотрите, какой большой, господин каплей! — Хирзакер указал на корабль, находившийся прямо перед лодкой.

— Отлично, — ответил Шульц.

В 23.56 была выстрелена четвертая торпеда, покинувшая четвертую трубу торпедного носового аппарата. Она разрушила машинное отделение, после чего судно перевернулось и почти мгновенно затонуло.

«U-124» уже покинула поле сражения, оставив после себя следы огромных разрушений, когда пересекла курс внешней колонны конвоя.

Все присутствовавшие на мостике лодки смогли наконец свободно вздохнуть от пережитого и насладиться наступившим покоем. И вдруг их ослепил луч прожектора эсминца. Несколько мгновений командование лодки находилось в таком же замешательстве, в каком оказался злополучный транспорт, попавший в засаду в темноте ночи.

Эсминец яростно, как разъяренный бык, разбрасывающий глубинные бомбы направо и налево, уже находился в опасной близости от лодки. Для нее не оставалось иного выхода, как скрыться в глубине раньше, чем он врежется в них точно ангел мщения.

— Боевая тревога! — выкрикнул Шульц. — Срочное погружение!

Он впрыгнул в люк после вахтенных офицеров.

— Люк задраен! — крикнул он.

Бринкер кивнул с отсутствующим видом в ответ на это сообщение. В нарушение всех инструкций он, как говорится, уже успел передернуть затвор, когда услышал команду «Боевая тревога», не ожидая доклада о том, что лодка загерметизирована. И уже в тот момент, когда командир задраил входной люк и сообщил об этом Бринкеру, лодка находилась в состоянии срочного погружения, что сберегло драгоценные секунды.

Этот рискованный обычай, введенный в практику Бринкером, основывался на абсолютном доверии к действиям членов команды и полном исключении каких-либо ошибок с их стороны при совершении этих действий. Любая ошибка или упущение в герметизации прочного корпуса лодки перед погружением были чреваты опасностью ее затопления, а с учетом дифферентного угла погружения в этом случае уже не представлялось возможным вернуть ее к всплытию. По этой причине было строжайше запрещено совершать погружение до поступления всех сообщений о ее герметизации. И Бринкер поступал так всегда.

Лодка еще проваливалась в глубину, когда мощный удар потряс ее носовую часть, и она приостановила свой ход. Зловещая дрожь пробежала по всему корпусу лодки и, наверное, по телам людей на ее борту, пока она не достигла глубины 90 метров и не зависла на этой глубине, все еще содрогаясь в молчаливых объятиях морской пучины.

В центральном посту к командиру были обращены лица всех присутствующих там с выражением крайней тревоги и озабоченности.

— Скала, — ответил он на молчаливый вопрос, написанный на лицах присутствующих. — Мы напоролись на подводную скалу. Запросите о повреждениях в носовых отсеках, Кунт.

А между тем эсминец достиг места их вынужденной остановки, и теперь лодку сотрясал гром бешено вращающихся гребных винтов эсминца, возросший до невыносимого крещендо, когда он прошел прямо над их головой.

Шульц повернулся к сидящему у пульта гидроакустика Кессельхайму.

Кессельхайм также повернулся к нему лицом, и их глаза встретились. Внезапно Кессельхайм сорвал с себя наушники, а командир был вынужден схватиться за край штурманского стола.

Прошла первая серия глубинного бомбометания, безжалостно сотрясая корпус лодки и сбивая с ног сидящих в центральном посту людей. Этим жестом Кессельхайма, услышавшего щелчки срабатывания запалов глубинных бомб и поспешившего снять наушники во избежание разрыва барабанных перепонок, командир был предупрежден о начинающемся бомбометании, взрывы которого последовали секундой позже за этими щелчками.

Лодка вздрогнула и застонала всеми своими скрепами под действием волн сжимаемой взрывами воды. Шульц вцепился в край штурманского стола, на его лице при этом отразилась тревога и выражение сосредоточенности, как у тигра, готовящегося к прыжку. Но в то же время на нем не было никаких следов страха. Он отдавал команды жестким и решительным голосом. И вся его манера держаться в этой обстановке была пронизана уверенностью в себе, доходящей до степени некоего высокомерия и надменности.

Страх заразителен — такова его природа. Достойное поведение командира под огнем противника действовало успокаивающе на его подчиненных, и они уже думали не столько о том, удастся ли им избежать худшего, сколько о том, как Биллем сумеет вытащить их из этой опасной ситуации.

— Лево руля, 5 градусов! — приказал он рулевому.

Они вышли на ту часть конвоя, которая была ближе к берегу, где мелководье лишало их возможности погружения на большую глубину, чтобы уйти от преследования эсминца. Теперь их лучшим оружием было полное безмолвие.

— Погружайтесь не торопясь, Бринкер, и положите лодку на грунт.

— Так точно, господин каплей, — ответил Бринкер.

И пока эсминец совершал циркуляцию для возвращения к месту бомбометания, лодка уже легла на грунт на глубине почти 100 метров и хранила полное молчание по приказу командира «соблюдать режим абсолютного молчания в отсеках». Был даже выключен гирокомпас, чтобы он не выдал своим жужжанием их местоположение.

Люди непроизвольно поглядывали наверх, следуя глазами за перемещением шума от винтов эсминца.

Свист гидролокатора, ощупывающего ультразвуковым лучом корпус лодки, бил по нервам, и холодный пот страха покрывал тела людей, хранящих полное молчание.

Свист становился все громче и громче по мере того, как эсминец приближался к месту погружения лодки, но стал стихать после того, как эсминец прошел над их головой. Взрывы глубинных бомб теперь раздавались не столь близко, как раньше, и после еще одного взрыва шум гребных винтов эсминца замолк где-то вдали.

— Всплыть на перископную глубину, Бринкер! — скомандовал Шульц. — Томми оказались слишком нетерпеливыми, — добавил он с ноткой презрения в голосе.

Однако Шульц хорошо представлял себе, какие опасности подстерегали лодку, преследуемую на таком мелководье. Если бы противник поохотился за ними чуть подольше, ему представилась бы блестящая возможность поднять лодку со дна взрывами глубинных бомб, когда она, лишенная возможности скрыться на достаточной глубине и потерявшая маневренность, лежала бы беспомощно на дне мелководья. Шульц прекрасно понимал все это, когда эсминец проходил прямо над их головой, а холодные пальцы его гидролокатора безжалостно нащупывали ее. Когда они наконец всплыли, вокруг было пустынно. В отдалении было видно горящее судно, а рядом с ним мерцал луч прожектора. Конвой исчез. По-видимому, он сменил курс, как только под ним появилась, а затем исчезла субмарина. Все закончилось.

Когда начали подводить итоги проведенной операции, стало ясно, что «U-124» это уже настоящая боевая подлодка, поскольку, выпустив четыре торпеды, она могла считать потопленными три судна общим водоизмещением 17 503 тонны, а еще одно водоизмещением 4000 тонн оказалось поврежденным. Этим последним было «Стакесби», торпедированное всего лишь в 23 милях от порта Бат-оф-Левис и которое пришлось тащить туда на буксире.

Шульц еще не представлял себе, какие повреждения получила его лодка при столкновении с подводной скалой, пока тремя днями позже, когда они обнаружили еще одну потенциальную жертву — одиночное грузовое судно с погашенными ходовыми огнями — и попытались занять позицию для атаки. Командир уже поставил лодку носом к цели и был готов выпустить торпеды.

— Открыть наружные крышки носовых торпедных аппаратов, — скомандовал он и стал ждать обычного в таких случаях ответа: «Наружные крышки торпедных труб открыты», что означало бы, что его приказ был понят и выполнен. Однако на этот раз такой ответ не поступил.

— Наружные крышки не открываются!

— Что? — с удивлением переспросил Шульц.

— Кажется, их заклинило.

Подумав немного, Шульц прорычал:

— Это все проклятая скала!

— Подождите, командир, — раздался голос из торпедного отсека, — нам удалось открыть крышку второй трубы, а первая все-таки не открывается!

Шульц снова заглянул в перископ.

— Пеленг 90 градусов! — выкрикнул он. — Дистанция 1000 метров. Установить глубину 8 метров. Второй — пли! — И принялся с тревогой отсчитывать время движения торпеды к цели. — Я оценил его скорость значительно выше, — пробормотал он.

Одно судно уже ушло за пределы досягаемости и вскоре скрылось из вида, растворившись во мраке ночи.

С наступлением дня Шульц послал водолазов обследовать состояние крышек носовых торпедных труб.

Крышку трубы номер один можно было открыть лишь на четверть, крышка трубы номер два была повреждена, но ее смогли закрыть, крышка трубы номер три была повреждена, но также могла быть закрыта, а крышка трубы номер четыре оказалась целой. Водолазам удалось установить крышки в положение, которое обеспечивало герметизацию труб до глубины не более 40 метров.

Эти повреждения затрудняли проведение торпедных атак. А поскольку они не обеспечивали герметизацию прочного корпуса, погружение на большие глубины лодке оказалось противопоказано. И им еще повезло, что эсминец атаковал их в месте, где глубина не превышала 100 метров, хотя они и сетовали на неудачу в стычке с ним. Погрузись лодка на большую глубину, она, без сомнения, была бы затоплена.

Шульц отправил в штаб флотилии радиограмму о ситуации, в какую он попал, включая и обычный доклад о запасах топлива и оставшемся количестве торпед. Поскольку запасов топлива и продовольствия хватало еще на несколько недель плавания, ему было приказано находиться в занимаемом районе в качестве корабля метеорологического наблюдения, сообщающего каждые два часа о погодных условиях в районе пребывания.

Люфтваффе очень нуждалось в такой информации при проведении своих бомбовых налетов на Англию, и поэтому всем германским подлодкам предписывалось сообщать метеоданные в дополнение к информации о выполнении прямых боевых обязанностей.

В течение последующих дней «U-124» преследовала несколько одиночных судов противника, однако из-за сильного тумана, темноты и недостаточной собственной скорости она оказалась не в состоянии их атаковать.

Поскольку теперь основной задачей лодки стало наблюдение за погодой, Шульц стремился поддерживать на должном уровне моральный дух и боевую выучку экипажа, муштруя его с присущей немцам педантичностью. Хотя и раздавались жалобы на переутомление, команда, тем не менее, все больше гордилась своей выучкой, поскольку каждый член команды так же хорошо, как и сам командир, понимал, что в любой момент может случиться такое, что драгоценными станут даже доли секунды при совершении какого-либо маневра, от которого будет зависеть жизнь экипажа.

Шульц пользовался большим уважением своей команды, доходящим до обожания, и не только как командир, но и как человек. Он был приверженцем простоты в общении с экипажем, сочетаемой с высокой самодисциплиной, вообще присущей подводникам, однако бесконечно более важным для них личным качеством Шульца являлось то, что он был отважным и агрессивным бойцом. Он подбирался к конвоям как ястреб к стае цыплят, и мог схватить сразу четырех из них в течение всего лишь нескольких минут. На германских подводных лодках считалось аксиомой, что наиболее популярным командиром становился тот, за кем числилось больше боевых успехов, и наоборот. Из всех тех качеств, которые хотели видеть в своем командире команды подлодок, наиболее важным считалась способность топить вражеские суда. Экипаж «U-124» высоко ценил своего командира именно за профессионализм, находчивость и опытность. Он был по-настоящему мужественным человеком с сильным характером.

Как офицеры, так и старшинский и рядовой состав экипажа лодки быстро осознали, что Шульц требует от каждого наилучшего исполнения своих служебных обязанностей. И в то же время это был легкодоступный, остроумный и культурный человек, а самое главное — настоящий моряк, чей командирский дар ярко раскрывался в моменты проведения атак на суда противника. Личный состав лодки был хорошо осведомлен о правах командиров других подлодок флотилии, которые при подготовке к атакам гоняли членов экипажа в хвост и в гриву, требуя все новых данных для торпедной стрельбы при изменении пеленга на цель. Часто им не хватало и нескольких вариантов таких данных, и они буквально изводили личный состав центральных постов, прежде чем решались наконец подать команду на выстреливание торпед.

В отличие от таких командиров Шульц мог ждать как угодно долго составления данных для стрельбы, после чего проводил соответствующую их доработку уже в своей голове. Результатом такого метода являлась спокойная, упорядоченная и эффективная атака, которую можно было проводить даже на большой скорости собственного хода. Стрельба под его руководством осуществлялась исключительно аккуратно.

В одну из ночей «U-124», тяжело переваливаясь на крупной зыби, бесцельно пенила воды Северной Атлантики на расстоянии примерно 500 миль к западу от Гебридских островов. Она только что отправила свое самое последнее метеосообщение в штаб флотилии, перехватив такие же, переданные Прином с «U-47», и не имела никакой иной задачи, кроме как передать еще одно метеосообщение через два часа. Половина экипажа, включая командира лодки, спала, а остальные несли свою вахту. У Карла Роде выдалась «собачья» вахта в отсеке электродвижения.

Старшина вахты в центральном посту внезапно вспомнил, что к нему поступила жалоба на какие-то неисправности в трубе торпедного аппарата помер семь.

— Эй, Григоляйт! — позвал он машиниста. — Сходи-ка в корму и посмотри, что там такое с трубой. А после этого хорошенько смажь механизм.

Проворный юный выходец из Восточной Пруссии по прозвищу Григоляйт тут же поспешил в корму разбираться с жалобой.

Прошло несколько минут, и вдруг дверь рубки с треском открылась и на пороге появился Григоляйт с белым, как у мертвеца, лицом и вытаращенными глазами.

Он с ног до головы был облит содержимым «трубы номер семь», в которую поступала забортная вода, причем в больших количествах. Он подскочил к Роде и, размахивая руками, выкрикнул:

— Лодку затопляет!

Роде не нужно было объяснять, что означало поступление в отсек забортной воды.

«Труба номер семь» находилась на несколько метров ниже уровня моря, и шум воды, вливающейся в отсек из-за борта, напомнил ему с таким кошмарным правдоподобием тот день под Нарвиком, что он непроизвольно содрогнулся всем телом.

Обхватив Григоляйта, все еще сжимавшего в руке какой-то предмет, Роде тотчас распознал в нем запорный кран торпедного аппарата номер семь, который должен был быть ввинчен в надлежащее место трубы, а не валяться рядом с ней.

Роде вырвал кран из рук Григоляйта и помчался в торпедный отсек. Ему понадобилось всего лишь несколько минут, чтобы установить кран на место и прекратить поступление воды, а затем откачать помпой поступившую в отсек воду.[6]

И еще не раз в течение месяцев раздавался добродушный смех команды, вспоминавшей дурацкое выражение лица Григоляйта и переполох, который он по своему невежеству вызвал на борту лодки. Однако за этим смехом скрывалась жестокая правда о том, что, если бы это произошло в подводном положении, не помогли бы никакие усилия, чтобы установить на место этот запорный кран, преодолевая давление забортной воды.

Однако командир лодки не нашел в этом эпизоде ничего забавного. Его разбудил леденящий кровь крик: «В лодку поступает вода. Аварийная тревога!» Он мгновенно сбросил с себя одеяло, не зная, что за катастрофа разразилась на борту, и метнулся в ту сторону, откуда слышалось журчание воды. Но к моменту его прибытия в отсек быстрые и умелые действия Роде приостановили развитие неприятного события.

Потрясенный и разъяренный, он в пух и прах разругал старшину центрального поста, которому было разъяснено, какие ремонтные работы должны проводиться в торпедном аппарате помер семь, и вернулся к себе в каюту с чашечкой кофе, бормоча сквозь зубы проклятия в адрес олуха.

Старшина покорно выслушал обрушившиеся на него ругательства, а затем и сам проделал такую же процедуру с Григоляйтом.

После израсходования почти всех запасов топлива и продовольствия лодка получила приказ возвратиться на базу. Ее команда закалилась в этом походе, и все ее члены теперь были просоленными ветеранами подводного плавания. Они знали свою лодку до последнего винтика и относились к ней как к живому существу. Казалось, субмарине доставило большое удовольствие то, что во время похода ей удавалось время от времени попугивать экипаж, но в то же время он вполне мог рассчитывать на нее. На то, что она обеспечит скорость и маневренность чуть побольше той, что вложили в нее создатели. К концу этого похода каждый член экипажа был совершенно уверен в том, что их «маленький пароход» был самым лучшим из всех в океане.

Новое указание, поступившее из штаба флотилии, сопровождалось хорошей новостью: Франция пала. Поэтому вместо возвращения в Киль лодке предстояло прибыть к новому месту базирования в Лорьяне, где теперь должен был располагаться штаб 2-й флотилии.

Глава 4

Увольнение на берег во Франции! Французская кухня, французские вина, французские девушки. Жизнь внезапно и совершенно невероятным образом стала прекрасной!

Не нужно больше нести никаких вахт, не нужно было больше вдыхать отравленный лодочный воздух. Бурное море и опасные сражения остались в прошлом, на какое-то время по крайней мере.

Воспоминания об эсминцах и их глубинных бомбах остались в прошлом, хотя надежно засели в памяти и продолжали преследовать подводников в снах.

Для большинства членов команды лодки это было их первое путешествие во Францию, и они вряд ли могли представить себе, что у них появится такая прекрасная возможность забыть о перипетиях войны. Неплохие французские вина стоили здесь не дороже немецкого пива, а шампанское и коньяк стали повседневностью.

Французы, казалось, были довольны оккупацией и проявляли радушие по отношению к немцам, а языковый барьер оказался не такой уж непреодолимой преградой. Его преодолению сначала служили улыбки и приветственное помахивание руками, и через несколько месяцев как французы, так и немцы в достаточной степени овладели языком друг друга для повседневного общения.

Экипажи германских подлодок были просто опьянены возможностью находиться в полной безопасности на суше, попивать вино и распевать свои песни в кафе. В то же время владельцы этих заведений были более заинтересованы в немецких деньгах, чем в немецком смехе и песенках, о чем эти счастливые морячки, конечно, и не догадывались.

Однако главное, о чем мечтал каждый подводник, вернувшийся с патрульной службы, была настоящая баня с потопом горячей воды, пенящейся от мыла и смывающей с тела пот, глубоко въевшуюся грязь и усталость от пребывания в бурных водах Северной Атлантики. При ограниченном запасе пресной воды на подлодке не могло быть и речи о какой-либо бане. Поэтому после нескольких недель пребывания в тесноте на борту лодки моряки по праву считали самым желанным для себя помыться в бане.

Команды лодок размещались в местном отеле «Моряк Хайни», и французские женщины стирали и гладили их белье и униформу за весьма скромную плату. На немецких моряков производила сильное впечатление и даже удивляла честность этих женщин, которая, по их представлениям, была присуща только немецким женщинам. Уже вскоре они обратили внимание на то, что деньги и личные ценности оставались в их комнатах в полной сохранности.

Карл Роде в компании с несколькими матросами его команды совершил бурные похождения по барам, кафе, ночным клубам и заведениям с красными фонарями.

При первом знакомстве с Лорьяном и его окрестностями они нашли местечко, которое впоследствии навещали чаще, чем остальные, — небольшое респектабельное кафе на берегу моря. И привлекали их не умеренные цены, а исключительно миловидная девушка, работающая за стойкой бара этого кафе.

Вскоре они уже знали, что ее зовут Франциска и что она, увы, собирается выйти замуж. Ей было чуть более 20 лет, и она была такой веселой и живой, что сразу же очаровала моряков с «U-124». Между собой они уже решили, что если бы Франциска захотела выйти замуж за немца, а не за француза, то, естественно, должна была бы выбрать кого-нибудь из них!

Вскоре Роде уже рассматривал это кафе как в некотором роде семейный дом и всякий раз, вернувшись из очередного похода, направлялся прямиком туда. Он всегда был там желанным гостем. Хозяин кафе обнимался с ним и обменивался рукопожатиями. Не менее приветлива бывала и Франциска. Ему доставляла большое удовольствие такая теплота приема, тем более приятная после трудностей и опасностей боевого патрулирования в океане. Особенно приятно было то, что в этом чужом городе кто-то был рад снова видеть его живым и здоровым.

— Бонжур, месье Шарль, — обычно приветствовала Франциска немца, еще небритого и облаченного в кожаную форменную куртку. — Вернулись с Атлантики? Томми никс бум-бум?

— Уи, Франциска, — как всегда со смехом отвечал Карл Роде. — Мои комплименты, мадам.

«U-124» прошла небольшой ремонт в доке Лорьяна, пока ее команда находилась в отпуске, и вышла на очередное патрулирование 5 октября.

В команде появились новые люди. Офицер Хардеген заменил второго вахтенного офицера Кунта. Это был тот самый Рейнхард Хардеген, который впоследствии стал асом подводного флота на «U-123», нанесшей первые торпедные удары в водах, омывающих Северную Америку.

Хардеген стал известен тем, что открыл так называемый «американский охотничий сезон», когда 12 января 1942 года потопил английское грузовое судно «Циклопус» прямо у входа в бухту Нью-Йорка.

Впечатляющий список потопленных им судов чуть ли не в прямой видимости с городов побережья США принес ему Рыцарский крест, посвящение в члены ордена и восторженный прием населением как национального героя по возвращении в Германию.

В составе отряда, состоящего из подлодок «U-28», «U-48» и «U-101», «U-124» в сопровождении эскорта тральщиков миновала собственные минные заграждения и с наступлением темноты, распрощавшись с эскортом, пожелавшим ей счастливого плавания и удачной охоты, вышла в очередное самостоятельное патрулирование.

Теперь лодка плыла совершенно независимо, развив полный ход в надводном положении и совершая противолодочные маневры. Достигнув уже к рассвету глубины 200 метров, она погрузилась, поскольку находилась в усиленно патрулируемой англичанами зоне Бискайского залива. В светлое время суток она будет и дальше двигаться в подводном положении, всплывая только ночью для зарядки аккумуляторов, пока не достигнет 15 градусов северной широты. Достигнув заранее установленной точки, она пошлет радиограмму в штаб флотилии.

Вахту нес первый вахтенный офицер Генрих Хирзакер, когда лодка шла, тяжело раскачиваемая крупной зыбью. Видимость в эту лунную ночь была отменная, и он, как и все находившиеся на мостике, внимательно следил за горизонтом в поисках добычи или признаков возможной опасности.

— Тень по правому борту, — доложил вахтенный сигнальщик.

Хирзакер осмотрел через бинокль указанный сектор, стараясь высмотреть что-то едва заметное. И это «что-то» сверкнуло в ярких лучах лунного света. В обманчивом лунном освещении он ошибся в определении характера объекта.

— Эсминец! — крикнул Хирзакер. — Боевая тревога! Срочное погружение!

Вся команда мостика быстро нырнула в люк, а Хирзакер — последним, захлопнув и задраив за собой крышку. Лодка с дифферентом на нос начала погружение, когда все они, скользя по поручням трапа, спустились в центральный отсек. Уже через тридцать секунд после команды на погружение лодка достигла глубины 20 метров.

— Слышу приближающийся шум гребных винтов, — сообщил гидроакустик. А внимательнее вслушавшись в морские шумы, добавил: — Торпеда!

Звенящий шум быстро вращающегося гребного винта торпеды уже слышен был во всем помещении центрального поста. Все смотрели вверх, словно завороженные этим зловещим звуком, становящимся все громче и громче. Звон достиг пика, когда торпеда промчалась прямо над рубкой, а затем, по мере ее удаления, снизился, пока не исчез совсем, заглушаемый водоворотами, оставляемыми бешено вращающимся гребным винтом.

Судя по всему, торпеда прошла в опасной близости от лодки.

— Томми хорошо прицелились, — проговорил наконец командир. — Погрузись мы секундой позже, Хирзакер, уже отправились бы на дно.

Он снова вернулся к своим занятиям за штурманским столом. Английская субмарина промахнулась, а их лодка сумела вовремя нырнуть. И вот теперь началась жуткая игра в кошки-мышки, когда две противные стороны охотятся друг за другом, совершая осторожные и почти неслышные движения в полном мраке, руководствуясь только показаниями своей гидроакустики.

— Бринкер, велите своим электродвигателям говорить только шепотом, — обратился командир в стармеху. — Мне нужна абсолютная тишина. Даже не дышите! — прикрикнул он на команду.

На лодке воцарилась такая тишина, что был слышен шум собственных гребных винтов.

— Руль помалу влево! — тихо скомандовал Шульц рулевому.

— Есть помалу влево! — ответил рулевой.

Лодка начала медленный разворот влево. Было невозможно точно определить положение субмарины противника или курс ее движения. Шульц маневрировал осторожно, поскольку любые резкие изменения курса облегчили бы противнику определение ее позиции.

Английская лодка находилась так близко от них, что не нужно было и гидроакустики — звук ее гребных винтов и топот ног команды с легкостью проникал через стальную оболочку «U-124». А ее собственная команда стояла на постах неподвижно, с широко открытыми глазами и затаив дыхание. Где был враг? Выше, ниже их? Слышит ли он их? Не столкнутся ли два слепых охотника друг с другом?

— Прямо руль! — прошептал командир.

— Есть прямо руль!

Тихо, как акула, скользящая в морской пучине, лодка вернулась на прежний курс.

Звуки, раздававшиеся с другой лодки, стали тише и через несколько мгновений полностью стихли. Призрачно-кошмарная встреча продлилась всего несколько минут и была типичной для подводной войны ситуацией, когда судьбоносные события развиваются с молниеносной быстротой.

Оперативная зона субмарины Шульца располагалась в Северной Атлантике, к югу от Исландии. И задолго до прибытия в этот район команда лодки втянулась в привычную лямку боевого патрулирования.

Наступило 16 октября — одиннадцатый день с момента выхода из Лорьяна. Команда только что расправилась с обедом, закончившимся шоколадным пудингом — любимым десертом экипажа. Сменившиеся с вахты переговаривались между собой, играли в карты или просто спали. Командир и стармех играли в шахматы в кают-компании. Бринкер только что взял командирского слона.

— Интересно, поступали ли за прошедшую неделю сообщения о конвоях? — спросил Бринкер.

Командир покачал головой:

— Нет. Было потоплено несколько одиночных судов на западных подступах к нашему району, но конвоев никто не заметил.

— Хотел бы знать, где они прячутся.

— Я тоже хотел бы это знать.

Бринкер уже взял командирского ферзя и смотрел на него с улыбкой победителя.

— Гм, — промычал Шульц. — Выиграть бой — это еще не значит выиграть войну, Бринкер, — простодушно проговорил он, хитро поблескивая глазами.

— Какими же маршрутами, по-вашему, они теперь пользуются? Наверное, идут где-то севернее? — спросил Бринкер.

Шульц, соглашаясь, кивнул.

— Скорее всего, как можно ближе к паковому льду, — предположил Шульц. Его рука зависла над шахматной доской, а затем замерла над конем. — Не будьте таким нетерпеливым. Думаю, мы вскоре встретимся с одним из них. — Он сделал ход конем. — Шах и мат!

Бринкер разинул рот, удивленный таким развитием игры. Некоторое время он тупо смотрел на шахматную доску, а затем, придя в себя, воскликнул:

— Вы, конечно, понимаете, что я позволил вам выиграть только потому, что вы старше меня по званию.

— Похожая история! — самодовольно улыбнулся Шульц. — Моя тактика Клаузевица слишком сложна для вас! — Он поднялся с места и потянулся. — Пойду на мостик. Возможно, сегодня удастся кого-нибудь потопить.

— Я тоже пойду, — сказал Бринкер. — Хочу покурить там.

Поскольку вентиляционная система лодки никак не сообщалась с наружной атмосферой, курение внутри лодки было строжайше запрещено. Один-два члена экипажа могли время от времени посещать для этого «зимний сад» — кормовую часть ходового мостика лодки, но в штормовую погоду или когда поблизости были вражеские суда, большее, что можно было позволить себе, это дождаться своей очереди вылезти в рубку, чтобы несколько раз жадно затянуться сигаретой. После чего курильщика ожидал шанс промокнуть под брызгами неожиданно налетевшей волны, попавшими во входной люк.

Бринкер, прихватив пачку сигарет, пошел на мостик вслед за командиром. Он любил своего командира. Вообще-то трудно убедить германского строевого военно-морского офицера в том, что машины не обязательно должны понимать приказы так же, как люди. Если последние могли задаваться вопросом о цели приказа и напрячь все свои силы, чтобы выполнить приказ, то машины относятся к приказам несколько иначе. Никакие приказы, распоряжения или угрозы не имеют значения для двух дизелей в машинном отделении. И мудрым бывает тот командир, который хорошо усвоил этот простейший факт.

Шульц не был механиком, но имел природную склонность к математике и машинам. Он всегда был в состоянии понять технические проблемы, которые излагал ему Бринкер. И что было еще более важным, он испытывал полное доверие к способностям и суждениям Бринкера. Это создавало прекрасные рабочие отношения между этими двумя людьми и обеспечивало нормальное, без каких-либо инцидентов, плавание их лодки, которое вряд ли могло бы осуществиться так успешно под командованием офицера, постоянно придирающегося к своим подчиненным.

Видимость была прекрасной. Небо позади лодки закрывала плотная гряда облаков. Но вот внезапно отдельное облачко закрыло солнце. Сразу же легкий ветерок стал срывать белые гребешки пены с волн. Идеальная позиция для подводной атаки, машинально отметил командир.

— Вы ничего не видите, Хардеген? — спросил он вахтенного офицера.

— Мне кажется, ничего, — уклончиво ответил тот. — Вот только показалось, что я различил топ мачты минуту тому назад.

— Я тоже что-то заметил, — подтвердил Вилли Кляйн. — Почти прямо по носу, то есть чуть-чуть по правому борту.

— Ставлю бутылку пива, Вилли, если вы снова обнаружите это, — подзадорил командир.

— Вон там! — вскрикнул Вилли. — 5 градусов по правому борту. Топ мачты!

— Молодец, парень! — вырвалось у Шульца, оглядывавшего горизонт в бинокль. — Вон там. Теперь и я вижу.

Они уже хорошо видели тонкую вертикальную полоску, все выше поднимающуюся над горизонтом.

— Всем вниз! — приказал Шульц. — Стоять по постам к погружению!

Он подождал, пока все не покинули мостик, а затем и сам последовал за ними.

— Перископную глубину, Бринкер! Поддерживать ее постоянно! — Шульц на мгновение заглянул в перископ, а затем отступил в сторону. — Опустить перископ, — приказал он. — Цель идет тем же курсом, совершая противолодочные маневры. Значит, это противник и законный объект для нападения.

Бринкер стоял за спиной рулевого-горизонтальщика, наблюдая за показаниями приборов и отдавая время от времени короткие указания поверх головы операторов. Требовалось поочередно заполнять и продувать то носовые, то кормовые дифферентные цистерны и постоянно менять положение горизонтальных рулей, чтобы компенсировать возмущающее воздействие встречных воли на положение лодки и в то же время выдерживать глубину погружения в соответствии с командами командира. Совместные действия стармеха и рулевого были настолько искусными, что обеспечивали заданную командиром глубину погружения с точностью до нескольких сантиметров.

Шульц продолжал периодически оценивать обстановку, заглядывая в перископ и отмечая про себя возвышение топа мачты, пеленг и особенности противолодочных маневров корабля противника. Вся эта информация вводилась в приборы управления стрельбой, где она превращалась в точные данные для проведения торпедной атаки.

Торпеда имеет сравнительно небольшую скорость. По этой причине необходимо устанавливать при стрельбе значительный угол опережения. И по этой же причине совершенно необходимо, чтобы лодка опережала цель по курсу либо хотя бы находилась на ее траверзе. Торпеда, выпущенная с упреждением, безнадежно отстает, если не оказывается в непосредственной близости от цели.

Стрельба торпедой на большие дистанции чревата тем, что малейший просчет в оценке скорости цели или курса стрельбы значительно увеличивает вероятность промаха. А беспорядочное противолодочное маневрирование и изменения скорости цели также значительно усугубляют проблемы, стоящие перед атакующим, и дают цели шансы на уклонение от преследования.

Штурман Хагеман склонился над штурманским столом в центральном посту, делая на карте пометки маневрирования цели по данным, которые ему сообщал командир.

— Обе машины средний вперед! — приказал Шульц. — Лечь на курс 1 градус. Изготовить торпедные аппараты номер один и номер два.

Торпедисты открыли наружные крышки и заполнили трубы водой. Все, что оставалось сделать торпедистам, это установить курс и глубину движения торпед, и они ждали соответствующих указаний от командира лодки.

В очередной раз внимательно посмотрев в окуляр перископа, Шульц прокричал данные для стрельбы торпедистам. Он хорошо видел, как грузовое судно оказалось в перекрестии перископа.

— Аппарат один… — В этот момент перекрестие перископа совпало с мостиком судна. — Пли!

Немедленно после выпуска торпеды были открыты клапаны заполнения носовой торпедозамещающей цистерны для компенсации потери массы выпущенной торпеды. Через секунду лодка выровнялась.

— Торпеды пошли, — доложил гидроакустик.

Шульц напряженно ждал. Если эта торпеда пройдет мимо, он тут же прикажет выпустить вторую. Он редко применял веерную стрельбу, тем более по одиночным судам, как это. При патрулировании на лодке был ограниченный запас торпед, поэтому он не видел смысла выстреливать сразу две торпеды, когда было достаточно и одной. Одна правильно выпущенная торпеда обычно приводила к потоплению судна, а если она проходила мимо цели, то всегда можно было повторить выстрел. Три промаха причиняют противнику не больше вреда, чем один, а поэтому он предпочитал больше доверять своему острому глазу и расчету, чем веерной стрельбе тремя торпедами с сомнительной надеждой на то, что хоть одна из них достигнет цели. Именно в этом и заключался секрет частых успехов его субмарины в торпедировании. И лишь самым удачливым судам противника удавалось избежать гибели, если на них положил глаз Вильгельм Шульц.

Хагеман оторвал взгляд от секундомера, который держал в руке. Он отслеживал продолжительность движения торпеды до цели, по которой командир мог проверить свое собственное определение дистанции.

— Поднять перископ! — возбужденно выкрикнул Шульц. — Попала! Она попала в его корму!

В отсеках раздались радостные возгласы членов экипажа. Пока шла атака, они могли судить о происходящем только по серии команд о скорости и курсе лодки, передававшихся в торпедный отсек. Они могли лишь мысленно представить себе то, что происходило на поверхности моря.

Каждый член команды сыграл свою роль в успешном пуске этой торпеды, врезавшейся в корпус грузового судна на расстоянии примерно 900 метров от них. Но из всего экипажа только командир мог воочию наблюдать за агонией жертвы.

— Судно подает сигналы бедствия, — сообщил из своей рубки радист лодки. — «SSS». Атакован субмариной. Это английское судно «Тревиза».

— Посмотрите в справочник, — приказал Шульц. — Продолжайте прослушивание, Рафальски, — распорядился Шульц.

Лодка находилась на достаточно большом расстоянии от тонущего судна в ожидании его погружения под воду. Шульц знал, что эти отчаянные сигналы о помощи могут поднять тревогу на каком-либо патрулирующем эти воды самолете или эсминце противника, находящихся поблизости. Поэтому решил не подходить ближе к тонущему судну, опасаясь этих нежелательных визитов. Вскоре судно перевернулось и скрылось под водой.

Шульц, глядя в перископ, вздохнул, когда увидел его уходящим под воду. Он был моряком и не мог без угрызения совести наблюдать за беспомощно тонущим судном.

— Бринкер, — крикнул он стармеху, — всплываем!

Вахтенная команда мостика уже собралась у трапа, ожидая команды на выход. Сжатый воздух выдавил воду из балластных цистерн, и лодка быстро всплыла.

Бринкер внимательно следил за показаниями глубиномера.

— Рубка чиста, командир!

Шульц, шедший первым, откинул крышку люка и осмотрелся. Все было в порядке.

— Продуть главный балласт от дизелей, вахте на мостик!

Тотчас взревели оба дизеля и лодка рванулась вперед. Вахтенные заняли свои посты на мостике.

— Лечь на курс один-четыре-ноль! Обе машины полный вперед! — скомандовал Шульц.

Примерно три часа спустя на горизонте появились три эсминца, по-видимому ищущие торпедированное судно. Лодку они не заметили, в то время как ее вахтенные осторожно наблюдали за ними.

Сразу же с наступлением темноты из-за завесы дождя появился еще один эсминец, по-видимому собиравшийся начать глубинное бомбометание в отместку за потопление «Тревизы». Однако лодке оно никакого вреда не причинило, и она смогла уйти от недолгой погони.

Периодически поднимая перископ, командир наблюдал за быстрыми противолодочными маневрами эсминца. Масса мастерства, терпения и работы ушли на эту операцию с момента, когда на горизонте только появилась едва заметная полоска мачты, и до момента пуска торпеды. Потребовалась и определенная доля везения и удачи. Быстроходный корабль всегда мог перегнать лодку, тем более находящуюся в подводном положении. И если бы темнота наступила прежде, чем лодка смогла совершить полную циркуляцию для занятия позиции для пуска торпеды, атака оказалась бы обреченной на провал. Но подлодке под командованием Шульца сопутствовала удача, и транспорты союзников продолжали тонуть от ее торпедных ударов и смертоносной целеустремленности ее командира.

Но с такой же неизбежностью рядом с ней всегда появлялись эсминцы, подчас слишком неожиданно для нее, чтобы уйти незамеченной, и тогда начиналась дуэль сообразительности между Шульцем и командирами эсминцев.

Подлодка в таких случаях начинала медленно подбираться к противнику носом или кормой, чтобы быть возможно меньшей мишенью для излучений гидролокаторов противника.

Ультразвуковые импульсы, посылаемые из-под колпаков гидролокаторов эсминцев, отражались от корпуса подлодки. Частота отраженных импульсов и их сила могли многое сказать гидроакустику о позиции лодки, глубине ее погружения и расстоянии до нее, а последующие удары глубинных бомб будут в точности соответствовать этим данным.

И всякий раз, когда эти взрывы приблизятся к лодке, она будет искать спасение в глубине моря. А когда командир лодки попытается погрузить ее на глубину значительно большую расчетной, прочный корпус будет стонать и скрипеть, а члены экипажа станут обмениваться жесткими шутками насчет того, как скоро они достигнут «бумажной глубины» (глубины, на которой давление раздавит прочный корпус и придаст ему форму смятого газетного листа).

Вначале лодкам удавалось уходить от поражающего действия глубинных бомб, погружаясь ниже того уровня, на котором устанавливались взрыватели глубинных бомб преследователей, но затем англичане раскусили эту уловку и исправили свое упущение. Позднее лодки часто повреждались мощными глубинными бомбами со взрывателями, установленными на срабатывание на глубинах до 220 метров.

Фон Тизенхаузен однажды из-за неисправности манометра погрузился на глубину 266 метров, установив таким образом неофициальный рекорд глубины погружения. Позднее этот рекорд был побит Бауером на лодке «U-126», погрузившейся на глубину, где на каждый квадратный сантиметр поверхности прочного корпуса воздействовало давление 24 атмосферы. Это было наиболее глубокое погружение на подводных лодках типа IX–C.

26 октября «U-124» установила гидроакустический контакт с конвоем ОВ-229. В темное время суток она заняла позицию для нанесения торпедного удара из подводного положения, в результате совершения которого потопила норвежское грузовое судно «Кубано» и английское судно «Сулако».

Шульц как раз собирался проникнуть в глубину построения конвоя с левой стороны, когда вахтенный офицер за его спиной закричал:

— Эсминец в кормовом квадранте правого борта!

Шульцу было достаточно беглого взгляда, чтобы оценить обстановку.

— Срочное погружение! — едва успел он крикнуть.

Их обнаружил эскорт конвоя и начал глубинное бомбометание на полной скорости.

— Глубина погружения 220 метров! — скомандовал Шульц, поспешно спускаясь с мостика.

Вода с шумом устремилась в балластные цистерны, когда Бринкер на полной скорости направил лодку на глубину. Но этот шум вскоре был заглушен шумом гребных винтов эсминцев, оказавшихся прямо над ними. Лодка заполнилась сумасшедшим звоном, за которым последовали взрывы первой серии глубинных бомб, раздавшиеся в опасной близости от нее. Люди едва держались на ногах из-за резкого дифферента на нос, возникшего при срочном погружении, и были сбиты с ног, когда лодку подбросил удар от близкого взрыва бомбы. Командира швырнуло на колени, и он безуспешно пытался снова подняться, хватаясь за край штурманского стола. И тут же следующим взрывом на него бросило Хардегена.

Лодка выпрямилась после взрывов и продолжала, резко опустив нос, погружение на безопасную от глубинных бомб глубину.

Члены экипажа стали расходиться по своим боевым постам. Они могли явственно слышать, как возвращается эсминец.

На этот раз он шел значительно меньшим ходом, а свист луча его гидролокатора с безумной ритмичностью, как бичом, ударял по корпусу подлодки.

— Глубина 220 метров, господин капитан-лейтенант, — доложил Бринкер, когда они достигли глубины, установленной командиром лодки.

— Хорошо, — ответил Шульц. — Руль чуть влево.

— Руль чуть влево, — повторил за ним Вилли Кляйн, слегка поворачивая штурвал.

Теперь эсминец был прямо над ними. Подводники напряженно ожидали новых взрывов. По их лицам катились крупные капли холодного пота. Они непроизвольно поглядывали вверх, мысленно представляя себе бочки со смертельным грузом тротила, скатывающиеся с кормы эсминца и погружающиеся в глубину прямо над их головой.

Первый взрыв оказался еще более мощным, чем взрывы при первом бомбометании. Освещение центрального поста замигало, а затем погасло — стекла ламп не выдержали мощных сотрясений и полопались. Внезапно наступивший мрак еще более усилил вселяющее страх ощущение полного хаоса. Прозвучал второй взрыв, и лодку затрясло, как в лихорадке. Каждый последующий взрыв, казалось, все ближе подбирался к корпусу лодки, ударяя по нему и людям внутри него с такой силой, что, казалось, прочный корпус вот-вот не выдержит и разрушится.

После этой серии бомбометания эсминец ушел в сторону, и красные огоньки аварийного освещения зажглись в центральном посту. Разбитое стекло и куски изоляционной пробки лежали на палубе повсюду, когда напуганные и травмированные люди стали подниматься на ноги.

Бринкер проверил исправность приборов, которые, к счастью, оказались неповрежденными, и отдал необходимые срочные распоряжения своим людям на постах, когда совместными усилиями удалось установить контроль над все еще содрогающейся лодкой.

Один из его людей, ослабев, оперся о пульт управления погружением, и Бринкер сам пытался помочь ему. Он крепко прижал его раненую руку к своему телу, и капли крови капали на его рубашку и палубу.

— Годер! — проревел Бринкер. — Эй, доктор!

— Иду! — ответил спешащий на призыв доктор Годер.

Он подбежал к ним как раз в тот момент, когда начала взрываться вторая серия глубинных бомб, и всех бросило друг на друга. Лодка, как сумасшедшая, подпрыгивала в водоворотах воды, закрученных взрывами, пока самостоятельно не выровнялась, как только прекратились взрывы.

— Бринкер, погрузите лодку еще на 5 метров, но без шума, — распорядился командир, а затем, повернувшись к Кессельхайму, сидящему у приборов гидроакустики, добавил: — Дайте мне пеленг и дистанцию до эсминца.

Последующие пять часов Шульц был занят тем, что осторожно маневрировал в отчаянной попытке оторваться от преследователя. Но казалось, преследователь чувствовал каждое движение лодки, всякий раз возвращаясь к ней и прощупывая рвущим нервы скрипом гидролокатора и бьющими по корпусу, как кувалда, взрывами глубинных бомб.

— Еще на 5 метров глубже, Бринкер! — снова повторил командир.

— Господин каплей, мы уже на 8 метров превысили предельную глубину погружения, — сообщил Бринкер.

— Я знаю, — возразил ему Шульц. — Но лодка может не выдержать этих ударов. Эти проклятые глубинки забьют ее до смерти.

— Слушаюсь, — покорно ответил Бринкер.

Осмотревшись, Шульц поймал испуганный взгляд молодого матроса, впервые вышедшего на боевое патрулирование. Чувство страха делало его еще более юным, чем он был на самом деле.

