Ребекка Миллер

Частная жизнь Пиппы Ли

Посвящается Д.

Часть 1

Старлей-виллидж

К чему лукавить, дом Пиппе понравился.

Оборудован, как им сказали, по последнему слову техники. Стиральная машина, посудомоечная машина, сушилка, микроволновка, плита — все новое. Ковровое покрытие тоже новое. И крыша. Зато в подвале на бетонном полу образовалась трещина, а швы между кафельными плитками ванной потемнели от плесени. «Признаки разложения, — подумала Пиппа. — Словно в старушечьем рту: сверкающие белизной коронки приклеены к крошащимся пенькам. Интересно, сколько человек здесь умерло?»

Мэриголд-виллидж — жилой комплекс для пенсионеров, последняя остановка в пути к небесам. На закрытой территории имелось все: бассейн, рестораны, мини-молл, автозаправочная станция, магазин здоровой пищи, теннисные корты, школа йоги, медицинский пост. Плюс центр экстренной психологической помощи, два брачных консультанта, сексопатолог и натуропат. Плюс клубы любителей литературы, фотографии и судомоделирования. Хоть вообще за территорию комплекса не выходи!..

Герб и Пиппа впервые попали в Мэриголд-виллидж двадцать лет назад, возвращаясь со званого обеда в Коннектикуте к себе на Лонг-Айленд. Гербу в ту пору было шестьдесят, Пиппе — слегка за тридцать. Герб тогда ошибся поворотом, и они очутились на узкой извилистой дороге, облепленной гроздьями коричневых одноэтажных домов. Часы показывали пять — теплый апрельский день готовился уступить права вечеру, и лучи заходящего солнца золотили безупречно постриженные лужайки. Дома казались совершенно одинаковыми, подъездные аллеи (по одной на несколько домов) упирались в ряды почтовых ящиков с двух или даже трехзначными номерами. Герб считал: еще пара поворотов налево — и они вернутся на главную дорогу, но каждый пройденный метр уводил все глубже на территорию комплекса.

— Как в сказке! — прошептала Пиппа.

— В какой еще сказке? — раздраженно отозвался Герб. Пиппа слишком романтична: дай ей волю, — превратит эту банальную ситуацию в сказку братьев Гримм.

— В такой, где стоит детям зайти в лес — поднимается сильный ветер, все вокруг мрачнеет, а потом появляется колдунья.

Высокие деревья загородили солнце, и золотое сияние померкло.

— Колдунья хоть дорогу бы нам подсказала! — буркнул Герб, отчаянно крутя руль. В его крупных ладонях он выглядел чуть ли не игрушечным.

— По-моему, этот фонтан мы уже проезжали! — оглянувшись, воскликнула Пиппа.

Через двадцать минут беспомощного плутания супруги наткнулись на заправочную станцию «Мэриголд», и вежливый парень в темно-синей форме объяснил, как выбраться на дорогу. Все оказалось до обидного просто: направо, снова направо, а потом налево. «Почему же я сам не догадался?» — сетовал Герб. Несколько дней спустя, услышав, что Мэриголд-виллидж — жилой комплекс для пенсионеров, они буквально покатывались от хохота. Местные называли его Старлей-виллидж. «Мы блуждали там целую вечность, — рассказывал знакомым Герб, — чуть сами в старлеев не превратились!»

Эта байка стала главным гвоздем вечеринки в честь новоселья, которую Пиппа устроила через две недели после переезда. Собрались почти все ближайшие друзья, и в их кругу супруги весело отпраздновали наступление новой жизни в комплексе Мэриголд.

Нескладный лысеющий Сэм Шапиро недавно отметил пятидесятилетие и считался одним из лучших фантастов страны. Длинная хвалебная рецензия, которой Герб удостоил его последний роман, попала даже в центральные газеты. На новоселье Сэм провозгласил тост за Герба и Пиппу, точнее, не провозгласил, а выпалил: фразы неслись сбивчивыми автоматными очередями.

— Ни для кого не секрет, что Герб Ли может быть настоящим тираном, но обычно он оказывается прав. Больше всего на свете он ненавидит жалость к себе. Причем как в жизни, так и в литературе. Именно это делает его великими издателем и жестким, бескомпромиссным человеком. Герб, неужели тебе восемьдесят? Да, это уже не тридцать пять… Однако поверьте на слово: в том, что касается литературы, его нюх и интуиция безупречны. Вот с женщинами посложнее… Полагаю, собравшимся понятно, о чем речь…

Гости неуверенно захихикали, а кто-то из мужчин заржал во все горло.

— Когда он впервые обмолвился, что намерен жениться на Пиппе, я подумал: «Ну, привет, опять двадцать пять!» Она напоминала м-м-м… старинную шкатулку с ядом: красивая, но смертельно опасная. Тем не менее Герб пренебрег моим советом, по обыкновению доверившись своему нюху — не слабенькому, каким в Нью-Йорке обладает каждый второй, а, не побоюсь этого слова, гениальному, — и, прогнозам вопреки, получил в жены совершенно потрясающую женщину. Я знаком с Пиппой Ли уже четверть века, но, думаю, никогда не изучу ее до конца. Женщина-загадка, женщина-тайна, личность, подобные которой в наши дни практически вымерли, движимая не жадностью, не амбициями, не тупой потребностью во внимании, а стремлением сполна насладиться жизнью и сделать ее чуть лучше и легче для окружающих. Красоты, внутренней и внешней, ей явно не занимать.

Пиппа едва заметно поджала губы и нахмурила лоб в понятном лишь близким знаке неодобрения. Хотелось, чтобы Шапиро восхвалял Герба, а не ее… Мимолетный взгляд — и Сэм тут же сообразил, в чем проблема.