Командир внезапно улыбнулся.

— Не беспокойся, — сказал он. Тон его голоса был удивительно теплым и мягким и относился скорее ко всем, находившимся в центральном посту. — Я обязательно верну тебя домой. — Его доверительная улыбка относилась конечно же ко всем им. — Что скажет твоя мать, если я не выполню свое обещание.

На мгновение показалось, что эсминец уже не так близок к лодке.

Воздух в лодке был затхлый и удушливый, и Шульц распорядился раздать всем калиевые патроны. Люди брали патрон в рот и дышали через него. Углекислый калий частично удалял из вдыхаемого воздуха углекислый газ, облегчая таким образом дыхание.

А пока по корпусу продолжал бить свистящий бич гидролокатора эсминца, взвинчивая нервы экипажу лодки. Все они знали, что, когда этот постоянно нарастающий свист достигнет пика, за этим обязательно последуют взрывы и сотрясение корпуса лодки, как под ударами молота.

А Шульц тем временем уводил лодку все глубже и глубже, пока она выдерживала давление, о котором и не помышляли ее создатели. На ее прочный корпус напирали тысячи тонн воды, грозящие раздавить ее, как яичную скорлупу. Вода начала просачиваться через микроскопические отверстия в заклепочных швах и соединениях труб, когда давление нащупало все слабые места ее конструкции.

Наконец решимость продолжать погружение покинула Шульца. Все члены экипажа, не занятые чем-либо особенно важным, были отправлены на места отдыха, где должны были спокойно лежать, чтобы потреблять как можно меньше кислорода. И несмотря на угрожающую им опасность, все они друг за другом погружались в тяжелый сон.

Находящиеся в центральном посту с надеждой смотрели на командира, ожидая объяснения сложившейся ситуации. Шульц и Бринкер говорили спокойно, их лица и голоса были лишены каких-либо эмоций, не выдавая того леденящего страха, который владел ими обоими. На окружающих они производили впечатление вполне благополучных, ничего не опасающихся людей. Ведь не могли же они здесь болтать бог знает о чем, если бы им ежесекундно угрожала опасность быть разнесенными на атомы?

В действительности этот разговор не имел вообще никакого смысла, поскольку Шульц и Бринкер говорили о разных вещах, но это не имело никакого значения. Поскольку ни тот ни другой не слушал собеседника, как, впрочем, и других, находившихся рядом с ними.

И то исключительное хладнокровие, которое сделало Хардегена величайшим из командиров подводных лодок, уже было заметно в нем и сейчас, когда он бродил по отсекам лодки, осматривая повреждения и инспектируя ремонтные работы. Его голубые глаза были спокойны и лишены малейших признаков страха, поэтому люди, склонные к панике, становились уверенными при виде офицера, который так убедительно подавлял свой собственный страх, спокойно обсуждая проблемы и обмениваясь шутками с членами команды.

Безжалостные атаки продолжались всю ночь и весь следующий день, а Шульцу все так и не удавалось оторваться от преследования эсминца. Ситуация становилась критической. Воздух в лодке становился удушающим, содержал все больше углекислоты и все меньше кислорода. Плотность электролита в аккумуляторных батареях снизилась до опасно низкого уровня, хотя все не очень важные приборы — потребители электроэнергии — были отключены уже много часов тому назад, и гребные электродвигатели вращались с минимально необходимой для сохранения маневренности лодки скоростью. Свободные от вахты безвольно лежали в койках, находясь скорее в состоянии обморока, чем сна. А те, кто нес вахту, не имели сил, чтобы просто держаться на ногах. Шульц понимал: лодка либо должна как можно скорее всплыть, либо вообще навеки остаться в морской пучине. Казалось, эсминец потерял контакт с лодкой, но все еще продолжал охоту, время от времени сбрасывая глубинные бомбы.

В конце концов Шульц распорядился после очередного бомбометания выпустить из лодки некоторое количество соляра, чтобы попробовать создать у преследователей убеждение, что лодка наконец-то потоплена.

Бринкер добавил к выпускаемому топливу еще и пару перчаток и матросских ботинок, которые должны были всплыть на поверхность вместе с топливом в качестве убедительного свидетельства гибели лодки, сопровождавшейся разрушением прочного корпуса. После исполнения этой затеи эсминец еще раз на малом ходу прошел над ними, как видно подбирая и изучая находки. После этого, потеряв акустический контакт с лодкой и, по-видимому, убедившись, на основании масляных пятен и остатков одежды, что с лодкой покончено, эсминец резко развернулся и на полном ходу покинул место сражения.

Шульц выждал некоторое время, после чего осторожно поднял лодку на перископную глубину. Вокруг было пустынно.

— А вы не заметили ничего странного в этих бомбометаниях? — спросил Кессельхайм Франца Рафальски вечером того же дня.

— Заметил, — кивнул Рафальски. — Странно, что мы остались живы.

— Это я, между прочим, и имел в виду. Вспомните-ка, что было у нас сегодня на десерт.

— О чем вы говорите, Шерри? — спросил Рафальски с некоторым раздражением. — На обед был шоколадный пудинг… и бомбы на ужин!

— Вот это я и имел в виду! Шоколадный пудинг и глубинные бомбы. И вчера тоже шоколадный пудинг и глубинные бомбы. — Кессельхайм напустил на себя крайнюю серьезность. — А вспомните-ка тот эсминец, который выскочил из тумана на прошлой неделе? У меня рот был набит шоколадным пудингом, когда командир передернул затвор.

Рафальски некоторое время помолчал с серьезным видом, после чего медленно проговорил:

— А ведь вы правы, Шерри.

Такие же забавные совпадения произошли тремя днями позже, когда в меню снова появился шоколадный пудинг. И как по расписанию, неизвестно откуда снова появился эсминец и засыпал их бомбами.

— Ну вот опять! — выкрикнул Рафальски и прошествовал прямо к командиру.

— Господин капитан-лейтенант, я хотел бы поговорить с вами.

Шульц повернулся к нему, удивленный настоятельностью его тона:

— Конечно, Рафальски, зайдите в мою каюту. — Он повернулся боком, пропуская матроса внутрь своего командирского уголка.

Невозмутимо выслушав историю Рафальски, он не нашел в ней ни чего-либо забавного, ни проявления истерии.

«U-124» за всю ее историю пришлось еще не раз выдержать бомбардировки глубинными бомбами, но шоколадный пудинг на столе уже никогда больше не появлялся.

Моряки вообще народ суеверный, и изображение эдельвейса на рубке их лодки было не единственным проявлением власти госпожи Удачи над сердцами подводников. Так, на подлодке «U-48» Герберта Шультце при следовании в открытом море придерживались только курсов, выражаемых числами, кратными семи.

Когда Шультце на его посту сменил старший лейтенант Генрих Блейхордт, он был озадачен тем, что должен давать рулевому указания о градусной величине курса, совершенно отличной от той, которую называл ему рулевой, подтверждая, что он понял указание. Однажды, доведенный до бешенства этой шуткой, он уже был готов преподать сумасшедшей команде хороший урок немецкой военно-морской дисциплины, когда кто-то разъяснил ему, что на этой лодке установилась странная традиция подавать команды рулевому, называя только числа градусов, кратные семи. Поэтому, когда он назвал рулевому число градусов, не кратное семи, тот в ответ назвал ближайшее число, кратное семи, чем так изумил командира. Стоит отметить, что Блейхордт был вынужден все-таки приспособиться к этой необычной практике. И на других подлодках также цепко держались за свои магические формулы и колдовское варево, когда хотели задобрить судьбу и перетянуть удачу на свою сторону.

31 октября «U-124» встретила одиночное английское грузовое судно «Батлэнд». Произведя торпедную атаку из надводного положения уже в темное время суток, Шульц поразил его одной торпедой, попавшей в носовую часть судна, которое затонуло всего за тридцать секунд, причем его погружение в пучину сопровождалось мощными взрывами. По-видимому, взорвались котлы.

А уже на следующий день он атаковал «Эмпайер бизон», также отправив на дно.

Океанский буксир с желтой трубой и одной мачтой стал объектом продолжительной погони в ноябре. Лодка, заметив его, начала преследование, но он внезапно изменил курс и исчез.

Шульц скомандовал погружение, чтобы определить его местоположение с помощью шумопеленгатора по звуку гребных винтов. Уже вскоре буксир был обнаружен, но затем снова исчез, когда подлодка попыталась приблизиться к нему.

Последним признаком его присутствия оказался радиоперехват подаваемого им радиосигнала: «Субмарина показалась снова», за которым последовало сообщение о местонахождении подлодки. В конце концов буксир все-таки исчез.

Израсходовав почти полностью запасы дизельного топлива и продовольствия, Шульц лег курсом на Лорьян. Лодка и команда были в прекрасном состоянии и возвращались в базу с отпускным настроением.

Были изготовлены маленькие флажки с наименованиями потопленных судов, чтобы поднять их при входе в бухту Лорьяна.

Командир, как это было принято в то время, сидел в своей каютке над дневником похода и официальными письменными докладами о ходе патрулирования. В то же время его офицеры старательно строчили свои специальные донесения. Никто не хотел рисковать задержкой на борту ни на минуту. В таком деле не должно быть никаких случайностей.

Достигнув заранее установленной точки, Шульц сообщил в штаб о своем прибытии, а затем двинулся в точку встречи с тральщиками, которые должны были обеспечить его проводку через минные заграждения в базу.

Лодка почти достигла точки рандеву, идя туда в подводном положении из-за частых налетов английской авиации. Патрулирование прошло успешно; экипаж остался цел и невредим. Время было ночное, все с увлечением играли в карты и шахматы.

Внезапно со стороны носа лодки раздался звук ударов и трения металла о металл. Привыкшая к тысячам различных звуков команда не сразу обратила внимание на эти звуки. Но все-таки звук был какой-то особенный — точно металлическим предметом ударяли по наружной поверхности лодки. Этот зловещий звук заставил всех замереть в тревожном ожидании чего-то ужасного.

Туз пик выпал из не знающих страха пальцев Хагемана прямо на палубу, не замеченный его партнером. Ожесточенная партия ската между ним и Лео Раудзисом была в полном разгаре. А вот мысли Артура Пипенхагена витали где-то за тысячи миль отсюда.

В кают-компании была тотчас забыта изощренная шахматная стратегия Хардегена, и он так стиснул своего слона, что побелели костяшки пальцев.

Ганс Виганд с испугу забыл об одном из первых уроков, полученных им на подлодках месяцы тому назад, и вскочил, резко выпрямившись, со своей койки, и набил на голове здоровенную шишку.

Торпедист Вернер Беме наливал себе в чашку горячий кофе. Перелив через край, он ошпарил руку, причем, пока кофе лился ему на руку, он даже не почувствовал боли.

Невысказанное никем слово пронеслось как пронзительный крик по всей лодке: «Мина!»

Минреп мины медленно, со скрипом проползал по корпусу лодки. Господи, Боже мой! Подорваться на мине, когда до дома всего час хода! Холодный пот покрыл лица людей, когда они услышали этот зловещий скрипящий звук трения стального троса мины. Все боялись даже вздохнуть. Взрыв мог разнести их на куски в любую секунду.

Ужасный скрип постепенно перемещался в сторону кормы, и каждое мгновение этого процесса казалось бесконечным и невыносимым. Но внезапно звук оборвался. Тишина. Робкий шепот вопроса «Спасены?» прошелестел по лодке, за которым последовало дикое возбуждение: «Спасены!»

Глава 5

Еще будучи вахтенным офицером на германской подводной лодке во время Первой мировой войны, адмирал Карл Дениц предвидел неизмеримо высокое значение подводного флота в деле установления контроля над морями.

В противоположность тем, кто полагал, что возникновение гидролокации окончательно обречет подводный флот, Дениц был убежден, что настоящий век боевых субмарин еще впереди.

Возникновение гидролокаторов и проводка судов под охраной кораблей военно-морских сил нанесли непоправимый ущерб боевой деятельности субмарин в Первой мировой войне, однако ни одна из этих мер не была достаточно действенной, чтобы изощренный ум Карла Деница не нашел способа их обойти.

Конечно, гидролокатор представлял большую опасность для субмарины, однако Дениц не верил в то, что это был достойный противник для субмарины, управляемой умелой рукой командира.

Различия в температуре и солености разных слоев морской воды приводили к искажениям и рассеиванию ультразвуковых импульсов гидролокаторов, поэтому гидроакустику-оператору было очень непросто обнаружить местоположение субмарины с достаточной точностью. Тем более, что для повреждения ее прочного корпуса требовалось, чтобы глубинная бомба взорвалась на расстоянии не более нескольких метров от него.

А когда эсминец набирал скорость, преследуя субмарину, перед его форштевнем возникало некоторое пространство, недоступное для проникновения импульсов гидролокатора. По этой причине в самый решающий момент преследования терялся контакт с субмариной, поскольку за этот небольшой промежуток времени, если командир субмарины своевременно уловил его, он мог внезапно увернуться от преследователя, что окажется незамеченным для последнего.

Далее, что еще более важно, гидролокатор был в состоянии обнаруживать субмарину, находящуюся в подводном положении. В надводном положении она была недоступна для гидролокатора. И уже вахтенные офицеры эсминцев времен Первой мировой войны смогли убедиться в том, что всплывшие в ночное время субмарины гидроакустика практически не обнаруживает даже на очень малых дистанциях.

Тактика нападения субмарин, разработанная Деницем, основывалась на атаке, проводимой в надводном положении в ночное время. Он развивал в командирах своих подлодок умение скрываться от гидроакустики противника, находясь в надводном положении и выжидая шанс для незаметного проникновения внутрь построений конвоев. Попав туда, лодки могли без особого труда выбирать цель для атаки с близкого расстояния и с короткими интервалами выстреливания торпед. Такая атака несколькими подлодками сразу причиняла огромный ущерб конвою и в то же время обеспечивала относительную безопасность самих подлодок, несмотря на то что находились в надводном положении и в гуще грузовых судов конвоя.

Охрана конвоев не обнаруживала лодки даже с помощью осветительных ракет, в больших количествах выпускаемых судами конвоя, поскольку игра света и тени на волнах, возникающая при этом, сводила на нет эффект освещения, чему способствовало еще и незначительное выступание корпусов лодок над поверхностью моря.

Кульминацией этой стратегии явилась серия атак, в которых горстка германских субмарин полностью расстраивала ряды конвоев, делая их беспомощными против жестокости таких атак.

Каждой подлодке в такой «волчьей стае» присваивались позывные, так что любая из них могла легко принять и расшифровать сообщения, поступающие как для нее одной, так и для всей группы, поскольку «стая» централизованно управлялась из главного командования соединения подводных лодок.

Служба «В» (военно-морская криптографическая служба) весьма преуспела к этому времени в дешифровке английских секретных кодов и благодаря этому могла успешно определять местоположение английских военных конвоев. Как только эта служба сообщала Деницу о каком-либо конвое, он тут же наносил эти сведения на оперативную карту, занимавшую целую стену оперативного отдела штаба, на которой одновременно указывались позиции, занимаемые германскими подводными лодками, обозначенные флажками на булавках, втыкаемых в карту.

Дениц наносил на карту предполагаемый курс конвоя, а затем направлял ближайшую «стаю» на разведку в указанный район. Он всегда старался так расположить свои субмарины, чтобы они могли перехватить конвой в дневное время, что снижало до минимума возможность его ухода от преследования в ночное время. Подлодки занимали свои позиции так, чтобы находиться в пределах видимости, достаточно близко друг к другу — это исключало незамеченное проскальзывание конвоя между ними.

А если конвой не появлялся в предполагаемое время, главное командование подводных сил перемещало «стаю» в расчете все-таки его обнаружить.

Иногда такие перемещения приходилось проводить до пяти раз, прежде чем конвой наконец обнаруживали. После чего успех операции зависел только от абсолютной точности сообщений лодок об их местонахождении и дистанции до конвоя, поскольку даже небольшая ошибка создавала возникновение промежутков между ними, достаточных для того, чтобы конвой мог незаметно проскочить между ними.

Это была очень эффективная система для вышколенных и крайне дисциплинированных «серых волков», способных вести преследование жертвы в течение многих дней и при этом с такой точностью и слаженностью, которая позволяла им, подобно демонам, в подходящий момент набрасываться на конвой.

Дело доходило до того, что в такой погоне командиры просто валились с ног из-за недосыпания, а команды оказывались измученными не меньше своих командиров. Но тем не менее, духовно и физически измученные экипажи лодок должны были действовать с максимальной эффективностью в тот момент, когда «стая» настигала свою жертву. И именно эта необычайная выносливость, проявленная экипажами германских подлодок, делала эти «волчьи стаи» грозой конвоев союзников.

Когда лодка устанавливала контакт с конвоем, ее командиру не разрешалось немедленно атаковывать его. Он должен был прежде сообщить в оперативный штаб координаты конвоя, его скорость и курс следования. И в том случае, если это сообщение не перехватывали другие лодки «стаи», оно транслировалось им из штаба, и они все вместе спешили к месту обнаружения конвоя, начинали наблюдение за ним, находясь в надводном положении, но вне зоны видимости охраны конвоя, сообщая обо всех изменениях движения конвоя, не предпринимая, однако, атак до тех пор, пока о таком контакте не сообщит, по крайней мере, еще одна лодка «стаи». Это гарантировало обнаружение конвоя всеми лодками «стаи» до того момента, когда будет совершена первая атака на конвой.

А на тот случай, если первая обнаружившая конвой лодка была вынуждена погрузиться и вследствие этого теряла с ним контакт, всегда оказывалась по крайней мере еще одна лодка, которая могла бы сообщить в штаб сведения о местоположении конвоя и навести на него остальные лодки «стаи». Это было особенно важно, когда после первой атаки конвой внезапно изменял курс.

Но как только подавался сигнал к началу атаки, всякий контроль за действиями лодок со стороны штаба прекращался, и каждому командиру лодки предоставлялось право действовать по своему усмотрению.

Единственной его заботой с этого момента в отношении других лодок становилась забота об исключении столкновений с ними.

Охота группы лодок за конвоем могла продолжаться в течение нескольких дней, когда они, скрытно следуя за ним, обменивались сигналами в дневное время, а с наступлением темноты начинали жестокое бесчинство «волчьей стаи».

Такой, в общих чертах, была знаменитая тактика, развитая Деницем и блестяще воплощенная горсткой людей, которые были тщательно подготовлены к ее реализации.

В сражении за конвой, ставшем известным как «ночь длинных ножей», конвой SC-7, состоявший из 34 судов и следовавший из Новой Шотландии, был перехвачен северо-западнее отмели Рокхопп, примерно в 250 милях от побережья Ирландии. Первый контакт с ним осуществила подлодка «U-48» (командир — капитан-лейтенант Блейхордт) в ночь с 16 на 17 октября 1940 года. Однако этот контакт был утерян, когда лодку атаковал глубинными бомбами один из эсминцев эскорта.

После этого Дениц дал приказ другим лодкам выйти на пересечение предполагаемого курса конвоя, и контакт был восстановлен во второй половине дня 19 октября. Группа из семи подлодок окружила конвой и атаковала его с наступлением темноты, потопив 17 судов в течение одной ночи.

На следующую ночь 5 лодок потопили еще 14 судов из конвоя НХ-79А, а затем, встретив конвой НХ-79, — еще 7 судов. В общей сложности 8 германских подлодок, совершивших эти ночные атаки из надводного положения, потопили 38 судов, принадлежавших трем различным конвоям. Ни одна германская подлодка при этом не была потеряна.

С того момента, как Деницу было поручено создание и командование подводным флотом Германии, он постоянно исходил из того, что в любой будущей войне Германии придется столкнуться с Англией. Он хорошо понимал, что, пока Англия правит морями, ее невозможно победить. Он полагал также, что подводный флот, как вид оружия, позволит Германии лишить Англию этого преимущества, поэтому настоял на строительстве 300 подводных лодок большого и среднего водоизмещения как абсолютного минимума, с которым можно начинать войну с Великобританией. Располагая таким числом подлодок, он мог сразу разместить 100 субмарин на оперативных направлениях в любое время, допуская, что треть их будет находиться в портах и доках, а другая треть — на пути к зонам боевых операций или возвращаться из них.

К моменту начала войны он уже располагал 57 лодками, 46 из которых были боевыми. А из этих последних только 22 (типа VII или IX) были пригодны для операций на океанских просторах, тогда как остальные предназначались для прибрежных операций.

В течение первого года войны было потеряно 28 подлодок и введено в строй 28 новых, то есть численность подводного флота Германии осталась неизменной. Но уже на второй год войны Германия располагала всего лишь 27 подлодками оперативного назначения, поскольку еще многие, только что построенные, проходили ходовые испытания, а некоторое их количество пришлось использовать для обучения экипажей.

В течение войны в оперативном использовании находилось 863 лодки. 753 из них были уничтожены с потрясающей потерей личного состава — 32 тысячи человек из 39 тысяч общего числа подготовленных подводников. В то же время ими было потоплено 148 и серьезно повреждено 45 боевых кораблей союзников, потоплено 2759 грузовых судов с общим тоннажем 14 119 413 регистровых тонн.

Несмотря на то что численность подводного флота Германии к началу войны была более чем скромной, качество этого вида оружия и уровень подготовки его экипажей были блестящими.

С момента оккупации Франции и создания германских баз подводного флота на побережье Бискайского залива подводный флот Германии сделал большой шаг вперед и наступил его золотой век. Англичане, обеспокоенные своими все более растущими потерями, начали группировать свои суда в конвои, но германские подлодки продолжали умелые атаки, действуя как группами, так и в одиночку.

«U-124» Шульца вышла из Лорьяна в очередное патрулирование 16 декабря вместе с подлодкой «U-95». Установленная для лодки оперативная зона располагалась к западу от Гебридских островов, в Северной Атлантике. И на этот раз он должен был действовать в составе «волчьей стаи».

К моменту прихода лодки к месту патрулирования она попала в полосу жестоких штормов, длившихся неделями и сделавших эту зиму самой холодной за многие годы. Планы совместных действий лодок группы пришлось отложить из-за неблагоприятных погодных условий, и лодкам была предоставлена возможность свободной охоты по усмотрению их командиров.

Произошли изменения и в офицерском составе лодки. Генриха Хирзакера сменил в качестве первого вахтенного офицера блистательный Йохен Мор. Молодой и неугомонный Мор уже до этого зарекомендовал себя исключительно способным и одаренным офицером. Во время испанской гражданской войны в 1936 году в возрасте 19 лет он очень удачно провел специальную миссию, когда переодетый в гражданское платье был высажен с борта тяжелого крейсера «Дойчланд» с целью тайной эвакуации группы германских дипломатов с острова Тенерифе.

Вскоре после этого, когда планировалась еще одна аналогичная миссия, естественно, выбор пал на Мора, и командиру крейсера было направлено предложение с просьбой об освобождении Мора от службы на крейсере. На это командир крейсера дал грубый ответ: «Нет, Мор не выполнил еще своих обязанностей». С такой же характеристикой, выраженной в более мягкой форме, Мор встретится еще раз при совершенно иных обстоятельствах.

Он служил флаг-адъютанатом при адмирале Маршале на двух надводных кораблях — «Шарнхорст» и «Гнейзенау» вплоть до 1940 года, когда поступил в школу подводного плавания в Норвегии. И с этого момента Мор душой и сердцем сделался преданным подводной службе. Прирожденный лидер, он, казалось, обладал всеми необходимыми для офицера-подводника качествами. И с того момента, как он вступил на палубу «U-124», его жизнь стала неразрывна с ней.

Экипаж этой лодки был привычен к дискомфорту подводного корабля, патрулирующего зимнюю Северную Атлантику. Поскольку на лодке не было никаких систем обогрева воздуха, температура внутри корпуса мало чем отличалась от температуры забортной воды. Работающие дизели почти ничего не давали для подогрева воздуха пребывающей в холодных водах Северной Атлантики лодки, хотя в тропиках их влияние вкупе с безжалостным тропическим солнцем поднимало температуру внутри лодки до 60 градусов по Цельсию.

Вечно влажный воздух внутри лодки покрывал все внутри нее плесенью и вносил свою лепту в специфический запах, царящий в ней повсюду, тягостный запах, в котором соединялись запахи готовящейся еды с камбуза, соляра, потных тел, трюмной воды с обманчиво-ароматной примесью «Колибри» — дурно пахнущего одеколона, который использовался для удаления с лиц и рук морской соли, ну и, конечно, запахи «трубы номер семь».

Обо всех этих ежедневно отравляющих жизнь вещах люди старались забывать, игнорируя их или подшучивая над ними.

И вот теперь, когда сильно штормило и порывы ветра обжигали лица вахтенных на мостике, жизнь на борту лодки становилась просто невыносимой. Она раскачивалась, ныряла носом, как бешеная, и приходилось постоянно хвататься за что-нибудь, чтобы не свалиться с ног. Стало невозможно регулярно приготовлять горячую пищу, и приходилось довольствоваться бутербродами, держа их в одной руке и хватаясь другой за что-нибудь прочное, чтобы не упасть.

Видимость была настолько плохой, что не удавалось разглядеть что-нибудь даже вблизи. Десятиметровые волны и бешеный ветер, достигающий 7 баллов, снижали видимость до 5 миль при продолжительности светлого времени суток, не превышающей восемь часов, а в ночное время видимость вообще была нулевой.

И когда дни сливались в недели, не принося ни единого шанса выпустить хоть одну торпеду, усталость и напряжение стали овладевать всеми на борту лодки. Обжигающий холодный ветер хлестал по лицам вахтенных на мостике брызгами соленой воды, и часто волны полностью накрывали рубку лодки. Людей на мостике спасало от опасности быть смытыми за борт только наличие у них страховочных поясов, которыми они пристегивались к поручням мостика. И когда заканчивалась их вахта и они, полузамерзшие и измотанные, шли ко входу в рубочный люк, все, что они могли увидеть за время вахты, был лишь безжалостный шторм Северной Атлантики.

И даже во время, свободное от вахты, невозможно было отдохнуть по-настоящему в этой бешено раскачивающейся, как сошедший с ума маятник, лодке. Было трудно забраться в койку, чтобы задремать и наконец уснуть, поскольку, когда мышцы засыпающего расслаблялись, его тут же бросало либо вверх к подволоку, либо вниз. Несмотря на наличие достаточно высоких штормовых ограждений на койках, спящих людей часто выбрасывало из них или даже бросало с верхней койки одного борта на нижнюю противоположного. Эта борьба с беспощадной стихией напрягала нервы людей до предела, их тела и души испытывали болезненное ощущение крайней усталости. Обычно спокойные разговоры, даже между близкими друзьями, превращались в яростные споры, и людей подчас приходилось растаскивать, чтобы не допустить рукоприкладства. После чего они, ворча, возвращались к своим койкам, чтобы лежать там, глядя на холодную сталь подволока, отчаянно кляня все на свете.

Обычно тактичные и дружески настроенные офицеры и старшины становились невыдержанными и раздражительными. Шутки, которые до этого сглаживали острые ситуации, возникавшие на борту, совсем исчезли из обихода. Внутренность лодки уже не оглашал смех с тех пор, как все усилия людей были направлены на преодоление ежеминутных трудностей и крайнего дискомфорта. Даже вечно жизнерадостный и веселый Мор стал молчаливым, и его жизнерадостность была окончательно раздавлена жестоким штормом, превратившим лодку в стальное чистилище. И лишь командир сплачивал людей своей выдержкой и железной самодисциплиной. Казалось, он рассматривал беспощадное буйство океана всего лишь как досадное недоразумение, не более того.

Он стойко выполнял свои обязанности как внутри лодки, так и на мостике, четко и компетентно, и побуждал всех остальных поступать так же. Его исключительно спокойное поведение служило постоянным примером для всего экипажа, а несгибаемый моральный дух поддерживал всех.

И лишь один раз Кессельхайм, который в дополнение к своим основным служебным обязанностям выполнял еще и обязанности вестового, увидел командира потерявшим обычную выдержку. Он зашел в каюту Шульца и увидел его сидящим на краю койки с низко опущенными плечами и закрытым руками лицом. Когда Кессельхайм обратился к нему, Шульц приподнял голову и на его лице отразилось все напряжение и усталость этих адски трудных дней шторма.

Однако он так преуспел в искусстве маскировки своей усталости, что до этого момента Кессельхайму ни разу не удалось подметить, что трудности этого похода хоть как-то отразились на душевном состоянии командира.

Он с удивительной ясностью понял в этот момент, что первым принимал на себя всю тяжесть непосильной ноши их командир.

Никто, кроме Шульца, не понимал, насколько устала и отчаялась команда лодки, и просто молил Бога о том, чтобы им встретилось хоть какое-то вражеское суденышко. Он думал о том, что даже небольшая победа сразу же взбодрит экипаж и внесет хоть какой-то смысл в эти страдания, которые им приходилось переносить. Но несмотря на эти невыносимые условия, было бы жестоко вернуть их на берег, не дав потопить ни одного судна, чтобы как-то оправдать все эти мучения. Однако было трудно рассчитывать на то, чтобы увидеть какое-либо судно, не говоря уже о возможности его потопления.

В сочельник гидроакустик услышал звуки вращающихся гребных винтов, приближающиеся к лодке, вскоре вдруг стихшие. Они предприняли попытку догнать это судно, пробиваясь сквозь водяные валы, но так его и не обнаружили.

Это было печальное Рождество для команды «U-124». Маленькая рождественская елочка, которую подводники соорудили собственными руками, украсив самодельными украшениями, не смогла хоть как-то разрядить гнетущую обстановку. В действительности она только напомнила им о более счастливых днях их жизни дома, на берегу, рядом с близкими и любимыми, в том мире, где нет этой проклятой сырости и этого пронизывающего холода.

В это время в море находились только три германские подлодки. Впоследствии адмирал Дениц будет с горечью вспоминать, что «война против Англии, этой могучей морской державы и нашего основного противника, была начата при численности личного состава нашего подводного флота всего лишь в 1200–1400 человек».

Горячие молитвы Шульца были услышаны, и 6 января он заметил в перископ английское грузовое судно «Эмпайер сандер». Судно водоизмещением 6000 тонн оказалось очень трудной мишенью, поскольку его раскачивали волны высотой с дом. Шульц быстро проделал расчеты с необходимой точностью, поскольку понимал, что в условиях сильного шторма сможет произвести не более одного пуска торпеды и этот выстрел должен быть точным.

Торпеды были подготовлены к стрельбе, и он выбирал подходящий момент для выстрела.

Однако первая торпеда прошла мимо, Шульц выстрелил второй, но и она не достигла цели. Лодка неотступно следовала за судном, чтобы не потерять контакта с ним.

Шульц снова занял позицию для атаки и, время от времени посматривая в перископ, выпустил еще одну торпеду. Торпеда попала в носовую часть судна, и оно остановилось. Шульц прицелился и выстрелил еще раз, но торпеда оказалась неисправной и, к его ужасу, начала циркуляцию, угрожая поразить саму лодку. Она проскочила всего лишь в нескольких метрах от лодки, а затем исчезла. Выведенный из равновесия, он выпустил еще одну торпеду.

— Дай бог чтобы попала! — прошептал он, как только торпеда вышла из трубы торпедного аппарата.

Она попала в кормовую часть судна, и отважный транспорт, опрокинувшись на левый борт, пошел ко дну. Шульц наблюдал за этой трагедией с непроницаемым выражением лица.

Что бы теперь ни случилось, они вернутся в базу, одержав победу.

Спустя несколько дней ему показалось, что лодка находится вблизи конвоя, но он так и не смог до конца проследить его движение из-за сильного шторма. Внезапно он оказался рядом с английским эсминцем, по огромные волны сделали атаку невозможной. Эсминец угрожающе устремился в их сторону, но не смог навести на подлодку свои орудия. Таким образом, враги могли лишь бессильно взирать друг на друга, борясь с общим врагом — разбушевавшейся стихией.

На какое-то мгновение бушующие волны, безжалостно трепавшие обоих, защитили их друг от друга.

«U-124» вернулась в Лорьян 22 января 1941 года одновременно с «U-38» и «U-96» после одного из самых изматывающих и обескураживающих походов, какие только знала.

На причале их встречал адмирал Дениц, шокированный превращением, которое за каких-то шесть недель претерпела команда «U-124», еще совсем недавно выглядевшая бодрой и свежей.

Его закаленное сердце было тронуто жалостью к этим исхудавшим и бесконечно уставшим морякам, замершим в строю для приветствия адмирала. Их лица, изрезанные ранними морщинами от перенесенных невзгод, и вызывающая тревогу потеря веса — от 8 до 12 килограммов — красноречиво свидетельствовали о перенесенных лишениях и нервном напряжении, усугубленными разочарованием от отсутствия каких-либо заметных побед за время этого похода.

Ведь это были его люди, как и множество экипажей других лодок, находящихся под его командованием. Он принимал личное участие в их тренировках и лично знал всех офицеров и большинство членов экипажей подводных лодок.

Этот холодный гений точного расчета, которого его подводники называли Большим Львом, очень тепло относился к своим «серым волкам» и проявлял большую заботу об их материальном обеспечении. Всякий раз, когда представлялась такая возможность, он появлялся на пирсе, чтобы лично встретить вернувшуюся из похода подлодку. Вначале он приветствовал всю команду, а затем спускался в кают-компанию для встречи с офицерами, во время которой ему докладывали о результатах похода и всех проблемах, которые требовали срочного вмешательства командования.

Позднее, после того как командир лодки использовал шанс хоть немного отдохнуть, он отправлялся к адмиралу со своими дневниками для более обстоятельного доклада. И горе тому командиру, который не смог дать внятного объяснения своим записям, из которых следовало, что он не проявил должной агрессивности в своих действиях во время патрулирования.

Среди командиров германских субмарин в то время было распространено мнение, что проще вступить в бой с английским эсминцем, чем встретиться с рассерженным адмиралом Деницем. И разносы, которые он устраивал проштрафившимся командирам, заставляли этих в общем-то смелых и решительных людей чувствовать себя отшлепанными мальчишками. И уже не один командир лодки, входивший в его кабинет с гордо поднятой головой и поблескивая орденами на отутюженной форме, выходил после аудиенции, удивляясь тому, как это такой безмозглой дубине, как он, могли доверить командование германской субмариной. И лишь много часов спустя, когда он сидел за кружкой пива или стаканом вина в компании друзей-подводников, к нему возвращалась прежняя самоуверенность.

— Боже! — вздыхал он, рассказав друзьям о своей встрече с адмиралом. — Лучше бы на меня напал настоящий лев!

Адмирал ожидал от всех них только наивысших достижений и ничего меньшего знать не хотел. Его немыслимо высокие стандарты и их собственная способность месяц за месяцем следовать этим стандартам, как в хорошие, так и в плохие времена, способствовали возникновению исключительной гордости и веры в свои силы у экипажей всех германских субмарин.

Их моральный дух все более укреплялся, и, несмотря на до смешного малую численность, германские субмарины становились ужасом морей, угрожали каждому союзническому кораблю и судну, а иногда отправляли на дно целые конвои. И это достижение оставалось непревзойденным, несмотря на опустошающие их ряды потери в течение последних горьких для них месяцев этого года, за время которых в базы возвращались только две из пяти подлодок.

И всегда за ними стоял Большой Лев, требующий проявления максимального мужества, выдержки и боевого мастерства, но также яростно защищающий своих львят независимо от того, откуда исходила угроза для них: то ли со стороны английских ВМС, то ли со стороны высших чинов германского Генштаба.

Глава 6

Прежде чем отправиться в свое четвертое за год войны боевое патрулирование на «U-124», Шульц пришел с очередным докладом к адмиралу Деницу. Тот сообщил ему, что с учетом краткого, по успешного патрулирования «U-65» в водах вблизи Фритауна, где она потопила восемь, а сверх того еще и повредила несколько судов, в этот район направляются еще три подлодки, а именно «U-105» (Георг Шеве), «U-106» (Герман Раш) и «U-124», которые должны покинуть базу с интервалами в два дня. В связи с эпизодом, когда подлодка «U-65» вынуждена прекратить патрулирование из-за нехватки дизельного топлива, будут приняты надлежащие меры по дозаправке лодок прямо в море.

— Как вы полагаете, Шульц, сможете ли войти незамеченным в бухту Лас-Пальмаса в ночное время? — внезапно спросил адмирал.

Шульц некоторое время обдумывал этот вопрос, а затем ответил, что сумел бы, поскольку хорошо помнит эту бухту еще со времен своей службы на грузовом судне.

— Прекрасно, — заметил адмирал. — Вы войдете туда и дозаправите лодку топливом с нашего танкера, который будет ждать вас там. Танкер называется «Корриентес», он будет стоять примерно в этом месте бухты. — Он указал место на карте. — Я должен обратить ваше внимание, Шульц, на то, что это в высшей степени секретные сведения. Вас не должны заметить ни в коем случае. Если противник узнает, что этот танкер снабжает топливом наши подлодки, его немедленно выдворят из этого нейтрального порта. А вот если заправка пройдет успешно, это даст необыкновенно важное преимущество нашим лодкам, действующим в этом районе океана, поскольку позволит им провести еще одну дозаправку на Канарских островах, то есть на полпути до установленной для них зоны патрулирования.

Перед самым уходом Шульца из кабинета адмирала тот вручил ему небольшую коробку, размером и формой напоминающую сигарную.

— Вы должны передать это капитану Кранке, командиру «Адмирала Шеера», — сказал он. — Место рандеву вам сообщат по выходе в море. Содержание этой коробки жизненно важно для этого корабля и, конечно, является совершенно секретным.

Шульц взял коробку, мысленно задавая себе вопрос: что же там может быть такое важное для «Шеера»?

— До свидания! — сказал адмирал, пожимая Шульцу руку. — Счастливой охоты!

«U-124» достигла Лас-Пальмаса 4 марта, когда уже наступила ночь. На самой малой скорости всплытия она поднялась на перископную глубину для изучения обстановки. Ночь провела в погруженном положении за пределами бухты, вблизи входа в нее, а командир все это время наблюдал за движением входящих и выходящих из бухты судов и фиксировал время прохождения охраны на молу порта.

Как только начало рассветать, Шульц вывел лодку подальше от бухты и опустился на глубину 50 метров. После этого он разработал план действий на следующую ночь.

Команда провела весь день либо в койках, либо просто отдыхая с минимумом людей, занятых на вахте. На следующую ночь спать уже никому не придется.

Совсем стемнело, кода лодка снова подошла ко входу в бухту, и командир стал выжидать момент, когда по молу пройдет охранник, следуя в их сторону. И как только охранник повернулся к ним спиной и пошел в обратном направлении, лодка начала прокрадываться в бухту на самом малом ходу под электромоторами. Она погрузилась так, что волны перекатывались через ее палубу, а из воды высовывалась только верхняя часть рубки. На мостике в это время находились только три человека. Шульц и Мор смотрели вперед, а старшина-сигнальщик контролировал кормовой сектор обзора.

Они очень осторожно двигались к тому месту, где, как запомнил Шульц, должны были найти танкер. Он мог стоять на якоре только внутри акватории бухты, но ни в коем случае не быть пришвартован к пирсу. Шульц выискивал танкер среди стоящих в бухте судов по силуэту, которым его снабдил Дениц. Он нашел его почти сразу, без особых затруднений.

«U-124» осторожно скользнула вдоль борта танкера примерно в час ночи. На борту «Корриентеса» началась суета, как только лодка пришвартовалась к танкеру, и Шульц вместе с половиной экипажа сразу же перешел на борт танкера.

Капитан танкера сообщил, что через германское посольство в Испании ему поручили высматривать германскую подлодку, которая подойдет для пополнения запасов топлива. Такую лодку они караулили в течение двух недель, и, хотя наблюдение вели сразу четыре человека, они так и не сумели заметить лодку до тех пор, пока она не оказалась в нескольких метрах от танкера. Это еще раз убедило Шульца в том, что его лодка, идя в почти погруженном положении в ночное время, была невидима для надводных кораблей.

Наконец вся команда лодки перешла на борт танкера, где ее тепло встретили земляки и предложили хороший завтрак, в то время как в топливные цистерны лодки закачивали соляр и смазочное масло, питьевую воду и грузили провиант. В четыре часа утра закачка топлива была завершена, и подлодка на рассвете незаметно выскользнула из бухты в открытое море. Операция оказалась очень успешной.

Вскоре после выхода из бухты вахтой был замечен пароход, скорее всего французский или португальский, однако Шульц не стал его преследовать, поскольку они были слишком близко у берега. В следующую ночь с 4 на 5 марта был установлен контакт с каким-то другим судном. Они начали преследовать его в надводном положении, а благоуханная морская ночь в тропиках создавала иллюзию круиза мирного времени. Шульц оставался на мостике почти до полуночи, затем спустился вниз и отправился спать. Он уже стал засыпать, когда внезапно раздался доклад вахтенного офицера:

— Командира на мостик!

Эта часто звучащая на лодке команда неоднократно нарушала здоровый сон уставшего командира, и он, еще не пришедший в себя ото сна и проклинающий все на свете, спешил на ходовой мостик. В течение нескольких секунд он должен был принять решение об атаке, оценить возможную опасность, угрожающую самой лодке, или справиться с любой иной ситуацией, которая могла показаться вахтенному офицеру достаточно важной, чтобы вызвать командира. К тому моменту, когда он выбрался на мостик, следовало быть в состоянии полного бодрствования, чтобы наилучшим образом использовать свое умение, навыки и опыт.

На мостике нес вахту второй вахтенный офицер Вернер Хенке. Заметив что-то белеющее, он повернулся в сторону рубочного люка и увидел поднимающегося на мостик Шульца. На подлодке только командир носил белую фуражку, которая позволяла легко отличить его от прочих присутствующих на мостике. Хенке указал ему на силуэты двух судов, находящихся примерно в 6000 метрах от них. Скорее всего, это были военные корабли. В таких случаях Шульц уже через несколько минут мог с уверенностью сказать, крейсер это или линкор.

Вскоре лодку облетело известие о том, что они приближаются к двум линкорам противника, и, хотя боевая тревога еще не была объявлена, команда разошлась по боевым постам. Мор тоже поднялся на мостик.

И пока Шульц совершал необходимое маневрирование, приводя лодку в положение атаки, он все еще был полон сомнений относительно принадлежности обнаруженных кораблей.

Казалось маловероятным, что два тяжелых английских корабля могли оказаться в этом районе океана без сопровождения эсминцев («Господи, да этих эсминцев у них чертова пропасть», — подумал Шульц). Во всяком случае, они должны были бы совершать противолодочное маневрирование, двигаясь зигзагами, однако эти двое следуют строго прямолинейным курсом со скоростью 8 узлов.

— Но если бы это были наши, нас должны были бы поставить об этом в известность, — недоуменно заметил он. — Проверьте еще раз, Мор, по зачем нашим крейсировать по этому «британскому» океану?

Мор быстро перелистал справочник радиообмена, затем отправился к доктору Годеру, который в дополнение к своим обязанностям врача время от времени исполнял обязанности офицера связи.

Доктор Годер не принадлежал к офицерам плавсостава, и по этой причине не мог участвовать в таких действиях, как несение вахты на мостике. А вот работа на связи ему по всем канонам не была противопоказана, поэтому доктор часто оказывал помощь при раскодировании сообщений, что к тому же разрешалось ему, как офицеру. Он сообщил Мору, что еще ни разу не сталкивался с расшифровкой таких сообщений.

Через несколько минут Мор уже вернулся на мостик, чтобы сообщить командиру, что не поступало никаких сообщений о пребывании германских надводных боевых кораблей в этом районе океана.

Шульц был в полной растерянности. Он не мог поверить, что тяжелые боевые корабли противника могли действовать без прикрытия эсминцев. К тому же высшее командование военно-морских сил Германии наверняка проинформировало бы его, если бы германские корабли находились в зоне его боевых действий.

Офицеры, находившиеся на мостике, пытливо вглядывались в темные силуэты кораблей, которые становились хорошо различимыми по мере сокращения дистанции до них. Шульц еще никогда не попадал в такую запутанную ситуацию. Если это действительно английские корабли, значит, сбываются самые смелые его мечты. Но если корабли германские, то, нанеся удар, он причинит колоссальный вред своим же военно-морским силам и станет убийцей нескольких тысяч своих же соотечественников.

— Мор, — наконец сказал Шульц, — срочно запросите, не находятся ли тяжелые боевые корабли германских ВМС в зоне нашего патрулирования. А пока, — продолжил он, когда Мор сошел с мостика, — мы обойдем их и займем позицию для торпедной атаки. И пока будем маневрировать, мы должны получить соответствующее разъяснение.

А внутри лодки личный состав на своих постах с нетерпением ждал команд.

— Почему он не стреляет? Чего ждет? Ведь это наверняка англичане. Будь это наши корабли, нам должны были бы сообщить об этом.

— Спокойно, приятель. Биллем знает, что делает. И если это англичане, то он потопит их.

А в это время на мостике «Биллем» пристально вглядывался в неопознанные корабли, безмятежно следующие своим курсом, и в отчаянии думал о том, не упустил ли он блестящий шанс расстрелять два тяжелых вражеских корабля.

Внезапно неопознанные корабли резко накренились, совершая противолодочное маневрирование.

— Мы потеряли их, — пронесся по мостику ропот разочарования.

Но Шульц громко рассмеялся:

— Да это же наши, немцы. Все в порядке. Гарантирую, что они получили сообщение, что у них на хвосте субмарина!

— Подождите, господин каплей! — закричал доктор Годер, взбираясь по трапу на мостик, и сообщил содержание радиограммы, которую ему только что передал старший радист и которую он уже успел расшифровать: «Следует полагать, что вы имеете дело с появлением наших тяжелых крейсеров в вашей оперативной зоне».

Когда радиозапрос Шульца поступил в штаб командующего подводным флотом, Дениц срочно связался с командующим группой «Вест» ВМС Германии и сообщил ему, что одна из его подлодок собирается торпедировать два неохраняемых линкора, и дал координаты лодки.

— Боже мой! — вскрикнул командующий группой «Вест». — Это же «Шарнхорст» и «Гнейзенау»!

— Благодарю вас, — ответил ему Дениц и повесил трубку.

Позднее он тактично предложит командованию группы «Вест» своевременно информировать его об оперативных планах группы во избежание подобных инцидентов в будущем.

Срочное предупреждение от командующего группой «Вест» поступило на линейные корабли всего лишь минутой позже соответствующего разъяснения, данного Шульцу. Холодная дрожь пробежала по телам офицеров группы «Вест», когда они подумали о том невообразимом ужасе, которого избежали лишь благодаря счастливой случайности.

Слава богу, Шульц проявил разумное сомнение в принадлежности этих линейных кораблей и не оказался слишком агрессивным, чтобы отказаться от подтверждения своих сомнений штабом подводного флота.

В ближайшее послеполуденное время курс «U-124» снова пересекся с курсом линкора «Гнейзенау». На этот раз и командир линкора не испытал никаких трудностей в опознании субмарины.

Шульц начал медленно приближаться к кораблю, пока не подошел на расстояние, при котором с мостика корабля могли уверенно определить его принадлежность. А затем, не имея никакого желания стать жертвой неправильного определения его принадлежности командиром корабля, он лег лагом к линкору. В этой позиции, когда ни носовые, ни кормовые торпедные аппараты не были направлены на линкор, «Гнейзенау» медленно приблизился к лодке, не спуская с нее прицелы своих орудий.

Когда борт линкора почти вплотную приблизился к лодке, адмирал Лютьенс окликнул командира и спросил, не они ли преследовали их прошлой ночью.

Шульц подтвердил этот факт. Его ответ вызвал на корабле настоящую суматоху, и чуть ли не весь экипаж высыпал на палубу, чтобы посмотреть на подлодку с эдельвейсом на рубке.

— Скажите, — спросил Лютьенс Шульца, — вы действительно могли торпедировать нас?

Наступила минута молчания, когда все на борту линкора напрягли слух, чтобы услышать ответ.

— Еще как!

Адмирал в задумчивости посмотрел на столь откровенного и самоуверенного командира лодки под бортом его корабля.

— В таком случае благодарю вас за то, что вы спасли мне жизнь, — сказал он с улыбкой.

8 марта «U-124» имела еще один контакт с «Шарнхорстом» и «Гнейзенау», когда линкоры обнаружили английский конвой SL-67, эскортируемый линкором «Малайя». Германские надводные корабли имели приказ не открывать огонь по конвоям, сопровождаемым крупными боевыми кораблями, по этой причине ушли в сторону и, вызвав «U-124» и «U-105», каждая из которых находилась вблизи места встречи с конвоем, сообщили о местонахождении конвоя.

«U-124» полным ходом поспешила навстречу конвою. Шульц хотел проделать большую часть пути по возможности до наступления ночи. Он прибыл в указанную точку перехвата вскоре после наступления темноты, по не обнаружил никаких следов конвоя.

Недоумевая, он спустился в центральный пост, чтобы попытаться разобраться с обстановкой по карте. Правильно рассудив, что пересек курс конвоя с опозданием, он приказал лечь на другой курс.

И снова, придя в расчетную точку, опять ничего не обнаружил. Шульц испытал беспокойство от мысли, что, возможно, вообще потерял конвой. Он перепроверил свои расчеты и построения и пришел к выводу, что на этот раз они пересекли курс конвоя до его прихода в точку пересечения курсов. И когда он закончил свои расчеты и выкладки, с мостика доложили:

— Командира на мостик!

Шульц от неожиданности уронил карандаш и стремительно взлетел на мостик.

— Посмотрите, господин каплей, — указал ему Мор на тень у горизонта. — Линкор!

— Изготовить торпедные аппараты к стрельбе! — громко скомандовал Шульц. — Приготовиться к атаке из подводного положения! Лечь на курс один-три-ноль!

Лодка едва успела лечь на заданный курс, как корабль развернулся.

— Лево руля! — приказал Шульц рулевому. После этого он нагнулся к открытому люку: — Командир просит стармеха!

Показалось лицо Бринкера.

— Мне нужна максимальная скорость, Бринкер, — сказал ему Шульц.

— Машина не сможет дать большего, господин каплей!

— Скверно! — нетерпеливо выкрикнул Шульц. — Поговорите по душам со своими дизелями. Мы гонимся за линкором, а у него дьявольски большая скорость.

Бринкер повернулся и пошел в дизельный отсек.

— Ребята, — крикнул он, перекрывая грохот машин, — тут у нас появилась одна быстроногая цель, и командир просит прибавить обороты, чтобы поймать ее! Посмотрите, что мы могли бы еще предложить ему.

— Так точно, господин Бринкер! — усмехаясь, кивнул ему старшина дизельного отсека.

Это был как раз тот случай, когда они могли показать себя. Уж они-то постараются, чтобы Биллем получил такую скорость, какую ему хочется.

— Командир запрашивает центральный пост!

— Центральный пост слушает!

— Изготовиться к торпедной атаке, как только я сообщу данные для стрельбы. Это должна быть очень быстрая атака. Цель увертлива, как обезьяна!

Лодка поворачивалась то туда, то сюда, стараясь приблизиться к цели, совершающей беспорядочное противолодочное маневрирование зигзагами. Корабль шел самым полным ходом, совершая такие быстрые и непредсказуемые повороты, что Шульцу было крайне трудно поддерживать визуальный контакт с ним в кромешной темноте ночи.

— А вы, Хенке, — обратился Шульц ко второму вахтенному офицеру, — вы смогли бы разгадать его систему маневрирования?

— Господи, да конечно же нет! — ответил Хенке. — Я полагаю, они придумывают их на ходу.

— А мне кажется, что, кто бы ни управлял кораблем, он должен быть совершенно пьян, — предположил Мор.

— Кто-то испортил томми чаепитие.

Шульц и Хенке рассмеялись.

— Ну да ладно, — сказал Шульц. — Трезвый он или пьяный, этот парень все знает о подводных лодках, и я не собираюсь и дальше тратить на него время. Лучше отправимся поискать деток, вместо того чтобы и дальше вальсировать в потемках с их мамой. Конвой должен быть где-то поблизости.

Лодка развернулась, ощупывая в потемках окрестности в поисках хоть каких-то признаков присутствия судов конвоя, которым удалось избежать встречи с их подлодкой.

— Вижу корабль!

Шульц посмотрел в указанном направлении и увидел корпус эсминца, скользящий в кормовом секторе обзора ближе к левому борту. Но он шел не прямо на них.

— Лево руля, пятнадцать! — приказал он. — Лечь на курс 265 градусов.

— Пятнадцать лево, привел на курс 265 градусов, — эхом ответил рулевой.

Команды передавались вниз, в рубку рулевому Кундту, который подтверждал принятие команд. Секундой позже лодка слегка наклонилась, совершая поворот.

— Это, должно быть, тральщики, — заметил Шульц Мору, имея в виду эскорт, выстроившийся сзади и спереди. — А теперь займемся конвоем.

Долгая погоня наконец закончилась, и «U-124» начала потихоньку всплывать внутри построений конвоя. Суда конвоя были выстроены в неровные ряды с интервалами между ними примерно 800 метров и двигались с постоянной скоростью, преодолевая сильную встречную зыбь и не предполагая, что в их ряды прокралась подводная лодка, идущая одним с ними курсом.

В дуэте с Мором Шульц быстро определил данные для торпедной атаки при ошеломляюще большом числе целей вокруг них. Оставалось всего лишь несколько минут до того момента, когда будут выпущены торпеды и ослепительные вспышки взрывов осветят левую сторону конвоя, за которой последуют громовые раскаты взрывов. «U-105» торпедировала вспомогательный крейсер, вспыхнувший, как факел. Шеве разбил их вдребезги!

В воздух взлетело и повисло на парашютах множество ненавистных осветительных ракет, выпущенных со всех кораблей и судов конвоя, заливших ослепительным светом поле битвы.

Люди на мостике «U-124» как завороженные со страхом смотрели на громоздящиеся вокруг них суда. Всего секундами ранее они казались большими, неповоротливыми призраками. И вот теперь они до боли в глазах ярко освещены на фоне ночной темноты, точно в мирное время на стоянке в порту, а одно из них находилось на минимально допустимой дистанции для стрельбы торпедой 300 метров.

Шульц смотрел на людей, скопившихся у леерных ограждений правого борта судна. Он мог даже видеть отблески пламени от горящих кораблей на их лицах.

«И как же они могли не обратить внимания на подводную лодку, находящуюся прямо рядом с ними, — в крайнем удивлении думал он. — И когда же наконец погаснут эти слепящие люстры?»

Англичане все смотрели на гипнотические красные языки пламени, означавшие потерю одного из их кораблей и смерть таких же моряков, как и они, ни разу не взглянув на небольшое плывущее рядом суденышко, грозящее смертью и им самим. Меньше всего они предполагали увидеть подлодку именно в том месте, где находилась «U-124», — в надводном положении и буквально в середине конвоя.

Наконец яркая люстра осветительных ракет погасла, и ночь стала во сто крат темнее после их ослепительного блеска. Наступило время и для «U-124» испытать свое счастье.

— Смотрите, Mop, — сказал Шульц, указывая куда-то в темноту, — вот она, наша цель.

Мор склонился над прицелом, быстро делая расчеты. Шульц не менее быстро выбрал цель, как только вывел лодку в положение для атаки. Они выпустят столько торпед, сколько целей окажется под их прицелом, а такая атака должна быть быстрой и точной. Однако после попадания одной из торпед начинающееся беспорядочное перемещение судов может спутать все их расчеты.

— Подождите, господин каплей! — внезапно вскрикнул Мор. — Вы видите? Вот этот гораздо крупнее! — Он показал на другой корабль, находившийся вблизи первой цели.

— Отлично, — ответил Шульц. — Займемся им.

То же самое произошло и со следующим.

— Командир, а этот еще больше! — Мор впал в ажиотаж. — Подождите, вот другой еще больше.

— Господи боже мой, Мор! — возопил Шульц. — Пли!

На лицах людей, несущих вахту на мостике, появились ухмылки, когда они наблюдали за тем, как Мор то и дело заглядывал в прицел и старательно выкрикивал данные для стрельбы.

Торпеды покидали трубы аппаратов через короткие интервалы времени. Четыре носовых и два кормовых, и все устремлены на разные цели.

Первая торпеда поразила судно водоизмещением примерно 9000 тонн с дистанции 1500 метров. Они видели, как оно тут же затонуло. Вторая торпеда попала в судно водоизмещением 6000 тонн на дистанции 900 метров, вызвав на нем сильный пожар. Другой шеститысячник был поражен третьей торпедой на дистанции 2000 метров. Он тоже загорелся, и они видели, как он погрузился носом в воду вплоть до ходовых огней. Четвертая торпеда была выпущена из кормового аппарата и поразила судно водоизмещением 7000 тонн на дистанции 700 метров. Вахтенные хорошо видели, как оно погрузилось кормой вплоть до палубы и, по-видимому, тоже затонуло.

Шульц наблюдал за следом движения шестой торпеды, выпущенной из кормового аппарата. Она шла прямо и точно в сторону большого грузового судна. Внезапно он увидел, как вспенилась вода за кормой этого судна, и, обратившись к Мору, заметил;

— Этот уйдет от нас. Его капитан заметил торпеду и дал полный задний ход.

Поскольку судно резко снизило скорость, торпеда прошла мимо цели всего лишь в нескольких сантиметрах от его носа. Вовремя поданная капитаном команда спасла судно.

Теперь местонахождение «U-124» было точно обозначено выпущенными ею торпедами, исходящими от нее, как спицы от ступицы колеса. Эсминцы эскорта тут же ринулись в ее сторону.

— Срочное погружение! — едва успел прокричать Шульц.

Когда лодка погрузилась, они могли не опасаться глубинных бомб, поскольку их сбрасывание в гуще транспортных судов было просто невозможно. Торпедные аппараты лодки были пусты, За время атаки, длившейся не более десяти минут, на их счету появилось еще четыре потопленных судна. Даже торпеда, которой удалось избежать судну, которому она предназначалась, все-таки угодила в одно из других судов конвоя. Таким образом, было потоплено пять судов.

Команда «U-124» торжествовала. Все поздравляли друг друга. Неплохой улов за десять минут! Их Биллем устроил настоящий блицкриг этому конвою. Эсминцы над ними хорошо знали, где их искать, однако не могли ничего с ними поделать. Кроме того, они, наверное, слишком заняты вылавливанием упавших за борт, но оставшихся в живых членов экипажей потопленных судов. А лодка может за это время перезарядить торпедные аппараты и вернуться для нанесения еще одного удара по конвою.

Но вдруг внутрь лодки проникли звуки извне, напоминающие грохот разламывающихся при погружении судов. Члены экипажа переглянулись, и с их испуганных лиц мгновенно исчезли улыбки триумфаторов. Возможно, одно из этих судов, погружаясь, свалилось на лодку?

Какой ужас! Если это действительно произошло, то собственные жертвы утащат их с собой на дно!

Наблюдать за тем, как тонет судно, конечно, трагическое зрелище, независимо от того, что кто-то должен был проделать тяжелую работу, чтобы это стало реальностью. Но быть при этом самому под водой и слышать звуки, идущие из чрева погибающего корабля, — это слишком впечатляющая демонстрация того, что может в любой момент случиться с тобой. Слышать леденящие кровь звуки разрушенных давлением воды переборок — это было уже слишком! Они начали со страхом поглядывать на собственные переборки. Не повторятся ли эти же ужасные звуки и на их собственной подлодке, когда стальные стены тоже превратятся в дырявый, с рваными краями гроб?

Шульц посмотрел вверх и непроизвольно содрогнулся. Неужели какое-то из потопленных судов свалилось им на голову? Взрывы глубинных бомб страшны, но куда ужаснее оказаться в смертельных объятиях утонувшего судна. Быть схваченным и утащенным на дно океана кораблем, который ты утопил своей рукой! Это все равно что быть утащенным в могилу мертвецом. Он вздрогнул еще раз и облизал пересохшие от волнения губы.

В конце концов они освободились от кошмара устроенной ими же бойни, перезарядили торпедные аппараты и всплыли, преодолевая только что пережитый ужас. Где-то вдали мерцали огни медленно перемещающихся спасательных шлюпок, подбиравших упавших за борт людей.

Перезарядив торпедные аппараты, «U-124» вновь начала преследование конвоя, однако уже скоро ее загнал под воду один из эсминцев, сбросивший на нее несколько глубинных бомб, ни одна из которых не взорвалась достаточно близко от лодки. И пока лодка была блокирована его действиями, уцелевшие суда конвоя скрылись за горизонтом.

На следующее утро Шульц снова установил контакт с «Шарнхорстом», но последний не смог дать каких-либо сведений о местоположении конвоя. Шульц был уверен, что он сменил курс, но никаких следов его обнаружить не смог. Продолжая рейдерство, он встретил «U-106» и переговорил с ее командиром, но Раш также недоумевал по этому поводу.

Будучи не в состоянии снова обнаружить конвой, Шульц продолжил прерванное путешествие к берегам Западной Африки.

Итак, их поход ознаменовался необыкновенным успехом.

Спустя несколько дней после разгрома конвоя доктор Годер был вызван, чтобы обследовать старшину дизелистов Тони Вальбреля, лежавшего в своей койке с сильным воспалением руки и инфекционной лихорадкой. Доктор Годер лечил его в течение нескольких дней, однако ранение было настолько тяжелым, а воспаление раны зашло так далеко, что, несмотря на все усилия врача, положение больного становилось все хуже.

Наконец Годер доложил командиру, что без операции, которую невозможно провести на лодке, обойтись никак нельзя.

— Почему мне ничего не сказали, когда он получил это ранение? — потребовал объяснений расстроенный командир. — Ведь его рана уже была сильно инфицирована, когда я впервые услышал об этом?

— Это случилось еще в порту, господин капитан-лейтенант, — объяснил Годер. — За несколько дней до того, как мы покинули Лорьян.

— Так почему же вы ничего не предприняли, а вместо этого позволили ему остаться на борту? — с удивлением спросил его Шульц, узнав, что ранение случилось несколько недель тому назад. — Мы бы могли оставить его в госпитале.

— В том-то все и дело, — вздохнул Годер. — Он никому ничего не сказал из боязни, что его не возьмут в поход.

Вальбрель был одним из выживших членов экипажа погибшей «U-64».

Шульц покачал головой.

— Это было очень глупо, — сказал он. — Это опасно для него, а кроме того, для меня важен каждый человек. Я просто не имел права выйти в море с раненым на борту.

— Абсолютно согласен с вами, господин капитан-лейтенант, — простодушно произнес Годер, — но меня интересует, что вы сможете предпринять в сложившейся ситуации.

— Это к делу не относится, доктор, — обрезал его командир. Однако в его карих глазах блеснули искорки веселья, когда он представил себе, как сам сидит беспомощный, с забинтованной рукой, когда другие командиры отправляются в море. — Хорошо, доктор, вы сделали свое дело, — сказал он, улыбаясь, — а теперь я сам пойду посмотрю на больного. И если можно было бы отложить операцию хотя бы на пару дней, я предоставил бы вам наилучший операционный зал. Мы должны встретиться 18-го числа с «Кармараном».

Точка встречи с «Кармараном» находилась южнее Фритауна, в открытом океане. «U-124» и «Кармаран» прибыли на место в точно установленное время, хотя разразился страшный шторм. Офицеры и матросы корабля и лодки поздравляли себя с возможностью поприветствовать друг друга в духе настоящего морского братства. Из-за погодных условий лодка не смогла принять на борт новый комплект торпед. Риск повреждения хотя бы одной торпеды в такую штормовую погоду был чреват неизбежным возвращением в базу командиров обоих кораблей, тем более что этот груз и без того перенес полный опасностей путь. Поэтому они договорились о переносе начала перегрузки на несколько часов позже и некоторое время спустя благополучно с ней справились.

Погода была по-прежнему достаточно свежей, чтобы лодка могла спокойно принять торпеды, однако доктора Годера и Вальбреля удалось перевести на борт вспомогательного крейсера на небольшой шлюпке. Годер ассистировал хирургу крейсера при операции, которая была проведена сразу же по поступлении больного на борт «Кармарана».

Шторм еще не стих, когда операция была закончена. Доктор Годер остался на несколько часов на борту крейсера для наблюдения за состоянием больного. Он провел эти часы, наслаждаясь комфортом офицерской кают-компании и офицерской каюты крейсера. Годер полностью отдался роли героя-подводника, каковым, по собственному мнению, являлся до мозга костей, и живописал очарованной аудитории офицеров крейсера встречу лодки с «Шарнхорстом» и «Гнейзенау» и последующий разгром конвоя.

Подождав несколько часов, пока море успокоилось, «U-124» приняла на борт по четыре торпеды в носовой и кормовой торпедные отсеки соответственно, прооперированного Вальбреля и старшину машинной команды Аккермана.

Лишь утром следующего дня, когда закончился прием соляра и пресной воды, все вздохнули с облегчением. Для таких встреч всегда выбирались возможно более отдаленные точки океана, поскольку если бы на них наткнулись во время проведения этой операции вражеские самолеты или корабли, то они оказались бы совершенно беспомощными в такой ситуации, не будучи в состоянии ни отразить атаки, ни спастись бегством.

Как только убрали шланги, на горизонте появилась тренога мачты линкора. Шульц был предупрежден, что карманный линкор «Адмирал Шеер» должен присоединиться к ним в точке встречи с «Кармараном», тем не менее Шульц из предосторожности погрузился, чтобы через перископ лишний раз убедиться, что это действительно «Шеер». Вполне возможно, англичане могли бы попытаться помешать рандеву. И поэтому было вполне разумно всячески сохранять режим секретности в кругах, имеющих отношение к подводным боевым операциям Германии.

Когда «Шеер» лег в дрейф, чтобы приблизиться к рейдеру, «U-124» всплыла, и Шульц просигналил Теодору Кранке, что доставил ему коробку сигар. Кранке ответил, что посылает за ним шлюпку, а также некий сюрприз для «U-124».

Шлюпка доставила на борт лодки свежевыпеченный хлеб и пирожные — деликатесы, которых подводники давно уже не видели, поскольку их рацион в основном состоял из консервов, но и они по большей части имели привкус соляра. Шульц с сигарной коробкой в руках отправился на шлюпке на борт «Шеера», где и вручил ее Кранке, который принял коробку с радостным облегчением.

Позднее, когда Кранке беседовал с Шульцем и капитаном «Кармарана» Детмаром, он рассказал им, что коробка, доставленная Шульцем, сделала свое дело и в конце концов Шульц узнал о ее содержимом.

Это был запасной кварц для вышедшего из строя радара «Шеера». Линкор уже был готов к прорыву через блокаду, установленную английским флотом, чтобы вернуться домой, что было бы невыполнимо без радара.

И пока отремонтированный радар «Шеера» обследовал окрестности, а его крупнокалиберные орудия, защищая их всех, угрожающе посматривали вдаль, небольшой германский флот собрался вблизи Сент-Пол-Рокс в Южной Африке, а его экипажи оживленно наносили визиты друг другу.

Экипаж «U-124» смог наконец позволить себе расслабиться и поедал удивительно вкусную пищу на борту больших надводных кораблей. Ну и конечно, самым большим удовольствием для экипажа лодки была настоящая баня. Щедрое снабжение пресной водой позволило даже провести большую стирку, так что хорошо отдраенная команда лодки смогла щеголять в чистой униформе.

Они также подметили, что любопытствующие посетители с надводных кораблей достаточно быстро заканчивали свои экскурсии, поскольку, как видно, страдали от комплекса клаустрофобии и специфических запахов на борту подлодки, к которым ее постоянные обитатели так привыкли, что почти их не замечали.

Посиживая на палубе в блаженной праздности, подводники в полудреме наблюдали за летающими рыбками, проскакивающими прямо перед ними. Иногда рыбки взлетали прямо перед носом лодки, а некоторые, не успев перелететь через нее, падали на палубу.

Кессельхайм собрал целую связку таких рыбок, намереваясь высушить их и привезти домой в качестве сувенира из похода. Однако эта попытка окончилась полным провалом, поскольку вонь от гниющей рыбы в носовом торпедном отсеке оказалась невыносимой.

Экипаж предъявил Кессельхайму ультиматум: либо он выбросит всю эту гадость за борт, либо отправится туда сам.

Команды экипажей кораблей с удовольствием демонстрировали друг другу особенности и совершенство своих кораблей. Ну и конечно, экипаж «Шеера» пытался внушить благоговение представителям других экипажей перед калибром их орудий, а также превосходящими обводами корпуса и внушительными размерами своего корабля.

«Кармаран», корабль ВМС Германии с бортовым номером 41, в прошлом был торговым судном, переоборудованным во вспомогательный крейсер. И его экипаж продемонстрировал, как он может изменяться в течение секунд, превращаясь то в невинно выглядевший грузовоз, то в устрашающий рейдер, сверкающий металлом орудий.

Этот Гудини открытых морей мог безнаказанно приближаться к вражеским кораблям, не вызывая никаких подозрений, пока внезапно не сбрасывал маску, заставляя останавливаться суда противника под дулами своих орудий. Его способность маскироваться была доведена до такого совершенства, что даже очень внимательное изучение вблизи не могло выявить каких-либо недостатков в этой маскировке, что и привело в восхищение команды «Шеера» и «U-124».

«U-124», которая, по определению, никому и никогда не могла уступить первенства, в свою очередь продемонстрировала, как быстро, точно по волшебству, может погружаться и исчезать с поверхности моря.

И прежде чем этот небольшой флот снова распался на отдельные боевые единицы, следующие в разные направления: «Шеер» к родным берегам, «Кормаран» — в Тихий океан, a «U-124» к африканскому побережью, капитан Кранке спросил Шульца, что бы он мог сделать для его подлодки:

— Не нужно ли вам какой-нибудь особой провизии, которую вы хотели иметь на борту?

— Нет-нет, — вежливо ответил Шульц. — У нас всего достаточно.

При этом он старался не вспоминать о таких деликатесах, как жареные бифштексы и свежие овощи, которыми угощали его и экипаж лодки на борту этого плавучего дворца.

— Тогда, может быть, возьмете свежих яиц? — спросил Кранке.

— О, если бы вы могли выделить нам хоть какое-то количество, мы с удовольствием взяли бы их, — ответил Шульц.

— Отлично, — сказал Кранке. — Сколько тысяч, как вы полагаете, вам хватило бы?

— Тысяч? — удивился Шульц.

И тут Кранке с явным удовольствием рассказал ему, как «Шеер» захватил рефрижератор «Дикеса», везший 9000 тонн мяса и фруктов, а также 900 тонн куриных яиц. Такими продуктами, годными для долгого хранения, они снабжали в море все германские корабли в Южной Африке, притом в таких количествах, о которых те и не могли мечтать до возвращения в свои базы.

«U-124» покинула точку встречи, набитая, как, впрочем, и все остальные, свежими яйцами. Ее команда ела яйца на завтрак, обед и ужин. Яйца вареные, яичница болтунья, омлеты — все это не сходило со стола неделями. Так что в конце концов, объевшись всем этим, люди всю оставшуюся жизнь испытывали отвращение к блюдам из яиц.

22 марта, через три дня после ухода из точки встречи, «U-124» уже подходила к африканскому побережью, когда один из машинистов обратился к Бринкеру с очень тревожным сообщением:

— Давление масла в дизеле правого борта на нуле.

Бринкер поспешил в дизельный отсек и открыл один из люков картера дизеля. Оттуда хлынуло масло.

У каждого дизеля на их лодке имелось девять цилиндров и соответственно одиннадцать коренных подшипников, а этот дизель фактически работал только на двух. Заливка двух подшипников была полностью разрушена, а остальные были лишь частично целы.

Бринкер тут же остановил дизель и сообщил Шульцу о неработоспособности дизеля правого борта до проведения серьезного ремонта, а также о том, что им необходимо немедленно остановиться.

Шульц не стал скрывать злости и разочарования, но ему было ясно, что иного выхода из положения не было.

Он в состоянии крайнего раздражения расхаживал по мостику, с опаской поглядывая на небо и горизонт, опасаясь появления либо вражеского самолета, либо корабля, в то время как его лодка беспомощно замерла на поверхности моря, как раненая утка.

— Корабль по правому борту, господин капитан-лейтенант, — сообщил вахтенный.

Шульц внимательно всмотрелся в едва заметную точку на горизонте, после чего схватился за переговорную трубу.

— Командир требует стармеха, — проговорил он в нее.

Через несколько секунд на мостике раздался голос Бринкера:

— Механик слушает!

— Бринкер, — сказал ему Шульц, — мне нужна возможно большая скорость от левого дизеля. Я в погоне за кораблем.

— Постараюсь сделать все возможное, господин каплей, — ответил Бринкер и отошел от переговорной трубы, пожимая плечами.

Шульц работал уже несколько часов, пытаясь привести лодку в положение торпедной атаки; однако корабль, скорее всего лайнер класса «Хайлэнд», значительно превосходил лодку в скорости и сумел уйти от преследования прежде, чем Шульц приготовился к выстрелу.

И они опять лежали неподвижно на поверхности моря, потому что стармех и его банда все еще продолжали работать, пытаясь устранить неисправность дизеля правого борта.

Наконец голова Бринкера высунулась из рубочного люка.

— Могу ли я подняться на мостик?

— Можете подняться, — холодно ответил ему командир.

Шульц с нетерпением ждал доклада механика, который все еще медлил.

— Ну, подойдите сюда. Налажен двигатель?

Бринкер стоял в нерешительности. Затем он неуверенно произнес:

— Господин капитан-лейтенант, машина правого борта все еще не готова. А теперь то же самое обнаружено и в машине левого борта. Мы не можем использовать ни ту ни другую.

Какое-то мгновение Шульц ошеломленно молчал, услышав такую новость. После чего сказал:

— Сколько времени понадобится, чтобы привести их в рабочее состояние?

— Их невозможно привести в рабочее состояние, господин капитан-лейтенант, — тихо ответил Бринкер. — Лодку можно только утопить.

— Мы никогда ее не затопим, стармех! — раздраженно рявкнул Шульц. — Будем стоять здесь, пока вы не приведете машины в порядок!

— Но, господин капитан-лейтенант, — со слезами в голосе проговорил Бринкер, — восемь подшипников разрушены полностью, за исключением одного, разрушенного частично, а в запасе у нас всего лишь четыре вкладыша. Мне не из чего изготовить новые, а без дизелей мы не сможем даже зарядить аккумуляторы.

— Вы думаете, я этого не знаю? — закричал Шульц. — А еще я знаю, что этот район океана полон английскими самолетами и эсминцами, только и мечтающими о том, чтобы заполучить хорошенькую мишень, такую, как мы!

Бринкер попробовал возразить, но его тут же заглушил поток слов разъяренного командира:

— А вы все еще стоите тут и говорите мне, что у вас нет в запасе необходимого количества вкладышей. Мы их изготовим! И мне, черт возьми, наплевать, как вы это сделаете. Вы должны привести дизели в рабочее состояние. Это приказ!

Он наконец остановился, переводя дыхание, и Бринкер воспользовался возможностью дать как можно быстрее отбой поднятой им же тревоге. Ведь он просто проинформировал командира о голых фактах и совершенно не ожидал такого взрыва со стороны обычно уравновешенного Шульца.

Он направился обратно в машинное отделение, проклиная командира за упрямство и одновременно придумывая самые фантастические планы решения неразрешимой проблемы.

Конечно, он мог бы изготовить вкладыши, если бы имел под рукой необходимый мягкий металл. Но у него не было никакой возможности где-то его раздобыть.

Машинная команда с беспокойством взирала на него, когда он невозмутимо вошел в тесный дизельный отсек.

— Старик приказал отремонтировать дизели, — объяснил он им. — Мы должны изготовить новые вкладыши подшипников.

— Из чего, господин Бринкер? — спросил машинист Рихтер.

— Господин капитан-лейтенант не сказал мне этого, — саркастически заметил Бринкер. — Возможно, из старых носков. Или, может быть, мы могли бы послать кого-нибудь к ближайшему торговцу металлами и заказать у него то, что нам необходимо.

Он вызывающе сунул руки в карманы брюк. Для этого подойдет любой мягкий легкоплавкий металл, думал он, которому было бы легко придать необходимую форму и размеры. Его пальцы сжали пачку сигарет в кармане.

К несчастью, никаких таких металлов на лодке не имелось. И даже десять таких командиров, как Шульц, кричащих «Это приказ!», ничего поделать не смогли бы. Он погладил кончиками пальцев верхнюю оболочку пачки сигарет — листочек тонкого металла. Внезапно он выхватил пачку из кармана и разорвал ее. Фольга в пачке — это тонкий листочек металла, то есть как раз то, что было необходимо, если удастся набрать достаточное количество такой фольги! Стоило попробовать.

Уже вскоре ему и его помощникам удалось собрать всю оловянную фольгу со всех имевшихся на борту пачек сигарет, и они занялись превращением ее в заменитель заливки вкладышей подшипников. Бринкер послал сообщить командиру, что он попытается изготовить заменитель заливки вкладышей подшипников, но что на это потребуется некоторое время.

Командир в свою очередь прислал посыльного с сообщением о том, что времени у механика совсем немного и ему следует поторопиться. Неподвижное пребывание на поверхности моря, совсем близко от вражеских береговых баз, при чудовищно хорошей видимости лишало лодку всякой гарантии безопасности.

И пока машинисты лихорадочно пытались что-то сделать, а командир нервно расхаживал по мостику, ожидая, что весь флот англичан вот-вот набросится на них, свободные от вахты матросы пытались заставить себя ни о чем не думать. Они наблюдали за крутящимися возле борта лодки акулами и пытались подстрелить их из пистолетов, когда они подплывали слишком близко. Наконец им пришло в голову изготовить огромный крючок, на который они насадили кусок сала. На эту наживку они вскоре поймали пять голубых акул, некоторые из которых достигали длины трех метров.

Испытывая присущий всем морякам страх перед этими тварями, они убили их и столкнули обратно в воду, оставив себе лишь несколько плавников, которые развесили на рубке, как трофеи.

Через десять часов после того, как остановились, Бринкер появился на мостике с широкой улыбкой на лице.

— Разрешите запустить машины, господин капитан-лейтенант?

— Запускайте, механик! — ответил Шульц. — Они в полном порядке?

— Не могу гарантировать этого, пока не запущу их, — сдержанно ответил Бринкер. — Однако вначале они должны поработать на самых малых оборотах, чтобы посмотреть, как держат подшипники.

Через четырнадцать часов работы на малых оборотах Бринкер попробовал их в работе на полном ходу.

— Кажется, они в полном порядке, — сказал он командиру. — Работают как новые.

— Слава богу, — прошептал Шульц. — И можете быть уверены, что я представлю вас к Железному кресту.

30 марта, примерно в 300 милях к западу от Фритауна, «U-124» заметила одиноко плывущее грузовое судно. Оно было легкой мишенью для Шульца, и он занял позицию для атаки в погруженном положении.

Было около полудня, когда он сообщил торпедистам необходимые данные для стрельбы. Заглянув еще раз в перископ, он увидел на палубе судна кока в высоком белом колпаке, стоящего на палубе у леерного ограждения. Они, наверное, сейчас сидят там за обеденным столом, подумал Шульц. Как мирно все это выглядело! Он живо представил себе сцену, разыгрывающуюся на борту этого судна. И как резко все это изменится через несколько минут! Однако он смотрел на все это через командирский перископ и постарался побыстрее отбросить все эти размышления, размягчающие его душу, эти запретные для командира подлодки мысли.

— Торпеда… пли!

Торпеда попала в цель и привела экипаж расстрелянного судна в полное замешательство. Люди бегали туда-сюда. Спустили шлюпку, и она оттолкнулась от борта тонущего судна.

Шульц подождал несколько минут.

— Одна торпеда не заставит его утонуть, — проговорил он. — Но дадим им время сойти с корабля, прежде чем окончательно расстреляем его.

— Господин каплей, — обратился к нему радист, — корабль подал сигнал на волне 600 метров.

Он вручил Шульцу записанные им сигналы: «S. О. S de g s d f UMONA 7 r 42 N. 14 r 40 W торпедирован».

К этому времени экипаж вернулся на шлюпке к борту судна и снова поднялся на палубу.

— Что они делают? — прошептал Шульц. — Они что, не знают, что за него уже некому молиться?

Он подождал еще немного.

Через двадцать минут после первой торпеды он выстрелил в него вторую. Судно камнем пошло на дно.

Посмотрев на то, как оно тонет, Шульц приказал погрузиться на глубину 50 метров и собрал команду в центральном посту.

— Принесите шампанского, — приказал он. — Если верны мои расчеты, с потоплением этого судна на нашем счету 100 000 тонн отправленных на дно, и я должен получить за это Рыцарский крест. Давайте же отметим это событие!

— Конечно, господин капитан-лейтенант, — сказал Бринкер, входя в центральный пост. — Вы уже имеете его! Дядюшка Карл гарантирует вам это! Мои поздравления!

Кессельхайм вручил радиограмму, адресованную ему:

— Она поступила во время атаки. Я просто побоялся помешать вам в такой ответственный момент. Поздравляю вас.

Лучезарно улыбающаяся команда разразилась криками поздравлений, и тут же от ее имени Шульцу был вручен самодельный Рыцарский крест. Крест был повешен ему на шею со всеми подобающими почестями, и с тех пор он всегда с гордостью носил его. Кок внес в отсек собственноручно испеченный им торт с изображением Рыцарского креста, выполненного сахарной глазурью. И все поднимали бокалы с шампанским, поздравляя своего командира и желая ему крепкого здоровья.

Четырьмя днями позже «U-124» снова прошла точку, где потопила транспорт «Умона». При этом на поверхности моря был замечен небольшой плот с тремя членами экипажа этого судна, которых подняли на борт лодки.

Один из них, казалось, находился в бессознательном состоянии, а двое других в состоянии шока. Они сообщили Шульцу, что являются членами экипажа потопленного субмариной судна «Умона» и что, насколько им известно, никто больше из его команды не спасся, а также спросили, не та ли это самая лодка, которая потопила их транспорт.

— Да, — ответил Шульц, — но скажите, почему вы не оставили судно сразу после попадания первой торпеды, ведь я дал вам время, чтобы уйти с него. Я потопил его лишь второй торпедой.

— Я не знаю, — ответил один из спасенных. — Часть команды сошла в шлюпки, но капитан приказал им вернуться на борт, поскольку судно осталось на плаву.

— Но он должен был знать, что подлодка все равно не оставит судно на плаву. Разве что в случае, если рядом появится эсминец эскорта. Глупо вернуться на торпедированный корабль только потому, что он еще не затонул окончательно, и ждать, когда тебя убьют, — раздраженно объяснял им Шульц, раздосадованный фактом ненужных жертв.

— Не забывайте следить за небом, — строго указал вахтенным Хенке, заметив, что те слишком увлеченно расспрашивали несчастных спасенных на плоту. — Если вдруг появится хотя бы один самолет, мы окажемся в еще худшем положении, чем эти несчастные, поскольку нам не хватит времени на погружение.

Шульц послал за сигаретами, водой и коньяком для людей на плоту.

— Я не могу взять вас на борт, — сказал он им. — Это запрещено мне приказом командования. А кроме того, у нас впереди длительная патрульная служба.

— Господин каплей! — закричал один из вахтенных. — Корабль по пеленгу один-четыре к осту.

Шульц сбросил швартовый конец на плот и сказал:

— Нам нужно уходить, но мы еще вернемся и укажем вам направление движения к суше. — После этого он повернулся в сторону мостика и крикнул: — Лечь на курс один-четыре — к востоку. Полный вперед оба дизеля.

Лодка с рычащими дизелями отошла в сторону, оставляя плот и его отчаявшихся обитателей, которые, конечно, уже не надеялись встретить лодку еще раз. Погоня за судном оказалась бесплодной. И через несколько часов лодка вернулась к месту, где оставила плот.

— Очень сожалею, что не могу взять вас с собой, — снова повторил им Шульц, — но вы находитесь совсем недалеко от побережья. Течение обязательно вынесет вас к берегу примерно через три дня.

Во время этого разговора Бринкер стоял рядом с командиром.

— Господин капитан-лейтенант, — сказал он ему на немецком, — до берега целых 200 миль.

— Знаю, — ответил ему Шульц, — но не смогу сказать им об этом. Лишенные всякой надежды, они не смогут даже попытаться достичь берега.

— Вы полагаете, у них есть какие-то шансы на спасение? — спокойно спросил его Бринкер.

Шульц с сомнением покачал головой.

— Я не знаю. Может быть, и есть. — Он помолчал и добавил: — Но очень сомневаюсь в этом.

— Желаю удачи, — сказал он по-английски, — думаю, вам повезет.

Экипаж лодки молча наблюдал за этой сценой, пока плот не превратился в едва заметную точку и окончательно не исчез из вида.

В течение последующих двух дней командир лодки стал совсем другим человеком. Строго держался с командой, говорил холодно и лаконично.

Один из молодых матросов, впервые вышедший в патрулирование, как-то подошел к Лео Раудзису.

— Боцман, — сказал он смущенно, — вы хорошо знаете, что никто на лодке не может избежать того, чтобы не толкнуть кого-нибудь. Только что я случайно столкнулся со стариком, и он чуть было не снес мне голову.

— Забудь об этом, парень, — сказал ему Раудзис. — Это все из-за тех людей на плоту. Со временем любой человек устает от необходимости постоянно кого-то убивать. Ты когда-нибудь поймешь это и сам.

— Ну ладно. А почему мы не могли взять их на борт? — снова спросил матрос. — Ведь они заняли бы совсем немного места в лодке. Вы, конечно, знаете, что они никогда не доберутся до земли.

— Наверное, потому, что это запрещено, — нехотя ответил Раудзис. — Конечно, ты не хотел, чтобы их бросили умирать в океане. И никто этого не хотел, а больше всего командир. — Он пожал плечами. — Но ведь идет война. И ты тоже должен привыкнуть к этому.

Рафальски поднял на него глаза:

— Наш командир хорошо знает свою команду. Он знает, что парни всегда и во всем заодно с ним на тысячу процентов. У него все будет в порядке. А тебе советую не вмешиваться в его дела.

— Ты что, не знаешь, что Вильгельм и так нарушил приказ, снабдив спасшихся водой и провизией? — спросил его Кессельхайм, прислушавшийся к разговору. — Дядюшка Карл строго приказал командирам всех лодок ни в коем случае не останавливаться для оказания помощи спасающимся в шлюпках, если это создает угрозу их лодкам, а этот район просто кишит вражеской авиацией.

Рафальски коротко рассмеялся:

— Попробуй объяснить Большому Льву, что, мол, господин адмирал, я потерял лодку и угробил свою команду только потому, что остановился для оказания помощи трем англичанам на плоту, а он в ответ: «Я понимаю все это, а как они оказались на этом плоту?» — «А они оказались там потому, что я поднял на воздух двумя торпедами их судно». Звучит дико, не правда ли?

Матрос потряс головой.

— Для меня это звучит как бред сумасшедшего.

Раудзис рассмеялся и похлопал его по плечу:

— Не бери в голову. Ты еще привыкнешь ко всему этому. И если будешь хорошим парнем и ни одна глубинная бомба не найдет тебя, то, считай, тебе повезло и все это быстро забудется, ты вернешься домой и будешь жить счастливо и долго.

— Кессельхайм, — раздался голос командира, — я не могу найти свою вторую перчатку. Вы не видели ее?

— Я сейчас приду, — ответил ему Кессельхайм.

Он порылся в рундуке командира, и через несколько минут принес в центральный пост найденную перчатку.

— Она завалилась в ваши сапоги, — пояснил Кессельхайм, заметив озадаченный взгляд командира, и отдал ему перчатку. — Может, принести вам чашечку кофе, господин капитан-лейтенант?

Шульц покачал головой.

— Он сегодня очень вкусный и горячий.

— Ну хорошо, — согласился командир, — принесите. Я выпью его прямо здесь.

Через несколько минут Кессельхайм вернулся с чашечкой кофе и толстым куском торта.

— Смути шлет вам это, — сказал он. — Он только что приготовил его. Видите? Он еще теплый.

Командир улыбнулся:

— Спасибо, Кессельхайм. И передайте мою благодарность коку.