— Фантастическая интуиция позволила Гербу разглядеть бриллиант еще в неограненном виде, — с улыбкой продолжал Шапиро. — Значит, не так уж он и плох. Я поднимаю бокал за человека, который даже на позднем этапе карьеры остается совершенно непредсказуемым. Герб, пока не могу определить, как я отношусь к твоему решению перебраться из Грамерси-парка в Мэриголд-виллидж… Будь оно продиктовано скромностью, практичностью или сдвигом по фазе, пока Пиппа готовит каре из ягненка с розмарином, я готов приезжать сюда и, если понадобится, подавать мячи на теннисном корте.

— Прости, Сэм, но боллбой из тебя никудышный! — объявил Герб, криво усмехаясь, как всякий раз, когда откалывал шутки.

— Ты не подозреваешь, на что способен голодный еврей! — парировал Сэм Шапиро.

— По-моему, это замечательно! — послышался гнусавый от воспаления аденоидов голос. Принадлежал он Мойре Даллес, поэтессе, которая последние несколько лет жила с Сэмом. Мойра сидела по-турецки на полу в ногах у Герба. — Вы ведь фактически решились покончить с прошлым. Пиппа, завидую твоей отваге! Сорвалась с насиженного места — и вперед, в будущее…

Пиппа с тревогой посмотрела на простуженную подругу. Хотелось надеяться, что Шапиро не расслышал слез, звучащих в ее голосе.

— Здесь намного свободнее, — сказала она. — Домашние хлопоты практически исчезли.

— Ну, не разрушай моих иллюзий! — взмолился Сэм. — Ты воплощение идеальной жены художника: красивая, умная спокойная, заботливая и готовишь изумительно! Второй такой не сыскать! — Шапиро проигнорировал гневный взгляд Мойры Даллес. — Герб не достоин подобного сокровища! Он даже не художник… Как я раньше об этом не подумал! В современном мире нашлась идеальная спутница художника, и ее заполучил издатель!

— До свадьбы она такой не была! — воскликнул Герб. — Я ее приручил.

— Ой, ладно тебе! — улыбнулась Пиппа и пошла на кухню, гадая, не слишком ли сильно Сэм дразнит Герба.

Бен, сын Герба и Пиппы, выскребал с противня поджарки и посматривал на собравшихся в гостиной через небольшой люк. Он учился на юриста, хотя плохой осанкой и добродушным пессимизмом напоминал не студента, а мужчину среднего возраста.

Молодой человек взглянул на мать сквозь круглые «профессорские» очки.

— Надеюсь, Герб в порядке, — проговорила Пиппа и, включив специальное приспособление, напоминающее паяльную лампу, по очереди поднесла ее к пятнадцати чашечкам с крем-брюле. Сахар на поверхности каждой порции тут же закипел и стал темно-коричневым.

— В полном. Ничто на свете не потревожит его раздутое самомнение.

— Это ты так думаешь.

— Я больше беспокоюсь о тебе.

— Не надо, милый, у меня все отлично.

— Боюсь, ты слишком гибкая и легко приспосабливаешься к обстоятельствам. Суперпластичная женщина-загадка…

Пиппа потрепала сына по плечу. Бен постоянно защищал ее от невзгод, не спрашивая, желает она этого или нет. Через люк было видно, как Герб, подавшись вперед, о чем-то беседует с Сэмом. «Муж по-прежнему красив, — отметила Пиппа. — Восемьдесят лет, а волосы и зубы на месте. Кто знает, когда он начнет рассыпаться…»

— Тебе тоже стоит так поступить, — поучал Сэма Герб. — Искренне рекомендую, если, конечно, доживешь до старости. Я обналичил всю свою жизнь и теперь плачу лишь подоходный налог. А то ведь в наследство вступают годами, да еще государство половину отнимает…

— Разве тебе не нравится платить налоги? — вмешался сценарист Дон Секстон, протяжная речь которого звучала почти как у героев «Филадельфийской истории».[1]

— Вот именно! — воскликнула его остроумная жена Филлис. — Ты же вечно твердишь, что правительству следует взимать больше налогов.

— Не желаю спонсировать гребаную войну! — огрызнулся Герб.

— Ага, значит, причина в этике! — не унимался Сэм. — А я так надеялся на сдвиг по фазе…

— Хватит стричь всех под одну гребенку! — прорычал Герб, хотя сам искренне наслаждался шпильками и подколками.

Пиппа внезапно прониклась благодарностью к Сэму Шапиро: для шутливых издевок он избрал идеальный тон и градус. Она очень боялась, что теперь, когда Герой Герб переселился в жилой комплекс для пенсионеров, люди станут относиться к нему иначе. Списать все на идиотскую шутку или внезапный приступ эксцентричности — блестящее решение. Великий Герб Ли, несгибаемый владелец одного из последних независимых издательств страны, ярый поборник концепции Великого американского романа, открыто признал, что стареет, — эта новость потрясла сидящих в гостиной. Его слабость и уязвимость лишний раз напомнили: средний возраст — очередная ступень, и каждому рано или поздно придется спуститься на последнюю.

Решение переселиться в жилой комплекс для пенсионеров застало Пиппу врасплох; впрочем, она давно научилась приспосабливаться к стремительным переменам в поведении мужа. За внешним спокойствием, невозмутимостью и хладнокровием Герба Ли скрывалась страшная импульсивность — всю жизнь он, повинуясь внезапным порывам, скупал рукописи, уходил от работодателей, а порой и от жен. Пиппа знала: собственной интуиции Герб доверяет бесконечно, порой жертвуя ради нее рациональностью; возможно, интуиция — единственное, чему он доверяет. Чуть шевельнется стрелка внутреннего компаса — все, перемен не избежать. Поэтому, когда он принес домой рекламный проспект комплекса Мэриголд-виллидж, заразительно смеясь, объяснил: «Район, где мы тогда потерялись, помнишь?», а потом целый вечер листал в кабинете глянцевые листочки, Пиппа почувствовала: супруг что-то замышляет. В конце концов Герб представил ей свой план, как торжество реализма и практичности.

«Мне осталось лет пять, максимум десять. Зачем нам дом на берегу океана? Дети выросли. Манхэттен превратился неизвестно во что. Получается, мы транжирим деньги, которые в будущем тебе очень пригодятся. Переведем активы в наличность, и после моей кончины большая часть денег поступит в твое распоряжение. Сможешь путешествовать, купить небольшую квартиру в центре. Если продадим недвижимость, ты обретешь свободу».

В безупречной логике фраз Пиппа разглядела страх. Годом раньше Герб перенес два сердечных приступа подряд, и шесть следующих месяцев ей пришлось за ним ухаживать: самостоятельно он даже по лестнице подняться не мог! Сейчас, благодаря строжайшей диете и тщательно подобранным упражнениям, он был снова полон энергии, в какой-то мере даже сильнее, чем раньше, но мучительные дни, когда они с Пиппой почувствовали ледяное дыхание смерти, оставили на обоих неизгладимый след. Пиппа знала: Герб содрогается при мысли, что она превратится в сиделку. Решение уехать в Мэриголд-виллидж стало своего рода упреждающим ударом по старческой немощи, молниеносным переходом от слов к конкретным действиям.

В последние тридцать лет лучшим другом Герба был Сэм Шапиро, в чем Пиппе виделись и плюсы, и минусы. Сэм годами кочевал за ее супругом из одного издательства в другое до тех пор, пока Герб не открыл собственное. Сэм так походил на верного пса, что люди начали поговаривать: мол, великий Шапиро и шагу не ступит без своего редактора.

Бурный восторг Сэма по поводу переезда — можно подумать, несгибаемый Ли последовал за ним! — страшно раздражал Герба, хотя он понимал: это очередная хохма. В их тандеме именно Герб всегда считался ведущим, учителем, хозяином. Если пирамида перевернется, он будет потрясен до глубины души. Поэтому Пиппа внимательно следила за Шапиро: не пытается ли он перехватить знамя лидерства? Ей, как никому другому, хотелось, чтобы Герб сохранил ауру власти. Долгие месяцы его болезни внесли в их жизнь сумбур. Ее любовь только укрепилась, однако привычная форма отношений начала искажаться с пугающей скоростью. Когда они познакомились, Герб был спасителем и каменной стеной; то, что он вдруг стал зависим от Пиппы, сбило с толку обоих.

В результате супруги продали дом в Сагхарбор с полоской серого галечного пляжа, уютными комнатами, которые на протяжении нескольких десятилетий наполнялись картинами, коврами и фотографиями, детскими, по-прежнему завешенными постерами рок-групп и медалями за победы в соревнованиях по конкуру, просторной спальней с огромной кроватью и венецианским окном, у которого Пиппа усаживалась каждое воскресенье, чтобы почитать газеты или посмотреть на птиц, — все это дождливым утром четверга перешло владельцу строительной компании и его супруге. Квартиру у Грамерси-парка купили бездетные офтальмологи. Пиппе было больно покидать семейные гнезда, но вместе с горечью она, как ни странно, чувствовала облегчение. Сбросить груз собственности (пусть даже любимой), освободиться от излишества — этот призыв звучал в глубине ее души годами, словно звонок мобильника, затерявшегося в недрах огромной квартиры. Но его прерывистую трель заглушали радости и проблемы повседневной жизни, какой живет счастливая жена, заботливая мать, хлебосольная хозяйка, женщина, которую друзья считают одной из самых добрых, великодушных и очаровательных.

Пиппа внесла в гостиную поднос с крем-брюле. Яйца, масло, сахар — для Герба, конечно, тяжеловато, однако, как полагала Пиппа, время от времени нужно есть все, что любишь. В принципе Герб так и делал, пока доктора не осадили. Кроме того, ей нравилось радовать друзей, а любая хозяйка знает: ягненок и крем-брюле вызывают куда больше восторга, чем тушеная камбала и фруктовый салат. Гости дружно проткнули ложками закарамелизовавшийся сахар и принялись смаковать густой ванильный крем.

Торт

Следующим утром Пиппа, облаченная в бирюзовое кимоно из шелка-сырца и джинсы, сидела в гостиной одна, вялая и разморенная, словно одалиска. Дышащее апатией лицо с высокими «кошачьими» скулами и серыми миндалевидными глазами обрамляли локоны, покрашенные в оттенок «палисандровый блонд». Даже в среднем возрасте она напоминала Мадонну с фламандских полотен, только более женственную и аппетитную. Сейчас, опустив голову на марокканскую подушку, геометрический орнамент которой был призван разнообразить монотонность темно-серого шведского дивана, выбранного в одном стиле с простыми четкими линиями квартиры, Пиппа с удовлетворением оглядывала гостиную. Ничего лишнего! При переезде в Мэриголд-виллидж она выловила из бездонного моря имущества, которым за годы обросла семья, все вазы, декоративные блюда и картины и большую часть в нехарактерном для себя порыве отдала в благотворительные фонды, оставив лишь самое необходимое — то, что в один прекрасный день могло пригодиться. Сейчас каждая из прошедших отбраковку реликвий, вырванная из привычного окружения и помещенная в этот эмоционально стерильный бункер с серыми стенами, казалась напоенной воспоминаниями: красная стеклянная пепельница, привезенная из свадебного путешествия в Венецию, мамина конфетница в форме сердца, украшенная трилистниками, морская раковина — много лет назад дети подносили ее к уху и с завороженными лицами слушали шум моря.

«Дом навевает странные мысли», — вяло подумала Пиппа и, приподнявшись на локте, взяла с журнального столика новенький бинокль. Раздвижные стеклянные двери были открыты, и через мощные линзы она вгляделась в изумрудно-зеленую лужайку с искусственным озерцом — в Мэриголд-виллидж таких видимо-невидимо. Пиппа водила биноклем туда-сюда до тех пор, пока не заметила иволгу, нервно прыгающую на ивовой ветви. У птицы были черный капюшон и желто-оранжевая грудка, а ближе к животу перышки белели, совсем как на глянцевой фотографии балтиморской иволги в иллюстрированном справочнике «Певчие птицы Восточного побережья».