Уже через несколько дней Шульц окончательно избавился от депрессии, которая одолевала его с момента встречи с людьми на плоту. Он сделал то, что должен был сделать любой на его месте. С одной стороны, нарушил указания начальства, остановив лодку, чтобы оказать помощь гибнущим людям, а с другой — оставил их одних в океане на произвол судьбы. Но все это давно закончилось.

Было 16 часов 18 минут, когда впервые за долгое время на горизонте снова появился корабль. Шульц взял новый курс и начал осуществлять долгую и требующую большой точности задачу по приведению лодки в положение атаки.

Транспорт, теперь уже предупрежденный о грозящей ему опасности, изменил курс и попытался уйти от преследования, совершая противолодочное маневрирование. Одновременно он подал сигнал на волне 600 метров о том, что его атакует субмарина, и сообщил свое название: «Марлена».

Сумерки ухудшили видимость, поэтому Шульц приказал всплыть и начал преследование, чтобы попытаться все-таки достать его торпедой. Потребовалось еще три часа, чтобы представилась наконец возможность выстрелить в него торпеду.

— Попала! — закричала хором вся вахта на мостике.

Торпеда взорвалась в средней части судна, прямо под ходовым мостиком. Казалось, оно вздрогнуло, когда низкий гул взрыва раздался над поверхностью моря, но судно продолжало держаться на плаву. Шульц с нарастающим нетерпением ждал момента его погружения. Он провел уже семь часов в погоне за ним, и ему начинало казаться, что оно все еще оставалось живо по какому-то волшебству.

Стерев пот, стекавший ему на глаза, он поднял бинокль, чтобы посмотреть на темную массу, неподвижно лежащую на поверхности моря.

— Третий аппарат… пли! — скомандовал он охрипшим от усталости голосом.

Торпеда поразила судно в районе задней мачты, и все, находящиеся на мостике, с напряжением ждали момента его ухода под воду. Но несмотря на две зияющие пробоины в его борту, судно чудесным образом все еще оставалось на плаву.

— Господин каплей, — окликнул его Мор, продолжая внимательно изучать в бинокль окрестности.

Посмотрев в указанном первым вахтенным офицером направлении, Шульц заметил контуры какого-то длинного предмета на спокойной поверхности моря. Он озадаченно посмотрел еще раз на торпедированное судно.

— Древесина, — наконец пробормотал он. — Ну конечно, древесина.

Только теперь он внезапно понял, почему до сих пор не утонуло судно.

— Груз досок! — сказал Мор. — Вот в чем дело.

Командир мрачно кивнул:

— Оно не утонет, но, клянусь Богом, обязательно сгорит.

Он вызвал на палубу расчет орудия и приказал расстрелять неподвижное судно зажигательными снарядами.

«Марлена» загорелась и вскоре вся была охвачена пламенем. Однако уже скоро пожар начал затухать, оставив лишь отдельные очаги горения на темном корпусе судна.

— Проклятье! — почти про себя пробормотал командир, протирая глаза тыльной стороной ладони. — Придется израсходовать еще одну рыбину, Мор.

Нахмурив брови, Мор тоже наблюдал за этим зрелищем.

Несчастный, покинутый экипажем корабль, бросающий на поверхность моря отсветы тлеющей древесины, все еще боролся за право оставаться на плаву.

Лодка вздрогнула, когда четвертая торпеда вышла из трубы. Она угодила прямо под штабели досок на палубе лесовоза, и высокая водяная завеса поднялась над судном.

Офицеры и вахта на мостике лодки молча и неподвижно наблюдали за тем, как «Марлена» медленно накренилась на нос и скользнула, почти не всколыхнув поверхность моря, в его глубины. Было уже за полночь.

8 августа «U-124» встретила английское грузовое судно «Твид» водоизмещением 2647 тонн. Шульц обошел его спереди для атаки из погруженного состояния и выпустил одну торпеду.

— Мы попали! — вскрикнул он, не отрываясь от перископа и наблюдая за тем, уйдет ли оно на дно без повторного выстрела торпедой.

Однако судно внезапно сделало крутой поворот и направилось прямо в их сторону.

— Боже мой! — вскрикнул Шульц. — Это же корабль эскорта! Срочное погружение на глубину 220 метров! Полный вперед, право руля!

Как только судно развернулось и направилось в их сторону, Шульц понял, что потревожил осиное гнездо. Несчастна та подлодка, которая попытается атаковать подобное судно-ловушку, — тем самым она создаст себе такое количество неприятностей, с которыми ей едва ли удастся справиться в одиночку.

Это было судно, построенное якобы для перевозки грузов, и чем более неряшливо оно выглядело, тем лучше. Груженное пробкой или бальсой, что вообще исключало возможность его потопления, оно в то же время было снабжено мощной машинной установкой, военной командой и таким количеством аппаратуры наблюдения и обнаружения, которую только можно было разместить на борту.

Запущенный внешний вид такого судна создавал у командира подлодки уверенность в своем необыкновенном превосходстве над таким неряхой, что порождало переоценку своих сил и возможностей и проявления неосторожности. Поэтому такая ошибка командира подлодки, как правило, бывала последней в его жизни.

Шульц проклинал это судно и самого себя за глупую неосторожность. Он приказал погрузиться и ограничивался прослушиванием. Но ничего слышно не было. Он приказал поднять лодку на перископную глубину, чтобы осторожно осмотреться. Море было пустынным. Он еще раз заглянул в перископ и заметил три маленькие точки на поверхности моря. Именно в том месте, где только что прошло это судно. Это была спасательная шлюпка и ее пассажиры, плавающие в воде.

Чувствуя себя несколько сбитым с толку таким долгим отсутствием этого судна, он приказал всплыть и направил лодку к этой шлюпке. Шлюпка оказалась перевернутой и поврежденной, а ее пассажиры судорожно цеплялись за нее, причем некоторые из них были ранены.

Шульц подвел лодку вплотную к шлюпке, и его палубная команда помогла англичанам подняться на борт. Спасенные с недоумением смотрели на изображение эдельвейса на рубке лодки, в то время как команда лодки быстро и умело помогала спасенным.

Доктор Годер оказывал помощь раненым, в то время как члены экипажа лодки переворачивали и ремонтировали шлюпку. Поскольку весь запас провизии и питьевой воды на шлюпке был утерян, Шульц приказал дать им необходимое количество продовольствия, пресной воды, коньяка и сигарет. Измученные пассажиры шлюпки в это время отдыхали, сидя на палубе лодки.

У одного из них был вывих плеча и перелом ноги. Доктор Годер наклонился к нему, когда около него появился командир.

— Ну как, закончили? — спросил он.

— Нет еще, — ответил доктор, — судорога мышц не спадет, пока не исчезнет боль, но я не могу пока вправить плечо или выправить сломанную кость ноги.

— И сколько времени еще понадобится для этого? — нетерпеливо допрашивал его Шульц.

— Всего лишь минута, господин капитан-лейтенант. Я уже вколол ему дозу морфия.

Доктор Годер, ожидая, пока морфий возымеет действие, с беспокойством посматривал на часы. После чего он еще раз сделал пострадавшему инъекцию в руку.

Шульц снова спустился на палубу:

— Доктор, ради бога, поторопитесь!

— Господин капитан-лейтенант, я делаю все, что в моих силах, — ответил Годер. — Я уже вколол ему лошадиную дозу морфия. Но вы сами видите, что это не дало никакого эффекта.

— Мы уже отремонтировали шлюпку, сложили туда всю провизию и установили парус. Ждем только этого человека, — сказал он доктору.

— Господин каплей, он будет без сознания еще долгое время, — беспомощно объяснил доктор. — Мой друг, — мягко сказал он больному, — я собираюсь причинить вам сильную боль, но это просто необходимо.

Немецкая речь, как видно, была непонятна раненому, но ласковый голос врача и его осторожные прикосновения сказали ему о многом.

Тройная доза морфия произвела на человека эффект удара дубиной по голове, и он полностью потерял сознание, прежде чем Годер выпустил из рук шприц.

Понадобилось всего лишь несколько минут, чтобы вправить плечо и наложить шину на сломанную ногу. Человека, еще находящегося в бессознательном состоянии, осторожно подняли и перенесли в шлюпку, в то время как Годер давал инструкции его спутникам по уходу за раненым.

Командир сообщил мистеру Бейкеру — третьему офицеру «Твида» — курс, которого они должны придерживаться, чтобы как можно быстрее добраться до суши. Со словами благодарности англичане отошли на шлюпке от борта лодки.

Это был эпизод, вызвавший большое удивление у английских моряков. Когда им сообщили, что их поднимут на борт германской подлодки, некоторые из них ожидали, что их возьмут в плен, а некоторые — что расстреляют. Но никто из них не ожидал, что им дадут сигареты, коньяк и будут так участливо с ними обходиться. После такой хладнокровной и жестоко-успешной торпедной атаки командир подлодки с полным сознанием опасности, которой он подвергает свою подлодку, останавливает ее для того, чтобы оказать помощь экипажу потопленного им же судна. Это показалось им парадоксальным.

Отойдя на шлюпке от борта подлодки, они сомневались, увидят ли когда-нибудь свою любимую Англию. Но во всяком случае, теперь знали, что если это все-таки случится, то только благодаря великодушию командира германской подлодки, в котором они теперь уже никогда не будут видеть врага.

В то время как Шульц наблюдал за отваливающей шлюпкой, он был уверен, что видит ее пассажиров в последний раз. Но по окончании войны третий офицер (теперь капитан судна) Бейкер, неспособный забыть этого благородного командира подлодки, чье сочувствие и участие спасло ему жизнь, решил найти его, если он остался жив.

Не зная ни номера лодки, ни имени ее командира, он мог основывать свои поиски только на том факте, что на рубке лодки был изображен цветок эдельвейса, который он ошибочно принял то ли за изображение солнца, то ли цветка подсолнечника. Располагая лишь такой скудной информацией, он, тем не менее, сумел вычислить имя Шульца и найти его адрес в Гамбурге. Он написал ему письмо, спрашивая, не тот ли он самый Шульц, командир подлодки, который потопил «Твид», а затем спас его и его товарищей.

Когда Шульц подтвердил его догадки, Бейкер пригласил его с супругой посетить его в Пуле. Вот так, через шестнадцать лет после роковой встречи у африканского побережья, эти два человека пожимали друг другу руки в доке Пула.

Это была странная и в то же время радостная встреча. Акт милосердия, который хоть на мгновение отодвинул в сторону войну, чтобы спасти жизнь потерпевших кораблекрушение моряков, тронул сердца жителей Пула, которому за сотню лет своего существования пришлось свыкнуться с опасностями и тяготами войны.

От Бейкера Шульц узнал, что внезапный разворот «Твида» в сторону его лодки, который так встревожил его в тот момент, был всего лишь результатом потери управления судном. Его торпеда разрушила рулевое устройство корабля, и этот непроизвольный маневр не имел ничего общего с атакой на лодку.

Шульц также узнал о судьбе трех других англичан, которые благополучно пережили гибель «Умоны» для того, чтобы после нее пройти суровое испытание на ветхом плоту. Человек, получивший травму головы, умер несколько дней спустя, а двое других достигли африканского побережья после девятнадцати ужасных дней плавания в океане. Оба они — Эдвард Эллиот и Ф. Витаут — написали благодарственное письмо Шульцу после окончания войны. Без провизии, которой их снабдил Шульц, они наверняка не выжили бы.

Незадолго до того, как «Твид» затонул, его радист успел послать сигналы бедствия. Однако радистам «U-124» не удалось уловить никаких ответов на эти призывы.

Возможно, эти сигналы поймал самолет и дал ответ на них, но возможно, также и то, что это был просто рутинный вылет на патрулирование. Во всяком случае, он первый обнаружил подлодку и пошел на нее в атаку со стороны солнца.

— Самолет!

Вернер Хенке, несший вахту на мостике, решил, что для погружения времени уже не осталось и будет лучше увернуться от первых бомб.

Однако он не оценил инициативности стармеха, находившегося в это время двумя палубами ниже. Как только Бринкер услышал тревожное сообщение с мостика, он осуществил аварийное погружение.

И пока Хенке пребывал в нерешительности, двое других вахтенных (хорошо знакомых с нравом Бринкера) мгновенно спустились в люк, не ожидая приказа. Последний из них буквально сгреб вахтенного офицера в охапку и торопливо втолкнул его, сопротивляющегося, в люк.

Хенке, сконфуженный и потерявший равновесие, шлепнулся, как куль, на палубу центрального поста. Он вцепился в трап, чтобы не упасть, когда лодка с дифферентом 20 градусов внезапно пошла на погружение.

— В чем дело? — поинтересовался Мор, громко смеясь при виде Хенке, ползущего по наклонившейся палубе. — Пора бы привыкнуть к бринкеровской манере погружения!

— Я сломаю шею этому проклятому стармеху, — ворчал Хенке.

Бомба взорвалась выше их, но с такой силой, что ударная волна от нее сбила с ног всех находящихся в центральном посту.

Электродвигатели внезапно остановились, свет погас, со звоном разбился какой-то прибор, а осколки разбитого стекла просвистели по отсеку, как шрапнель. Все, что не было надежно закреплено, повалилось со своих мест, когда сила взрывов достигла своей максимальной силы. Сильное сотрясение привело к заклиниванию в носовой трубе одной из торпед, причем с такой силой, что ее так и не удалось вытащить оттуда, пока лодка не вернулась в базу.

Бомбы упали именно там, где мог бы оказаться нос лодки, если бы не большой угол дифферента на нос при погружении и на расстоянии столь близком от нее, что она вот-вот могла разрушиться.

Поскольку электродвигатели не работали и лодка потеряла ход, ее горизонтальные рули оказались совершенно неэффективными, и Бринкер дифферентовал ее командами: «Всем в нос» и «Всем в корму», перемещая по длине вес экипажа так, чтобы удерживать субмарину в горизонтальном положении.

Старший машинист Люфт, знавший свои электродвигатели, как домашняя хозяйка знает свою кухню, занялся их ремонтом при тусклом свете аварийного фонаря. Его умение ладить с машинами дало эффект — они заработали к тому моменту, когда Бринкер выровнял лодку.

Снова вспыхнуло освещение, демонстрируя разруху, воцарившуюся в центральном отсеке. Битое стекло и куски изоляционной пробки устилали палубу, а воздух был пропитан запахом взрывчатки, хотя корпус остался цел. Об этом феномене Кессельхайм уже слышал от других подводников, хотя не хотел этому верить.

Перечень потопленных судов непрерывно ширился по мере того, как лодка продолжала свою охоту, выводя из строя входящие и выходящие из Фритауна суда. Движение вражеских судов было очень оживленным, и, хотя лодку все время держала в напряжении авиация противника, она, тем не менее, продолжала топить одиночно движущиеся суда и корабли противника торпедами и убийственным огнем палубного орудия, пока не были полностью исчерпаны все боеприпасы.

Случайно оказавшиеся на ее пути суда нейтральных стран, как, например, испанское «Эль монтегилло», лодка вначале незаметно сопровождала, затем, после опознания, отпускала восвояси. Корабли и суда не нейтральных стран, такие как, например, голландский «Актиноус», обычно успевали вовремя увернуться от выпущенных торпед. И могли после этого беспрепятственно продолжать свой путь, иногда сообщая о нападении по радио другим судам. Все вражеские суда, как правило, следовали противолодочными зигзагами.

13 апреля «U-124» снова пошла к Лорьяну. Однако несколько дней спустя мысли о доме и отпуске были выброшены из головы после привычного крика с мостика:

— Вижу корабль!

Вскоре после начала погони лодка была вынуждена погрузиться из-за появления самолета.

— Думаю, он заметил нас, — с досадой проворчал Шульц, сидящий в тесной рубке у перископа. — Через минуту еще раз взгляну на него, если мы не услышим бомбовых взрывов.

Вилли Кляйн, стоящий рядом на руле, повернулся в его сторону и сказал: — Вы помните, господин капитан-лейтенант, прошел ровно год с того момента, как одна такая пчелка ужалила нас?

— Что? — спросил Шульц с удивлением. — Разве сегодня 15-е число?

— Да, господин капитан-лейтенант, — ответил Вилли. — И время то же самое — около тринадцати часов.

Шульц крикнул в люк:

— Погружаемся на 50 метров, стармех! Дадим время этой пчелке, чтобы улетела подальше.

Плохо скрываемые ухмылки пробежали по лицам присутствующих в центральном посту, когда они все разом с удовольствием отметили про себя, что это внезапное решение вызвано скорее данью суеверию, чем каким-либо тактическим соображением. Он, по-видимому, при этом не утруждал себя какими-то сложными расчетами.

После короткого перерыва лодка возобновила преследование. Судно все еще маячило впереди, а самолет улетел. С наступлением темноты Шульц сократил дистанцию между лодкой и судном и теперь мчался на всех парах, стремясь достичь дистанции торпедной атаки, пока они не достигли английских минных полей в непосредственной близости от Фритауна.

— Господин каплей, — доложил Рафальски из радиорубки, — он обнаружил нас. Я только что поймал его сигнал.

— И что он сообщает? — спросил Шульц.

— Сообщает, что его преследует субмарина. Это «Корринтик».

Мор быстро перелистал справочник Ллойда.

— Вот оно, господин капитан-лейтенант, английский пароход «Корринтик», водоизмещение 4823 тонны.

В темноте ночи два корабля неумолимо сближались; транспорт отчаянно слал в эфир сообщения о своем опасном положении, а молчаливая «U-124» подкрадывалась с изготовленными к пуску торпедами.

— Бедный парень, — заметил Кессельхайм с неожиданной симпатией.

— Там уже, наверное, творится черт знает что, если они знают, что германская подлодка вот-вот настигнет их, чтобы пустить на дно.

— Лучше их, чем нас, — бессердечно заметил кто-то из присутствующих.

— Вот это верно!

Совсем незадолго до полуночи торпеда отправила транспорт на дно и прекратила отчаянные призывы о помощи.

— Курс на Лорьян, Мор, — сказал командир. — Отправимся-ка домой.

Глава 7

1 мая «U-124» вошла в бухту Лорьяна, закончив свой самый долгий и самый удачливый поход. На ее мачте в весеннем бризе трепыхались 12 маленьких флажков, на каждом из которых было указано название и тоннаж потопленного лодкой судна, рядом с которыми развевался флаг ВМС Германии.

Толпы народа заполнили пирс, играл военный оркестр, здесь же стояла толпа девушек с букетами цветов, предназначенных для героев. Чуть поодаль от всех стоял Большой Лев, надменный и спокойный, с нескрываемой гордостью в холодных голубых глазах.

Германия высоко взлетела в своих военных успехах, и прибытие непобедимой подлодки было еще одним поводом для празднования победы. Греция пала неделю назад, а Роммель с захватывающим дыхание темпом наступления подошел к границам Египта, хотя и оторвавшись от своих тылов. Вытянутое серое тело субмарины у причала как бы символизировало неодолимое стремление к повсеместным победам германского оружия.

Шульц и другие офицеры лодки стояли на мостике в предвкушении ожидающего их триумфа. Через несколько минут их втянут в док, и он наконец-то сможет отдохнуть некоторое время от тяжелейшей ответственности командования боевым кораблем в военное время. Теперь он мог позволить себе улыбнуться с чувством глубокого удовлетворения. Он смог вернуть лодку домой целой и невредимой после более чем двухмесячного плавания во вражеских водах. Он отправил на дно 12 судов общим водоизмещением 57 626 регистровых тонн. Сражения на время остались позади; настало время для цветов и медалей, принятия почестей и заслуженного отдыха.

Адъютант адмирала поднялся на борт сразу же, как только лодка стала на швартовы. После того как он и Шульц обменялись приветствиями, его грозный взгляд упал на самодельный Рыцарский крест, висящий на шее капитан-лейтенанта, и он заметил с нескрываемым осуждением:

— Немедленно снимите эту вещь! Адмирал собирается подняться на борт, чтобы вручить вам настоящий!

Шульц молча снял крест, хотя считал настоящим именно его. Тем не менее он воздержался от комментариев.

Команда лодки замерла на палубе по команде «смирно» во все время церемонии вручения Рыцарского креста их командиру дядюшкой Карлом в дополнение к Железному кресту, а после произнесения команды «вольно» тепло приветствовала и поздравила его с наградой. Его глаза при этом сияли неподдельной радостью, а на груди блистали черный и серебряный кресты.

Вот теперь их старик стал официальным асом, с удовлетворением констатировала команда. Хотя, по ее мнению, он был таковым уже давно, но тем не менее они с удовлетворением восприняли это официальное признание выдающихся способностей своего командира.

Он всегда был хорошим командиром, заботящимся о благополучии команды, компетентно, а часто с блеском выполняющим свои обязанности.

Им постоянно приходилось слышать о том, как члены экипажей других лодок с презрением говорили о своих командирах «он настоящий брюзга», о не столь частых, но хорошо известных распрях между командирами подлодок, которые успокаивались лишь после получения черной или белой ленты Рыцарского креста кем-то из них.

Для Шульца на этом пути оставалось лишь одно препятствие, и оно было под рукой, когда он вышагивал впереди адмирала, чтобы провести его в кают-компанию лодки.

Настал момент, когда он должен был рассказать адмиралу о том, что он, заслуженный командир германской субмарины, носящий на груди сверкающий новизной орден, умышленно совершил акт неповиновения и подверг свою лодку серьезной опасности, спасая выживших членов экипажей потопленных им же английских судов.

Пронзительные голубые глаза адмирала глубоко проникали в его собственные, когда адмирал задавал ему вопрос за вопросом об этих встречах.

— Сообщали ли эти суда об их местонахождении?

— Да, сообщали!

— Много ли патрулирующих самолетов было в этой зоне?

— Да, много!

— Достаточно ли длительными были эти остановки лодки?

— Очень!

Некоторое время Дениц сидел погруженный в размышления. Риск был слишком велик. Однако Шульц действовал корректно. Адмирал одобрил его действия.

Напряженность, которую все время испытывал Шульц, внезапно спала, и он облегченно улыбнулся.

Непослушание начальству обходилось человеку с его складом и подготовкой дорогой ценой.

Он налил коньяку адмиралу и себе, и они вместе выпили за столь успешно закончившееся патрулирование.

На следующий день был проведен парад, на котором вручались награды и другим членам экипажа лодки. Рольф Бринкер был награжден Золотым крестом. Это был первый человек на флотилии и один из трех или четырех во всем военно-морском флоте Германии, кто получил орден такого высокого ранга.

Командир отправился в отпуск, остальные члены экипажа вскоре тоже рассыпались по всей Германии на шестинедельный отпуск, поскольку лодка проходила крайне необходимый и серьезный ремонт.

Бринкер и Годер в ту же ночь выехали поездом в Киль, с первой остановкой в Берлине, где вся команда лодки должна была стать гостем города и присутствовать на премьере фильма о подводниках. А после этого все собирались побывать на свадьбе Мора.

Трое молодых офицеров, все одного возраста, были добрыми друзьями. Члены одной команды, они хорошо знали друг друга и были задушевными друзьями.

Их свободное от вахты время было заполнено откровенными беседами, темы которых простирались от полной бессмысленности этой войны до планов наиболее полноценного проведения отпуска в Берлине. Не существовало, пожалуй, ни одного вопроса, который не заинтересовал бы их живые и аналитические умы. И уж конечно, ни одного, который избежал бы острого критического ума Мора. Смелые и уверенные в своих силах, они живо обсуждали множество проблем, и особую прелесть этим разговорам придавало участие в них Мора с его острым умом и хорошо развитым чувством юмора.

Узы тесной дружбы между Мором и Бринкером основывались на умении глубоко и точно учитывать темперамент и способности друг друга.

И это взаимное доверие и взаимопонимание будут оказывать благотворное влияние на весь экипаж лодки еще в течение многих будущих месяцев.

Годер женился совсем недавно и с удовольствием давал Мору разнообразные житейские советы. Поэтому он и Бринкер конечно же должны быть рядом со своим товарищем, предпринимавшим такой важный шаг в своей жизни, как женитьба.

Когда поезд, на котором они ехали, покидал Лорьян, стояла невыносимая жара, и Годер открыл окно их купе. Однако за ночь, когда они значительно удалились к северу, погода резко изменилась, и уже задолго до их прибытия в Киль пошел холодный дождь.

Годер, проспавший ночь у открытого окна, к утру сильно простудился. Он был крайне расстроен тем, что не сможет из-за этого поехать вместе с друзьями в Берлин, и остался в Киле, а его друзья оправились в Берлин без него.

Команда «U-124» была встречена приветственными криками собравшихся в кинотеатре людей, однако надуманный сюжет фильма, его мелодраматический настрой и герои с их простовато-глупыми поступками оставили у них самое скверное впечатление, и поэтому они вздохнули с облегчением, когда фильм, наконец, закончился.

Это был последний поход Вернера Хенке на борту «U-124», и он распрощался со своими сослуживцами. Этот красивый голубоглазый блондин отправился в отпуск, преисполненный самыми радужными надеждами и планами, которые в будущем еще более укрепят его заслуженную репутацию человека весьма удачливого в делах любви.

Хенке,[7] так же как и Шульц и Гюнтер Прин, а также несколько других широко известных командиров германских подлодок, пришел в подводный флот с коммерческого грузового судна, где служил матросом с пятнадцати лет. Как и все они, он был превосходным моряком и смелым, мастерски владеющим своим боевым искусством командиром подлодки. И как ас подводного плавания, командуя «U-515», он заслужил Рыцарский крест с дубовыми листьями.

Сопровождаемый Бринкером, выполняющим обязанности шафера с чувством высокой ответственности, Мор был обвенчан со своей Евой — очаровательной девушкой с золотистыми волосами и завораживающими зелеными глазами. Его познакомили с ней во время предыдущего отпуска в одном из нелепых кафе на тротуарах Кюрфюрстендамм в Берлине, в разгар полуденного дорожного движения, когда им приходилось кричать друг другу, чтобы перекрыть этот шум.

После короткого медового месяца они провели два месяца в Нойштадте — деревеньке на побережье Балтийского моря, где Мор проходил командные курсы.

Ближайший выход на патрулирование в океане должен был стать для Шульца последним, и он рекомендовал командованию передать свою лодку Мору.

Вся команда вернулась в Лорьян в первую неделю июля, и лодка снова вышла на патрулирование уже 10 июля.

Хайнц Экк, который сменил Мора в качестве первого вахтенного офицера, имея на своем счету всего лишь один выход в море, второй вахтенный офицер Ганс Кестер — блестящий молодой офицер со странным прозвищем Умо (ласкательная кличка для лохматой собаки), Бринкер, по-прежнему занимающий должность старшего механика, и инженер-стажер — вот и весь тогдашний офицерский коллектив лодки.

Лодка покинула Лорьян 10 июля, но была вынуждена вернуться в базу уже на следующий день из-за каких-то неисправностей ее механизмов. Потребовалось еще несколько дней на устранение этих неисправностей, и они снова вышли в море уже 15 июля, взяв курс на юг сразу же, как только покинули воды Бискайского залива.

Когда лодка шла параллельно испанскому побережью, вахтенные доложили о каком-то предмете на поверхности моря прямо по курсу. Лодка медленно приблизилась к этому предмету, который оказался сорванной с якоря швартовой бочкой.

— Ее, наверное, сорвало с якоря сильным штормом, — заметил Шульц, обращаясь к Кестеру. — Она могла бы причинить нам серьезные неприятности при случайном столкновении с ней на приличной скорости. — Он перегнулся через край люка и прокричал в рубку: — Артиллерийскому расчету на палубу!

Практическая стрельба по плавающей цели стала своего рода отвлечением от надоевшей всем повседневности плавания, но это развлечение так же быстро закончилось, как и началось: меткие артиллеристы тут же разнесли бочку на куски, и она благополучно отправилась на дно.

Пребывая в хорошем расположении духа, командир быстро настрочил короткую радиограмму в штаб флотилии: «Versenkt eine Tonne».[8]

«U-124» была включена в так называемую «волчью стаю» вместе с «U-109», «U-123», «U-93» и «U-94». И все эти лодки крейсировали на патрульной линии, протянувшейся к югу, в сторону марроканского побережья. Долгое время крейсирование как таковое не давало никаких результатов, пока 10 августа они не получили сигнал от «U-97», направившей их к конвою HG-69, двигавшемуся вблизи Гибралтара.

11 августа «U-79» и итальянские подлодки «Джузеппе Финци» и «Джульельмо Маркони», находившиеся поблизости, также приняли участие в охоте за конвоем. В тот же день «U-79» установила контакт с конвоем. «U-124» сразу же полным ходом направилась к месту обнаружения конвоя.

В полдень внезапно появившийся самолет заставил ее срочно погрузиться. Когда через полчаса она всплыла, в пределах ее видимости оказалась «U-331». Лодки сблизились, и их командиры смогли обменяться новостями.

Лодкой «U-331» командовал Ганс Дитрих барон фон Тизенхаузен, тот самый Тизенхаузен, который тремя месяцами позже потопит английский линкор «Бэрхэм». Он сообщил Шульцу, что получил радиограмму самолета типа «кондор», сообщившего ему пеленг на конвой, но который Шульц так и не смог обнаружить по этому пеленгу. Примерно через час подошла и «U-109», но ее командир также не смог дать никакой информации, и лодки продолжили поиски.

Вскоре после этой встречи Шульц получил сообщение от «U-94» о том, что она готовится к атаке. Шульц взял курс на перехват конвоя и прибыл в расчетную точку местонахождения конвоя через три часа, уже с наступлением ночи.

Но единственным признаком присутствия конвоя был эсминец, который сразу же направился к лодке, но затем отвернул, взяв курс на север.

Шульц и другие командиры лодок упорно вели поиск конвоя, усердно маневрируя, делая прокладку на картах и следуя всякой примете присутствия конвоя.

Команды лодок, находясь в постоянной боевой готовности, спали и ели где придется. Часто бои с охраной конвоев продолжались в течение нескольких суток, и экипажи лодок вскоре научились использовать всякую возможность, чтобы поспать, впадая из-за переутомления в полубессознательное состояние, как только принимали горизонтальное положение.

Шульц лег на курс в соответствии с последней информацией и впервые за двадцать четыре часа смог выспаться на своей койке.

Он проспал не более двух часов, когда его разбудил Кессельхайм; осторожно потряся его за плечо:

— Господин капитан-лейтенант!

Перед глазами Кессельхайма тут же встала картина такого же внезапного пробуждения в подвешенных к подволоку отсеков койках в носовом торпедном отсеке. Удар в бок и крик:

— Давай вставай! Ты что же, хочешь так проспать всю свою оставшуюся жизнь? Вставай и получи свою получку, неотесанная деревенщина!

И он подумал, как прореагировал бы Шульц на подобное приветствие после сна.

Шульц сел в койке, протирая глаза, и Кессельхайм, найдя это естественное движение смешным, вдруг заулыбался.

— Сигнал от «U-331», господин капитан-лейтенант, — сказал он, подавляя идиотское желание рассмеяться, когда вручал командиру листок с текстом сообщения.

Шульц удивился, подумав, что такого радостного мог узнать Кессельхайм в час ночи, но мгновенно забыл об этом, пробежав сообщение от фон Тизенхаузена. Его лодка настигла конвой, но ее преследуют три эсминца.

Шульц обулся, и Кессельхайм протянул ему чашечку дымящегося кофе. Зная, что сон командира улетучится, как только он прочтет сообщение, Кессельхайм по дороге успел прихватить чашечку кофе для него.

Согласно сообщению Тизенхаузена конвой должен был находиться совсем недалеко от их лодки, и Шульц тут же изменил курс, чтобы обследовать указанный в сообщении район. Сообщения от других лодок и сообщения «кондора» давали общее направление поиска, но заманчиво близкий конвой тем не менее оставался вне досягаемости «стаи».

Периодически поступавшие сообщения требовали тщательных прокладок курса конвоя на карте, чтобы получить точное представление о его координатах, что не оставляло командиру «U-124» времени даже на кратковременный сон. Он чувствовал себя совершенно измотанным, и его узкая, находящаяся всего лишь в нескольких метрах койка казалась ему пределом всех желаний.

Долгие часы погони складывались в дни, а дни и ночи смешивались в непрерывную и запутанную вереницу сообщений, расчетов, навигационных построений и догадок. И все это ради обнаружения конвоя.

Находясь на мостике, Шульц напряженно обшаривал в бинокль горизонт даже в наступающих сумерках, стараясь угадать положение конвоя.

— Самолет! Пеленг сто двадцать пять! — выкрикнул стоявший рядом с ним Хеннинг.

Шульц тоже заметил самолет и смотрел на него в течение нескольких секунд. У него были крылья с верхним креплением. Это был «кондор»!

— Боевая тревога! — крикнул он. — Срочное погружение!

Уже не оставалось времени убедиться в том, что они действительно обнаружены. Люди, находившиеся на мостике, быстро прыгали в рубочный люк, когда лодка уже начала погружение.

Внезапный крик, раздавшийся из дизельного отсека, перекрыл обычный при срочном погружении шум и заставил доктора Годера броситься туда, протискиваясь между суетящимися членами команды, преодолевая внезапно возникшую крутизну палубы. К тому моменту, когда лодка выровнялась, он уже был около раненого старшины машинной команды Струве.

Мизинец на левой руке старшины оказался размозжен, и Годеру хватило беглого взгляда, чтобы сообщить командиру о необходимости срочной операции на борту лодки. Введенный морфий ослабил боль раненого, и Годер уже обрабатывал его рану, в то время как лодка продолжала медленное погружение.

Погрузившись, субмарина потеряла скорость, но, учитывая, что ее всплытие сопровождалось бы сильным сотрясением, которое помешало бы Годеру обрабатывать рану старшины, Шульц придержал ее в погруженном состоянии до окончания операции.

В 20.30 раненый машинист заснул в своей койке, получив еще один укол морфия. А лодка к этому времени опять всплыла.

В сообщении от Рейнхарда Хардегена с «U-123» говорилось об установлении им контакта с конвоем и его местонахождении. Оказалось, что конвой находится очень близко.

Находясь на мостике, Шульц с трудом держался на ногах от сильной качки лодки, нырявшей в накатывающуюся высокую зыбь. Он нахмурился, пытаясь преодолеть страшную усталость последних дней, от которой ноги наливались свинцом, Каждая мысль и каждое действие требовали от него огромных усилий. С тех пор как несколько дней тому назад начал погоню за конвоем, он спал лишь урывками, а точнее, дремал, то и дело принимая сообщения об обстоятельствах, которые требовали его вмешательства.

— Очистить мостик! — крикнул он.

Если нельзя ничего увидеть, то, возможно, он сможет что-нибудь услышать. Звуки вращающихся гребных винтов судов конвоя распространяются достаточно далеко и могут сказать о многом.

Шредер подошел к пульту гидроакустика. Тот медленно поворачивал излучатель по всем румбам, пытаясь расслышать малейшие шумы, раздающиеся в наушниках. Наконец он заметил стоящего около него командира, внимательно наблюдающего за ним и старающегося прочитать на его лице хоть какие-то следы тревоги.

— Ничего, господин капитан-лейтенант, — сказал Шредер, — ни звука.

— Ладно. — Шульц повернулся и сделал знак Бринкеру. — Всплываем.

Он подождал, пока лодка всплывет, держась рукой за ступени трапа.

— Рубка чиста! — сказал Бринкер.

Шульц поднял крышку люка и выскочил на мостик, с которого еще стекала вода, быстро осмотрел небо и море, прежде чем вызвать вахту.

Момент всплытия лодки на поверхность всегда представляет для нее определенную опасность, поскольку производится вслепую. По этой причине ее балластные цистерны остаются частично заполненными, и благодаря этому лодка остается готовой к немедленному новому погружению. Командир в этом случае, оставаясь в полном одиночестве на мостике, производит быструю оценку обстановки, в то время как вахтенные внизу, в рубке, ожидают его приказа на выход на ходовой мостик.

Его цепкий взгляд подметил какую-то тень к югу, и он увидел эсминец, который тут же развернулся, но не в их сторону. Шульц продолжал ждать, держась за крышку люка и наблюдая за тем, как из-за первого эсминца появился второй.

«Группа преследования, — подумал он, наблюдая за тем, как они сильно кренились, закладывая резкие повороты противолодочных зигзагов, — но пока они не подходят ближе!»

Через несколько секунд после выхода вахтенных на мостик Кляйн заметил две небольшие тени на поверхности моря. Это были подлодки.

— Лечь на курс 300 градусов, — приказал Шульц.

Лодка шла новым курсом каких-то полчаса, когда вахтенный вдруг крикнул:

— Конвой!

Солнце уже клонилось к закату, когда лодка ринулась в сторону конвоя под обоими дизелями, работающими на полную мощность. Еще оставалось время для атаки.

— Субмарина прямо по курсу! — доложил вахтенный.

И в то время, когда Шульц рассматривал эту лодку, раздался крик:

— Самолет, пеленг 180 градусов!

— Срочное погружение! — приказал командир.

Лодка начала погружение, едва вахта спустилась в рубку. Группу замыкал Шульц, чуть ли не сидящий на головах вахтенных. Он задержался на верхней части трапа, ожидая, что самолет сбросит бомбы. Но ни одна не упала. Возможно, он просто не заметил лодку.

Лодка снова всплыла и продолжила следовать курсом 300 градусов. Через короткие промежутки времени они встретили на своем пути итальянскую лодку «Финци», другую германскую, которая еще только всплывала, и еще одну итальянскую — «Маркони».

Через несколько минут над ними пролетел «кондор» и сообщил пеленг на конвой. После следования курсом 340, а затем 315 градусов в течение примерно двух часов вахтенные заметили мачту эсминца и дым. Это был конвой.

Шульц приблизился к транспортам конвоя, избегая встречи с эсминцами, совершавшими противолодочное маневрирование вокруг судов конвоя. И впервые за все время после начала преследования этого конвоя Шульц смог занять позицию, удобную для атаки. Но эсминец снова направился в его сторону, и субмарине пришлось отступить. И прежде чем она смогла вновь приблизиться к конвою, появился еще один эсминец с включенным прожектором.

Сбитый с толку и измученный пятью сутками погони, проведенными практически без сна, Шульц снова потерял конвой.

Утром 15 августа «волчья стая» все еще пыталась преследовать конвой, но тщетно. И хотя этот конвой, перемещающийся как обманчивый блуждающий огонек, лишь от случая к случаю как-то заявлял о своем существовании, эти воды, примерно в 300 милях от мыса Финистере, отличались значительным оживленным движением судов и самолетов. Здесь постоянно встречались друг с другом германские и итальянские подлодки, английские эсминцы, самолеты «кондор» люфтваффе и «сандерленд» ВВС Англии. Это были германские подлодки «U-93», «U-79», «U-371», «U-94», «U-123», «U-126», две итальянские лодки «Финци» и «Маркони» и, наконец, «U-124». Все эти субмарины часто становились объектами преследования английских эсминцев. Передавая друг другу сообщения о появлении конвоев, «волчья стая» охотилась за ними как хорошо натренированная команда, проявляя необыкновенное упорство и настойчивость. Но в данный момент они не находили возможным предпринять атаки.

В конечном счете эта «волчья стая» была отозвана, поскольку ее тактика оказалась несостоятельной и не оправдала себя. Оснащенные радарами эскорты неделями ставили этих испытанных и опытных подводных охотников в безвыходное положение, в то же время не теряя ни одного своего судна Измотанные и разочарованные командиры подлодок не знали, что это было всего лишь преддверие настоящих трудностей и опасностей, которые ожидали подводные силы Германии в ближайшем будущем, когда практически все эсминцы эскортов получат радарное оснащение.

После того как «волчьи стаи» были распущены, «U-124» совершила лишь краткий набег на морские коммуникации в районах Азорских островов и мыса Финистере. И здесь ее успех был практически нулевым, поскольку ей удалось совершить всего лишь одну атаку на грузовое судно, но и та оказалась безуспешной. После этого лодка получила приказ вернуться в Лорьян, где Дениц перед всей ее командой с сочувствием говорил о неудачах подводных операций, не упустив возможности сделать выговор Шульцу за недостаточно частое донесение о его встречах с конвоями.

Они пересекали Бискайский залив, как и обычно, в погруженном положении, всплывая лишь иногда, чтобы подзарядить аккумуляторы. Бринкер обучил своего стажера удержанию лодки на постоянной глубине 30 метров, а сам мог позволить себе в это время партию шахмат с командиром в кают-компании.

Внезапно играющие чуть было не свалились со своих банок, когда лодка накренилась, и в течение нескольких секунд командир и механик с недоумением смотрели друг на друга. Обычно на глубине 30 метров лодка никогда не испытывала качки.

Бринкер первым вскочил на ноги и метнулся в центральный пост, где манометр показывал глубину 30 метров. Он быстро повернулся и взглянул в перископ. Ничего, кроме блистающих в ярком солнечном свете волн, он там не увидел.

— Боже мой! — пронзительно закричал он. — Мы на поверхности!

В центральный пост сразу же вслед за Бринкером влетел и Шульц. Отпихнув в сторону Бринкера, он тоже взглянул в перископ и подивился увиденному. Море было пустынным, и Шульц со страхом подумал о том, как они, слепые и беззащитные, дефилируют по поверхности моря без единой души на мостике.

— А теперь, господин Бринкер, будьте любезны, — произнес он с сарказмом, поворачиваясь к стармеху, — погрузите ее под воду!

Неисправность манометра была быстро устранена. Кто-то по ошибке перекрыл вентиль подводящей трубки, и манометр преспокойно показывал то давление, которое имело место при последнем погружении лодки, независимо оттого, находилась ли лодка под водой или на поверхности.

Шульц и Бринкер вернулись в кают-компанию, но оба потеряли всякий интерес к игре. Их мысли были заняты только картиной лодки, плывущей в надводном положении без единой души на мостике. И это в активно патрулируемом противником районе Бискайского залива! Оба они подумали и о том, сколько подлодок вместе с их экипажами могло отправиться на дно из-за такой, в сущности, пустяковой неисправности приборов. Такие мысли могли ввергнуть в состояние депрессии любого, и в особенности таких, как они, до предела утомленных безуспешным и длительным патрулированием.

Для Шульца это был его последний выход в море, поскольку его ожидал перевод в Ла-Буаль в качестве командующего 6-й подводной флотилией.

Прощание с лодкой и ее экипажем в Лорьяне оказалось для Шульца неожиданно мучительным и трудным. Многие из членов экипажа были рядом с ним в тот первый неудачный поход на «U-64», многие совершили вместе с ним и первый поход на борту и этой лодки. Им вместе пришлось пройти через множество тяжелых испытаний, и только теперь, в этот момент расставания, он в первый раз ощутил, какими неразрывными узами был связан со своим экипажем.

Экипаж преподнес ему свои незамысловатые подарки, которые его люди так тщательно и трудолюбиво изготовили из кусочков дерева и металла, отполировав их до блеска, а также маленькие флажки, на каждом из которых было обозначено название и тоннаж потопленного лодкой вражеского судна.

Он смотрел на такие знакомые лица и чувствовал, что вот-вот расплачется, шепча им слова благодарности. Когда в Лорьяне Шульц сошел с борта лодки в последний раз, он взял с собой эти маленькие сокровища вместе с флажками.

Во время доклада о последнем патрулировании его внезапно прервали вопросом:

— А что вы там такое потопили? Вы больше ни разу не упоминали об этом потоплении, и мы не можем никак понять, что бы это могло быть.

— Потопил? — с удивлением спросил Шульц. — Я вообще ничего не потопил.

— А что же в таком случае могло означать это сообщение?

Шульц смущенно пожал плечами:

— Какое сообщение?

— А вот это! — Перед его носом помахали листком бумаги. — Потопил одну тонну!

Шульц посмотрел на текст и разразился громким смехом.

— Это была швартовая бочка, сорвавшаяся с якоря!

Он был восхищен тем переполохом, который вызвало его сообщение в штабе, где озадаченные офицеры старались представить себе, что за судно водоизмещением в одну тонну потопила его лодка?

Глава 8

Мор возвратился в Лорьян, чтобы принять под командование подлодку, которую не только хорошо знал, но и любил. Недавно произведенный в новое воинское звание, он теперь уже был капитан-лейтенантом — самым молодым в этом звании на флоте. Ему исполнилось всего лишь двадцать четыре года.

Его молодость, а также то обстоятельство, что офицеры, которые волею судьбы и начальства оказались в его подчинении, были с ним на дружеской ноге, не стали препятствием для его успешной службы на этой лодке.

Все офицеры лодки и экипаж, многие из членов которого были гораздо старше его, с полным пониманием и открытым сердцем восприняли его как своего руководителя.

Мор обладал живым и блестящим умом, а его импульсивная и стремительная манера полностью отдаваться решению боевых задач, независимо от того, насколько они оказывались опасными, уравновешивалась в определенной степени здравым смыслом и инстинктивным пониманием тактики подводной войны. Его тонкая манера руководить людьми была феноменальна, и вся команда лодки находилась под обаянием смелого и жизнерадостного командира, которого судьба щедро одарила всеми мыслимыми достоинствами.

Мор получил моральное право командовать этой непобедимой субмариной, закаленной на кровавых морских дорогах Атлантики, с ее превосходно натренированным экипажем, сплавленным в боевой и исключительно дисциплинированный коллектив под руководством Георга Вильгельма Шульца.

Ее команда, сплоченная и закаленная в морских сражениях, была вполне надежной группой индивидуальностей, наученной не только противостоять трудностям и опасностям, но и действовать решительно и самостоятельно, без каких-либо дополнительных приказов в самых опасных ситуациях.

16 сентября «U-124» покинула Лорьян одновременно с подлодкой «U-201» под командованием Адальберга Шнее. Вскоре после прохождения Бискайского залива обе лодки направились в сторону конвоя OG-74, шедшего из Гибралтара в Англию.

Рано утром 20 сентября раздался призыв вахтенного:

— Командира на мостик!

Мор молча смотрел на полоску дыма на горизонте со стороны кормы лодки, приложив бинокль к глазам. Через несколько минут он уже знал, что это были суда конвоя, еще невидимые за линией горизонта, но выдававшие себя полосами дыма, следующие курсом на запад. Он тут же передал сообщение в штаб флотилии, откуда ему поступило указание атаковать суда и сообщить о результатах атаки.

К полудню видимость стала ухудшаться из-за легкой дымки, закрывшей солнце. После полудня лодка, маневрируя, приблизилась к небольшому конвою, периодически теряя с ним контакт, затем снова обнаруживая его, когда быстроходные корабли эскорта, делая широкие круги, отдалялись от конвоя.

Закатное солнце окрасило пурпуром эту дымку, и видимость стала практически нулевой. Мор подошел еще ближе к конвою. Было трудно поддерживать контакт и в то же время оставаться незамеченным в это наиболее критическое время дня, а эсминцы, зная это, а также то, что прячущаяся подлодка нанесет удар только с наступлением темноты, продолжали еще более энергично совершать непредсказуемые маневры вокруг конвоя, чтобы подальше отогнать подлодку от конвоя. Потеряв однажды контакт в сгущающихся сумерках, можно было оставить всякую надежду на его восстановление.

Наконец наступил момент, когда атака стала невозможной, и Мор, пытаясь использовать хоть какой-то шанс, прокрался внутрь конвоя в надводном положении на расстоянии примерно 600 метров за кормой эскортного корвета, охранявшего правый фланг.

В течение нескольких минут было выпущено три торпеды.

С беспокойством наблюдая за результатом атаки, вахтенные на мостике лодки отметили три попадания и смогли разглядеть, как тонуло одно из судов конвоя. В этот же момент корабли эскорта повесили гирлянду осветительных ракет над конвоем. Однако «U-124» осталась незамеченной, поскольку Мор успел вывести лодку из построений конвоя в западном направлении.

С запада послышались отдаленные раскаты взрывов глубинных бомб.

Может быть, это бомбили лодку Шнее? Мор проследовал в темноте вдоль строя конвоя, легко поддерживая контакт с кораблями эскорта на правом фланге конвоя, силуэты которых хорошо различались на фоне горящих судов. Как только паника в рядах конвоя уляжется, они повторят атаку.

Внезапно корвет эскорта развернулся и пошел прямо в сторону подлодки. Мору пришлось отвернуть. Осветительные ракеты погасли, и конвой изменил курс во внезапно наступившей темноте. Контакт был потерян.

Петер Чех крикнул Мору, находившемуся на противоположном конце мостика:

— Господин капитан-лейтенант, сигнальная вспышка по пеленгу 180!

Два шага — и Мор был уже рядом с первым вахтенным офицером. Он внимательно вглядывался в эти вспышки.

— Это ловушка, — наконец произнес он. — Они пытаются отвлечь нас от конвоя. — Он еще раз внимательно осмотрел горизонт в бинокль и приказал: — Очистить мостик! Стоять к погружению!

После погружения они услышали шум гребных винтов конвоя, давно ускользнувшего от них. Над ними царила полная тишина, и лодка снова всплыла, чтобы продолжить погоню.

В течение остатка ночи и весь следующий день лодка провела в бесплодных поисках, время от времени погружаясь, в надежде услышать шум гребных винтов, но тщетно. Мор связался со штабом, надеясь получить от него разведданные, и радисту при этом удалось перехватить сообщение Шнее, докладывавшего о контакте с конвоем, который в этот момент двигался в южном направлении.

— Тень с правого борта!

— Наконец-то, — прошептал Мор, разглядывая смутно вырисовывающиеся очертания судов.

При приближении к ним он смог различить три транспорта и охраняющий их корвет. Обойдя корвет, он привел лодку в положение для атаки.

— Лучше и не могло быть, Чех, — коротко бросил он. — Мы выстрелим сразу тремя торпедами.

Чех нанес на карту положение судов, пока сокращалась дистанция до них. Силуэт первого из них уже был в перекрестии прицела, и Чех только ждал приказа с мостика открыть огонь.

Однако прежде чем смог выпустить торпеды по цели, он услышал глухие раскаты взрывов сразу трех торпед, донесшиеся издалека. Он с недоумением посмотрел на Мора.

— Шнее! — пробормотал Мор сквозь зубы.

Было дьявольски некстати, что сразу две лодки выбрали себе одну и ту же цель в одно и то же время, но еще досаднее оказалось то, что этот приз достался Шнее.

На несколько минут торпедированное судно исчезло из поля зрения перископа, а радист перехватил сообщение Шнее в штаб о потоплении им сразу трех судов противника.

Дениц сообщил Мору о двух других германских подлодках, ведущих охоту в этом же районе, и предложил присоединиться к ним.

В ответной радиограмме Мор сообщил в штаб, что находится в контакте с конвоем, добавив саркастически, что «Шнее выстрелил быстрее».

Тремя часами позднее пришло сообщение от Деница на имя Мора и Шнее, предлагающее им двигаться в южном направлении в сторону еще одного конвоя, о котором сообщила итальянская субмарина, и иметь в виду и эти лодки для взаимодействия с ними.

Уже поздно вечером поступило еще одно сообщение от Деница: «Мору, Шнее. Гибралтарский конвой разгромлен. Следовать в северном направлении».

Итальянская подлодка «Луиджи Торелли» заметила конвой HG-73 к западу от Гибралтара. Подлодка «U-371», находившаяся на пути к Средиземному морю, также сообщила, что заметила этот конвой, и вскоре установила контакт с ним. После этого она продолжила движение по своему маршруту к югу, передав наблюдение за конвоем итальянской подлодке.

«Торелли», однако, потеряла контакт с конвоем, но снова восстановила его 21 сентября. Вскоре после этого она была замечена эсминцем эскорта «Вими» и была вынуждена погрузиться, после чего серьезно повреждена его глубинными бомбами. 22 сентября штаб приказал Мору и Шнее включиться в преследование этого конвоя.

23 сентября итальянская подлодка «Леонардо да Винчи» снова обнаружила конвой. Преследуя его, лодка периодически сообщала его точные координаты, пока он не сменил курс глубокой ночью. Основываясь на данных «Да Винчи», германская разведывательная авиация сумела в конце концов обнаружить этот конвой уже на следующее утро вблизи мыса Финистере.

Самолеты заметили, что два судна этого конвоя уже тонут, а остальные охвачены огнем. По-видимому, они стали жертвой итальянской подлодки «Алессандро Маласпина», поскольку она единственная находилась в непосредственной близости к конвою.

Позже «Маласпина» получила серьезные повреждения от действий кораблей эскорта, и о ее дальнейшей судьбе ничего не известно.[9]

В это же время к этому району приближались «U-124» и «U-201», определяя свои курсы на основании различных донесений о положении конвоя, которые буквально заполнили весь эфир.

Утром 25 сентября Шнее удалось установить контакт, и он сообщил в штаб свои координаты. Руководствуясь его указаниями, Мор в тот же самый день обнаружил конвой вблизи входа в канал Сент-Джордж.

Погодные условия внезапно ухудшились. Дождевые шквалы, которые оказались весьма кстати для проникновения внутрь конвоя во время его выхода, скрывали конвой от наблюдения за ним. Требовалось соблюдение крайней осторожности, поскольку такие внезапные изменения видимости могли привести к случайному внедрению в построения конвоя еще до того, как командир лодки успел бы заметить это. А последовавшее за этим сильное волнение моря потребовало от вахты на мостике надежного крепления к ограждению страховочными поясами.

Не обладая достаточной мощностью машин, чтобы справиться с огромными валами волн, и будучи достаточно короткой и легкой, чтобы разрезать эти валы, лодка с трудом пробиралась среди них, увертываясь и лавируя, сотрясаемая и подталкиваемая их яростными ударами, в то время как ее гребные винты время от времени выступали из воды и начинали бешено вращаться в воздухе, не испытывая сопротивления воды.

Внезапно огромная волна полностью накрыла лодку с носа до кормы, захлестнув и мостик со всей вахтой. Люди чувствовали гигантскую мощь океана, когда он пытался оторвать их от ограждения мостика, волны лишали возможности дышать, накрывая с головой. Они при этом с отчаянием думали, выдержат ли кожаные страховочные ремни натиск Расмуса — бога морей, — стремящегося утвердить свою власть над ними.

Затем все прекращалось, и, вынырнув из волны, люди на мостике отплевывались и глотали соленые брызги, облегченно отдуваясь.

Мор, увлеченный охотничьим азартом, смеялся над собой и над ними, когда его вместе со всеми окатывало с ног до головы. Примитивный азарт охоты, усиленный сознанием опасности, которая, как они понимали, грозила им на каждом шагу, охватил весь экипаж лодки, обостряя чувства до состояния крайней тревоги. При этом видимость была не более одной мили.

Лодка мчалась вперед, уже находясь внутри конвоя, когда Мор привел ее в положение торпедной атаки. Вахтенные на мостике внимательно следили за окружающей обстановкой, и нервы их были напряжены до крайней степени. На такой скорости, да еще и при нахождении внутри построений конвоя, вероятность столкновения была более чем реальной, и каждый из находящихся на мостике знал, что его жизнь, как и жизнь всех членов экипажа, зависела от внимательности и остроты зрения.

— Эсминец с правого борта! — доложил боцман Хеннинг.

— Право руля! — приказал Мор, отворачивая в сторону на выход из рядов конвоя.

И именно в этот момент, когда ушли от преследования эсминца, они снова потеряли конвой. Возвратясь на прежнее место, Мор попытался восстановить контакт.

— Корабль по пеленгу двести шестьдесят пять, — доложил вахтенный.

— Крейсер! — удивленно проговорил Мор, наблюдая за тем, как корабль развернулся и на большой скорости исчез из вида.

Мор распорядился погрузиться, чтобы прослушать возможные шумы гребных винтов судов конвоя и при этом определить положение крейсера, который находился ближе к траверзу левого борта.

Всплыв снова, Мор увидел крейсер, находившийся всего лишь в 2000 метрах впереди ведущего эскорта конвоя. Он выпустил две торпеды веером в сторону крейсера, но они обе прошли мимо крейсера, совершившего резкие противолодочные маневры.

Сейчас он снова был в состоянии войти в контакт с конвоем на встречных курсах.

— Танкер, Чех! — Мор указал на большое судно, хорошо охраняемое эсминцем и двумя другими эскортными кораблями. Два эсминца, идущие немного впереди танкера, быстро приближались к ним. — Попробуем одолеть эсминец одной торпедой, — сказал Мор первому вахтенному офицеру.

— Носовой угол 90 градусов, — выкрикнул Чех, — дистанция 300 метров.

Эсминец подошел на минимальную допустимую для торпедной атаки дистанцию.

Выпущенная торпеда прошла мимо, потому что эсминец изменил курс.

Чех уже называл данные для атаки на танкер:

— Угол 90 градусов, дистанция 400 метров. Аппараты один и два — залп!

Обе торпеды почти одновременно поразили цель.

Танкер начал тонуть, погружаясь носом.

А уже через несколько минут подлодка вышла из колонны конвоя, который вскоре исчез за завесой дождя.

Мор радировал командованию о том, что потопил танкер водоизмещением 12 000 тонн, а несколькими минутами позже получил ответ Деница: «Браво!»

Следующей ночью лодка восстановила контакт с конвоем и вскоре после наступления темноты уже скользила в его хвосте.

— Эсминец, господин каплей! — крикнул вахтенный. — По правому борту. Очень близко!

Мор повернулся, прижимая бинокль к глазам. Длинная стремительная тень эсминца, мчащаяся во мраке ночи, находилась в точности на курсе, ведущем к столкновению, и уже очень близко к ним. Достаточно близко, чтобы можно было хорошо различить буруны возле его носа.

— Очистить мостик! — закричал Мор. — Право руля!

Вахтенные быстро спустились в центральный пост, как раз в тот момент, когда захлопнулась крышка люка над ними.

— Эсминец! Курс ведет к столкновению — он уже над нами! — сообщил ему Бринкер. — Живее, идиот, — выдавил из себя Бринкер, глядя вверх и ожидая, когда же, наконец, появится Мор.

Никто не умел лучше Бринкера ценить каждую долю секунды при срочном погружении. Чем дольше он медлил бы с началом погружения, тем ближе они оказались бы к эсминцу, и их жизнь или смерть могла при этом измеряться метрами.

— Право руля! — Дисциплинированный рулевой повторил команду командира таким невозмутимым тоном, как будто это происходило всего лишь при швартовке в Лорьяне.

Теперь Мор стоял на мостике в полном одиночестве, вцепившись в крышку люка, и наблюдал за эсминцем как завороженный. Эсминец так и не изменил курса. А это означало, что он просто их не видел.

Мор принял решение оставаться на поверхности, даже рискуя быть обнаруженным. И, совершая поворот в сторону эсминца, вместо того чтобы отвернуть в сторону, он выбрал более опасный курс. Они минуют друг друга на ужасающе малой дистанции, однако, идя на встречных курсах, пройдут друг мимо друга очень быстро. Мор рисковал своей жизнью, надеясь на то, что англичанин не заметит их в последний момент.

Времени для погружения теперь уже не было. И если бы эсминец сейчас их заметил, он сокрушил бы лодку прежде, чем Мор успел отвернуть.

Мор уже мог видеть белую пену, вздымающуюся вокруг острого как нож форштевня эсминца, когда его нос поравнялся с лодкой. Он показался Мору ужасным, когда промчался мимо со скоростью и мощью товарного поезда. И был очень близко, слишком близко!

— О Господи! — горячо взмолился он. — Не дай им увидеть нас! Именно сейчас, ну, пожалуйста!

Ему показалось, что стоит протянуть руку, и он сможет прикоснуться к корпусу эсминца, когда тот промчался мимо со стороны правого борта на расстоянии не более 30 метров от них. Он мог различить каждую деталь на его верхней палубе и мостике, людей, смотрящих куда угодно, но только не на них. Этот момент показался ему вечностью.

Мор увидел лицо Бринкера в центральном посту.

— Они не заметили нас! — радостно выкрикнул командир. — Они просто слепцы!

Однако Бринкер понимал весь риск игры, затеянной Мором, и не обратил внимания на торжество командира. Бринкер ужаснулся и покачал головой.

— Господи, Боже мой! — прошептал он то ли как молитву, то ли как клятву.

Отчаянно рискованное решение Мора остаться на поверхности окупилось сторицей.

Уже на следующий день он отправил на дно три судна конвоя.

Вскоре после восхода солнца они заметили «U-203». Рольф Мютцельбург последовал их сообщению о местонахождении конвоя. С наступлением дня обе лодки начали преследование конвоя и поддерживали контакт с ним до темноты. Задача была трудной и крепко бьющей по нервам. Начавшийся шторм и сильное волнение резко снизили видимость, возобновляя ее буквально на мгновение и лишь для того, чтобы в следующую минуту снова скрыть всякие следы конвоя.

Мор плюхнулся на свою койку. Уставший как собака, он сразу же заснул, едва закрыл глаза. Он знал, что должен собраться с силами, поскольку сражение еще далеко не закончено. Когда наступит ночь, он снова должен будет атаковать противника, а для этого необходимо собраться с силами и иметь ясную голову.

К сожалению, ему удалось выкроить для отдыха всего лишь несколько часов, да и то урывками. Проблемы, связанные с поддержанием контакта с конвоем, часто требовали его решений, и он должен был просыпаться сразу же, как только чувствовал руку на плече и слышал: «Господин капитан-лейтенант» или «Командира на мостик!». В том и другом случае не оставалось никакой надежды на продолжение сна.

Начавшийся день оказался таким же напряженным и еще более изматывающим, чем предыдущая ночь. Несмотря на все усилия, они то и дело теряли контакт с конвоем. После этого им приходилось погружаться, чтобы с помощью гидроакустики обнаруживать шумы гребных винтов судов конвоя, а если они оказывались слишком отдаленными, то Мору приходилось обращаться к карте и навигационным расчетам для определения наиболее вероятного направления уклонения конвоя от прежнего курса и устанавливать собственный, обеспечивающий скорейшее сближение с конвоем.

Поступившие в течение дня радиосообщения указывали на то, что подлодка «U-352» Гельмута Рашке уже установила контакт с конвоем. Теперь против конвоя действовали сразу четыре лодки. «Стая» снова сбилась уже к концу дня, неся 24 торпеды, введенные в торпедные аппараты и ждущие лишь окончательных установочных регулировок и команды «Залп!», чтобы ринуться на выполнение своей смертоносной миссии.

Темная свежая ночь с резким ветром, разбрызгивающим гребни волн и бросающим холодные капли в лица людей на мостиках лодок, и короткие шквальные дожди внезапно превратились в настоящий холокост, когда первые торпеды нашли свои жертвы.

Мор только что привел лодку в положение атаки левого крыла конвоя и уже определил цель нанесения удара. Петер Чех громко сообщил данные для установочной регулировки торпед, когда удар нанесла другая лодка.

Корабли эскорта повернулись в сторону торпедированного судна, выпуская осветительные ракеты, озарявшие низкую облачность зловещим светом. Мор резко обернулся.

— Нас еще никто не заметил, — проговорил он с облегчением. — Стреляйте веером, Чех, и побыстрее!

Выбранная им цель все еще шла своим курсом, когда торпеды с короткими интервалами покинули трубы торпедных аппаратов. Было видно, что судно слегка повернуло влево и увеличило скорость. Но этого было недостаточно, чтобы избежать поражения от веера торпед, и одна из них врезалась в его носовую часть. Судно потеряло управление, и можно было видеть, как оно постепенно оседало в воду. А лодка в это время уже меняла курс.

Мор бросил взгляд на залитых ярким светом окружающих его людей на мостике. Он развернул лодку в сторону от конвоя, чтобы скрыться в темноте ночи, однако, как и всегда используя всякую благоприятную возможность, сумел выпустить еще одну торпеду из кормового аппарата в качестве прощального жеста.

— Черт бы побрал эти осветительные ракеты, — проворчал он, неохотно отворачивая в сторону от конвоя и его осветительных ракет. Теперь они станут двигаться на параллельных с конвоем курсах и ждать наступления темноты.

— Тень по правому борту!

Мор различил контуры эсминца. Он не шел прямо на лодку, но был очень близко от нее, поэтому пришлось уйти с его пути.

— Отводи вправо, — приказал Мор рулевому. — Оба дизеля — малый вперед.

Мор нервничал, раздосадованный появлением эсминца, расстроившего его планы и невольно заставившего лечь на курс, противоположный курсу конвоя.

— Тень в носовом квадранте левого борта!

Мор повернулся в указанную сторону. «Так вот где он был! Еще один проклятый эскортник! Неужели у этих англичан миллионы кораблей?» — в ярости подумал он.

Не оставалось ничего иного, как отвернуть в сторону, что он и сделал, проклиная все на свете.

Наконец осветительные ракеты погасли, но «U-124» уже была далеко от места, где провела атаку. Мор задал рулевому курс в сторону конвоя, и лодка резко задрожала, на полном ходу расталкивая крутую волну.

Мор спустился по трапу рубочного люка в центральный пост с приветственным криком:

— Эй, стармех!

— Я здесь, — ответил Бринкер, оказавшийся рядом с ним.

— Слушайте, Бринкер, — сказал ему Мор, — мне нужна скорость побольше.

— Машины и так работают на полную мощность, — возразил Бринкер, — но я посмотрю, что еще можно сделать. Разве один-два узла.

Мор сидел в задумчивости.

— Подождите минутку, Рольф, — сказал он.

И как уже не раз случалось со старыми друзьями, они предпочли пренебречь дистанцией, разделяющей командира и подчиненного, чтобы поговорить на равных.

— А какую самую большую скорость они могут дать?

Хорошо зная Мора, Бринкер всегда был настороже, разговаривая с ним, и пытался угадать, что прячется за невинным выражением лица его друга.

— Вы же знаете это не хуже меня, — ответил Рольф. — Не более 18 узлов, немного больше или немного меньше этого, в зависимости от состояния моря, силы ветра и других менее заметных факторов.

— Мне нужна большая скорость, — упрямо повторил Мор. — Вы должны найти способ сделать это.

Бринкер заколебался.

— Есть один способ, — медленно ответил он, — но я не рекомендовал бы его использовать.

Лицо Мора, выражавшее молчаливое любопытство, осветила улыбка.

— Ну и?.. — требовательно начал он, приходя в восторг от того, что, наконец, получит желанное, несмотря на предупреждение стармеха.

— Я могу одновременно включить и электродвигатели, — неохотно выдавил Бринкер.

— И как долго мы сможем идти в таком режиме?

— Примерно с час.

— Отлично! — воскликнул Мор. — Начинайте. Если мы не получим скорость больше той, которая у нас сейчас, мы никогда не сможем нагнать этот конвой вовремя, чтобы покончить еще хоть с одним из его судов. Часа на это хватит.

— А вы ничего не забыли? — спросил его Бринкер.

Брови Мора вопросительно приподнялись, а Бринкер продолжал:

— За час такого движения аккумуляторы окончательно сядут. И что вы будете делать в том случае, если эсминцы заставят нас погрузиться?

Мор, направляясь к трапу, посмотрел на Бринкера и улыбнулся:

— Мы ведь пока что остаемся на поверхности, не так ли? — после чего поднялся по трапу на мостик, крикнув через плечо: — Давайте эту скорость!

Бринкер некоторое время стоял нахмурившись в задумчивости, затем решительно направился в машинный отсек. Мор получил свою скорость.

Когда Мор присоединился к своим братьям — «серым волкам», — внутри конвоя обстановка характерного для такой атаки абсолютного хаоса уже достигла апогея. Эта сцена напоминала дантовскую преисподнюю с ее адски красными языками пламени горящих судов, отбрасывающих жуткие тени на волнующуюся поверхность моря, и отдельными вспышками выстрелов, направленных на реальные и кажущиеся цели. Бесчинствующие подлодки то врывались в расстроенные ряды конвоя, то исчезали, выпуская одну торпеду за другой, стремительно увертываясь от эсминцев эскорта. Это была проверка мастерства и мужества с обеих сторон.

Мор был прирожденный охотник за конвоями и имел для этого все: основательнейшую тренировку и бесценный опыт, приобретенный на подлодке в качестве старшего помощника Шульца, наряду с другими дарованиями, присущими ему самому. Он был отчаянно смел и удачлив. Знал, когда можно надеяться на успех, переходя все мыслимые границы, рискуя всем ради редкой возможности оставить лодку в непогруженном положении для достижения наибольшего боевого эффекта, а некое внутреннее чувство, казалось, согревало и поддерживало его решимость, даже когда противник обнаруживал его лодку.

Мор уже выпустил последнюю торпеду, когда эсминец ринулся на него. В таком случае нельзя было больше увертываться, находясь на поверхности, и командир знал это.

— Боевая тревога, стоять к погружению!

Вахта поспешно спустилась с мостика в тесную рубку, плюхаясь на палубу. Лодка уже начала погружение, когда Мор впрыгнул в люк и захлопнул за собой крышку, съехав вниз, тормозя руками на поручнях трапа.

— Срочное погружение, Бринкер! — выкрикнул он, поднимаясь на ноги. — Глубина 240 метров!

Стройное тело лодки завибрировало, когда электродвигатели заставили ее нырнуть на полной скорости, ее чрево заполнил шум бегущих ног команды, устремившейся в носовую часть для ускорения погружения.

Лодка только что пересекла последнюю колонну судов конвоя, и этот эсминец имел, конечно, серьезные намерения. Можно было ожидать дюжины глубинных бомб на свою голову, и они бы, возможно, надолго блокировали действия подлодки.

Внезапно Мор вспомнил об аккумуляторах и предупреждении Бринкера, которым он позволил себе самоуверенно пренебречь.

— Рольф, — сказал он низким и преисполненным беспокойства голосом, — как там плотность электролита в аккумуляторах?

— Достаточно, командир! — ответил ему Бринкер.

Первая серия глубинных бомб только что разрядилась над их головой, причем достаточно близко, чтобы вызвать вибрацию стекол приборов в центральном посту, однако не повредивших прочного корпуса лодки.

Мор маневрировал очень осторожно и точно, чтобы уйти от преследования, однако командир эсминца был мастером своего дела, и взрывы бомб становились угрожающе близкими.

Постепенно лодка оказалась в состоянии несколько увеличить дистанцию между собой и преследователем, пока, наконец, тихо не ускользнула от него. Взрывы стали реже и отдаленнее, а затем наступила полная тишина.

Когда лодка всплыла, море снова было мирным и пустынным.

Наступило утро, все остальные охотники «волчьей стаи» тихо расползлись, зализывая раны, но с прежним упорством следуя за конвоем и ожидая следующей ночи.

Мор отправил радиограмму адмиралу, сообщив, во-первых, что израсходовал все торпеды, а во-вторых, данные о числе и тоннаже потопленных им судов: 3 танкера, 3 транспорта общим водоизмещением 44 000 регистровых тонн и еще одно судно водоизмещением примерно 5000 тонн.

Покончив с этим, он вместе с Бринкером расположился в кают-компании, попивая горячий кофе и развлекаясь дружеской беседой. О том, что им следует снова восстановить контакт с конвоем и поддерживать его до тех пор, пока штаб не даст соответствующих указаний, они помнили, однако, как оба полагали, практически их миссия оказалась завершенной.

Мор искал возможности наедине поговорить со стармехом давно, а именно с того момента, когда эсминец заставил их погрузиться. Казалось, прошли недели, но Мор не забыл о тех нескольких ответах, которые хотел получить от Бринкера, причем в конфиденциальной обстановке. Он не любил тратить время на формальности.

— Вы сказали, что при одновременном движении под дизелями и электродвигателями мы быстро израсходуем электроэнергию аккумуляторов, — заговорил он с видом совершенно несведущего человека.

Бринкер уже ожидал такого вопроса.

— Совершенно верно, — невозмутимо ответил он, — так оно и будет. Я отключил их через полчаса работы.

— Что?! — взвился Мор. — Но ведь вы даже не спросили разрешения на это!

— А вы все равно не дали бы его, — спокойно ответил Бринкер.

— Но вы… вы… Это же неповиновение! — с трудом выдавил из себя Мор.

— Да, — спокойно ответил ему Бринкер. — Я знаю.

Мор молча воззрился на него, после чего смягчился и улыбнулся.

— Вы поступили правильно, Рольф, — неохотно согласился он. — Всегда следует иметь что-то в запасе.

Два товарища выпили кофе спокойно и задумчиво, как люди хорошо знающие друг друга.

Наконец Бринкер поставил чашечку на стол.

— Йохен, — сказал он, обращаясь к командиру по имени, подчеркивая тем самым тесные, доверительные отношения между ними, — вы должны прислушиваться к своему стармеху. Машины могут ровно столько, сколько могут. В один прекрасный день вы получите механика, не имеющего такого опыта, как я. Не зная вас так хорошо, как я, он конечно же не сможет противостоять вашему напору, но вам придется относиться к нему с очень большим вниманием и постоянно контролировать его.

— Да, — сказал Йохен. — Вы, конечно, правы. Где бы мы были сейчас, если бы вы не сделали именно то, что считали правильным, несмотря на мой приказ?

— Радиограмма из штаба, господин капитан-лейтенант! — В дверь кают-компании просунулась голова радиста. Плохо скрываемая улыбка на его лице показывала, что он уже ознакомился с содержанием и что это хорошие новости.

— Дайте-ка ее сюда, — сказал Мор, протягивая руку.

Он пробежал короткий текст радиограммы, а затем запрокинул голову, разразившись смехом. Он передал радиограмму Бринкеру, который тоже громко рассмеялся.

Это было запоздавшее сообщение командира линкора «Дойчланд» в ответ на требование о переводе его на другую службу. Дениц перефразировал известное выражение применительно к этому случаю. «Мавр[10] сделал свое дело, мавр может уйти».

Глава 9

К моменту, когда экипаж «U-124» был отпущен в отпуск, с фронтов Второй мировой поступали в общем-то благоприятные для Германии сводки, в особенности с учетом ее собственного сообщения о потоплении швартовой бочки в Бискайском заливе. Германские войска теснили русских по всей линии Восточного фронта. Под ударами германских войск пали Одесса на Черном море, а также и древний русский город Киев и началось фронтальное наступление на Москву.

Немцев беспокоили лишь некоторые моменты происходящего на Западе, поскольку 11 сентября Рузвельт объявил свой приказ военно-морским силам США «О прицельной стрельбе по противнику» в случае обнаружения его кораблей западнее меридиана 26 градусов западной долготы.

Капитальный ремонт «U-124» включал в себя даже обновление изображения эдельвейса на рубке. Свое новое патрулирование субмарина начала 30 октября 1941 года, направившись в Южную Атлантику. Вместе с «U-68» (Карл Фридрих Мертен), «U-126» (Эрнст Бауер) и «U-А» (Ганс Эккерман) подлодка Мора составляла так называемую капштадтскую группу, которая предназначалась для операций в окрестностях Кейптауна.

Офицерский состав лодки Мора оставался прежним, прибавились только два новых офицера. Врачом на лодку был назначен доктор Зимке, а инженер обер-лейтенант Эгон Субклев участвовал в этом походе вместе с Бринкером, что было сделано с той целью, чтобы уже в следующем походе лодки Субклев смог самостоятельно исполнять обязанности старшего механика.

Через несколько дней после выхода из Лорьяна, примерно в 300 милях восточнее Азорских островов, Мор обнаружил небольшой быстро движущийся конвой, состоящий из 2 транспортов и 2 эсминцев.

Он начал преследование конвоя, но не смог выдержать его скорости из-за сильного встречного волнения и вскоре потерял его из виду.

Двумя днями позже он заметил одиночно следующий транспорт и начал приближаться к нему для совершения торпедной атаки, однако с наступлением сумерек это судно, которое Мор определил как пассажирское, включило ходовые огни. При этом оно также осветило свой флаг и опознавательные знаки о принадлежности к нейтральной стороне, после чего Мор прекратил преследование.

И хотя сражения с конвоями часто длились по нескольку дней, в течение которых отдых становился лишь предметом грустных воспоминаний, в остальное время подводники имели достаточно времени для отдыха и развлечений. Это время заполнялось чтением книг, игрой в карты и никогда не затихавшими спорами, а в дополнение ко всему этому по внутренней трансляции непрерывно передавались музыкальные записи.

Самой любимой экипажем из этих записей был регтайм джаза Александера, который являлся традиционным аккомпанементом каждого радостного сообщения или поздравления кого-либо из членов экипажа с днем рождения.

В долгие, ничем не заполненные дни пребывания в море экипаж спасали от скуки специально для этого предусмотренные развлечения и различные соревнования, в которые вовлекался весь экипаж лодки. И все это проходило на фоне ненавязчивых мелодий этого регтайма.

После длительного перехода на юг в течение почти трех недель лодка встретила судно снабжения «Питон», которое произвело запланированную дозаправку лодки топливом на пути к побережью Южной Африки. В эту же точку рандеву прибыла и подлодка «U-129» (Асмус Николай Клаузен), и все три командира смогли обменяться новостями и планами на будущее.

Капитан-лейтенант Людерс, командир «Питона», побывал на борту лодки Мора, чтобы обсудить с ним вопросы дальнейшего снабжения, а на следующий день Мор нанес ему ответный визит, а также посетил лодку Клаузена.

Расставшись с «Питоном», Мор продолжил плавание на юг. 22 ноября он получил сообщение из штаба, адресованное ему и Клаузену, с указанием оперативных зон для одного и другого. А вскоре после полуночи поступило еще одно сообщение от Деница, в котором сообщалось о том, что вспомогательный крейсер «Атлантис», бортовой номер 16, был потоплен 22 ноября.

Этот несчастный корабль под командованием блестящего капитана 1-го ранга Бернгарда Рогге избороздил все моря и океаны, маскируясь под какой-либо транспорт, который не вызывал никаких подозрений в его принадлежности к военно-морским силам. Он безнаказанно дырявил корпуса ничего не подозревавших грузовых судов противника, потопил 22 грузовых судна общим тоннажем 150 000 тонн, нанеся урон английскому грузовому флоту, который вследствие этого был вынужден избегать плавания в районах, где было возможно присутствие этого рейдера.

После очень длительного плавания (622 дня) он был замечен и потоплен английским крейсером «Девоншир». Это произошло в момент заправки «Атлантисом» подлодки «U-126». И вот теперь лодка тащила на буксире плотики со спасенными членами экипажа «Атлантиса» к месту ее встречи с «Питоном».

24 ноября «U-124» оказалась уже вблизи Сент-Пол-Рокс. Бринкер в это время находился на мостике, с удовольствием покуривая и греясь на солнышке под легким бризом. Он стоял на мостике вместе с вахтенными, а его тренированный слух ласкал размеренный шум дизелей, в то время как взгляд радовало искрящееся море.

— Корабль по правому борту! — сообщил вахтенный.

Пока что на горизонте были видны самые верхушки мачт, которые даже в бинокль казались не толще швейной иглы. Обычно вахтенные в течение многих часов могли не видеть вокруг ничего, кроме необъятного океанского простора. Но если их внимание оказывалось отвлечено от этого занятия хотя бы на мгновение, они могли не заметить эту тонкую иголочку, а вместе с этим и упустить возможность для атаки. Таких целей было не так уж много, чтобы вахтенный мог позволить себе не заметить хотя бы одну из них.

Кестер заметил мачту судна и наблюдал за тем, как она все выше поднималась над горизонтом.

— Военный корабль! — сказал он, не будучи в состоянии скрыть хоть нотку овладевшего им возбуждения. — Командира на мостик!

Уже вскоре после этого на мостике появился Мор.

— Где? Где?

Да, это точно был военный корабль. Об этом явно свидетельствовала тренога мачты.

Мор приказал дать полный ход, взяв курс, который позднее позволит лодке занять при погружении положение, при котором корабль окажется на пересечении с курсом лодки.

И пока лодка погружалась в волны длинной зыби, Мор успел определить, что корабль идет со скоростью 18 узлов, и даже разгадать характер его противолодочного маневрирования. Он двигался генеральным курсом норд-вест, совершая при этом зигзагообразные маневры. В течение ближайших сорока минут Мор был готов погрузиться и занять позицию для атаки, ожидая, когда корабль окажется на пересечении их курсов.

— Очистить мостик! — приказал Мор. — Стоять к погружению. — Он взглянул на часы. — Погружение!

Лодка нырнула, как только забортная вода хлынула в ее балластные цистерны, и движение было переведено на электродвигатели, а рули глубины задали необходимый угол погружения.

— Механик, погрузиться на 12 метров и выровнять лодку, — распорядился Мор.

В это же время он внимательно следил через перископ за окружающей обстановкой.

— Крейсер! — наконец определил он. — Будем надеяться, что на этот раз это будет не американец.

Всего лишь за два дня до этого они встретили другой крейсер, американский, типа «Мемфис», но вынуждены были оставить его в покое, хотя и не сомневались, что он наверняка сообщит о лодке англичанам.

Полученные командиром приказы не предусматривали никаких действий по определению принадлежности эсминцев с погашенными ходовыми огнями, к тому же еще и совершающих противолодочное маневрирование вокруг английских конвоев. По этой причине отчаявшиеся командиры германских подлодок чувствовали себя связанными по рукам и ногам и всячески проклинали американцев, которые преследовали их, поддерживали контакты со своими подлодками и наводили английские эсминцы на германские субмарины.

— Загляните-ка в справочник Вейера, Чех! — сказал Мор первому вахтенному офицеру. — В раздел английских крейсеров.

Чех быстро пробежал описания различных типов.

— Вот, господин каплей, не этот ли? — спросил он Мора, показывая ему справочник. — Английские крейсера, тип «Дракон»: «Дели», «Диспатч», «Данедин» и «Дурбан». Две близко расположенные дымовые трубы, мачты слегка наклонены, задняя дымовая труба чуть меньше передней; пост управления огнем расположен высоко, сразу же перед грот-мачтой, нос как у тральщика.

Мор согласно кивнул:

— Да, это, должно быть, крейсер типа «Дракон». Подготовьте все торпедные аппараты. Мы выпустим торпеды чуть позже.

Внезапно он услышал звук бьющегося стекла, за которым послышался звук текущей воды и раздраженный возглас Бринкера: «Проклятое дерьмо!»

Лопнул прибор, расположенный прямо над головой стармеха и обливший его при этом водой. Лодка начала вести себя неустойчиво.

— Бринкер, — позвал его через некоторое время командир, — мы на поверхности или нет?

— Да, черт возьми, — раздраженно бросил Бринкер, находящийся у поста рулевого-горизонтальщика. — Вот вы, — сказал он одному из рулевых, — спуститесь вниз и найдите место течи в манометре. Да поскорее!

Лодка продолжала раскачиваться, но уже заметно слабее, и Мор понял, что если бы его заметили, то с атакой ничего не получилось бы.

«Не так часто появляется верный шанс для поражения такой заманчивой цели, — с досадой подумал он. — Вражеский крейсер, без всякой охраны, прекрасные погодные условия, а эта проклятая лодка вдруг начинает прыгать, как дельфин!»

Он уже почти повернулся в сторону Бринкера. Но лодка уже была в подводном положении. «Оставим стармеха в покое. У него и так забот более чем достаточно, о чем свидетельствуют беспорядочные движения лодки. Ему не нужны мои указания, чтобы взять ситуацию под контроль», — подумал Мор.

Мор подождал еще некоторое время, а затем быстро заглянул в перископ. Крейсер продолжал движение прежним курсом, не подозревая о присутствии лодки. Мор отступил в сторону, когда перископ соскользнул вниз в свое гнездо. Теперь-то его уже наверняка никто не заметит. Командир вздохнул с облегчением.

— Я не могу перевести горизонтальные рули в переднее положение, — доложил Бринкеру рулевой.

Бринкер схватился за рычаги руля и безуспешно попытался вытянуть их на себя.

— Заклинило, — пробормотал он. — Но, черт возьми, что же могло с ними произойти?

— Я нашел течь! — раздался голос снизу. — Она незначительна.

— Сможешь заткнуть ее хотя бы большим пальцем? — спросил Бринкер.

— Попробую. Уж очень большое давление. Не знаю, смогу ли сдержать воду.

— Сделай, что можешь, — сказал ему Бринкер, снова поворачиваясь к посту управления рулями.

Крейсер и лодка продолжали следовать своими курсами, сближаясь с каждой минутой. Теперь дистанция была приемлемой для торпедной атаки.

Крейсер продолжал маневрирование, которое Мор уже успел разгадать. Мор поднял перископ. Корабль вдруг исчез из поля зрения, когда темный занавес сине-голубой атлантической воды вдруг закрыл линзы перископа.

— Что там происходит внизу? — крикнул Мор из рубки вниз. — Я уже готов к стрельбе. Не можете ли вы держать лодку поустойчивее, Бринкер?

Взбешенный Бринкер крутился у поста управления рулями, пытаясь подавить возмущение и нарушающий этику субординации ответ, который так и просился на язык.

— Послушайте, капитан, — крикнул он, — в манометре течь и заклинило передние горизонтальные рули. Лодкой невозможно управлять!

— Понял, понял! Сохраняйте спокойствие, Рольф. — Мор сказал это дружелюбным тоном. — Сделайте, что можете.

Но Бринкер уже не слушал командира. Вернувшись к приборам управления, он полностью погрузился в проблемы поддержания крайне неустойчивого равновесия, необходимого для проведения атаки, используя только кормовые горизонтальные рули и торпедозамещающие цистерны. Это была почти невыполнимая задача, и только выдающееся мастерство Бринкера обеспечило возможность управления лодкой и поддержание необходимой для атаки стабильности ее положения.

А между тем Мор, находясь в рубке, снова поднял перископ для оценки условий стрельбы. В том месте горизонта, где он ожидал увидеть крейсер, было пусто. Крайне удивленный, Мор еще раз взглянул в перископ и невольно протер глаза тыльной стороной ладони. Как это он мог так внезапно исчезнуть? После всех этих усилий по стабилизации лодки крейсер исчез как заколдованный!

Он обшарил весь горизонт. Наконец обнаружил его со стороны кормы и уже в очень большом удалении.

Мор разразился проклятиями. После более чем двух часов регулярного, как верчение стрелок часов курса, этот гнусный корабль вдруг изменил его. А теперь оказался уже слишком далеко, чтобы его можно было догнать торпедой.

И все же?

Ясно, что это был бы совершенно безнадежный выстрел. Но Мор умел справляться с самыми сложными задачами. Он сообщил новые данные для подготовки торпед, после того как рассчитал дистанцию и угол стрельбы. При этом он исходил из предположения, что крейсер будет двигаться с неизменной скоростью.

В аппаратах оставалось всего лишь три торпеды, и Чех включил секундомер.

Внизу, в центральном посту, Бринкер, весь покрытый потом, пытался во что бы то ни стало удерживать лодку от всплытия, вызываемого внезапной потерей лодкой массы при выпуске торпед. Не имея возможности обеспечивать балансировку передними горизонтальными рулями, он быстро заполнил балластом кормовые цистерны и только благодаря этому не позволил носу лодки вылезти наружу после отстрела торпед.

Весь экипаж лодки замер, сосредоточившись на мысли о трех торпедах, скользящих сейчас к цели.

«Еще идут?» — спрашивали глаза Мора, когда он взглянул в сторону акустика. Тот лишь кивнул.

Чех внимательно смотрел на секундомер. Прошли две минуты… две с половиной…

Люди начали переглядываться, давая друг другу понять, что если торпеды и сейчас еще не настигли цель, то они уже никогда в нее не попадут. Если, конечно, не дать по цели еще один залп веером. Или надо вообще забыть про эту цель. Уже прошло все возможное время самостоятельного движения торпед.

Три минуты!

— Право руля, — скомандовал Мор рулевому. — Привести на курс 70 градусов. Попробуем поразить цель из кормовых аппаратов.

Однако его внимание все еще было приковано к только что выпущенным торпедам, и он, как бы между прочим, еще раз взглянул на секундомер в руках Чеха.

Четыре с половиной минуты, пять минут!

— Поднять перископ, — нарушил напряженную тишину рубки Мор.

Стоящие рядом с ним люди внимательно смотрели на командира. Оставалась ли надежда, что хоть одна из выпущенных торпед поразит цель? Казалось, старик надеется на это.

— О, да он утонул! — прошептал Мор, не веря своим глазам.