Покупая справочник в книжном магазине, Пиппа наткнулось на объявление: «Литературный клуб „Мэриголд“ собирается по четвергам в семь вечера. Приглашаются все желающие». «Интересно, — решила она. — Отличный способ завязать новые знакомства». В следующий четверг, вырядившись в рубашку Герба и широкую льняную юбку (по-девичьи крепкое, подтянутое тело от старух казалось разумнее спрятать), Пиппа стучалась в дверь по указанному адресу. Открыла миниатюрная пожилая дама с завитыми мелким бесом волосами.

— Еще одна молоденькая! — довольно громко произнесла облаченная в трикотажные брюки хозяйка, бросая взгляд через плечо. — Добро пожаловать, мы, старые карги, любим свежую кровь!

Пиппа представилась и, войдя в гостиную, увидела женщин за шестьдесят, семьдесят и восемьдесят, сидящих кругом, словно ведьмы на шабаше. Сбоку у каждой сумочка, а на коленях — свежий роман Сэма Шапиро «Дары мистера Бернбаума» в мягкой обложке. Пиппа чуть не прыснула со смеху: господи, куда ее занесло!

— Меня зовут Люси Чайлдерс, — представилась открывшая дверь. — А это… Так, по очереди: Эмили Вассерман, Этель Коэн, Джин Йилдинг, Кора О'Хара и… где Хлоя?

Буквально через секунду из уборной показалась вторая «молоденькая». Определить возраст Хлои Пиппа не смогла: гладкое лицо словно застыло в вечной полуулыбке. Овал явно подкорректировали, а скулы выделили: теперь они выступали из-под кожи, словно мячи для пинг-понга. Пухлые половинки верхней губы соблазнительно нависали над нижней. «Совсем как алый занавес», — подумала Пиппа. Кончик носа тоненький, будто озорник-скульптор напоследок ущипнул застывающее творение, а голос тихий, спокойный — таким осаживают расшалившегося ребенка.

— Приятно познакомиться! — прошелестела она. Глаза ярко-голубые, раскрыты неестественно широко, а взгляд… Такой бывает у узников, взирающих на мир сквозь брешь в кирпичной стене.

Пиппа что-то вежливо ответила и тут же отвернулась, чувствуя жалость и отвращение.

— Хлоя присутствует на заседании клуба в последний раз, — объяснила Люси Чайлдерс. — Ее супруг недавно скончался, и она переезжает обратно в город.

— Мне очень жаль! — покачала головой Пиппа.

— Спасибо, — шепнула Хлоя.

Устроившись на краешке дивана, Люси Чайлдерс положила руки на колени (маленькие ножки в белых, как у медсестры, туфельках встали строго параллельно друг другу), расправила плечи и открыла дискуссию. Во время полета эрудированной мысли ее детская ладошка решительно рубила воздух, а в наиболее важных местах смахивала со стола невидимые крошки. Люси восхищалась удивительной симметричностью книги, оптимальной динамикой сюжета (новые факты распределены равномерно, вводятся не слишком быстро и их не слишком много). Назвав роман Шапиро «мистикой характеров», она повернулась к Хлое:

— Книга грязная, но мне понравилась.

Накачанная коллагеном вдова вызывала у Пиппы благоговейный ужас и странное ощущение внутреннего родства. И от того и от другого хотелось скорее избавиться.

Иволга улетела. Опустив бинокль чуть ниже, Пиппа увидела красные «Конверсы» Герба, затем худые загорелые ноги, небольшую выпуклость живота, грудь, шею и, наконец, морщинистое лицо с сосредоточенно закушенной верхней губой. Так и есть: удобно устроившись в пластиковом кресле, он читал рукопись десятисантиметровой толщины. Герб ведь и не думал уходить в отставку, а управлял компанией прямо из Мэриголд-виллидж: находил перспективных авторов, заключал договора.

Пиппа мысленно прокрутила в голове бесконечный список домашних дел. Получилось вроде бегущей строки, которую иногда пускают в новостях: химчистка… туалетная бумага… удобрения для цветов… сыр… В расслабленной позе она лежала уже полчаса, успев до десяти убрать и спланировать ужин. Аккуратный круг искусственного пруда, загорелые ноги Герба, изумрудная лужайка — Пиппе захотелось все это нарисовать. Странное желание, ведь в окружении творческих натур она не раз чуть ли не с гордостью заявляла, что никакими талантами не обладает.

Звонок в дверь заставил вздрогнуть от испуга. Пиппа резко села и, обернувшись, увидела за сетчатой дверью Дот Надо. Дот, пероксидная блондинка из Нью-Джерси, с огрубевшей кожей и низким голосом знойной красавицы, жила в доме № 1272 на другом берегу искусственного озера. Они с мужем Джонни были одними из самых молодых обитателей Мэриголд-виллидж. Пятидесятилетняя Пиппа считалась чуть ли не девочкой.

— Есть минутка? — Судя по голосу и выражению лица, Дот из-за чего-то переживала.

— Да, конечно. По плану у меня домашние дела, но они подождут, — заверила Пиппа.

Пиппа отвела соседку на кухню и налила ей чашечку кофе.

— Все в порядке? — осторожно поинтересовалась она.

— У меня-то да, а вот сын… Крис, помнишь, я про него рассказывала?

— Он живет в Юте?

— Да, но собрался переезжать. На Восточное побережье…

— Замечательно! Его семья поселится неподалеку от вас с Джонни.

— Вообще-то у Криса проблемы… Ужас, настоящий ужас! — Глаза Дот заблестели от слез, и Пиппа, убедившись, что Герб по-прежнему читает в своем кресле, сходила за «Клинексами».

— Что стряслось? — участливо спросила она, хотя чувствовала себя неловко. Они с Дот не дружили по-настоящему: пару раз вместе пили кофе, но дальше добрососедских отношения не зашли.