Он как завороженный смотрел на обрушивающуюся вниз воду, поднятую взрывом и погребающую под собой тонущий корабль.

Когда фонтан осел, он смог еще раз увидеть погружающийся в пучину корабль и сказал при этом:

— Нет, нет, он действительно поражен нашей торпедой, но все еще на плаву.

Он словно прирос к окуляру перископа.

— Вторая торпеда тоже попала!

На этот раз за взрывом торпеды последовал еще один взрыв огромной силы, расколовший крейсер на части.

Сразу же после этого взрыва корабль тяжело перевернулся на борт, и его дымовые трубы уже почти касались воды и смотрели в сторону подлодки подобно какому-то морскому чудовищу, гибнущему в объятиях насильственной смерти. Затем корабль перевернулся на противоположный борт, после чего быстро погрузился в океанскую пучину.

Таким образом, Мор потопил крейсер двумя из трех выпущенных торпед с невероятного расстояния более чем три мили. Торпедам понадобилось более пяти минут, чтобы догнать уходящую цель.

Мор послал краткое сообщение Деницу: «Потопил крейсер типа „Д“».

Через четыре часа Дениц прислал шутливое поздравительное сообщение любимому командиру: «Мор сделал свое дело».

Как только атака была завершена, Бринкер занялся ремонтом передних горизонтальных рулей, обнаружив при этом, что их заклинило куском каната, который кто-то в свое время забыл оттуда убрать. Однако никаких повреждений рули не получили.

Прибыв на следующий день на нулевую широту, личный состав лодки, игнорируя условия войны, решил отдать дань традиции, проведя праздник Нептуна в полном соответствии с установившимся ритуалом пересечения экватора.

Соответствующей реляцией внимание командира корабля было обращено на тот прискорбный факт, что на борту лодки присутствует вредная категория лиц, еще никогда не пересекавших экватор, и что повелитель морских глубин Нептун должен вот-вот появиться на борту лодки для проведения церемонии, направленной на исправление этой недопустимой ситуации.

В воздухе была разлита атмосфера веселого карнавала, когда те, кому ранее уже было присвоено звание «заднеракушечников», готовились к посвящению в это племя тех, кто пересекал экватор впервые.

Дьявольские помощники Нептуна изготовили на камбузе огромные пилюли, включающие в свой состав соль, перец и другие специи с добавлением изрядной дозы настоящего машинного масла.

Субклев с всклокоченной развевающейся бородой, с короной на голове и трезубцем в руке торжественно возвестил, что он царь морей Нептун, и приказал Мору выйти из рядов экипажа.

Вся команда была выстроена на верхней палубе и со смехом наблюдала, как их командир скромно и послушно подчиняется приказам Нептуна, который вдруг захватил власть на подлодке и теперь собирался творить суд в странной, но традиционной манере, установившейся среди моряков уже много сотен лет тому назад.

Посвящаемые предстали перед его величеством, чтобы признаться в совершенных ими преступлениях, и покорно выслушивали его приговор. Они покорно проглатывали отвратительные пилюли и позволяли обмазывать себя жиром и грязью, после чего, следуя приказу Нептуна, по нескольку раз обегали вокруг рубки. А в заключение этих унизительных действий их по приказу Нептуна обливали из шланга забортной водой и только после этой заключительной процедуры провозглашали «заднеракушечниками».

Было конечно же сопряжено с большой опасностью собрать на палубе почти весь экипаж в такое время дня да еще в условиях войны, которая на краткий миг была забыта именно благодаря этому карнавалу, но которая в действительности оставалась совсем рядом. Поэтому вахта, бдительно несущая службу на мостике, не позволяла себе ни на секунду отвлечься от наблюдения за горизонтом, зная, что безопасность их товарищей, искренне предававшихся веселью, целиком зависела от них.

Церемония посещения лодки Нептуном длилась всего лишь пятнадцать минут. Однако команда лодки, как и бесчисленные команды других кораблей и судов как с той, так и с другой стороны, не могли не отдать должного этой установившейся среди моряков традиции встречи с Нептуном. Как и на других кораблях, служба и опасности войны могли подождать или, во всяком случае, поделиться своими приоритетами, поскольку команды всех кораблей мира объединились в следовании этим наследиям морских традиций.

В 13 часов 55 минут 2 декабря «U-124» перехватила сообщение с подлодки Мертена, направленное в штаб флота. В нем говорилось о том, что «Питон», на котором собрались остатки экипажа потопленного «Атлантиса», сам стал жертвой английского крейсера «Дорсетшир», корабля того же класса, что и «Девоншир», который потопил «Атлантис».

Эккерман, который присутствовал при этой трагедии, минутами позже сообщил Деницу некоторые детали этой трагедии. И обе лодки сообщили об отсутствии каких-либо потерь среди патрулирующих в этом районе Атлантики германских подлодок. Подлодки сумели подобрать часть экипажа с потопленного корабля, взяв на буксир шлюпки со спасенными людьми.

Дениц приказал Мору и Клаузену сообщить свои координаты, а также сведения об остатках топлива и продовольствия. Мор ответил: «Нахожусь в квадрате FT-88, 112 тонн».

Рано утром 3 декабря спасательная операция уже шла полным ходом. Рогге, как старший офицер, командовал всей этой операцией.

Дениц, получив все эти сообщения со своих лодок в этом районе, приказал всей капштадтской группе принять участие в спасательной операции.

Следуя в указанный район, Мор заметил одиночное грузовое судно и начал его преследование. Погоня продолжалась до самого вечера, хотя Мор так и не смог до конца определить его принадлежность. На нем не было никакого флага нейтрального государства. С наступлением темноты «U-124» заняла позицию для торпедной атаки.

Когда же судно с наступлением темноты не включило и ходовые огни, Мор торпедировал его.

В него попали сразу три торпеды; одна взорвалась под передней мачтой, одна попала под заднюю, а третья — в машинное отделение, после чего судно быстро отправилось на дно.

На воду с него было спущено несколько спасательных шлюпок. Мор потребовал от одной из них сообщить принадлежность судна. Ему ответил капитан, который с возмущением сообщил, что он потопил американское судно «Сагадохок», направлявшееся из Нью-Йорка в Дурбан с грузом общего характера.

Мор извинился, но в ответ последовало вызывающее молчание. Когда он спросил капитана, не может ли оказать им какую-либо помощь, например провизией или пресной водой, ему ответили, что у них всего достаточно, после чего поставили парус и покинули место гибели своего судна.

— Можете быть уверены, теперь они раззвонят на весь свет о мясниках с германских подлодок, — сказал Кестер, глядя вслед удаляющимся американцам.

Мор ответил на это замечание улыбкой сожаления.

— И никто на свете теперь не сможет убедить их, что мы бы и пальцем их не тронули, если бы они включили ходовые огни.

— Конечно, если оно плавает повсюду, маскируясь под англичан, то должно быть готово отправиться на дно, как одно из них.

Мор приказал снова лечь на курс для встречи с подводной лодкой «U-А» и поисков спасшихся с потопленного «Питона», однако, прибыв в указанный район встречи, никого здесь не обнаружил. Он прочесывал море квадрат за квадратом, выстреливая время от времени сигнальные ракеты, пока не стало ясно, что кто-то серьезно ошибся, определяя место потопления «Питона».

Он обратился к Деницу с просьбой о получении уточненных координат через какую-либо подлодку, принимающую участие в спасательной операции. Дениц передал его просьбу Эккерману и Мертену.

Вскоре Эккерман сообщил ему свои координаты, и стало ясно, что две лодки прошли всего лишь в 9 милях друг от друга в 7 часов прошлым утром. Мор вернулся, направляясь в сторону лодки Эккермана, который начал посылать свои сигналы с достаточно короткими интервалами.

После полудня того же дня «U-124» снова прошла мимо места, где она потопила «Сагадохок», которое все еще было покрыто обломками и пятнами масла. Были замечены 6 бочек масла для коробок передач и подняты на борт лодки, а вместе с ними и 18 канистр с машинным маслом. Старший механик с благодарностью принял их.

Некоторое количество масла, загруженного в Лорьяне, оказалось непригодным для использования, что создавало серьезную опасность возникновения определенных проблем с машинами во время патрулирования. Предполагалось, что это было актом саботажа. Так что находка этих бочек с маслом оказалась настоящим подарком самого царя Нептуна.

Но ситуация сложилась малорадостная. Мор хорошо осознавал, что потопление американского судна — достаточно серьезное нарушение международного права, и знал, что Дениц будет крайне этим раздражен. Встречи же с адмиралом, когда тот находится в состоянии раздражения, предпочел бы избежать даже самый бесстрашный из его подводников. Так что Мору, образно выражаясь, предстояло заплатить за смазочное масло, в котором так нуждалась его лодка, дорогую цену, и это не очень-то его радовало.

Море вокруг них было буквально завалено плавающими автомобильными покрышками. Пару таких покрышек поместили на мостике, объявив трофеями.

Наряду с покрышками в море плавали тысячи детских башмаков. Кто-то из команды выловил пару таких башмаков, после чего воскликнул:

— Эй, посмотрите-ка! Я нашел отличную пару обуви. Думаю, она вполне подойдет моему малышу!

Но наиболее долговечным сувениром, оставшимся от этого неудачливого американского судна, оказалось его название. Когда кто-то из команды, находясь в отпуске, встречал своего соратника, причем не важно, где это происходило, оба начинали приветствовать друг друга возгласами: «Сагадохок, Сагадохок!», что напоминало крики футбольных болельщиков.

Все еще думая о предстоящей встрече с адмиралом, Мор пожал плечами, глядя на все это, и спустился внутрь лодки. «Конечно, Большой Лев просто растерзает меня, когда вернемся в базу», — подумал он. Серьезность наказания была частью той большой игры, которая называлась войной, когда подчиненный ослушивался приказа начальника, тем более такого ранга. И командиры подлодок не являлись исключением. Мор вспомнил, как Франц Лемп провел весь отпуск при штабе, где его заставили изучать силуэты иностранных судов и кораблей из-за продемонстрированного им плохого знания последних, приведшего к крупной ошибке. «Но сейчас не следует чрезмерно беспокоиться из-за этого», — успокоил себя Мор. Сколько еще воды утечет… Несколько позже Бринкер любезно напомнил ему, что, если бы потопили их самих, Мору не привелось бы свидеться с Деницем вообще.

По трансляции, как всегда, запустили регтайм Александера, и лодка возобновила плавание навстречу другим лодкам со спасшимися с «Питона». И, несмотря на нехорошие предчувствия, Мор был спасен от ярости адмирала событием, которое затмило его неблагоразумный поступок, совершенный 3 декабря 1941 года, когда четырьмя днями позже японцы атаковали Перл-Харбор.

Еще не рассвело, когда 5 декабря «U-124» присоединилась к потрепанной маленькой германской эскадре. Другие лодки уже подобрали всех, кого были в состоянии взять на борт, а оставшихся буксировали на спасательных шлюпках. Все встретившиеся лодки были пришвартованы друг к другу и мягко покачивались на легкой зыби, ожидая прибытия Мора, а шлюпки были поставлены между ними.

«U-124» подтянулась к борту «U-68», и Мор в самом хорошем расположении духа, перебравшись через пришвартованную к ее борту шлюпку, взобрался на мостик лодки. Он поприветствовал своих приятелей-офицеров, похлопывая их по спинам с такой непринужденностью, точно они случайно встретились где-нибудь в любимом баре на берегу. Одним из офицеров, которых он так фамильярно поприветствовал, был капитан 1-го ранга Рогге, не одобривший эту непринужденность Мора. Его неприятие такой фамильярности можно было понять, поскольку он пребывал в глубоком расстройстве из-за потери своего корабля, и к тому же всякий лишний час пребывания в этой точке рандеву вселял беспокойство в каждого из них, так как увеличивал опасность обнаружения противником.

Мор объяснил встречавшим его, что прибыл с некоторым опозданием из-за неверности переданных ему координат точки рандеву, а также из-за того, что он и Эккерман использовали разные частоты при радиообмене. Еще одной причиной явилось то, что на пути сюда он нагнал и потопил судно, и это-то, наряду с фамильярным похлопыванием по спине, и оказалось последней соломинкой для вконец истрепанных нервов и исчерпанного терпения Рогге.

Неприязненное отношение к нему рассерженного старшего по званию офицера нисколько не обеспокоило Мора и не заставило раскаяться в слишком панибратском отношении с этим человеком. В конце концов, его послали сюда топить вражеские суда, именно этим он и будет заниматься. Ничего страшного, если его соотечественники проведут из-за этого лишнюю ночь в спасательной шлюпке. Его ответы Рогге были корректными и уклончивыми: «Так точно, так точно, господин капитан 1-го ранга!»

Все еще раздосадованный фамильярностью приветствия Мора, Рогге, как кто-то заметил, не преминул бросить: «Современные офицеры совершенно лишены хороших манер».

И прежде чем отправиться обратно во Францию, следуя разными курсами, «U-68» отдала Мору 50 тонн топлива и 1000 литров смазочного масла. Кроме того, на лодке разместили 6 офицеров и 98 матросов, спасенных с «Питона». Таким образом, на борту лодки, рассчитанной на пребывание в ней всего лишь 48 членов экипажа, которые и без того теснились в лодке практически без всяких удобств, оказалось лишних 104 человека. И теперь команда, плывущая под знаком эдельвейса, должна была делить койки не только на двоих, как раньше, но еще и с появившимися на ее борту пассажирами, часто стоящими, сидящими и лежащими прямо на палубе в ожидании своей очереди поспать в койке. Команда лодки, привыкшая к тесноте, неудобствам и удушливой атмосфере, не могла не удивляться выдержке своих пассажиров, которые наряду со всякими неудобствами и тяготами должны были преодолевать и различные степени проявления клаустрофобии.

Вскоре после полудня 9 декабря «U-124» вышла в пределы видимости острова Ассенсион. Видимость была прекрасной, и над небольшими волнами разгуливал легкий бриз.

Мор стоял на мостике, молчаливо созерцая английскую военно-морскую базу. Внезапно он повернулся к рулевому и приказал изменить курс, а затем быстро спустился в центральный пост.

Этот только что стоявший на мостике молчаливый офицер, полностью погруженный в свои мысли, вдруг превратился в невозмутимого и непобедимого командира, наделенного необыкновенным чутьем, которому удавались самые невероятные и дерзкие предприятия.

Ухмыляющийся Бринкер, как и сам Мор, присоединился к находящимся на мостике офицерам и стоял там рядом со смеющимся и жестикулирующим Мором, развивавшим свой план атаки базы. Как он считал, было бы пустой тратой времени просто проползти незамеченными мимо английской базы Джорджтаун, а следовало бы, напротив, одновременно с потоплением кораблей в базе обнаружить свое присутствие, чтобы оказать деморализующее действие на противника.

Поскольку его лодка последней покидала Южную Атлантику, эта боевая операция была бы очень выгодна в психологическом плане, поскольку вызвала бы панику среди английских ВМС и заставила их развить бесполезную активность по поиску в этом районе германских субмарин, которые к этому моменту уже покинули эти воды.

Как видно, весь экипаж подлодки был охвачен таким же энтузиазмом и боевым духом, как и ее командир. Они говорили: «Нашему Мору всегда везет». И этот план, который при ближайшем рассмотрении мог показаться самоубийственным экипажу другой лодки, здесь был воспринят на ура.

Хотя со 104 пассажирами, набившими чрево лодки, как сельди бочку, вряд ли можно было посчитать условия для совершения атаки идеальными. Но лодка вела себя послушно, и Бринкер мог погружаться и выравнивать ее без особого труда.

И если бы несчастные пассажиры лодки и отдали предпочтение скорейшему возвращению домой, вместо того чтобы участвовать, пусть даже пассивно, в рейде против английской базы, то их предпочтение вряд ли было бы воспринято командой лодки с одобрением.

Мор, для которого удовлетворение собственного любопытства было выше соображений безопасности, направил лодку в сторону базы, идя в надводном положении на расстоянии всего лишь 6 миль от Джорджтауна.

Однако, к его большому разочарованию, бухта оказалась пустой. Охрана бухты была искренне возмущена попыткой германской подводной лодки войти в английский порт. И, выражая протест, начала артиллерийский обстрел лодки из форта Торонтон. Уже скоро снаряды стали взрываться в непосредственной близости от этой незваной носатой гостьи.

Ганс Кестер с праведным гневом в голосе воскликнул:

— Да они еще и стреляют в нас!

Именно в этот момент Мор принял разумное решение, лодка совершила срочное погружение и всплыла, только отойдя от форта на достаточно большое расстояние, во всяком случае недостижимое для снарядов форта Торонтон.

— Господин каплей, — позвал его радист Шредер, — я поймал сообщение береговой станции Ассенсиона.

Мор приложил трубку телефона к уху и стал внимательно слушать. Раз за разом передавалось тревожное сообщение: «Германская субмарина замечена вблизи форта Торонтон».

Этот сигнал тут же поймали английские эсминцы, находившиеся поблизости, и вскоре эфир был полон переговорами береговой батареи с кораблями и переговорами между самими кораблями.

Мор слушал все это, и его глаза сияли восторгом от того ажиотажа, который он сам вызвал. Затем, с широкой улыбкой на лице, он послал сообщение на частоте английских радиостанций: «Пожалуйста, сообщите координаты».

Мгновенно в эфире воцарилось молчание. Достигнув желаемого смятения в рядах противника и не имея возможности потопить еще хоть одно судно, лодка снова легла курсом на север, в сторону берегов Франции.

Из-за резко увеличившегося потребления воздуха внутри лодки, вызванного большим числом людей на борту, воздух стал затхлым и почти непригодным для дыхания. Не хватало пищи и питьевой воды.

Планировалось, что лодка будет дозаправлена всеми видами снабжения с «Питона», и недостаток провизии ощущался уже до прибытия на борт пассажиров. Однако наибольшую озабоченность у Бринкера вызывал недостаток смазочного масла для дизелей. Он сообщил Мору неприятнейшее известие о том, что из-за недостатка смазочного масла они могут не дойти до Лорьяна.

Приняв командование спасательной операцией, Дениц установил контакт с флаг-офицером итальянских подлодок и получил в свое распоряжение четыре итальянские субмарины. Этим лодкам был дан приказ встретиться с германскими подлодками и поделиться с ними запасами горюче-смазочных материалов, чтобы те могли самостоятельно достичь своих баз.

В ночь на 11 декабря «U-124» снова пересекла экватор, а в полночь командир получил радиограмму от Деница, в котором сообщалось, что Бринкер награжден Золотым крестом. На этот раз его отметили за выдающиеся достижения в обеспечении атаки подводной лодки в экстремальных условиях, что позволило ей потопить крейсер «Данедин».

К этому моменту Мор уже был проинформирован о том, что итальянская подлодка «Пьетро Кальви» доставит им не только провизию, но и столь необходимое смазочное масло для дизелей.

В связи с почти полным исчерпанием запасов смазочного масла «U-124» шла к месту встречи лишь на одной машине. Когда на рассвете итальянская подлодка так и не появилась, Мор приказал выпустить сигнальную ракету. Однако никакого ответа не последовало, и он продолжал курсировать вблизи места рандеву.

С наступлением ночи, когда «Кальви» так и не появилась, он лег в дрейф с остановленными машинами на всю ночь. С наступлением дня поиски были возобновлены, причем лодка шла на самом малом ходу. И снова была выпущена сигнальная ракета. Наконец, в 12.49 появилась «Кальви». Итальянцы пришвартовались к борту «U-124» и стали перегружать провизию, а также взяли к себе на борт 70 пассажиров. В течение этого времени Мор нанес визит командиру итальянской подлодки старшему лейтенанту Оливьери на борту «Кальви».

Бринкер с нетерпением ждал, когда же дело дойдет до смазочного масла. Наконец спросил механика итальянской подлодки:

— А где же смазочное масло?

— Смазочное масло? — переспросил механик, удивленно приподняв брови. — Но ведь мы передали вам дизельное масло.[11]

— Да, мы получили дизельное масло, — подтвердил Бринкер. — Но вы должны были доставить нам еще и смазочное.

— Смазочное масло у нас осталось только для собственных нужд, — спокойно ответил итальянец. — И мы доставили вам дизельное масло, которое вы просили.

— Нам необходимо смазочное масло, иначе мы не сможем вернуться домой! — закричал Бринкер, поставленный в тупик непонятливостью итальянца.

Итальянские офицеры собрались на совещание, долго и горячо обсуждали сложившуюся ситуацию, в то время как Бринкер потратил не более одной минуты, излагая итальянцу просьбу дать ему смазочного масла. Потеряв терпение, уже в следующую минуту он категорично потребовал выполнения своей просьбы.

В конце концов итальянцы согласились дать ему 1000 литров масла, что позволяло «U-124» доковылять до Лорьяна, двигаясь на одной машине.

Уже во второй раз за время этого похода Рождество застало их в море, и команда лодки вместе с пассажирами отметила его как могла. Матрос Лаубиш приложил свои умелые руки к сооружению рождественской елки из разных проволочек и зеленой бумаги. Сигаретная бумага и тонкая фольга пошли на изготовление елочных игрушек, и лодка заполнилась веселыми рождественскими песнями.

Поступила и радиограмма от Деница, в которой он обращался ко всем германским подлодкам, находящимся в море:

«С германским Рождеством. Всем сердцем и всеми мыслями с вами — моей гордостью — беззаветно сражающимися командами германских субмарин».

«U-124» прибыла в Сен-Назер 29 декабря. Она была последней лодкой из принимавших участие в спасательной операции. На ее мачте снова развевались флажки, также изготовленные Лаубишем, на которых были обозначены названия и тоннаж потопленных судов, а автопокрышка с незадачливого «Сагадохока» по-прежнему висела на стволе орудия.

400 спасенных моряков с «Питона» и «Атлантиса» целыми и невредимыми были доставлены в бискайские базы 8 субмаринами с расстояния более чем 5000 миль, контролируемых противником океанских просторов. Почти все спасательные операции с весьма удаленных от побережья мест, проведенные немцами за время войны, прошли без единой потери.

Когда «U-124» пришвартовалась к пирсу, на ее борт прибыла специальная делегация для приветствия и награждения Бринкера.

Бринкер поднял свой бокал с вином, приветствуя улыбающихся итальянских офицеров. И когда он посмотрел в прозрачную жидкость своего бокала, ему показалось, что она имеет удивительно знакомую консистенцию, и его глаза слегка сузились. Он попытался улыбнуться гостям, внутренне проклиная их от всего сердца, а затем поднес бокал к губам и медленно, с притворным удовольствием, осушил его до дна.

Его подозрения оказались вполне обоснованными. Итальянцы в награду за его изощренное издевательство над ними, путающими дизельное топливо со смазочным маслом, поднесли ему бокал чистого, как слеза, касторового масла.

Они с удивлением взирали на эту демонстрацию прочности немецких кишок, когда Бринкер не моргнув глазом осушил бокал касторки и спокойно вернул его им.

— Прекрасное вино, — спокойно сообщил он ошеломленным итальянцам. — Нельзя ли еще бокальчик?

Итальянцы разразились хохотом и сердечно обняли Бринкера.

— Теперь попробуй этого, — сказали они, поставив на стол бутылку коньяку. — Это будет покрепче!

Глава 10

С момента нападения японцев на Перл-Харбор Соединенные Штаты Америки вступили в мировое противостояние уже официально. И теперь «угроза с Запада», которой так боялся германский милитаризм, перестала быть просто угрозой, а сделалась суровой реальностью. На стороне союзников антигерманской коалиции оказались неограниченные промышленные, сельскохозяйственные и людские ресурсы США. Оставалось решить лишь проблему транспортирования этих ресурсов через Атлантический океан. Воспрепятствовать этому должен был департамент адмирала Деница.

Но опять, как и раньше, этот поворот в войне застал его в состоянии неопределенности. Атака японцев явилась для Германии такой же неожиданностью, как и для самих американцев, а субмарины Деница, которые он должен был разместить на новых стратегических направлениях, к этому моменту были разбросаны на огромных пространствах океанов, находились в доках либо на пути в места базирования, возвращаясь с боевого патрулирования.

Решения высшего командования не позволяли ему использовать хотя бы одну из 23 подлодок, находившихся в Средиземном море, или хотя бы одну из 8, находившихся в районе Гибралтара и Норвегии, так что в его распоряжении оставалось всего лишь 5 лодок, которые он мог направить на новые рубежи из баз Бискайского залива с 11 по 25 декабря.

Именно с этими более чем скромными силами он начал ошеломляюще успешное наступление, получившее название «Удар в литавры».

Однако личным составом германских подводных лодок объявление Соединенными Штатами войны Германии было воспринято даже с облегчением. Наконец-то, говорили там, закончится эта теневая война в Атлантике. Теперь приказы Деница стали простыми и понятными вплоть до последней точки. Уже не нужно было избегать инцидентов с судами США в любой точке океана, тогда как раньше подводники ни при каких обстоятельствах не имели права атаковать американские суда, будь они коммерческие или военные, даже в случае самообороны.

У командиров и экипажей германских субмарин, которых раньше изматывали атаки глубинными бомбами как с английских, так и с американских эсминцев, теперь руки чесались достать своими торпедами «ами».

Уже вскоре в штаб подводного флота стали поступать сообщения об успехах лодок, принимавших участие в операции «Удар в литавры». Рейнхард Хардеген со своей «U-123» сообщил о потоплении 8 судов общим водоизмещением 53 360 тонн; корветтен-капитан Рихард Запп («U-66») потопил 5 судов общим водоизмещением 50 000 тонн; корветтен-капитан Эрнст Кальс («U-130») потопил 4 судна общим водоизмещением 30 748 тонн. О подобных же успехах сообщали и командиры других подлодок. Причем значительную часть этих судов составляли танкеры, что представляло особую военно-стратегическую ценность для Германии.

Американское побережье стало теперь лакомым куском для германских подлодок, поэтому Мор был в восторге от того, что, как оказалось, ближайшей оперативной зоной для него станет именно этот район океана, известный среди подводников как «Золотой запад».

Переполненный нетерпением, он хотел как можно скорее узнать все об условиях боевых операций в этом районе. Он мог часами слушать командиров других подлодок, только что вернувшихся из этого района океана, стараясь сохранить в памяти любой клочок информации, которая могла бы впоследствии оказаться полезной для него.

Прежде всего, то, что, как ему говорили эти командиры, американское побережье запада Атлантики буквально нашпиговано городами, радиомаяками и сигнальными навигационными буями, что значительно упрощало распознание силуэтов кораблей на фоне ярко освещенной береговой линии и ориентировку. А на тот случай, если он захочет внести в планирование своих атак какую-то систему, ему будет достаточно прослушивать американское радио, поскольку по нему постоянно сообщается время выхода судов и их прибытия в порты. В дополнение к этому по радио сообщают также и планы противолодочного патрулирования как эсминцев, так и самолетов, причем с большой аккуратностью. Например, Запп уверял, что был в состоянии с большой пунктуальностью вести свои наблюдения на основе всей этой даровой информации.

Неопытные команды американских противолодочных кораблей не шли ни в какое сравнение с коварными и хитрыми немцами, которые поднаторели в соревновании с цепкими и упорными английскими эскортами конвоев. В течение полутора лет эти два противника соревновались друг с другом в ожесточенных и безжалостных сражениях в Северной Атлантике. Американцы оказались новичками в этой борьбе. Но со временем опыт придет и к ним.

И пока существовало это преимущество, немцы старались извлечь из него максимум пользы для себя. «U-124» была лодкой из серии IX-B, и западное побережье Атлантики было вполне достижимо для нее, где она могла патрулировать в течение нескольких недель. Лодки серии VII–C, имевшие меньшие размеры и соответственно меньший радиус действия, тем не менее также были брошены на это направление, а их предприимчивые командиры проявляли собственную инициативу по увеличению автономности своих лодок в части повышенных запасов топлива и смазочного масла. И без того переполненные сверх всякой меры в начале плавания, они теперь загружались всеми необходимыми припасами, складывая их даже в койки и жертвуя ради дополнительных запасов топлива запасами пресной воды.

«U-373», одна из лодок этого класса и поэтому использовавшаяся только в районах с большим числом целей и немногочисленными эскортными кораблями, также тайком готовилась для дальнего похода. После достижения своей обычной зоны патрулирования в районе Ньюфаундлендской банки ее командир Пауль Карл Лезер сообщил в штаб об оставшихся запасах топлива и провизии и запросил разрешение на следование к побережью США. Спустя неделю эта лодка обогнула мыс Мэй и вызывающе вошла в залив Делавэр для установки минного заграждения под самым носом у американских эсминцев.

Корветтен-капитан Виктор Шютце, командующий 2-й подводной флотилией, указал командирам подчиненных ему подлодок, чтобы они загружали на борт все необходимое в длительном плавании, включая и всяческое снаряжение и одежду на все времена года и для всех климатических зон. Уже вскоре эти лодки получили прозвище «Вулворт в море» и «Большой германский подводный универмаг».

И несмотря на то что эти операции были связаны с перемещением подводных лодок на очень большие расстояния, количество целей столь возросло, что торпеды успевали расходовать задолго до того, как заканчивались запасы топлива. Поэтому и неудивительно, что подводники назвали этот период своей активности «американским охотничьим сезоном».

Командир Запп предложил Мору порыскать в водах у мыса Гаттерас, традиционном кладбище кораблей из-за мелководья и постоянно неблагоприятной погоды. При этом коммерческие суда двигались в этих водах по привычным маршрутам мирного времени, вследствие чего этот район мог бы стать идеальным местом для охоты германских подлодок. В этих предательских водах, жертвами которых и до развертывания охоты стало немало кораблей, за время войны было потоплено 400 судов, и главным образом — германскими подлодками.

Бринкер сошел с лодки, направляясь к новому месту службы. Проплавав на ней с самого момента спуска на воду в Бремене, он знал ее лучше, чем кто-либо другой, поэтому покидал ее не без чувства сожаления. Лишь немногие стармехи лодок сделали так много для боеспособности своих субмарин, сколько сделал он за 11 военных походов, а его знания и опыт были просто бесценны. Теперь Бринкеру предстояло служить главным механиком флотилии. Он оставлял лодку в надежных руках Мора и стармеха Субклева.

Ганс Кестер был повышен в должности до первого вахтенного офицера, а Петер Чех был переведен в другое место и вскоре получил под командование лодку «U-505»; он умер от собственной руки в конце войны.

«U-124» покинула Лорьян 21 февраля, взяв курс на запад, следуя экономичным ходом. Требовалось не менее трех недель, чтобы достичь заданного оперативного района, поскольку Мор последовал совету Заппа и выбрал для операций воды у мыса Гаттерас.

Мор и его команда пребывали в приподнятом настроении, и внутри лодки раздавались смех, песни и, как всегда, звучал регтайм Александера. Мор тщательно подобрал библиотеку для личного состава. В течение длительного похода люди с удовольствием читали и обсуждали прочитанное. Эти обсуждения специально им же и планировались, чтобы как-то победить скуку ничегонеделания, а со временем они превратились в любимое занятие всего личного состава.

Он взял книги исключительно для собственного чтения, оставив по экземпляру и супруге. Вот так они и будут одновременно читать одни и те же книги — он в походе, а она дома, чтобы хоть как-то сгладить ощущение огромной дистанции, разделяющей их, и помочь дождаться встречи во время следующего отпуска, когда они снова смогут побыть вместе.

Эти отпуска, с тех пор как они поженились, стали проходить для него спокойнее. Каждый день пребывания рядом с женой и друзьями приобретал необыкновенную ценность. Роскошная возможность проспать все утро в мягкой постели, не будучи ничем обеспокоенным, а затем провести остаток дня делая что вздумается — это был блаженный контраст к тяжелой ответственности командира лодки.

Однажды, еще до войны, когда Мор был всего лишь флаг-офицером адмирала Маршала, он как-то весьма беспорядочно провел свой отпуск, что закончилось двумя конфликтами с законом. Во-первых, он и его друзья в самый разгар вечеринки, проходившей на пляже, самочинно затеяли игру на пианино, принадлежавшем хозяину бара и стоявшем на веранде. Никому из посетителей до этого не позволяли даже подойти к инструменту. А Мор, блестящий пианист, играл на нем как ни в чем не бывало, а все остальная компания беспечно танцевала на веранде. И так это продолжалось, пока не заявилась полиция.

Их доставили в ближайший полицейский участок, где записали имена, а дежурный полицейский, обратив внимание на то, что заводилой всего этого был Мор, притом еще и самый дерзкий из всей компании, спросил его, чем он занимается.

И когда Мор сказал, что он морской обер-лейтенант, возмущенный полицейский сказал ему:

— Но вы ведете себя как ребенок! Вам должно быть стыдно!

Вызванный по возвращении из полицейского участка пред очи адмирала он услышал строгий выговор:

— У меня здесь два письма из полицейского участка, касающиеся вашей персоны. Одно об эскападе с пианино, а в другом мне сообщают, что вы и семеро ваших приятелей залезли в легковой автомобиль и поехали прямо по тротуару, пугая прохожих. Ну и что вы можете сказать в свое оправдание?

— Это все правда. И все это натворил я, — спокойно ответил Мор.

Адмирал покачал головой.

— Ну и бес же вы! — проворчал он, а затем улыбнулся. — Но вы так молоды и мне нравитесь, поэтому я порву эти письма.

Но прежде чем молодой флаг-офицер был отпущен восвояси, адмирал дал ему понять, что лейтенанту следует впредь обращать внимание на то, чтобы ничего подобного не повторялось.

После этого происшествия Мор благоразумно воздерживался от таких выходок, чтобы не привлекать к себе внимания начальства. Однако его острый ум и расположенность к розыгрышам так и остались при нем, часто принося радость его команде. И, как ни долог был путь от Лорьяна до штата Каролина, на лодке никто не скучал.

14 марта лодка достигла долготы Бермудских островов. Внезапно установился контакт с каким-то судном.

— Судно в носовом секторе правого борта!

Это донесение вахтенного офицера разнеслось по всей лодке, наэлектризовав команду, приготовившуюся к атаке. Лодка как бы напряглась и вытянулась в сторону цели, готовясь к удару.

— Право руля! — приказал Мор рулевому по переговорной трубе. — Полный ход обоими дизелями!

Было ясное послеполуденное время с прекрасной видимостью, и Мор стал кружить около судна в поисках наиболее удобной для атаки позиции. Сравняв на короткое время свою скорость со скоростью судна, он с большой точностью определил его скорость, необходимую для точной регулировки управления движением торпеды.

Это судно оказалось полностью загруженным танкером средних размеров. Оно шло, совершая короткие противолодочные зигзаги, и теперь лодка находилась уже впереди него, заняв позицию прямо по курсу танкера. Наступили сумерки.

Мор передал данные для стрельбы в приборы управления движением торпед, в которых на основе введенных данных рассчитывались данные для их регулирования перед пуском, откуда они в установленном порядке пересылались торпедистам.

— Торпедные аппараты первый и второй, пуск!

Первая торпеда попала в районе передней части полубака, а вторая — под переднюю мачту. Нос танкера сразу же сильно погрузился в воду, будто танкер уже начал тонуть, после чего он, однако, неподвижно застыл на поверхности моря.

Мор мог видеть в перископ, как спускали на воду спасательные шлюпки с левого борта, и при этом одновременно внимательно изучал все детали устройства танкера. Он заметил на палубе три пушки, скорее всего, калибра 50 мм, и одну пушку на корме калибра до 150 мм. Около одной из них суетилась артприслуга, вскоре уже начавшая стрельбу в сторону перископа.

— Стреляем еще одной, — сказал Мор. — Он почему-то не тонет.

Он снова сообщил установочные данные для стрельбы и стал наблюдать, как танкер постепенно входит в перекрестие прицела перископа.

— Торпеда, пуск!

Третья торпеда попала между машинным отделением и задней мачтой. При этом взорвались емкости танкера. Весь корабль был охвачен пламенем. Огненные струи горящего топлива били во все стороны, превращая поверхность моря в огненный ковер.

Мор поднял лодку на поверхность, и лица вахтенных, наблюдавших с мостика за этой трагедией, были освещены отблесками огня. Языки пламени вздымались на высоту до 200 метров, а клубы дыма — на высоту до 800 метров. По мере того как пожар разгорался со все большей силой, с различными интервалами времени взорвалось еще какое-то количество боеприпасов.

— Оба дизеля — малый вперед! — скомандовал наконец Мор, прервав колдовское очарование, под которое все они подпали, наблюдая за дико играющими языками пламени, прыгающими в темноте ночи. — Попробуем подойти поближе, чтобы прочитать название судна.

Лодка медленно двинулась в сторону горящего танкера, однако не смогла подойти близко из-за опаляющего жара. Танкер буквально плавал в море огня.

Наблюдая за горящим танкером, Кестер заметил спасательную шлюпку и два спасательных плота, находящиеся вблизи горящего судна, причем и эти спасательные средства были охвачены огнем. Он заметил также четыре едва заметные точки в воде, находящиеся вне зоны огня. Наблюдая за ними, он терялся в догадках в течение нескольких секунд. Но затем вздрогнул всем телом от ужаса, поняв, что это люди, отчаянно пытающиеся уйти подальше от огня. Его прошиб холодный пот, перехватило дыхание…

Кляйн, который тоже наблюдал за этим огненным кошмаром, разыгрывавшимся прямо перед ним, также заметил плавающих в воде людей, и с содроганием отвернулся от этой сцены. «Боже мой, — подумал он, — и откуда у них берутся люди, готовые ходить в море на танкерах?»

— А вот оно, — пробормотал Мор. — Это английский танкер «Бритиш ресорс», порт приписки Лондон.

Лодка продолжала движение на запад, и ее вахтенные еще долго могли видеть отсветы горящего танкера на облаках, пока они совсем не померкли.

12 марта восточнее мыса Гаттерас их курс пересекло небольшое грузовое судно.

Мор выпустил в него одну торпеду из надводного положения, и пораженное ею судно в течение трех минут пошло на дно. Даже не подав в эфир сигналы бедствия.

Лодка приблизилась к спасшимся с судна людям, успевшим спустить на воду две шлюпки и несколько спасательных плотиков. Они рассказали Мору, что это было судно «Сэйба», шедшее с Ямайки в Нью-Йорк с грузом бананов.

Оставив спасшихся на волю волн и ветра, лодка снова повернула на запад. На рассвете она пересекла 200-метровую изобату, держа курс в сторону 40-метровой Диамантовой отмели, когда Мор прямо по курсу примерно в 4 милях от них заметил парусный корабль. Он погрузился и позволил пройти вблизи лодки, не далее чем в 600 метрах, четырехмачтовой шхуне. Он решил, что трехсоттонная шхуна не стоит торпеды, а довольно сильное волнение делало невозможным использование палубного орудия. Он проводил шхуну глазами, поставив лодку в положение, удобное для перехвата других судов, идущих по путям регулярного морского сообщения.

Ему не пришлось долго ждать, пока вахта заметит судно в балласте, следующее на юг. Мор потопил и это небольшое судно, также атаковав из надводного положения, выпустив в него всего лишь одну торпеду.

Он умело избежал встречи с эсминцем, подошедшим достаточно близко к лодке. Затем вернулся, чтобы атаковать еще одно грузовое судно, также следующее в южном направлении. И на этот раз это был выстрел из носового торпедного аппарата с дистанции всего лишь 400 метров, поразивший судно в среднюю часть, прямо под штабеля грузов на его палубе, после чего оно быстро перевернулось через левый борт и ушло под воду.

Внезапно появившийся самолет заставил их погрузиться. Сброшенные им бомбы взорвались совсем рядом с лодкой. Глухие раскаты взрывов глубинных бомб были слышны на большой дистанции от лодки, когда она повернула в сторону 40-метровой изобаты, чтобы перезарядить торпедные аппараты.

Когда они снова всплыли, вахта заметила еще одно судно, и лодка снова заняла позицию для торпедной атаки. Это был танкер «Акме» водоизмещением 6878 тонн под командованием капитана Сигизмунда Шульца, следующий в балласте из Нью-Йорка в Корпус-Кристи, штат Техас.

В дополнение к крадущейся за ним подлодке, которую судовая команда не могла видеть, судно сопровождалось достаточно большой компанией других судов. Греческий танкер «Кассандра Лоулидис» и два сухогруза шли в кильватере, следуя на юг. Впереди были видны два танкера и еще два сухогруза. Эсминец США «Дикерсон» и катер береговой охраны «Дион» также находились всего лишь в 4 милях от лодки.

В 5.55 по местному времени «Акме» потряс взрыв торпеды, попавшей в корпус под машинным отделением, образовав пробоину диаметром от 30 до 40 футов и убив при взрыве 11 человек машинной команды, часть которой во время взрыва находилась в машинном отделении, а часть — в кормовых жилых помещениях. Через полчаса оставшиеся в живых члены экипажа танкера были подобраны катером береговой охраны.

Поспешивший к месту взрыва эсминец прошел всего лишь в миле от «U-124», так и не заметив ее. Мор определил, что это эсминец типа «Кэмбелл», который, скорее всего, оказался здесь, проводя патрулирование линии 20-метровой изобаты. Подлодка, все еще не обнаруженная им, осторожно отошла подальше от места совершения ею атаки в сторону больших глубин. Место потопления танкера к этому времени уже кишело кораблями.

Итак, топить американцев оказалось делом простым и даже приятным. Однако Мор не позволял себе слишком этим увлечься, ведь, если бы его обнаружили и атаковали на этом мелководье, ему вряд ли удалось уцелеть. Ему просто не хватило бы скорости, чтобы уйти от преследования эсминца, а на таком мелководье он не смог бы уйти от преследования даже самого неопытного командира эсминца.

Однако, поскольку за ним никто не охотился, Мор развернул лодку в сторону танкера «Кассандра Лоулидис», располагавшегося позади «Акме». Он подошел к нему почти вплотную и выпустил сразу две торпеды. Обе они поразили цель в 7.15, и танкер затонул.

— Эсминец!

— Полный вперед! — едва успел скомандовать Мор. — Самый полный!

Им было крайне необходимо как можно быстрее достичь больших глубин, чтобы спастись погружением на большую глубину.

— Очистить мостик!

Как только они достигли зоны больших глубин, лодка погрузилась в режиме срочного погружения. И это не было проявлением излишней торопливости, поскольку самолет противника уже заметил их и сбросил то ли глубинную, то ли авиабомбу, взрыв которой вызвал дождь стеклянных осколков от поврежденных приборов в центральном посту и посбивал с ног всю команду. Но никаких серьезных повреждений, а тем более разгерметизации прочного корпуса не произошло.

Спустя несколько минут команда лодки все еще могла слышать взрывы глубинных бомб, однако на достаточно большом удалении от лодки. Люди вопросительно посматривали друг на друга. Неужели бомбы предназначались им? Однако чуть позже все заулыбались. Если они предназначались им, то эти «ами» оказались мазилами.

С наступлением рассвета лодка снялась с места, прошла до 60-метровых глубин и залегла там на грунт, остановив электродвигатели. Такой прием стал рутинным в практике Мора, к которому он уже неоднократно прибегал во время этого похода: оставаться в погруженном и без движения состоянии в течение дня, чтобы, во-первых, сэкономить топливо, а во-вторых, обеспечить полноценный отдых личному составу, всплывая для охоты в прибрежных водах только в ночное время.

Следующей ночью лодка вернулась в 20-метровую зону глубин для продолжения охоты, а Мор продолжал удивляться яркому свету береговых маяков и непрерывной работе радиомаяков с мыса Лукаут и из Чарлстона, с одинаковой готовностью ведущих как своих, так и чужих.

Внезапно они заметили южнее мыса Лукаут одиночно идущее судно, и Мор, следуя своей обычной тактике, зашел ему с носовых румбов для проведения торпедной атаки. Была тихая, безоблачная ночь с легким ветерком, море было покрыто мелкой рябью. Лучших условий для проведения атаки нельзя было и придумать.

— Цель, идущая со скоростью 11,5 узла, — быстро проговорил Мор. — Истинный курс 238 градусов.

Ровно в 9.30 он выпустил первую торпеду, попавшую в кормовую часть судна с правого борта.