— Крис поссорился с женой. Ушел от нее… Плюс к тому потерял работу. Хотя работа была не ахти какая. Он в приюте служил. Разве с таких мест выгоняют?.. По-моему, спит он прямо в машине… Слава богу, у них детей нет! Не знаю, чем ему помочь…

— Ну, он же взрослый. То есть чем тут поможешь?

— Крис всегда напоминал мне полуфабрикат… Понимаешь, что я имею в виду?

Пиппа принялась гадать, что именно имеет в виду Дот. Парень отстает в развитии? Пьет? Умственно неполноценен?

— Как ни тяжело, порой детей нужно принимать такими, как они есть. По крайней мере, к своим я отношусь подобным образом.

Угу, неженка Бен и деспот Грейс, отныне и во веки веков… Ничего не поделаешь! Будто прочитав мысли матери, в гостиную, сильно сутулясь, вошел Бен в поношенном льняном пиджаке.

— Привет, дорогой! Дот, это мой сын Бен.

— Адвокат! — восторженно ахнула соседка.

— Будущий, — уточнил парень.

— В Колумбийском университете учитесь, верно? — не унималась Дот, и Пиппа тут же почувствовала угрызения совести: она-то смогла отправить сына в университет, а отпрыск Дот сидит без работы и спит в машине.

— Ты права, — повернулась к Пиппе Дот. — Я как знала, что за помощью нужно идти к тебе. Как чувствовала… Пусть сам разбирается! Нельзя же, столкнувшись с проблемами, каждый раз бежать к маме! Это неуважительно в первую очередь к самому себе.

— Ну, Крис понимает, что если придет настоящая беда…

— Он сможет опереться на меня! — обняв Пиппу на прощанье, Дот удалилась.

— В чем же ты права? — надкусывая большое яблоко, поинтересовался Бен.

— Понятия не имею, — отозвалась Пиппа. — Она жаловалась, что ее сын напоминает полуфабрикат, и я посоветовала принимать вещи такими, как они есть.

— По крайней мере, она осталась довольна.

— Полуфабрикат? — Герб, услышав голос сына, поднялся с кресла и вошел на кухню. — Это новый эвфемизм для «полуненормального»?

Пиппа достала из шкафчика манжету тонометра, закрепила на плече Герба и принялась накачивать воздух. Бен стоял рядом и смотрел на дисплей.

— С каких пор вместо одного ангела-хранителя у меня появилось целых два? — недовольно спросил Герб.

— Не злись, а то давление подскочит! — посоветовала Пиппа.

— А если я повешусь? — ухмыльнулся Герб. — Что случится в таком случае?

— Чуть больше уважения к главному ангелу-хранителю, отец! — предостерегающе шутливым тоном проговорил Бен.

Скорчив выразительную гримасу, Герб стащил со стола местную газету и с подчеркнутым интересом принялся изучать передовицу. Он ненавидел, когда ему меряют давление на людях, даже собственных детей стеснялся. Пиппа чувствовала, как в нем закипает раздражение. Черт, следовало дождаться ухода Бена! Ну да ладно… Она насыпала в глубокую тарелку кукурузные хлопья с орехами и изюмом и стала слушать по-беличьи быстрый хруст, с которым сын их поглощал. В пятилетнем возрасте он хрустел точно так же. Для Пиппы этот звук был словно музыка.

— Кстати, Стефани взяла из приюта котенка, — объявил парень.

— Еще одного?! — расхохоталась Пиппа. Подруга Бена не могла спокойно относиться к брошенным животным. Стефани — девушка добрая, серьезная. Пиппа не сомневалась, что они станут отличной семьей, если, конечно, Бена не уведет особа посимпатичнее. Хотя, как ни странно, донжуаном он не вырос.

— Ладно, пора к станку, — поднимаясь, объявил Бен.

— До сих пор пишешь курсовую? — поинтересовалась Пиппа.

Парень кивнул, нацепляя очки на широкую переносицу:

— Курсовую, загоняющую Бена Ли в могилу…

— Ну, ты просто тщательно прорабатываешь материал!

— И кажется, раскопал нечто интересное.

— Разве это не чудесно? — просияла Пиппа. Когда они вместе спускались к машине, сын взял ее за руку:

— Мам, приезжай на следующей неделе в город. Угощу обедом! Или лучше ужином, и ты останешься у нас ночевать.

— В среду мы ужинаем с Грейс.

— Да, точно, но мы могли бы встретиться еще раз… Если надумаешь, просто позвони, ладно?

— Конечно, конечно, позвоню, и не надо постоянно за меня волноваться!

— Я только хочу, чтобы ты немного развлеклась!

Бен уехал, и Пиппа немного постояла, глядя ему вслед. Перед глазами снова возник список дел, который она, выслушивая сетования Дот, прокрутила в памяти, как минимум, дважды: сыр, химчистка, удобрения для цветов…

До мини-молла ехать минуты три, не больше. Пиппа быстро закупила все необходимое, отдала вещи в химчистку и, снова устроившись на раскаленном сиденье, аккуратно выбралась со стоянки. Она страшно боялась сбить кого-нибудь из облаченных в розовое и фисташковое стариков с загорелыми морщинистыми лицами и дряблой кожей на локтях и коленях.

Непрекращающееся жужжание газонокосилки вытянуло Пиппу из сетей сна, словно утопленника из реки. Разлепив глаза, она почувствовала тупую боль в висках. Хотелось воды и крепкого кофе. Откинув одеяло, она взглянула на Герба. Вообще-то в последнее время на спящего мужа Пиппа старалась не смотреть: с опушенными веками и безвольно приоткрытым ртом он казался немощным стариком. Впрочем, она не сомневалась: поймав победоносный взгляд холодных голубых глаз, тут же почувствует себя увереннее. Господи, как она его любит! За годы совместной жизни столько раз пыталась излечиться от этого недуга (порой симптомы были ой какими болезненными!), но со временем оставила безнадежное занятие. Она женщина, которая любит Герба Ли. «И этот титул не единственный, — думала Пиппа, накидывая тонкий хлопковый пеньюар цвета молодой листвы. — Еще я мать. Благодаря мне на свете живут два достойных, полезных обществу человека, что совсем немало». Щурясь на ярком утреннем свету, Пиппа прошла на кухню. Все ослепительно белое: обеденный стол с пластиковым покрытием, разделочный стол, плитка пола, сливающаяся в единое монолитное полотно. Оконные наличники отбрасывали синеватую тень. Яркий свет, белизна — разве затуманенным от сна глазам такое под силу? Потому сориентировалась Пиппа далеко не сразу, и результат поразил настолько, что пришлось обратиться к памяти.

Стол был накрыт, но очень небрежно: тарелки словно побросала разозлившаяся на хозяев служанка. На некоторых засыхал шоколадный торт, другие пустовали. Кусок торта смазали чем-то, по цвету напоминающим арахисовое масло. Пиппа осторожно принюхалась: так и есть, масло. А ведь вчера она точно протирала стол влажной губкой! Да, кухню оставила безупречно чистой… По спине побежал холодок, и Пиппа обернулась, представляя, как из гостиной за ней следят горящие злобой глаза шизофреника: сбежав из психиатрической клиники, он затаился там с перепачканным шоколадом ножом. Не увидев никого, Пиппа проверила черный ход. Заперто. Обошла вокруг дома, осмотрела каждое окно и дверь — везде закрыто. С улицы никто не проникал. Значит, это Герб. Но ведь они оба легли в одиннадцать, и муж уснул первым… Неужели после полуночи он угощал шоколадным тортом и арахисовым маслом неизвестных гостей? Нет, исключено! Тогда откуда торт?

Пиппа убрала со стола, выбросила объедки в мусорное ведро, загрузила тарелки в посудомоечную машину и приготовила кофе.

Она допивала первую чашку, когда на кухню вошел Герб, открыл парадную дверь и поднял с коврика газету.

— Ну, — начала Пиппа, — получается, ты устроил вечеринку, а меня не пригласил?

— О чем это ты? — спросил муж, надевая очки для чтения.

— Ты тарелки не убрал.

— Какие еще тарелки?

— Милый, сегодня утром на столе стояли шесть тарелок с тортом. Вернее, нет, не так: торт лежал на четырех тарелках, две другие пустовали, большой кусок торта был смазан арахисовым маслом.

Герб оторвался от газеты.

— Ты что, совсем свихнулась? — захохотал он.

— Сначала я решила: в дом кто-то проник, — но двери оказались заперты.

Воцарилась тишина.

— У кого еще есть ключи?

— У технического персонала и мисс Фаннинг.

— Уборщицы? Она ведь в Нью-Милфорде живет. Зачем ей ехать в такую даль ради шоколадного торта? Давай лучше проверим, не пропало ли что…

Ничего не пропало.

Пиппа позвонила мисс Фаннинг, якобы подтверждая договоренность на понедельник, а потом, будто вскользь, спросила, чем та занималась накануне ночью.

Возникла неловкая пауза.

— В боулинг играла, — смущенно отозвалась женщина.

Позвонив администратору комплекса, Герб подал официальную жалобу, однако обращаться в полицию отказался.

— Наверное, нечто подобное можно назвать преступлением без потерпевших, — раздувая ноздри, заявил он.

Администратор вежливо рассмеялся.

Вызвав слесаря, Пиппа велела сменить замки, и все ключи супруги оставили при себе. Прошла неделя, а она постоянно думала о торте. Это наверняка Герб. Он просто забыл… Он теряет рассудок. Отныне Пиппа следила за мужем с особой пристальностью, и каждый раз, когда Герб не мог найти очки или забывал чье-нибудь имя, ее подозрение росло. Утром следующего воскресенья на кухонном столе обнаружились молодая морковь, которую макали во вскрытую упаковку ванильной глазури, сковорода с намертво пригоревшими ломтиками ветчины и грязные тарелки. Пиппа разбудила Герба и показала ему все как есть. Несколько минут супруги молча смотрели друг на друга.

— Думаю, тебе стоит обратиться к доктору, — наконец предложила Пиппа.

Герб пришел в ярость:

— Ладно, Альцгеймер так Альцгеймер, значит, придется вскрывать вены, но сначала я хотел бы увидеть доказательства!

Не теряя времени, он отправился в центр электроники и бытовой техники, находившийся в том же мини-молле, приобрел небольшую камеру слежения, а затем пригласил специалиста, который установил ее под потолком кухни.

Взобравшись на стремянку, бедный парень несколько часов колдовал над камерой. Заметив на его лице пот, Пиппа тут же включила кондиционер.

— Наверное, странно, что кому-то понадобилась камера на кухне?

— Жители комплекса как только не развлекаются, вы даже не поверите!

— Правда?

— Угу, но на кухню камеры я действительно еще не ставил.

— Да? Вообще-то она не… — Пиппа осеклась. Пусть техник лучше думает, они с мужем снимают любовные утехи на кухонном столе, чем догадается, что Герб собирает доказательства своего прогрессирующего слабоумия.