Это был американский танкер «Пэпуз» водоизмещением 5740 брутто-тонн, идущий из Провиденса, на Род-Айленде, в Корпус-Кристи. От неожиданности происшедшего экипаж судна оказался в полном замешательстве, когда торпеда, пробив его левый борт, проникла в грузовой танк и разрушила его переборки. В машинное отделение хлынул груз топлива, смешанный с забортной водой, и в течение четырех минут уровень затопления достиг верха крышек цилиндров дизелей. Выведенные из строя машины сразу же остановились.

Экипаж танкера, хотя и не привыкший еще к условиям войны, тем не менее хорошо натренированный за время плавания, отреагировал на ситуацию быстро и уверенно.

Третий помощник капитана P. M. Веннингс нес вахту в момент торпедирования. Когда в судно попала торпеда, остановив его машины, он тут же приказал развернуть штурвал до отказа на правый борт, пытаясь вывести судно на мелководье. Однако оно смогло развернуться всего лишь на два градуса, — танкер вообще перестал слушаться руля и неподвижно замер на поверхности моря.

Как только в судно попала торпеда, его радист Ф. К. Рассел послал в эфир сигнал SOS, повторив его три раза, а также следующий текст: «SSSS — WNB — SS Papoose позиция 15 миль SW от мыса Лукаут». Она была тут же принята многими судами и радиостанциями.

«Пэпуз» все еще оставался на плаву, по его капитан Залник хорошо представлял себе, что долго так продолжаться не может: подлодка, выпустившая одну торпеду, обязательно повторит атаку. В конце концов, он может спасти команду. Поэтому он приказал всем покинуть судно, и первая спасательная шлюпка была спущена на воду уже через пять минут после атаки.

Капитан Залник оказался совершенно прав, ожидая второго торпедного удара. «U-124» уже описала дугу вокруг носа танкера, чтобы оцепить обстановку.

— Потребуется еще одна рыбка, чтобы отправить его на дно, — решил Мор. — И поспешим с этим, — добавил он, обращаясь к первому вахтенному офицеру. — Мы находимся со стороны суши по отношению к нему, и нам понадобится побольше воды под килем, чем в этой ванне.

— Господин каплей! — окликнул его радист. — Это американское судно «Пэпуз». Оно только что подало сигнал бедствия.

— Приняли его береговые станции? — спросил Мор.

— Так точно, приняли!

— Отлично, — сказал Мор, поворачиваясь спиной к Кестеру. — Нам следует отправить его на дно как можно скорее и убраться отсюда, пока нас не засекли.

Команда танкера по приказу капитана Залника покидала судно. Первая шлюпка с людьми уже отошла от его борта, когда длинная темная тень скользнула в воде всего лишь в метре от шлюпки.

Крик «Торпеда!» наэлектризовал людей на палубе танкера, беспомощно наблюдавших за тем, как торпеда в 15 метрах от правого борта шла прямо на них.

Она поразила судно чуть ближе к корме, образовав рваную пробоину в его корпусе на уровне ватерлинии.

Через пять минут после попадания торпеды была спущена на воду вторая шлюпка. Однако падающие обломки разрушили кормовую часть шлюпки, такелаж шлюпбалок заклинило, когда она находилась на высоте 5 метров над водой. Капитан Залник принял меры, чтобы ускорить опускание носовой части шлюпки с целью компенсировать проваливание ее кормы. После чего шлюпка наконец-то оказалась на воде и поспешно отошла от тонущего танкера.

A «U-124» тем временем обошла вокруг судна и направилась в открытое море. Ее команда наконец-то могла с облегчением вздохнуть. Лодка уходила все дальше в море, в сторону больших глубин.

Когда лодка повернула на юго-запад, вахтенные заметили еще один танкер, идущий навстречу. Через десять минут Мор снова привел лодку в позицию атаки, собираясь выпустить две торпеды из кормовых аппаратов.

Первая торпеда поразила судно в заднюю часть полубака, распространяя ударную волну в сторону лодки с расстояния 800 метров. А вторая прошла мимо цели.

Танкер под названием «Э. Х. Хаттон» медленно погружался в воду, посылая в эфир сигналы бедствия на волне 600 метров. Несколькими минутами позже Мор выпустил третью торпеду, которая поразила судно в районе ходового мостика. Его нос сразу же погрузился в воду, а пламя горящего в грузовых танках топлива внезапно охватило мостик, когда подлодка отвернула в сторону от судна и направилась на юг. Еще через три четверти часа вахта на мостике лодки могла наблюдать яркое зарево в месте, где застыло торпедированное судно. Затем оно внезапно исчезло, очевидно ушло под воду.

Мыс Гаттерас оправдал все их ожидания. С каждым днем успехи «U-124» все возрастали. Грузовые суда, ввиду угрозы торпедирования, жались все ближе к берегу, по-видимому понимая, что субмарина не решится входить на такое мелководье. Капитаны этих судов, по крайней мере некоторые из них, даже не представляли себе, что эти ночные атаки проводились в основном с лодок, находящихся в надводном положении, так что малые глубины могли оказаться опасными только для самих подлодок, когда их преследовали противолодочные средства противника. Это был риск, с которым были готовы мириться командиры лодок, однако эти малые глубины были нужны им не более, чем капитанам преследуемых ими грузовых судов.

Сразу же после полудня 21 марта «U-124» направилась к бую Фрайинг-Пан. Дул легкий ветерок, однако сильные и частые шквалы с дождем безжалостно хлестали по стоящим на мостике вахтенным, ослепляя их. Даже когда дождь ненадолго прекращался, видимость оставалась нулевой, но лодка продолжала упорно следовать заданным курсом, поскольку Мор выбрал для охоты именно эту точку южнее Чарлстона в качестве поля для ночной охоты.

— Вижу огонь по правому борту, господин каплей, — сообщил вахтенный.

Мор внимательно посмотрел в указанном направлении.

— Буй Фрайинг-Пан, — подтвердил он, а затем добавил: — Можно подумать, они понимают, что немцы могут воспользоваться им с такой же пользой для себя, как и они сами.

— Вы полагаете, они не знают, что началась война?

— Я высажу вас в Чарлстоне, и вы сможете рассказать им об этом интересном факте, — улыбаясь, ответил ему Мор. — Во всяком случае, я считаю, что очень любезно с их стороны оставить горящими навигационные знаки для пользования ими некоторыми туристами из-за океана.

— Вижу какую-то тень, — вмешался в разговор Кляйн, — пеленг 330 градусов.

Мор повернулся в указанном направлении, чтобы повнимательнее рассмотреть едва видимый объект.

— Право руля, — приказал он внезапно, не отрывая глаз от увиденного им судна, возникшего на расстоянии 5000 метров от лодки. — Полный вперед!

Как только лодка легла на указанный Мором курс на северо-восток, чтобы провести перехват судна, Мор успел заметить, что это был танкер, шедший на большой скорости.

Это было американское судно «Эссо Нэшвилл», шедшее в Нью-Хейвен, штат Коннектикут, с грузом нефти 78 000 баррелей из Порт-Артура, штат Техас.

Потребовалось не меньше часа полного хода, чтобы занять нужное для нанесения торпедного удара положение. Первая торпеда вообще не взорвалась, попав в носовую часть танкера, в полутора метрах от его форштевня со стороны правого борта.

Вторая торпеда угодила в район миделя и взорвалась с оглушительным грохотом, разворотив киль судна.

Стремительно отреагировав на ситуацию, вахтенный офицер торпедированного танкера дал полный ход. Радист попытался подать сигнал бедствия, но радиорубку заполнили клубы удушающего дыма, и он был вынужден покинуть ее.

Все попытки команды спасти танкер оказались тщетными, и он развалился на две части, причем его носовая часть тут же затонула. Через пятнадцать минут после атаки команда покинула судно, и атакующие также оставили сцену очередной трагедии, видя, что корабль практически затонул. На самом деле это было не совсем так. Носовая часть танкера действительно затонула, но вся кормовая часть оставалась на плаву, и уже на следующий день ее отбуксировали к берегу, чтобы впоследствии состыковать со вновь отстроенной носовой частью.

Вскоре после того как «U-124» оставила поврежденный танкер, она установила контакт еще с одним, следующим курсом на север. Это был танкер «Атлантик сан» водоизмещением 11 355 брутто-регистровых тонн, шедший из Бьюмонта, штат Техас, в Маркус-Хук, штат Пенсильвания, с грузом сырой нефти.

Мор начал его преследование, безуспешно пытаясь подойти к нему на расстояние торпедной атаки. Однако огромный танкер шел со скоростью 16 узлов, и Мор не смог зайти ему с носовых углов.

— Стармех! — крикнул он в открытый люк.

— Я здесь, — ответил Субклев.

— Самый полный ход, Субклев, увеличьте обороты дизелей! Мне нужен этот танкер!

— Будет сделано, господин каплей! — выкрикнул в ответ Субклев.

Корпус лодки задрожал от напряженной работы дизелей, помогающих лодке перегнать танкер и зайти ему с носа. Однако после часа такой гонки лодка все еще не могла совершить этот маневр, и Мор понял, что скоро вообще может потерять эту цель.

— Приготовить аппараты три и четыре, — наконец приказал он. — Скоро уже рассветет, а мы так и не смогли подойти к нему ближе.

Он сообщил торпедистам данные для регулировки торпед:

— Скорость 16 узлов, позиция 116 градусов, дистанция 3500 метров.

— Командир, а как же… — раздался неуверенный голос в переговорной трубе.

— Вы все слышали, — оборвал он говорящего. — Дистанция 3500 метров.

Торпеды вышли из труб и устремились к цели, и весь экипаж лодки начал отсчет секунд, а затем и минут движения торпед к цели.

Через 3 минуты и 21 секунду одна торпеда попала в судно в районе миделя. Попадание сопровождалось яркой вспышкой. Судно сразу же свернуло с курса.

«Атлантик сан» также послал в эфир сигнал бедствия, который был зафиксирован береговой радиостанцией Чарлстона. Сигналы бедствия с обоих этих танкеров были перехвачены также и находящимися вблизи германскими подлодками, которые также начали поиски целей в этом районе моря. Видимость сократилась до 1000 метров, и следами гибели обоих танкеров стали лишь отдельные их обломки.

Примерно через два с половиной часа радист «U-124» услышал, как радиостанция Чарлстона безуспешно пыталась связаться с этим танкером. Принимая это за доказательство того факта, что оба торпедированные лодкой судна затонули, Мор приказал лечь на курс, ведущий к 60-метровой изобате. Уже наступил день, а следовательно, и время для того, чтобы залечь на грунт.

Однако в действительности «Атлантик сан» и не думал тонуть, несмотря на тщетные попытки радиостанции Чарлстона и самой лодки услышать его сигналы.

Капитан танкера Р. Л. Монтегью сразу же после того, как сообщил о торпедировании своего судна, преспокойно отвел его на мелководье и поставил на якорь вблизи буя Бьюпорт. Позднее от отвел его в бухту у мыса Лукаут и смог даже провести временный ремонт, прежде чем двигаться дальше в Маркус-Хук, куда и прибыл спустя несколько дней совершенно самостоятельно и с вполне работоспособной командой.

Ведя охоту на морских путях, проходящих в зоне мелководья у мыса Гаттерас, лодка Мора обнаружила здесь для себя настоящий «Золотой запад» — рай для подлодок, — который вполне отвечал их охотничьим вожделениям. Здесь грузовые суда и, что самое заманчивое, танкеры регулярно следовали привычными морскими путями, причем в таких количествах, что было не только возможно, но просто необходимо осуществлять выборочный отстрел этих судов. «Вот если бы только на лодке был двойной комплект торпед», — мечтал Мор.

Временами здесь появлялись многочисленные противолодочные средства противника, но Мор и его команда проявляли вызывающее пренебрежение ими, пользуясь преимуществом своего опыта и мастерства.

Все эти эсминцы не представляли для его лодки серьезной опасности, и она всегда успешно ускользала от их преследования. Да и сами эсминцы, как правило, никогда их не преследовали. Однако Мор всегда держал в уме мысль о том, что в начале всякой игры бывают искушающие удачи и следует быть осторожным и не зарываться.

Конечно, спасаться погружением на этом мелководье было бессмысленно и просто невозможно, поэтому следовало прежде всего избегать тактических ловушек.

Патрульная авиация вела себя в этом районе очень активно, поэтому лодке необходимо было постоянно иметь запас глубины, позволяющей ей своевременно уходить туда от бомбовых ударов, однако пока это бомбометание, слава богу, было достаточно неаккуратным. Мор возлагал надежды на помощь Всевышнего, который оставит такое положение вещей без изменения.

В ночь на 23 марта лодка патрулировала между мысом Лукаут и мысом Страха. Небо было без облачка, и яркая луна освещала окрестности. Но вскоре она зашла, что, однако, существенно не повлияло на видимость.

— Тень по курсу 10 градусов! — сообщил вахтенный.

Мор повернулся в указанном направлении, чтобы рассмотреть корабль, находящийся примерно в двух морских милях от них. Он тут же приказал изменить курс, чтобы занять удобную для атаки позицию, и уже вскоре обнаружил, что это было грузовое судно водоизмещением от четырех до пяти тысяч тонн, в балласте. Оно шло держа курс на юго-запад и, по его оценке, имело скорость 12 узлов.

Примерно через час с четвертью непрерывного преследования лодка значительно сократила дистанцию между ними.

— Тень по курсу ноль градусов! — выкрикнул впередсмотрящий.

Еще одно судно находилось прямо по курсу лодки, и расстояние до него быстро сокращалось. Мор совершил отворот в сторону и внимательно присмотрелся к приближающемуся судну. Это был танкер, шедший в балласте, и Мор прекратил погоню за пустым сухогрузом ради этого более ценного трофея.

— Полный вперед обеими машинами. Лево руля! — резко выкрикнул Мор.

Лодка накренилась, занимая позицию для торпедной атаки из носовых аппаратов. Кестер четко называл данные для стрельбы:

— Дистанция 400 метров, угол 80 градусов, скорость 11,5 узла.

Он переждал некоторое время, а затем скомандовал:

— Торпеда, пуск!

Лодка выпустила торпеду ровно через пятнадцать минут после обнаружения танкера, но та прошла мимо цели.

— Дистанция 700 метров. — Холодный голос Кестера спокойно называл данные, снятые с ночного прицела. — Угол 90 градусов, скорость 11,5 узла. Пуск!

Вторая торпеда покинула трубу через минуту после первой. Она поразила судно в районе задней мачты и вызвала вспышку яркого пламени, которое вскоре охватило все судно. Оно приподнялось в кормовой части над поверхностью моря, а затем рухнуло вниз, развалившись на две части, причем обе части фонтанировали струями огня на высоту до 100 метров.

Вахта на мостике подлодки могла наблюдать за этой апокалиптической сценой, и напряженные лица наблюдающих освещались кроваво-красными отблесками адского пламени.

Они еще ни разу не были свидетелями катастрофы на море, которая могла бы сравниться с увиденным ими сейчас, и более ужасной и неизбежной смерти экипажа гибнущего судна.

Лишь сдерживая себя напряжением силы воли, Мор смог сосредоточиться на изучении силуэта судна в целях его классификации. Возможность с этой целью подойти ближе к горящему судну была исключена из-за непереносимого жара, исходящего от горящего танкера.

— Тип «Галфвелл», — наконец произнес он хриплым голосом, в котором слышалась борьба владевших им эмоций, — примерно 7000 тонн.

— И в полной загрузке, — добавил Кестер, также пытаясь не выдать голосом чувств, которые возникли при созерцании холокоста, и стремясь подавить их холодным расчетом тех недопоставок горючего, которые ощутит противник в сражениях с вермахтом.

Прошло несколько бесконечных минут молчания, овладевшего вахтенными на мостике, ошеломленными только что увиденным и пытавшимися как-то отвлечься от судьбы несчастной команды потопленного танкера, погребальный костер которого притягивал их взоры как магнитом. Но как ни старались они осмыслить происходящее, понимали только одно: это были такие же моряки, как и они сами, горящие и тонущие в объятиях адского огня.

— Прямо как с первым танкером, — пробормотал Кестер.

— Да уж, — в тон ему заметил Мор.

Это был американский танкер «Наэко».

А грузовое судно, от которого только что отказался Мор, передало в эфир на волне 600 метров сообщение о координатах горящего танкера.

На «Наэко» была истрачена последняя торпеда из запасов лодки, довершив счет потопленных и поврежденных ею судов за девять дней операций в районе мыса Гаттерас.

В эту же ночь Мор направил Деницу сообщение о том, что полностью израсходовал запас торпед, и доложил о своем необыкновенном успехе за время этого патрулирования. Он также сообщил о необыкновенно оживленном судоходстве в этом районе океана и о том, что по большей части в нем участвуют танкеры, проходящие мыс Гаттерас утром и вечером, что в ночное время суда обычно следуют от мыса Гаттерас к мысу Страха и в Чарлстон, причем все суда идут от буя к бую, не заходя ни в одну из бухт, и что, наконец, все буи и радиомаяки функционируют исправно, как если бы это происходило в мирное время. Он также сообщил, что вражеские эсминцы и катера береговой охраны ведут патрульную службу у мыса Гаттерас на путях судоходства, а самолеты появляются только по вечерам и что здесь полностью отсутствуют минные заграждения.

Он также перечислил потопленные им суда, добавив при этом, что ему не удалось наблюдать фактического потопления танкера «Атлантик сан».

Через несколько недель Эрих Топп, ас подводного флота Германии, командир подлодки «U-552», сообщит, что поверхность моря в районе потопления «Атлантик сан» все еще покрыта пленкой нефти, молчаливым свидетелем американского рейда Мора.

В 12 часов 32 минуты 23 марта Мор послал следующее сообщение Деницу:

«Охотники благодарят за свободную охоту. В штормовую погоду новолуния в битве с танкерами у мыса Лукаут бедный Рузвельт потерял пятьдесят тысяч тонн.

Мор».

А через несколько часов получил следующую радиограмму от адмирала:

«Мору. Все отлично.

Главнокомандующий».

Удача у мыса Гаттерас принесла на счет Мора еще 100 000 тонн, и его команда теперь знала, что по возвращении в базу его ждет Рыцарский крест. По этому поводу умельцы команды, как это было в свое время с Шульцем, втайне изготовили самодельный Рыцарский крест, чтобы сразу же, как только поступит сообщение о награждении, вручить его своему командиру, не ожидая официальной церемонии в Лорьяне. С этой целью старшина группы дизелистов Лоба тщательно изготовил черный крест в серебряном обрамлении, повешенный на черную ленту.

И когда поступило сообщение о награждении Мора, находившийся на вахте офицер положил его в пакет, но об этом секрете сразу же узнала вся команда лодки.

К неописуемой радости экипажа, кондитер-кулинар лодки изготовил удивительно красивый торт, внеся в него весь свой талант и мастерство. Он был искусно украшен изображением Рыцарского креста, выполненного из сахарной глазури и помещенного в центр торта, по краям шла надпись кремом, цитировавшая текст знаменитой радиограммы Деница Мору, полученной им еще в период его первого патрулирования на «U-124».

Часом позднее, когда этот шедевр был окончательно готов, его вынесли на мостик вместе с радиограммой Деница и самодельным Рыцарским крестом. Еще одной приятной деталью этого торжества оказалась радиограмма из штаба флотилии, в которой объявлялось, что старшему механику лодки Субклеву присвоено звание капитан-лейтенанта, а второму вахтенному офицеру звание обер-лейтенанта. А пока проводились все эти сложные приготовления к торжеству, Мор, совершенно измученный событиями последней ночи, спал крепким сном на своей койке, равнодушный ко всему.

— Командира на мостик! — раздалось по трансляции лодки.

Этот громкий призыв вернул внезапно Мора к действительности. Его ноги уже были на палубе, когда он еще не очнулся полностью от сна. Что это? Атака самолета? Снова какое-то судно?

Второпях, огибая какой-то угол, он ударился головой и яростно выругался. Появился на мостике все еще заспанный, не осознающий полностью окружающего. Пребывая в скверном настроении, он потирал ушибленную голову, что-то бормоча. На мостике его встретили общим смехом и поздравлениями. С соблюдением всех церемоний вручили торт, радиограмму от Деница и Рыцарский крест.

Плохое настроение Мора тут же улетучилось, на лице появилась улыбка и выражение детского восторга. Черно-белый крест ярко блестел на его давно не стиранной рубашке. С этого дня он станет носить его всегда, независимо от того, надета ли на нем свежая рубашка или нет вообще никакой. Когда они вернулись в базу, он получил настоящий крест и поздравления от самого Деница, но крест, который он никогда с себя не снимал, был именно тот, которым наградила его команда лодки.

Глава 11

После прохождения недолгого ремонта 4 мая 1942 года «U-124» снова вышла в море.

Предшествующий поход по существу был операцией одинокого волка, однако на этот раз лодка входила в организованную «волчью стаю», носившую кодовое название группа «Щука».

Другими лодками этой группы командовали Итес, Хейдтман, Дитерихс, Мюллер-Эдзардс, Ревинкель и Бюлов.

Дениц был уверен, что англичане снова станут использовать маршруты по дугам большого круга (плавание по ортодромии), поскольку из-за блицкрига, развернувшегося против судоходства США, конвои англичан оказались в относительной безопасности. Если его догадка оказалась бы правильной и англичане снова вернулись бы к своим кратчайшим морским путям, то правильно расположенная «волчья стая» могла бы собрать богатый урожай потопленных судов.

И он оказался прав. Едва лодки успели занять свои позиции, как «U-124» перехватила сообщение Ганса Хейдтмана («U-559»), направленное в штаб флотилии, в котором говорилось об установлении им контакта с конвоем ONS-92, следующим в западном направлении. Дениц сразу же оповестил другие лодки с указанием об их участии в совместной операции против конвоя и разрешил Мору и Хейдтману атаковать его в случае, если он будет обнаружен еще хотя бы одной лодкой.

О контакте сообщил и Итес. И в 1 час 15 минут 18 марта «U-124» заняла позицию для торпедной атаки. Конвой состоял из трех колонн, и лодке достаточно было всего лишь прокрасться в его ряды между левой и средней колонной, идя на встречных курсах с конвоем. Мор выпустил сразу две торпеды, и обе попали в цель. Грузовое судно водоизмещением 6000 тонн сразу же потеряло ход, его нос так глубоко погрузился в воду, что обнажились гребные винты.

Другое судно меньшего водоизмещения, также с грузом и потому глубоко сидящее в воде, стало мишенью для стрельбы из его кормовых аппаратов.

— 90 градусов, дистанция 1500 метров, — объявил офицер-торпедист, подождал некоторое время, пока судно не попадет в перекрестие прицела, и дал команду: — Пуск!

Торпеда угодила в кормовую часть судна, прямо под выложенный на палубе груз, и после взрыва торпеды на нем началась паника.

В воздух взвились сигнальные ракеты, раздался душераздирающий вой сирены, когда корма судна начала погружаться в воду. Уже через десять минут оно скрылось под волнами, a «U-124» вышла из ордера конвоя.

С других судов также стали запускать осветительные ракеты в яростном стремлении либо обнаружить лодку, либо отпугнуть ее.

Серые глаза Мора поблескивали, отражая отсветы ракет, когда он наблюдал за судами конвоя, разбросанными но всей линии горизонта прямо перед ним. Можно было одновременно различить примерно 20 судов, силуэты которых четко вырисовывались на фоне ослепительно горящих осветительных ракет, которые подвесил в небе конвой для защиты от невидимых в ночи субмарин противника.

— Посмотрите-ка на это, — сказал Мор. — Они здесь все как на ладони.

«U-124», целая и не замеченная противником на темной южной стороне горизонта, совершила циркуляцию и легла на новый курс, рассчитывая снова пробраться в ордер конвоя. Мор быстро выпустил две торпеды из носовых аппаратов в сторону двух наложившихся друг на друга силуэтов грузовых судов. Первая торпеда попала в середину корпуса судна, и оно раскололось пополам, скрывшись под водой всего лишь за три минуты. Вторая торпеда прошла мимо цели.

Когда лодка отвернула в сторону и легла на курс в направлении темной южной части горизонта, внезапно перед ней, прямо по курсу, не более чем в 200 метрах возник силуэт корвета. Он шел на большой скорости и перекрыл дорогу Мору.

— Право руля! — крикнул он рулевому. — Полный вперед!

«U-124» отвернула в сторону от корвета и снова вернулась внутрь ордера конвоя. При этом ее дизели ревели из последних сил, когда она пробивалась туда, преодолевая сильное встречное волнение. Она проскочила между двумя грузовыми судами, сирены которых тут же отозвались сводящим с ума завыванием.

— Эсминец по правому борту! — громко закричал впередсмотрящий.

Не успел Мор отвернуть от одной грозящей им опасности, как сигнальщик сообщил о корвете по левому борту.

Наблюдая за этими двумя эскортными кораблями, Мор удерживал лодку между ними. В какой-то наиболее напряженный момент лодка оказалась на траверзе обоих кораблей одновременно, на расстоянии 800 метров от каждого из них. Однако затем миновала их, спрятавшись среди судов конвоя.

Мор выпустил последнюю торпеду, и она попала в среднюю часть корпуса грузового судна водоизмещением 3000 тонн, после чего он отошел в сторону для перезарядки торпедных аппаратов.

Обеспокоенный тем, что может упустить конвой, Мор дал торпедистам время на перезарядку только трех труб аппаратов. Над конвоем к этому моменту повисла новая гирлянда осветительных ракет, и Мор подумал: не предназначены ли они для какой-то другой лодки?

Вернувшись снова внутрь ордера конвоя, Мор выпустил одну торпеду в сторону грузового судна водоизмещением 3000 тонн. После попадания торпеды в середину корпуса оно в течение шести минут глубоко погрузилось в воду кормой. Мор выпустил в него еще одну торпеду из носового аппарата, но она прошла мимо.

Маневрируя внутри конвоя, лодка сумела выпустить еще одну торпеду в судно, оказавшееся со стороны ее кормовых торпедных аппаратов. Эта торпеда попала в судно в районе передней части ходового мостика. Яростно выстреливая одну осветительную ракету за другой, судно стало быстро оседать кормой. Мор мог видеть, как вода поднималась вплоть до того момента, пока не накрыла передние грузовые люки. Через семь минут после попадания торпеды судно скрылось под водой.

Когда Мор наконец повернул лодку в сторону скрывающей его от преследования темноты, он долго еще мог наблюдать красные вспышки со стороны двух судов, расположенных в средней части конвоя.

— Огонь выстрелов, — поделился он своими соображениями с первым вахтенным офицером. — Кажется, стреляют пушки калибра 20 миллиметров, причем не вверх, а вниз, в воду. Интересно, что за цель нашли они в воде?

После этого по воде до них дошли сотрясения от взрывов глубинных бомб, так хорошо знакомые подводникам.

— Это Хейдтман или Итес, или, может быть, они предназначаются нам.

Последнее предположение было наиболее вероятным.

Рассвет окрасил восточный край неба, когда лодка окончательно вышла из контакта с конвоем. Мор сообщил в штаб координаты конвоя, а также о числе потопленных им судов, после чего окончательно потерял контакт с конвоем.

Почему-то с 4.30 не было сообщений ни от Хейдтмана, ни от Итеса.

Спустя несколько часов Мор заметит одиночное транспортное судно и срочно сообщит о том, что снова восстановил контакт. Это же судно обнаружил и Дитерихс. Теперь группа «Щука» могла противостоять конвою сразу в составе четырех лодок.

Где-то около полудня один из вахтенных сообщил, что видит германскую подлодку. Они приблизились к ней и, узнав лодку Дитерихса, приветственно помахали ей пилотками.

Радист вручил Мору перехваченное сообщение. В этом сообщении Ганс Юрген Хелльригель сообщал о своем контакте с судами противника. Теперь их было пятеро.

— Корабль эскорта! — доложил вахтенный.

Эскортный корабль типа «Старк» был уже совсем недалеко от лодки, поэтому, повернув лодку в сторону от конвоя, Мор внезапно оказался на грани столкновения с лодкой Дитерихса.

— Лево руля! — приказал он рулевому.

Лодка резко ушла в сторону от приближающейся к ней лодки Дитерихса, и Мор при этом заметил лодку Хелльригеля. К этому моменту с правой стороны ордера конвоя уже собрались три подлодки.

Поступило еще одно сообщение, на этот раз от Мюллер-Эдзардса, в котором сообщалось об установлении контакта с конвоем. Теперь их было уже шестеро.

К этому моменту резко ухудшились погодные условия, и вся атакующая «стая» оказалась в плену плотного дождя, лившего целый день и всю ночь.

С эскортного корабля дали несколько залпов, целясь, по-видимому, в лодку Дитерихса, после чего этот корабль куда-то ушел, а Дитерихс повернул в сторону лодки Мора.

Внезапно из-за пелены дождя со стороны левого борта выскочил другой эсминец, однако вскоре и он пропал из вида.

Дождь свел видимость практически к нулю, а быстро рыскающий по курсу эсминец эффективно препятствовал лодкам в их попытках приблизиться к судам, и «стая» потеряла контакт с конвоем.

Предприняв попытку возобновить атакование конвоя, Дениц направил группу «Щука» на линию разведки, но лишь на следующий день Хелльригель сообщил, что наблюдает одиночный эсминец. Остальные же лодки группы провели следующий день и ночь в тщетных попытках перехватить суда конвоя. И уже 15 мая Дитерихс сообщил о контакте, но, как оказалось, с совершенно другим объектом.

Уже пять дней «волчья стая» провела в бесплодных попытках поиска конвоя.

20 мая Дитерихс заметил конвой ONS-94, шедший в западном направлении, однако эсминец успел загнать его под воду. Он сообщил в штаб свои координаты, сопроводив это удручающей информацией о том, что конвой ушел под покров плотного тумана.

Хелльригель также сообщил о тумане. Так что «стая» окончательно лишилась возможности атаковать конвой, и Дениц снова вытянул «стаю» в строй фронта южнее Ньюфаундленда.

Мор, также ослепленный туманом, неоднократно совершал погружения для прослушивания шумов гребных винтов с помощью гидроакустики, и дважды это ему удавалось. Однако всякий раз эти достаточно удаленные шумы затихали раньше, чем у него появлялась возможность начать преследование конвоя в указанном гидроакустиком направлении.

А между тем подлодка — минный заградитель «U-116» (командир Вернер фон Шмидт), переоборудованная под танкер-заправщик, прибыла в район, расположенный приблизительно в 600 милях к югу от мыса Рейс, с целью проведения дозаправки лодок группы «Щука». «U-124» получила приказ встретиться с ней 25 мая.

Перекачка топлива, загрузка продовольствия и торпед заняли несколько дней, и команда лодки Мора смогла, наконец, позволить себе отдохнуть от изматывающей погони. Оптимистично настроенные любители рыбной ловли настроили свои удочки в амбициозных, по бесплодных попытках поймать кита или в крайнем случае морскую черепаху. Их охотно фотографировал матрос Вениг, который вместе с метеорологом доктором Вальденом был гостем на борту этой лодки во время экспедиции.

«U-96» также прибыла в точку рандеву с танкером, а ее командир, обер-лейтенант Хелльригель также побывал в гостях у Мора.

«U-124» взяла на борт 12 торпед, 132 тонны соляра и провизию на семь недель плавания, после чего отошла от «дойной коровы», чтобы снова заняться охотой.

В течение последних дней мая все лодки были дозаправлены, и уже 1 июня сформировали новую заградительную линию, расположенную по ортодромии.

Лодки группы находились почти в непрерывном контакте друг с другом и со штабом флотилии, обмениваясь новостями любого сорта, существенными и просто удовлетворяющими любопытство. Командиры непрерывно обменивались поздравлениями с днем рождения, шутками и личными комментариями, придавая им форму служебных сообщений — или просто открытым текстом.

Все шло своим чередом, пока не вмешался Дениц, которому, по-видимому, порядком надоели подобные развлечения. И всякому из этой группы, кто направлял такие сообщения, вежливо предлагали заткнуться во избежание доклада руководству о неблаговидных делах.

Военно-морская криптографическая служба сообщила Деницу, что ей удалось раскодировать английские сообщения, из которых следовало, что планируется отправка нового конвоя под кодовым названием ONS-100. В соответствии с этой информацией адмирал Дениц перегруппировал свою «стаю», и 6 июня первая лодка сообщила о контакте с этим конвоем.

Мюллер-Эдзардс сообщил о том, что эсминцы конвоя загнали его под воду, в результате чего он потерял контакт с конвоем. Дениц приказал Мюллер-Эдзардсу совершить дневную атаку. Последний еще несколько раз устанавливал контакт с конвоем, однако всякий раз снова терял его. И несмотря на то что Дениц подключил к этой задаче и Мора, ни одна из лодок так и не смогла осуществить атаку против этого конвоя.

И Дениц снова выстроил все лодки группы в линию разведки и перехвата, но на этот раз в средней части Атлантики.

8 июня Мор наконец заметил конвой, вся группа стала смыкаться вокруг него. Хейдтман установил контакт уже на следующий день, а вот Мор все еще никак не мог проскользнуть мимо эскорта, чтобы проникнуть в походный ордер конвоя.

Он выпустил две торпеды из кормовых аппаратов, однако обе прошли мимо цели, и «U-124» все еще была заблокирована эсминцами конвоя.

Мор отошел в самый хвост конвоя, пытаясь проникнуть в его ряды мимо эскорта, однако эсминцы начали активное противолодочное маневрирование, совершая столь стремительные зигзаги, что лодка никак не могла приблизиться к конвою на дистанцию торпедной стрельбы.

Раздосадованный и потерявший всякую надежду, Мор направил прицел торпедной стрельбы на сами эсминцы, которые ему надоели, и выпустил в них веером сразу две торпеды. После попадания торпеды в кормовую часть одного из эсминцев взметнулся огромный столб воды и мощная ударно-гидравлическая волна потрясла все вокруг. Второй мощный взрыв, без сомнения, был взрывом парового котла эсминца, после чего корабль скрылся в клубах пара.

Прокатившийся вслед за этим гром взрывов глубинных бомб и боеприпасов на борту эсминца потряс все вокруг. Это взорвался и пошел ко дну французский эсминец «Мимоза».

— Обе машины — полный вперед! — приказал Мор Субклеву, когда лодка взяла курс на проникновение в походный ордер конвоя.

Однако не успела она начать движение в этом направлении, как вахтенный офицер сообщил еще об одной угрозе: прямо на лодку шел эсминец.

— Лево руля! — резко скомандовал Мор.

Лодка накренилась, и ее сотрясла вибрация от резкого поворота на полном ходу. Мор отступал, пытаясь скрыться за облаком выхлопного дыма собственных дизелей и спеша увернуться от столкновения. Однако эсминец уже заметил лодку и был решительно настроен сокрушить ее форштевнем. Он тут же повесил над ней гирлянду осветительных ракет. У Мора не оставалось иного выхода, как срочно погрузиться.

Несколькими минутами позже, когда начали греметь взрывы глубинных бомб, он снова всплыл и поспешил вслед за конвоем, передавая одновременно в эфир свои координаты и ставя Дитерихса в известность о потоплении им эсминца.

В середине дня о контакте с конвоем сообщили уже четыре подлодки, и с лодки Мора, занявшей место справа от колонн конвоя, уже видели три другие германские подлодки.

Мор шел полным ходом, пытаясь зайти спереди конвоя, чтобы атаковать на встречных курсах, когда внезапно налетел дождевой шквал и конвой исчез за его пеленой.

Несмотря на получение данных о положении двух других лодок и периодическое погружение для гидроакустического наблюдения за конвоем, Мор оказался не в состоянии восстановить контакт с ним.

Другие подлодки также потеряли контакт с конвоем, и Дениц, с беспокойством следивший из своего штаба за погоней, старался вселить в командиров лодок группы уверенность, что им удастся настичь конвой, если они сообщат точные координаты местонахождения, и в своих обращениях к ним постоянно подчеркивал, что они должны «проявить настойчивость и выдержку» и преследовать конвой любыми возможными способами.

Три лодки группы «Щука» сообщили о повреждениях своих машин, а Дениц тем временем продолжал настойчиво направлять их в погоню за конвоем.

На следующий день Хелльригель сообщил о контакте с конвоем, однако из-за допущенной им ошибки в координатах остальные лодки оказались не в состоянии обнаружить конвой вплоть до наступления следующего дня.

Мор торпедировал одно грузовое судно, но из-за замешательства, вызванного ситуацией, когда две лодки чуть было не столкнулись прямо под висящей над ними гирляндой осветительных ракет, не смог проследить до конца погружение одного из торпедированных им судов.

16 июня группа повстречалась с конвоем ONS-102, идущим в западном направлении. Уже вскоре стало очевидно, что этот конвой охранялся еще надежнее, чем предыдущий. Подлодкам «U-94» и «U-540» пришлось выдержать ряд ожесточенных атак кораблей эскорта, забросавших их глубинными бомбами, которые продолжались почти восемь часов, в результате чего им пришлось отказаться от атаки и отправиться обратно в базу.

Обеспокоенный все более возрастающими успехами вражеских эскортных кораблей в борьбе с его подлодками, Дениц начал опасаться возможности наличия у англичан новых радиолокационных систем. В целях обеспечения полной достоверности информации о возможности такой угрозы гросс-адмирал пригласил Мора на кодированный радиоразговор и спросил, не считает ли он, что у англичан появилась новая система локации подводных лодок. На что Мор ответил, что, по его мнению, вряд ли следует ожидать такого технического прорыва и что, хотя он уже несколько раз и попадал в ситуации, когда английские эсминцы совершенно неожиданно для него начинали двигаться в сторону его лодки (семь раз в течение одного дня), он считает, что они обнаруживали его не при помощи новой системы локации, поскольку в каждом из этих случаев они направлялись в его сторону с большим разбросом курсов и не пытались преследовать его по пятам, когда он совершал маневрирование для уклонения от встречи с ними.

Как выяснилось позднее, Мор был не прав. У англичан действительно появилось новое техническое средство локации, которое сыграло решающую роль в борьбе с германскими подводными лодками. Это был радар неизвестного в то время в Германии типа, достаточно малых размеров, которые позволяли устанавливать его на эскортных кораблях и самолетах. И если такими радарами было оснащено большое число эскортных кораблей, то это означало, что пришел конец разгулу германских «волчьих стай», устраивавших побоища в рядах союзных конвоев. При наличии радара у эскортного корабля находящуюся на поверхности моря лодку от него не могла скрыть самая темная ночь и самая скверная видимость. И английские эсминцы, оснащенные такими радарами, начали уничтожать германские субмарины так же безжалостно, как они до сих пор делали это сами с судами английских конвоев.

Несмотря на выраженную Мором уверенность в отсутствии у англичан новых радиолокаторов, командующий германским подводным флотом чувствовал себя все более неуверенно и по этой причине 18 июня решил прекратить все операции своих подлодок на путях английских конвоев. «U-124» легла курсом на восток, направляясь к месту своего базирования. Ее успех в этом последнем патрулировании был неоспоримо высок: потоплено 7 судов, 1 боевой корабль, 2 судна получили серьезные повреждения. Однако этот путь домой был ужасным.

Свободные от вахты улеглись спать, довольные тем, что наконец-то они возвращаются домой. Мор заснул на своей койке, совершенно измотанный после пяти недель сражений с конвоями. Впервые с момента обнаружения первого конвоя он мог предаться непрерывному сну.

Мор упал на койку как подкошенный и заснул крепким сном. Однако поспать ему удалось не более одного часа.

— Командира на мостик!

«Ну что там еще такое?» — подумал Мор, натягивая куртку, и направился на ходовой мостик, двигаясь как автомат, подчиняющийся только заложенной в него программе, еще не проснувшись окончательно.

— В чем дело?

— Конвой, господин каплей. В носовом секторе левого борта.

А вот доклад самого Мора об этой встрече:

«18 июня в 2.30 послал радиограмму в штаб. Иду курсом на базу. 6.00. Рассвет. Обнаружили тень со стороны левого борта в носовом секторе обзора. В направлении на запад. Конвой. Произвел резкий маневр из-за появления эсминца. Прошел от него всего лишь в 300 метрах. Не заметили. Иду полным ходом курсом на север, чтобы выйти на левую сторону конвоя. Конвой следует курсом норд-вест. 16.18. Становится светлее, могу, наконец, разобраться с ситуацией. Конвой состоит из двух колонн. В правой колонне 5 больших судов, в левой не менее 3 больших судов, вокруг тесно группируются суда меньшего водоизмещения. В голове конвоя один эсминец. Лодка располагается в точности в голове левой колонны. В 6.20 совершил разворот для атаки из носовых торпедных аппаратов по ведущему судну левой колонны. Выпустил две торпеды по правому от лодки судну водоизмещением 7000 тонн, позиция 40 градусов, дистанция 4000 метров. Сразу же за этим дал еще один залп двумя торпедами по второму и третьему судну, идущему вплотную за ним. Каждое водоизмещением 6000 тонн. Дистанция 4000 метров. Два попадания в ведущее судно по истечении четырех минут шестнадцати секунд после выстреливания торпед. Облако черного дыма от взрыва высотой 100 метров. Через три минуты часть надстроек судна все еще над водой, через пять минут судно полностью ушло под воду. В то же самое время попадание во второе судно водоизмещением 6000 тонн, яркая вспышка, дождь обломков. Судно резко погружается кормой, по всей видимости, внутри сильный пожар. Через шесть минут горение прекращается, когда судно окончательно погрузилось в воду. Через минуту в лодке слышится звук еще одного взрыва торпеды. На поверхности попадание торпеды не обнаруживается. Попадание в третье судно водоизмещением 6000 тонн. Закончив пуск торпед из надводного положения, ухожу полным ходом в северном направлении, чтобы пробиться через эскорт правой стороны конвоя. Никаких осветительных ракет, уже светло».

Уже вскоре лодка удалилась от конвоя, и Мор снова лег курсом на Лорьян.

— Как у нас дела с топливом? — спросил он Субклева.

— Топливо имеется, — ответил Субклев, — но в обрез, только для движения экономичной скоростью.

— Хорошо, будем идти не спеша, — согласился Мор. — Мы ведь не на гонках.

И пока лодка шла в базу, Лаубиш изготовлял флажки, которые будут повешены на мачте лодки, когда она вернется в базу, с указанием на каждом из них названия потопленного судна и его тоннажа.

Закончив свои дела с отчетностью за поход, Мор сразу же отправился в Берлин, к своей милой жене. Ему предстоял длительный отпуск, который должен был стать особенно приятным и интересным на этот раз.

Его жена уже ожидала ребенка, и грядущее отцовство наполняло его благоговением и гордостью. Ева настаивала на том, что это обязательно должен быть сын, а ее супруг, к ее удивлению, выражал желание, чтобы родилась дочь, и, желательно, похожая на свою мать.

Однако частые налеты авиации на Берлин вносили в семейную идиллию зловещую ноту, и, обеспокоенный безопасностью своей жены, Мор начал потихоньку вынашивать планы ее переезда в какое-нибудь другое, более безопасное место.

Брат Мора Тео тоже находился в отпуске и посетил Мора, будучи проездом в Берлине. Он служил сержантом в люфтваффе, и это была редкая и замечательная возможность для обоих братьев провести отпуск вместе. Они подолгу прогуливались по городу, наслаждаясь летней красотой Берлина, а их беседы затягивались до полуночи.

Ради разнообразия Йохен однажды настоял на том, чтобы, идя на очередную прогулку, они поменялись униформами. Итак, Йохен натянул на себя униформу сержанта авиации, в то время как Тео предстал в униформе морского офицера, да еще и награжденного Рыцарским крестом.

Прогуливаясь, они встретили армейского капитана, который озадаченно остановился, когда они прошли мимо него. А дело было в том, что капитан-лейтенант со значком подводного флота, да еще и с Рыцарским крестом на груди, отдал ему честь по всем правилам, в то время как сержант отделался небрежным помахиванием руки, показавшимся ему скорее жестом приятельского приветствия, чем отданием чести. Капитан покачал головой и пошел дальше своей дорогой. «Конечно, — думал он, — это все нервы, испорченные войной».

— Йохен! — недовольно прошипел Тео. — Ты должен отдавать честь как полагается! Так нас может остановить какой-нибудь офицер и мы влипнем в хорошенькую историю.

— Да, конечно, — рассмеялся Йохен и пообещал, что будет отдавать честь офицерам так, как надлежит сержанту.

Они вели себя по-мальчишечьи. Беспричинно смеясь шуткам и проказничая. За время этого отпуска они прожили лучшие дни своей жизни, словно зная, что это последнее в их жизни счастливо-беспечное время, которое им суждено провести вместе.

И даже будучи вынужден время от времени совершать поездки в Лорьян для контроля за ходом ремонта лодки и бесед с командующим флотилией, Мор всегда находил возможность бывать дома в течение всего лета и осени.

Его кузина, чей муж только что погиб на фронте, часто приезжала к ним и гостила по нескольку недель. Эта молодая вдова держалась так спокойно, что Ева как-то заметила Иохену, что находит поведение его кузины довольно странным. Он с серьезным видом кивнул ей и сказал: «Она, по-моему, ведет себя правильно. Нельзя показывать другим свое горе. Переживания надо держать при себе. Это самое правильное!»

Возможно, говоря эти слова, он имел в виду и собственную судьбу. Во всяком случае, впоследствии Ева будет вспоминать их и черпать утешение в словах адмирала Деница, обращенных к ней: «Всегда помните, что я скажу вам: ваш муж был лучшим командиром моих подлодок».

На «U-124» провели тщательный ремонт, а затем, когда уже наступил момент выхода в море, из-за неожиданного происшествия этот выход задержался на несколько недель. Неожиданный налет авиации союзников на базу подлодок в Лорьяне произошел в тот момент, когда лодку Мора переводили из одного укрытия в другое. Пока лодки находились в специально укрепленном бетонном укрытии, такие налеты не грозили им серьезными повреждениями, но совсем другое дело, когда такой налет застигал лодку вне такого укрытия.

Бомбы падали совсем рядом с «U-124». При этом были ранены два человека. Никаких видимых следов повреждений на лодке не обнаружили, тем не менее дату выхода лодки на патрулирование перенесли на целый месяц, чтобы провести тщательный контроль ее состояния.

И как раз во время этого налета Мор должен был находиться дома с связи с рождением сына, которому дали такое же имя, какое носил его отец, — Иоганн Гендрик Мор. Когда Мора спросили, не разочарован ли он тем, что родилась не девочка, он рассмеялся и откровенно признался, что этот спектакль с его желанием рождения девочки был рассчитан на то, чтобы как-то смягчить разочарование супруги в том случае, если бы она действительно родила девочку.

А теперь, когда он стал отцом сына, Мор прекратил курить сигареты. Как он заявил, человеку такого достоинства и статута, как отец сына, более пристало курить сигары.

Уже на следующий день он выехал в Лорьян.

Глава 12

Свободно охотящиеся германские субмарины с самого начала года превратили Западную Атлантику в арену настоящего побоища.

За первые десять дней операции «Удар в литавры» ее жертвами стали 25 судов общим водоизмещением 200 000 брутто-регистровых тонн. И это было только начало. В январе в американских водах было потоплено 35 судов, в феврале — 45, в марте — 76, в апреле 52 судна.

А уже в мае в Западной Атлантике было потоплено 105 судов. Для немецких подводников Мексиканский залив стал настоящей землей обетованной, где только в мае было потоплено 41 судно общим водоизмещением 219 807 тонн. Это было наибольшее число судов, потопленных в отдельно взятом районе океана в течение месяца за все время войны.

В июне итог достиг устрашающего уровня — 110 судов. Таким образом, за первую половину 1942 года здесь было потоплено 472 судна. Большую часть этого скорбного списка составляли танкеры.

Буйство германского подводного флота продолжалось в течение всего года. Когда американские вооруженные силы стянулись к своему западному побережью, Дениц перевел подводный флот в Мексиканский залив. А когда здесь сформировались конвои, он перенес центр тяжести действий лодок в Карибское море. Так все это и шло. Как только усиливался отпор в одном районе, подлодки покидали его, чтобы неожиданно нанести удар по самому незащищенному месту.

Здесь были тысячи миль ярко освещенного солнцем побережья, где лодки могли чувствовать себя в полной безопасности, а измотанные американские противолодочные силы просто не могли оказаться везде и сразу. Малочисленные, не имеющие опыта и недостаточно организованные, они не имели возможности эффективно противостоять бешеному натиску германских подводных сил.

Понадобилось еще много времени, прежде чем американские военно-морские противолодочные силы в контакте с авиацией, базирующейся на авианосцах, начали эффективно отыскивать и уничтожать германские субмарины по всей Атлантике. А в 1942 году, когда эти субмарины так успешно сотнями топили союзнические суда, никто не представлял, что нечто подобное произойдет.

Всего через несколько дней после выхода из Лорьяна в десятый боевой поход Мор получил радиограмму из штаба флотилии, в которой сообщалось, что значительная часть соляра в хранилищах Лорьяна была испорчена в результате акта саботажа и именно этим топливом заправлена его лодка. Химическое вещество, добавленное в топливо саботажниками, должно было вызывать быстрое корродирование топливной аппаратуры дизелей и приводить к их остановке. Дениц потребовал сообщить о состоянии дизелей лодки.

Мор сообщил, что случаи неисправностей дизелей именно такого характера действительно наблюдались.

Дениц приказал Мору, Юргену Ниссену и Рольфу Рюггебергу, то есть командирам лодок, заправленных таким топливом, в течение одного дня идти полным ходом, после чего, в зависимости от состояния машин, принять решение, продолжать ли им патрулирование или вернуться в базу.

После такого испытательного хода Мор сообщил в штаб, что левый дизель вполне исправен, а на правом пришлось заменить топливный насос и две форсунки. Он также сообщил, что считает возможным дальнейшее участие своей лодки в операциях, и попросил, чтобы при очередной заправке ему передали два новых топливных насоса.

Уже на следующий день он встретился с подводным танкером «U-118» и принял от него 200 литров смазочного масла и 20 тонн соляра. Поскольку это топливо было качественным, оно сохранялось как неприкосновенный запас, предназначенный только для движения лодки в боевых условиях, в то время как остальное топливо, уже имеющееся на борту, предназначалось только для перехода. К тому моменту, когда лодка прибыла в свою оперативную зону в Западной Атлантике, один или оба двигателя ремонтировались почти ежедневно. Кроме того, лодка получила и некоторое количество продовольствия, 1 топливную помпу, 2 форсунки и 150 щелочных патронов регенерации.

Вечером 15 декабря, находясь в 700 морских милях от Тринидада, лодка установила контакт с конвоем, идущим в западном направлении, о котором еще за четыре дня до этого сообщил командир подлодки Ганс Эккерман.

Уже за полночь Мор сумел проникнуть внутрь походного ордера конвоя. Он выпустил залпом две торпеды в эскортный миноносец, охранявший конвой с правого фланга, однако высокоманевренный и быстроходный корабль сумел увернуться от торпед. Но зато «U-124» была уже внутри конвоя. Мор разглядел 6 высоко сидящих в воде судов, идущих в балласте, 4 из них были танкерами. Их охраняли 5 эсминцев.

Мор торпедировал два из этих судов с интервалами в две минуты. Первое из них затонуло через пятнадцать минут после попадания в него торпеды, а второе разломилось на две части и затонуло через пять минут.

Выйдя из ордера конвоя, Мор перезарядил торпедные аппараты. Но когда снова попытался проникнуть внутрь конвоя, его обнаружил самолет, и ему пришлось срочно погрузиться, и восстановить контакт с конвоем уже не удалось.

Все еще следуя в западном направлении, Мор заметил еще один небольшой конвой, состоящий только из танкеров. Мор резко развернулся вправо и пошел вперед полным ходом.

Но не успела его лодка начать разворот, а гребные винты сильнее врезаться в толщу воды, как машины забила дрожь и они стали работать с перебоями, обороты резко снизились.

— Командир вызывает стармеха! — крикнул Мор в открытый люк.

Снизу в люке показалось лицо Субклева.

— Стармех слушает!

— Что случилось?

— Дизель правого борта вышел из строя. Намертво. Дизелю капут.

— О дьявол! — прорычал Мор, видя, как уходят танкеры. — Отбой атаке. Отойти от боевых постов!

Субклев и его команда работали всю ночь и только к утру сумели привести машины в рабочее состояние. Лодка возобновила движение в сторону запада, а командир и стармех терялись в догадках, как долго смогут проработать машины до очередной поломки.

— Командира на мостик!

Мор и Субклев находились в кают-компании, попивая кофе, когда этот доклад прозвучал внутри лодки через внутреннюю трансляцию.

Минутой позже Мор был уже на мостике, изучая едва заметные линии на горизонте, которые, как оказалось, были надстройками корабля. Потребовалось все послеполуденное время, чтобы привести лодку, располагавшуюся впереди по курсу обнаруженного грузового судна, в позицию атаки. К этому времени судно было едва различимо в наступивших сумерках. Мор приказал погрузиться, чтобы подождать, когда оно выйдет на пересечение с курсом лодки.

Однако пока он вел расчеты, судно включило ходовые огни и осветило опознавательные знаки нейтрала.

— Отбой. Отойти от боевых постов, — приказал Мор. — Это нейтральное судно.

Лодка всплыла, и люди на ходовом мостике могли видеть, как удаляется это судно.

Неисправность машин оказалась более чем мизансценой этого похода. Останавливающиеся сами собой машины, часами отказывающиеся работать, не только стоили лодке потери большого числа потенциальных жертв торпедных атак, но и ставили подчас и саму субмарину на грань гибели. Над ней с тревожной частотой все чаще пролетали соединения бомбардировщиков, успешно избежать преследования которых могла только совершенно исправная подлодка.

Но, несмотря на преследующие ее трудности, «U-124» продолжала топить суда противника. Как и всегда, на борту отпраздновали Рождество, получив поздравления как из штаба флотилии, так и от Ахиллеса — командира другой лодки, находившейся где-то поблизости.

Несколькими днями позже, уже после Рождества, когда лодка находилась всего лишь в нескольких милях от побережья Тобаго, Мор принял решение приблизиться к Тринидаду. С наступлением темноты Субклев занялся доливкой дистиллированной воды в аккумуляторные батареи, чтобы поддержать их работоспособность, и уже через несколько минут они начали выделять водород.

Мор тут же подал команду на всплытие. Понадобилось не менее двенадцати часов, чтобы как следует провентилировать лодку.

— Чего еще нам ждать? — пробормотал Мор, явно разочарованный и выведенный из равновесия всеми этими происшествиями.

Поломки машин преследовали их с момента выхода из Бискайского залива, расстраивая одну атаку за другой.

Субклев пожал плечами:

— Я бы лично пристрелил негодяя, который испортил топливо. Вот уж действительно в этом походе мне платили жалованье не зря.

Мор посмотрел на него и улыбнулся. «Вот уж что верно, то верно, — подумал он. — Бедный стармех провел за этот поход столько ремонтных работ на своих дизелях, сколько другим не приходилось проделывать за несколько походов».

— Ну и что вы думаете по этому поводу? — спокойно спросил его Мор. — Выдержат они оставшуюся часть похода?

— Не знаю, — честно признался Субклев. — Будь у нас качественное топливо, мы могли бы выбросить эту гадость за борт. Но нам не остается ничего иного, как и дальше жечь ее в дизелях. А это приводит к разрушению машин, которое идет быстрее, чем мы успеваем устранять его последствия. — Он сделал паузу. — Но я, конечно, понимаю и ваше положение, господин капитан-лейтенант. Вам просто следует более бережно относиться к машинам. Я со своей стороны постараюсь сделать все, чтобы вы могли проводить атаки. Но уж если я их останавливаю, то, значит, без этого просто невозможно обойтись. Нельзя бесконечно насиловать машины, иначе нам придется добираться домой вплавь.

— Все правильно, механик, — согласился Мор. — Вы хозяин в дизельном отсеке.

Возможно, Мор при этом вспомнил слова Шульца: «Вы должны слушаться вашего стармеха».

У Субклева не было знаний Шульца в механике, однако Бринкер преуспел в воспитании в нем сознания того, что машины, в отличие от людей, не следует заставлять переходить границы возможного, ибо в противном случае не избежать крупных неприятностей. Кроме того, Мор научился полагаться на Субклева так же, как в свое время полагался на Бринкера. В сущности, ему было совершенно все равно, толкали ли лодку вперед дизели, электромоторы или какая-нибудь волшебная сила, поскольку на борту был старший механик, который умел обращаться с этой силой.

Состояние машин «U-124» в тот момент, наверное, заставило бы какого-либо другого командира усомниться в возможности продолжать выполнение задач патрулирования, но не таков был Мор с его стальными нервами и неизменным чувством юмора. И если он иногда и чувствовал себя загнанным в тупик или был чем-то раздражен, никогда не выказывал этого окружающим.

И именно благодаря его усилиям, его выдержке и стойкости члены экипажа не испытывали чувства отчаяния и бесполезности усилий. Несмотря на то что они постоянно находились достаточно близко от берега — часто он был виден невооруженным глазом, — он позволял экипажу как можно дольше находиться на открытой верхней палубе, когда лодка лежала в дрейфе в связи с ремонтом машин. Это давало людям возможность хотя бы на время избавиться от удушливой тесноты внутри лодки. К тому же без исправных дизелей они оказывались беспомощными перед лицом возможной атаки противника, поэтому не имело особого значения, находились ли люди на боевых постах или валялись на верхней палубе, предаваясь приятному сну на солнышке и свежем ветерке. И все это притом, что в таких случаях обнаружение их противником было равносильно их гибели.

И уж проявлением настоящего нахальства со стороны Мора по отношению к противнику было его распоряжение прикрепить к леерному ограждению сиденье туалета, нависавшего прямо над водой, что наряду с использованием его по прямому назначению свидетельствовало также о том, что «U-124» является в этом районе океана единственным кораблем с сортиром «во дворе». Установив это уникальное сооружение на открытой палубе, экипаж лодки вызывающе демонстрировал, с каким «благоговением и страхом» он относится к «британским морям», когда подводники отправляли свои естественные надобности под нежными лучами тропического солнышка, обвеваемые легким бризом, которых им так не хватало в «трубе номер семь».

В ночь на 28 декабря вахтенные заметили грузовое судно водоизмещением 4000 тонн, идущее вблизи побережья Тринидада. Спокойное море и очень яркая луна делали лодку слишком заметной. Поэтому Мор решил произвести торпедную атаку в подводном положении из кормовых аппаратов. Выпущенная торпеда попала в цель, и уже менее чем через минуту корма судна полностью ушла в воду.

Когда судно окончательно скрылось под водой, Мор приказал всплыть. Уже скоро должен был наступить рассвет, поэтому он решил уйти подальше с мелководья с небезопасными для него разбросанными по дну останками судов. Вскоре они заметили плавающего на спасательном плоту человека, очевидно с потопленного ими судна, поэтому решили подойти к нему, чтобы узнать название судна и характер его груза. Однако, как только они приблизились к плоту, человек, как видно пребывающий в испуге, тут же нырнул в воду.

Нахмурившийся Мор приказал отойти от плота.

С наступлением дня лодка повернула на север, обходя остров Тобаго, и направилась внутрь Карибского моря. Вскоре после наступления темноты вахтенные заметили два танкера, и за ними была начата погоня. Мор последовал за танкерами в прибрежные воды Тринидада. Здесь Мор выпустил в них четыре торпеды, по две на каждый танкер. Однако они преспокойно продолжали свой путь, когда все четыре торпеды прошли мимо них и врезались в берег, вызвав тревогу и панику на всем острове.

Через некоторое время в ответ на это беззаконие появилась американская «каталина», летящая на малой высоте. Ей не составило никакого труда обнаружить вторгшуюся лодку в такую лунную ночь по кильватерной струе, прекрасно заметной на совершенно спокойной поверхности моря.

Самолет прошел прямо над лодкой, затем сделал разворот, чтобы зайти на нее еще раз. Вся вахта на мостике смотрела на командира. Было самое время погрузиться: самолет их обнаружил и наверняка принимает надлежащие меры, чтобы разбомбить. Мор покачал головой в ответ на их пристальные взгляды, полные невысказанных вопросов.

— Мы остаемся на поверхности, — сказал он. — Я должен потопить эти танкеры, а если мы погрузимся, они уйдут слишком далеко.

Самолет пролетел над ними еще раз. И никаких бомб!

— Наверное, у них нет бомб, — предположил Мор, а затем добавил: — Да не обращайте внимания!

Лодка продолжала следовать установленным курсом. Самолет пролетел над ними снова, и на этот раз еще ниже, причем его бомбовые люки были открыты. Мор по-прежнему сохранял невозмутимость. Его серые, как сталь, глаза смотрели на самолет, который делал заход на лодку.

Это был другой Мор, совсем не похожий на вечно балагурящего в кают-компании или возводящего назло врагу торчащий над бортом сортир. Теперь это был повелитель боевого корабля, смелый, жесткий и блестящий. Он в точности знал, что делает, какова цена риска, на который он готов идти, и каковы реальные шансы избежать его. И пока самолет все летал над лодкой, как будто готовясь бомбить ее, Мор также примерялся к врагу. Нужны были стальные нервы, чтобы и дальше держать лодку на заданном курсе, когда над тобой непрерывно висит вражеский самолет, совершающий обманные маневры, и быть готовым к решительным действиям, когда наступит подходящий момент.

«Каталина» зашла на лодку снова. Каждый раз она пролетала очень низко, придерживаясь одного и того же курса, направленного прямо в сторону субмарины.

Мор все еще наблюдал, оценивая дистанцию. «Вот, теперь!» — решил он.

— Право руля!

Лодка внезапно накренилась от резкого поворота, в точности слушаясь рулевого. Несколькими секундами позже от самолета отделились две бомбы и начали винтообразное падение.

Но Мор точно угадал этот момент, и бомбы упали в 5 метрах от лодки. Ее спас только внезапный поворот.

— Боевая тревога! — резко выкрикнул Мор. — Погружаемся, Субклев. Глубина 220 метров.

Вахта беспорядочно бросилась к люку следом за Мором. Он успел соскользнуть по поручням трапа в центральный пост еще до того, как прозвучал его приказ Субклеву.

Субклев начал погружение на полном ходу.

— Всем в нос! — выкрикнул он по трансляции.

И команда кинулась в носовые отсеки лодки, спеша своим весом увеличить дифферент на нос, чтобы ускорить погружение, помогая тоннам забортной воды, ринувшимся в балластные цистерны. Бомбы взорвались слишком близко от лодки, и она, неизвестно до какой степени поврежденная, угрожала выйти из-под контроля в процессе погружения.

Офицеры и матросы, находившиеся в центральном посту, отчаянно боролись с непослушной лодкой.

— Тяните вот за это! — крикнул Субклев командиру, переключая на него рычаги управления горизонтальными рулями, в то время как сам изо всех сил пытался установить контроль над лодкой.

Удифферентовав, наконец, лодку, Субклев и его команда начали ремонт поврежденных приборов, в то время как командир сам управлял горизонтальными рулями.

Лодка, наконец, продолжила свое движение на север и всплыла лишь через семь часов.

Несколькими днями позже Мор снова обнаружил конвой к северу от Британской Гвианы, однако уже вскоре после начала погони за ним оба дизеля внезапно остановились, оставив лодку без движения на все время, пока в машинном отсеке производили замену вышедших из строя клапанов и топливных насосов.

При этом лодка находилась в опасной близости от вражеских берегов и была совершенно беспомощной. Но и на этот раз помог счастливый случай. А пока команда коротала время, занимаясь охотой на акул, которыми кишело море в этом месте.

Чемпионом в этой охоте оказался обер-лейтенант Вилли Герлах. В прошлом моряк на грузовом судне, Герлах как будто сошел со страниц романов Джека Лондона. Этот живой и предприимчивый человек в глазах сослуживцев был окружен такой аурой авантюризма, что они видели в нем капитана парусного корабля, курсирующего между островами южных морей. Теперь же он стоял на палубе подлодки, умело подсекая огромных акул и добивая их выстрелами из пистолета.

Мясо акул обещало внести разнообразие в меню экипажа, однако ужасный запах, которым сопровождалось его приготовление, в сильной степени портил впечатление от этого экзотического блюда.

«U-124» продолжила патрулирование после ухода от Тринидада, двигаясь на запад вдоль северного побережья Южной Америки, часто оказываясь в пределах его видимости. По пути она топила суда, следующие как в одиночку, так и в составе конвоев, зачастую проводя атаки лишь на одном дизеле.

Этот район находился под постоянным контролем объединенных сил морской бомбардировочной авиации союзников, которая волшебным образом всегда отсутствовала, когда у лодки выходили из строя оба дизеля.

9 января к востоку от Тринидада лодка установила контакт с первым из конвоев, следующим с Тринидада в Бахию (так называемый конвой ТВ-1). Вахтенные на ходовом мостике заметили сразу же после полуночи сигнальную ракету над горизонтом.

Один из дизелей лодки, как всегда, находился в ремонте, который был спешно закончен, когда лодка уже направилась в сторону конвоя, двигаясь на одной машине. Через три часа она пришла в пределы видимости конвоя, следовавшего в юго-восточном направлении. По всей видимости, корабли эскорта не заметили ее присутствия. В конвое насчитывалось 9 судов, все с грузом, и, как подсчитал Мор, их охраняли 4 эсминца.

С наступлением рассвета, когда лодка погрузилась для совершения атаки, Мор выпустил веер из трех торпед в сторону двух грузовых судов, находившихся практически по одному пеленгу. Две из этих торпед прошли мимо цели, и лишь одна ударила по танкеру водоизмещением 8000 тонн, находившемуся на носовом пеленге лодки.

Взрыв на танкере груза недоочищенного бензина вызвал ослепительную вспышку белого пламени, поднявшегося на высоту не менее 400 метров, после чего весь танкер охватили яркие, прыгающие языки желтого пламени. Замерший на поверхности моря танкер ушел носом глубоко в воду, заливая окрестности на большом расстоянии ослепительным светом, а черный дым заволок небо.

Третья торпеда все же попала в другое судно, располагавшееся на том же пеленге, и оно взорвалось с оглушительным грохотом. На поверхности моря замелькали огоньки фонарей спасательных шлюпок, спешивших отойти от судна, которое вскоре с оглушительным треском раскололось на две части и затонуло.

Пересекая колонны конвоя, Мор успел перезарядить торпедные аппараты, после чего снова занял позицию для атаки из носовых аппаратов еще по двум судам. Обе торпеды попали в цель, и суда затонули в течение пяти минут.

Мор произвел еще два выстрела из кормовых аппаратов и снова сразу по двум судам, однако обе торпеды угодили в одно судно. Оно переломилось пополам и быстро затонуло.

«U-124» легко увернулась от приближающегося к ней эсминца и спряталась за завесой внезапно нагрянувшего дождевого шквала. Все ее торпедные аппараты были пусты, но Мор не оставлял отчаянных попыток поддержать контакт с конвоем.

Теперь лодка шла вместе с конвоем курсом на мелководье, поэтому наступающий рассвет делал ее пребывание вблизи конвоя крайне опасным, поскольку на таком мелководье она не могла в случае опасности спрятаться на глубине.

Танкер все еще горел подобно яркому факелу, а осветительные ракеты и прожекторы добавляли белый и желтый свет к кроваво-красному свету все еще взметающегося к небу пламени горящего танкера.

Блики этого кроваво-красного света играли на лицах людей, стоящих на мостике лодки, когда они наблюдали за беспорядочным движением остатков конвоя. Лишь дневной свет и малые глубины под килями их судов гарантировали оставшимся судам конвоя хоть какую-то безопасность, в условиях которой можно было бы проводить спасение уцелевших людей и судов до наступления ночи.

«U-124», втянув свои смертельные щупальца, могла в этих условиях лишь поддерживать контакт с конвоем до тех пор, пока не появится возможность для очередной атаки.

Мор доложил о своем успехе Деницу: он потопил суда США «Броад эрроу» водоизмещением 8000 тонн, грузовое судно «Бирмингем-Сити» водоизмещением 6194 тонны, грузовое судно «Минотавр» водоизмещением 4553 тонны, «Коллингсворт» водоизмещением 5100 тонн и еще одно судно, определить которое не смог.

Именно в тот момент, когда он передал это сообщение, снова остановились оба дизеля, а их ремонт занял двенадцать часов. Тем временем конвой ушел слишком далеко.

На следующий день один дизель снова вышел из строя во время погони за одиночным судном. Мор попробовал маневрировать на полном ходу на одной машине, а затем на двух электродвигателях. В конце концов ему удалось занять позицию для залповой торпедной атаки. Однако обе выпущенные торпеды прошли мимо цели. Один дизель был в порядке, зато вышел из строя гирокомпас. Грузовое судно, которое, по-видимому, заметило след торпеды, стало совершать противолодочные маневры.

Мор все-таки сумел привести лодку в позицию атаки, используя всего лишь один дизель и магнитный компас, когда Субклев сообщил ему, что на ходу уже оба дизеля. Мор тотчас удвоил скорость.

Из радиорубки поступило сообщение: «WFCY. Атака германской субмарины. Только что выпустила три торпеды. SSS. Меня преследуют. SSS».

На этот призыв сразу же ответил бомбардировщик США, который заставил лодку уйти под воду, прежде чем она успела атаковать судно.

В течение нескольких последующих дней этот район постоянно патрулировали самолеты ВВС США, исключая всякие шансы на проведение атаки немецкой подлодки.

16 января Мор выпустил торпеду в танкер, но промахнулся. А когда подошел к нему ближе, смог различить флаг нейтрала и прекратил его преследование. Двумя днями позже он снова занял позицию, чтобы атаковать другой танкер, уже в сумерках, но и эту атаку он приостановил, когда судно вдруг включило ходовые огни.

С двумя поочередно выходящими из строя дизелями, постоянно требующими ремонта, лодка наконец-то встретилась с лодкой-заправщиком, от которой получила топливо для обеспечения пути до базы. За этот поход она потопила 3 танкера и 5 грузовых судов общим тоннажем 46 000 тонн.

«U-124» вернулась в Лорьян 13 февраля 1943 года, и ее патрулирование оказалось в высшей степени эффективным, несмотря на трудности, вызванные неисправностями машин.

Герлах и Субклев получили назначения на другие должности: Субклев был переведен на службу в учебную базу подлодок в Пиллау в Восточной Пруссии, а Герлах вскоре получил под свое командование новую лодку.

Еще во время пребывания в море Мору сообщили о его очередном награждении дубовыми листьями к ранее врученному ему Рыцарскому кресту. Таким образом, он стал сто семьдесят седьмым человеком в германских вооруженных силах, получившим такое отличие.

Но на этот раз вместо того, чтобы получить награду от экипажа на мостике своей лодки, он полетел на Украину в ставку фюрера, который лично вручил ему орден.

Позднее он сдержанно охарактеризовал эту встречу с Гитлером как «очень интересную».

Воспитанный в семье, где к нацистам относились без всякой симпатии, он разделял полученные им от отца убеждения и впоследствии. Однако, являясь гражданином воюющей страны и сам воюющий в рядах ее вооруженных сил, как и большинство немцев, независимо от отношения к нацистам, оказался с ними в одной связке.

«Политическая ситуация прояснится после войны, — думал он, — но в данный момент главным является выживание Германии». Это, конечно, была очень наивная точка зрения, и, возможно, слишком оптимистичная, но, к сожалению, широко распространенная в то время в Германии.

Мор провел короткий отпуск с женой и маленьким сыном, и Еве впервые удалось скрыть свои страхи и переживания, когда он снова отправился на службу. Она весело смеялась и сияла счастьем, когда они прощались, и лишь после того, как он ушел, слезы впервые навернулись ей на глаза. Ее утешало лишь то, что это будет его последний выход в море, после которого его обязательно переведут на службу в более безопасное место на берегу.

Она получит письмо после того, как он вернется на лодку, на котором будет стоять штамп об отправке за несколько дней до выхода в море, в котором он скажет ей, как гордится своей мужественной женой и насколько облегчили ему тяготы морской службы ее прощальное пожелание и улыбка.

По дороге в Лорьян он сделал недолгую остановку для встречи с братом. Тео должен был вскоре прибыть с Восточного фронта, однако его семья получила извещение о том, что он числится пропавшим без вести. С тех пор родные будут год за годом с надеждой ждать хоть каких-то известий о его судьбе, но известия так и не поступят.

После этого Мор заехал в Нант, где он провел ночь, ожидая пересадки на Лорьян. В зале вокзала он внезапно носом к носу столкнулся с проходящим мимо матросом. От неожиданности Мор чуть не выронил свой чемодан. Это был Карл Кессельхайм.

Поскольку оба ждали один и тот же поезд, отходящий утром следующего дня, решили подобающим образом отметить встречу. Они сняли комнату вблизи вокзала и велели подать им туда обед. Мор тут же заметил, что обувь матроса была сильно изношена, поэтому дал ему свою запасную пару, которая пришлась тому впору. А когда Кессельхайм не смог найти своей бритвы, ему также пришлось прибегнуть к помощи Мора.

Наведя надлежащий лоск, они отправились в офицерский клуб. По пути предавались воспоминаниям и наконец пришли к выводу, что им хотелось бы сейчас съесть жареного цыпленка.

Однако, когда они пришли в клуб, он оказался переполнен итальянцами, и, естественно, в меню не оказалось ничего, кроме спагетти.

Пообедав здесь, они нашли неподалеку клуб, и, сунув чаевые официанту, получили в свое распоряжение свободный столик, который, как выяснилось позднее, был зарезервирован для компании офицеров высокого ранга и их девиц. Им пришлось выдержать бурю протестов и возмущенных замечаний, когда в ресторан ввалилась эта компания и обнаружила, к своему разочарованию, что их места отданы другим.

Атмосфера в клубе была приподнятая. Они пили и рассказывали друг другу обо всем, что случилось с ними после того, как Кессельхайм был переведен с лодки.

Как с сожалением рассказал Мор, к этому времени личный состав подлодки был в значительной степени обновлен. Многие ушли вместе с Шульцем, который, покидая лодку, обратился к Мору с единственной просьбой, чтобы тот посодействовал переводу всех оставшихся еще на лодке его сослуживцев в береговые части флотилии, и, по возможности, побыстрее.

Вскоре после полуночи один из офицеров, сидящих за с соседним столом, встал со своего места и подошел к их столику. Он представился командующим местным гарнизоном и сказал Мору, что его товарищ, будучи всего лишь унтер-офицером, не имеет права присутствовать в обществе старших офицеров и должен покинуть клуб. Как он объяснил, только офицерам разрешалось находиться в ночных заведениях, поскольку в городе действовал комендантский час, и господин унтер-офицер должен после двенадцати часов находиться дома или в части.

Мор спокойно проинформировал этого офицера, что он и его товарищ находятся здесь проездом и никак не связаны со здешним гарнизоном, а потому положение о комендантском часе на них не распространяется.

Командующий гарнизоном покинул их на некоторое время, по вскоре снова возник около их столика, но уже в сопровождении другого офицера. Обратив внимание на награды Мора, он еще раз подчеркнул, что не имеет никакого значения, кто он и куда направляется, поскольку, находясь в Нанте, обязан подчиняться местным установкам. Сам он конечно же может остаться, но его товарищ должен покинуть клуб.

В ответ на это Мор с налившимся кровью лицом ответил:

— Унтер-офицер и я старые друзья, и мы пришли сюда вместе. Нас здесь двое, а это сразу четыре кулака. И если вы хотите еще что-то добавить к сказанному, то мы можем обсудить это на улице.

Оба офицера удалились, шокированные и возмущенные. И проблема с Кессельхаймом разрешилась сама собой.

В течение всего времени этой перепалки Кессельхайм сидел спокойно, представляя другу выпутываться из этой истории, но, во всяком случае, готовый присоединить свои кулаки в случае, если дело дойдет до потасовки, несмотря на то что в этой стычке были замешаны офицеры довольно высокого ранга.

Они снова спокойно уселись за свой стол, отдавая должное вину и закускам. Инцидент был окончательно забыт. Их противники, по-видимому, тоже уже забыли о нем и вскоре пригласили их за свой стол для совместной выпивки. К моменту закрытия клуба, около трех часов ночи, они крепко подружились.

Армейские офицеры были буквально очарованы рассказами Мора и Кессельхайма об их боях с конвоями, и оба подводника буквально покорили аудиторию, убедив ее в том, что сам адмирал Дениц консультировался с ними по вопросам войны на море!

Покинув ночной клуб, подводники и с ними один из офицеров-собутыльников, который проживал неподалеку, отправились к себе, где и продолжили вечеринку, пока Мор и Кессельхайм не заторопились на поезд. Они быстро собрали вещи, а поскольку затянули с отъездом, им пришлось мчаться на вокзал бегом.

Вспотевшие и взъерошенные, они ввалились в свое купе, в котором уже расположился какой-то французский пастор, вежливо поприветствовавший их. Он спросил, куда они едут, и, посочувствовав их помятому виду, сказал, что они сразу же могут лечь спать, а он разбудит их, когда они прибудут к месту назначения. Они с благодарностью приняли это предложение и уже через несколько секунд спали крепким сном.

Пастор разбудил их совсем незадолго до прибытия в Лорьян и с искренней улыбкой пожелал всего доброго.

— Приходи на мою лодку и сходим вместе еще в один поход, — импульсивно бросил Мор Кессельхайму, когда они прибыли в базу. — Я могу устроить тебе перевод.

Кессельхайм уже чуть было не согласился, но затем, подумав, сказал:

— Позвольте мне сначала отгулять отпуск. Я только что вернулся из патрулирования на «U-602», а затем должен пройти курсы радистов.

— Ну хорошо, — согласился Мор. — Но как только я вернусь из этого патрулирования, обязательно переведу тебя на лодку.

— А когда вас переведут на сушу? — спросил Кессельхайм.

— Собирались сделать это после этого похода, — с улыбкой ответил Мор. — Я все хочу поговорить с дядюшкой Карлом, чтобы он распорядился вернуть лодку из похода поскорее.

Кессельхайм понимающе кивнул, думая при этом, что, наверное, Мор может уговорить кого угодно. Он продолжал в нерешительности обдумывать предложение Мора. Но нет, он должен все-таки прежде отгулять отпуск, а уж после этого переберется к Мору. И уж в следующее патрулирование они наверняка пойдут вместе, все будет как в старые добрые времена. На прощание они пожали друг другу руки.

Глава 13

Штаб германского подводного флота, располагавшийся в Париже, 1 апреля 1943 года получил короткое сообщение от Мора, в котором сообщалось, что он установил контакт с конвоем в точке с координатами 41 градус 2 минуты северной широты и 15 градусов 39 минут западной долготы. Это первое сообщение поступило в 18.35, а затем Мор передал еще два сообщения в 19.35 и в 20.50. Сразу же после этого Дениц ответил ему, что вблизи этой точки нет ни одной другой лодки, а поэтому он разрешает ему провести атаку в одиночку.

Вечером 3 апреля Дениц запросил у Мора сведения о ситуации, поскольку от Мора так и не поступило сообщения о предпринятых им действиях после получения разрешения на проведение торпедной атаки. Никакого ответа на этот запрос не поступило, так же как и на просьбу сообщить координаты местонахождения лодки.

Напряженность и беспокойство в штабе нарастали с каждым часом, поскольку никаких сообщений от Мора так и не поступило. И в течение этих часов, которые затем растянулись на целые дни, надежды на то, что лодка еще не потеряна, все более таяли, и в конце концов она была записана в официальный список лодок, пропавших без вести. Но в штабе понимали, что лодка погибла.

Адмирал Дениц в коротком коммюнике объявил ее потерянной, и уже через несколько месяцев Вольфганг Франк опубликовал трогательную заметку под заголовком «Мор — выдающийся борец с конвоями», которая появилась 3 января 1944 года в газете «Берлинер цайтунг».

Вся Германия была в трауре по поводу этой утраты. Но особенно опечалены были те, кто близко знал лодку и ее экипаж. Некоторых из этих людей, и в особенности Кессельхайма, преследовало такое ощущение, как будто они сами были на борту погибшей лодки. Слова Мора, обращенные к нему, «сходим вместе еще в один поход» все еще звучали в его ушах. А ведь он был так близок к решению принять это предложение. «Возможно, — думал он, — будь я на борту лодки, смог бы что-то сделать, чтобы ее спасти». Многие из тех, кто плавал на борту «U-124», мучили себя вопросом: «Возможно, это произошло из-за того, что меня сменил на лодке другой человек, не очень опытный, потому и совершивший какую-то роковую ошибку?»

Но, как следовало из сообщений английской прессы, гибель этой лодки, скорее всего, была связана с тем, что на английских эсминцах появились новые, более совершенные радары. Задолго до того, как шлюп «Блэк сван» и корвет «Стоункроп» были замечены с мостика лодки, шлюп засек ее и опередил с нанесением удара.[12]

Через несколько недель после этого сражения капитан 1-го ранга Томсон и капитан 1-го ранга Смит были проинформированы о том, что их совместная атака в предрассветные часы 2 апреля 1943 года привела к гибели германской подлодки «U-124», и только семнадцать лет спустя после окончания войны они узнали имя командира этой подлодки.

Когда «U-124» нашла свою могилу в Атлантике вблизи Опорто, она унесла на дно и Мора, и всю его команду. Многие из тех, кто раньше ходил на этой лодке, нашли свою могилу в других потопленных союзниками германских лодках. Но некоторым из них посчастливилось остаться в живых. Из 34 000 немецких подводников в живых осталось не более 7000 человек. Таким образом, германский подводный флот понес такие потери, какие за всю историю войн не понес ни один род войск.

В то время как моряки кригсмарине ждали кодового слова «Regenbogen» («Радуга»), что означало начало затопления военных кораблей и судов, приказ был нарушен самим Деницем, который пытался выиграть время, обладая валютой в виде военных судов и кораблей, включая его любимые подлодки. Их использование даже в течение непродолжительного времени могло помочь в переброске многих тысяч солдат и беженцев в западные районы Германии в дополнение к более чем двум миллионам людей, которые были переправлены через Балтику на запад в течение последних трех месяцев войны.

Когда последовал приказ Деница о передаче всех военных судов и кораблей союзникам в целости и сохранности, некоторые командиры германских подлодок, не веря в то, что Большой Лев действительно собирается сдать корабли, взяли дело в собственные руки и, несмотря на приказ, затопили свои подлодки.

Шульц, решив не сдавать ни своих подлодок, ни материального обеспечения, взорвал все свои лодки, уничтожил предметы снабжения, топливо и боеприпасы. После этого погрузил экипажи лодок и все продовольствие на единственное оставленное им грузовое судно и отплыл к острову Фемарн в Балтийском море вблизи Киля. На этом же судне он доставил на Фемарн скрупулезно составленную опись наличного имущества, которое находилось в его собственности как командующего флотилией, с отчетом об его использовании. Этот документ он составил для того, чтобы быть в состоянии оправдаться перед любыми властями, германскими или союзническими, если бы его призвали к ответу. Имея на руках такие документы, он был готов к любому повороту событий.

Гросс-адмирала Карла Деница, командующего кригсмарине, Гитлер, перед тем как покончил с собой в разрушенном Берлине, назначил своим политическим преемником. Мантия лидера нации легла на плечи Деница в момент полного коллапса государства, то есть когда уже и руководить-то стало нечем. Этот пост он занимал в течение всего лишь двадцати дней, в течение которых пытался навести хоть какой-то порядок в том хаосе, который царил в Германии.

По окончании войны он оказался на скамье подсудимых Нюрнбергского процесса. Он сам и весь личный состав его подводного флота были безоговорочно освобождены от обвинений в военных преступлениях. На суде был доказан лишь один случай, когда командир германской подводной лодки приказал расстрелять уцелевших членов экипажа одного из потопленных им судов. И даже в этом случае командир подлодки настаивал на том, что не знал о нахождении среди обломков потопленного им судна живых людей и что потопил это судно лишь для того, чтобы скрыть присутствие лодки. Тем не менее он был повешен.

Дениц отбыл десять лет тюремного заключения в берлинской тюрьме Шпандау. Освобожденный от обвинений в военных преступлениях в военное время, в равной мере как и весь личный состав его подводного флота, он тем не менее был обвинен в том, что в мирное время, предшествовавшее войне, обучал своих подводников ведению боевых действий.

«U-64» вступила в ряды подводного флота Германии 15 декабря 1939 года.

«U-124» входит в порт Лорьяна 29 декабря 1941 года после потопления ею «Данедина» и «Сагадохока».

Примечания

1

Рейдер — военный корабль, действующий на морских коммуникациях противника с целью уничтожения его транспортных судов.

2

«U-64» — тип IX-13 — вступила в строй 16 декабря 1939 г. Потоплена 13 апреля 1940 г. глубинными бомбами британского палубного самолета линейного корабля «Ворспайт» в заливе Уфут Херьянгер-фиорда Норвежского моря в точке с координатами 68° 33,3' с. ш. 17° 30,45' в. д. Погибло 8 человек. В 1957 г. поднята норвежцами и пошла на слом.

3

Дифферент — наклон корабля в продольной плоскости.

4

Подводные лодки «U-64» и «U-124» — одного типа — IX-B, а водоизмещением 700 тонн были подводные лодки типа VII–C.

5

Каплей — жаргонный, сокращенный вариант воинского звания офицера ВМФ капитан-лейтенант.

6

Вероятно, была неплотно закрыта внешняя крышка торпедного аппарата и он заполнился забортной водой. При открытии внутренней крышки аппарата вода попала в отсек. Матрос Григоляйт испугался и пытался закрыть крышки торпедного аппарата и при этом сломал рукоятку механизма привода одной из крышек торпедного аппарата.

7

В ночь с 8 на 9 апреля 1944 г. Хенке был замечен вблизи Мадейры самолетом ВМС США, поднявшимся с палубы эскортного корабля «Гуадалканал». Он срочно погрузился, чтобы избежать преследования, однако самолет уже успел оповестить командира корабля — Дана Галлери — о присутствии подлодки противника, и через несколько минут к нему присоединился эскорт эсминцев «Флаерти» и «Пиллсбюри». Последний вскоре установил контакт с лодкой и совершил несколько заградительных бомбометаний. Два других сторожевых корабля — «Шателен» и «Поуп» — прибыли несколькими минутами позже и нанесли эффективные удары по подлодке, которая вскоре после этого была вынуждена всплыть под бомбовыми ударами сразу четырех эсминцев.

Однако Хенке не прекратил на этом сражение, и его артиллерийское орудие открыло огонь сразу же после всплытия. Это было ожесточенное сражение с плотным артиллерийским огнем, однако сопротивление лодки было полностью подавлено и она затонула через несколько минут вследствие внутреннего взрыва. 37 человек команды лодки и все 6 офицеров, включая самого командира, были подобраны из воды эсминцами эскорта.

Позднее Хенке был застрелен, когда попытался совершить побег из лагеря для военнопленных вблизи Вашингтона. Существуют путаные домыслы по поводу этого бессмысленного побега, заранее обреченного на неудачу, как он сам должен был понимать.

8

Tonne (нем.) означает швартовую бочку и бочку вообще, но в то же время является наименованием единицы массы — тонны.

9

Итальянская подводная лодка «Алессандро Маласпина» потоплена 21 сентября 1941 г. глубинными бомбами британского эскадренного миноносца «Вими» в Атлантическом океане в районе Азорских островов в точке с координатами 37°46′ с. ш. 19°18′ з. д.

10

Здесь обыгрывается в шутливой форме фамилия героя Mohr, что по-немецки означает мавр.

11

Недоразумение, возникшее из-за существовавшей в то время привычки называть дизельное топливо, или соляр, еще и дизельным маслом.

12

«U-124» потоплена 2 апреля 1943 г. глубинными бомбами британских шлюпа «Блэк сван» и корвета «Стоункроп» в Атлантическом океане, на запад от Опорто в точке с координатами 41°02′ с. ш. 15°39′ з. д. со всем экипажем (53 человека во главе с последним командиром — корветтен-капитаном Йохеном Мором).

Content

Э. Гейзевей
Серые волки, серое море
Боевой путь немецкой подводной лодки «U-124»
1941–1943

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Примечания