Часом позже Пиппа наводила порядок в гостиной и, неожиданно взглянув в тонированное зеркальной пленкой окно, увидела на подъездной аллее Надо ярко-желтый пикап с прицепом. Прицеп оранжевый, с окошками, закрытыми красными шторами в синюю полоску. Интенсивно жестикулируя, Дот что-то объясняла темноволосому парню, который нес большую картонную коробку. Взяв с журнального столика бинокль, Пиппа навела его на парня. Хм, он в джинсах и футболке с крупно написанным «Что?» на спине. Похоже, сынок-полуфабрикат все-таки вернулся к родителям… С Дот очень весело и разговаривать легко! Пиппа даже почувствовала себя другим человеком: для Дот Надо она существовала вне среды, семьи и окружения, просто подруга — и все. Еще несколько месяцев назад Пиппа скорее научилась бы летать, чем стала общаться с кем-то вроде Дот, ведь их с Гербом окружали активно пишущие авторы, критики и поэты. Однако в столь рафинированной компании Пиппа никогда не решалась расслабиться по-настоящему. Лишь с близнецами, когда они были маленькими, она не знала ни скованности, ни стеснения. Грейс с Беном не сомневались в ней ни секунды и называли «мамочкой». Они принимали ее такой, какая она есть, и сама Пиппа тоже. Но детки оперились и вылетели из гнезда. Время от времени они звонили и приезжали в гости, но прежней уверенности в их взглядах уже не читалось. Хотя Бен до сих пор относился к матери с нежностью и трепетом. Парень всегда довольствовался малым, ожидал многого и получал то, что ожидал. Кажется, он родился чутким, заботливым и надежным. С ним Пиппе было легко, удобно и спокойно. Зато Грейс получилась настоящей оторвой. В ее обществе Пиппа ощущала себя безмозглой болтушкой и мучилась из-за того, что подводит дочь собственной никчемностью. Увы, проблемы не ограничивались даже этим.

В раннем детстве капризная Грейс цеплялась за мать, как обезьянка. Любовь к Пиппе была эгоистичной и отравлялась духом соперничества. Брата-близнеца Грейс обожала, но материнским вниманием хотела наслаждаться одна. Вскоре после четвертого дня рождения малышка устроилась в ногах у Пиппы, раскрыла книжку и прочла вслух целую сказку. Молодая мать искренне удивилась: чтение девочка осваивала без особого желания и даже буквы повторяла через силу. Упившись триумфом, маленькая Грейс нахмурила лобик: «Теперь ты любишь меня больше, чем Бена?» Пиппа посадила дочь на колени и порывисто обняла, чувствуя, как угрызения совести отравленной иглой жалят сердце. Она ведь понимала, к чему клонит Грейс. В отдельные минуты, которые, к счастью, растворялись в безмятежном потоке повседневной жизни, бешеные вспышки дочкиной ревности казались высокомерными, деспотичными и даже отвратительными.

Однажды, глядя, как корабль скрывается в океанской дали, Грейс заявила матери «Ты моя насколько хватает глаз!»

Пиппа боялась себе признаться, что дочкино желание обладать ею полностью и всецело, будило воспоминания о другой любви, сладостной, убийственно страстной, которая в юности едва не разбила ей сердце.

Ладно, неважно, зато какой замечательной выросла Грейс! Смелой, отважной, решительной! Иногда Пиппа осознавала, что тайком за ней следит, а порой в дочкиной страсти к приключениям и всему новому видела себя, вернее свою исчезнувшую много лет назад ипостась. Что же произошло? Как могла она так сильно измениться? Вспомнилось утро, когда, взглянув в зеркало, она заметила в золотистой пряди три седых волоска. Они показались чем-то неприличным, словно ежик лобковых волос, проступающий сквозь нейлон купальника. Сейчас без краски оттенка «палисандровый блонд» ее волосы были совсем седыми. Да, она спокойная, уравновешенная женщина среднего возраста, а Гербу уже восемьдесят. При мысли об этом Пиппу душил истерический хохот: что за ненаучная фантастика?! Прошлое все чаще заполняло ее мысли, смешиваясь с настоящим, как речная вода с морской.

В гостиную вошел Герб, и Пиппа вздрогнула:

— Ты что-то хотел?

Сев на диван, Герб похлопал марокканскую подушку.

— Как ты, милая? — спросил он.

— В порядке.

— Потихоньку привыкаешь к Старлей-виллидж?

— Нужно придумать себе побольше занятий. Но нет, я не грущу и считаю довольно романтичным то, что мы начали жизнь с чистого листа и без груза, налегке.

Печально улыбнувшись, Герб откинулся на диванные подушки. Бронзовая от сидения во внутреннем дворике кожа очень напоминала камень грубой обработки, зато льдистые голубые глаза блестели, как раньше.

— Ты даже на кладбище видишь одни плюсы!

— Разве это плохо?

Возникла пауза.

— Возможно, нам следует вернуться в город, — наконец проговорил Герб.

— Мы же только продали квартиру! — рассмеялась Пиппа.

— Купим новую!

— Ты серьезно?

— Нет, конечно нет! Просто трудно смириться, что мы вышли на финишную прямую.

Положив ладонь на колени мужу, Пиппа задумчиво оглядела гостиную. Что бы ему предложить? Может, стакан морковного сока? В последнее время, оставаясь с ним наедине, она порой чувствовала какое-то отчаяние, словно все слова уже были сказаны и темы для разговора кончились.

— Вчера мы ели очень вкусный сыр! — похвалил Герб.

— Да, грюерский, рада, что нашла его.

— Обожаю грюерский!

Другая женщина

Неделю спустя Пиппа, открыв глаза, поняла, что во сне отлежала руку. Ощущение было такое, словно ночью тело вколотили в матрас, а лицо размазали по подушке. Фи, даже во рту мерзкий привкус! Она неловко села и пошевелила онемевшей рукой, стараясь вернуть ее к жизни. Господи, как чужая, как деревянная…

В кухне на белом пластике стола засыхал яркий островок омлета, рядом лежала растерзанная коробка шоколадных конфет, а на самом краешке стула — вилка.

Вспомнив о камере слежения, Пиппа резко подняла голову. Чудо техники взглянуло на нее сверху вниз холодным стеклянным глазом и угрожающе замигало красным индикатором «Запись». Нет, Герба нельзя подвергать таким испытаниям! Именно поэтому она решила каждое утро вставать пораньше, при необходимости уничтожать улики и стирать с кассет компрометирующий материал. Герб ничего не узнает! Пиппа ликвидировала бардак и, чувствуя, что вот-вот заплачет, ногтем соскребла с пластика засохший желток.

Запершись в маленькой комнатке, она вставила кассету в пасть магнитофона. Сердце бешено колотилось. При черно-белом воспроизведении (совсем как по телевизору, когда показывают хронику вооруженных налетов!) ее кухня, снятая с двухметровой высоты, казалась зловещей, словно место преступления. Пиппа нажала на ускоренную перемотку. Ничего, снова ничего… Затем в кадре пронеслась фигура в белом. Так, нужно перемотать назад и нажать на «Воспроизведение». Кухня опять опустела, через пару минут негромко хлопнула дверь — и появилась женщина. Это была Пиппа и одновременно не Пиппа. Незнакомка шаркала, сильно сутулилась, ходила, вперив глаза в пол, неуклюже, неграциозно. Странная особа выпала из кадра, но вскоре появилась на периферии, взбивая яйца прямо на сковороде. Потом она вывалила яйца на стол, опустилась на корточки и начала соскребать их с белого пластика, отправляя в рот механическими, как у робота, движениями. Пиппа следила за собой с недоверием и отвращением: от той сцены веяло явным безумием.

Она распахнула дверь спальни так резко, что едва не высадила. Не успевший проснуться Герб сел на кровати:

— В чем…

Через секунду голова Пиппы уже покоилась в него на груди, по щекам катились горючие слезы.

— Это я! — объявила она. — Герб, это я…

— Тише, милая, тише! О чем речь?

— Шоколадный торт… Потом яйца… Я… Я просмотрела кассету. Господи, какой ужас!

Несколько минут Герб не выпускал ее из объятий и молча гладил по голове.

— У меня, наверное, лунатизм…

— Что-то не припоминаю никаких яиц.

— Яйца были сегодня утром. Размазанные по столу… Она… Я… вывалила их со сковороды и… Боже, чувствую себя ненормальной.

— Разве в детстве с тобой такого не случалось?

— Я лишь пару раз гуляла по дому.

Четырнадцатилетняя Пиппа с подушкой в обнимку расхаживала по второму этажу дома приходского священника, пока страдающая бессонницей мать не отводила ее обратно в спальню.

— Твой лунатизм куда лучше моего слабоумия! — Герб перевернулся на бок и поднял колени, усадив Пиппу в живое «кресло». Спиной чувствуя родное тепло, она поставила ноги между его волосатых икр.

— Да, пожалуй…

— Милая, лунатизм сейчас встречается сплошь и рядом. Настолько часто, что его даже на суде в качестве отмазки не принимают! В общем, не бери в голову.

Пиппе тут же стало легче. Герб умел разгонять тучи и приводить в порядок запутанные мысли. Непоколебимый рационализм он унаследовал от отца, обладавшего черным юмором человека, который презирал религию, любые преувеличения и мюзиклы. Истинное воплощение невозмутимости! Мать Герба умерла, когда мальчику только исполнилось два, так что многие годы его любящим, хоть и суровым покровителем был отец. Мистер Ли владел магазином бытовой техники в Квинсе, который приносил доход до тех пор, пока не грянула Великая депрессия, сделавшая потенциальных покупателей нищими. С экономическим кризисом юмор мистера Ли заметно почернел. Подшучивание над умным отпрыском превратилось сперва в угрозы, а потом в полное отторжение Герба как «никчемного интеллигента», без пяти минут гомика. Если простофиль, взывающих к Богу с просьбой излить бальзам на израненные души, мистер Ли жалел, то людей, «кичащихся тем, что читают книги», откровенно презирал. Отцовская неприязнь сильно обидела юного Герба, зато параллельно освободила от чувства вины за то, что он во многом превосходит своего предка. В девятнадцать парень уехал в колледж и жил на стипендию, ощущая себя волком-одиночкой. Герб твердо решил: никто на свете больше не посмеет его унижать. Литературные пристрастия сформировались под влиянием человека, которого он стал по-настоящему ненавидеть. Герб не доверял экстравагантным метафорам, отдавая предпочтение сухой прозе. Как следствие, он считал своим долгом «удалять из характера жены лишнюю влагу».

Пиппа почувствовала, как на ягодицы легла ладонь. Через пару секунд ее отпустили, но следующее прикосновение получилось куда настойчивее. Будто какой-то зверь носом тыкался! Она повернулась, закрыла глаза и нежно поцеловала Герба.

Пиппа с влажным от слез лицом лежала рядом с мужем, когда в дверь постучали. Пришлось встать на колени и, раздвинув занавески, выглянуть в окно. Снова Дот!

— Неужели у этой женщины нет телефона? — едко спросил Герб.

Пиппа накинула пеньюар и вышла на кухню.

— Привет! — замурлыкала с порога Дот. Тем утром она выглядела совершенно иначе. Даже испещренная морщинами, высушенная солнцем кожа не портила впечатление от волевого подбородка и сияющих карих глаз. Да, в свое время Дот наверняка считалась красавицей!

— Ты просто обворожительна! — похвалила Пиппа.

— Шутишь? Я как раз к косметологу иду. А ты что, плакала?

— Нет, аллергия! — отмахнулась хозяйка. — Может, зайдешь?

Глаза Дот метнулись к камере слежения, затем снова к Пиппе.

— Хочу пригласить тебя познакомиться с Крисом, — объяснила она. — Герба, естественно, тоже приглашаю. Просто неловко его тревожить…

— С Крисом?

— Ну да, с моим сыном. Он переехал к нам, так что все законно.

— Да, конечно.

— Устав комплекса разрешает принимать гостей моложе пятидесяти на срок до шести месяцев. Я позвала еще нескольких соседей. Пусть не думают, у нас с Джонни тайн нет!

— Приду с удовольствием. Скажи — во сколько?

— Часам к четырем. Выпьем по паре коктейлей и к ужину освободимся. Надеюсь, ничего страшного, если не накормлю гостей ужином?

— Конечно нет!

— Просто не люблю готовить в больших количествах. Почему-то нормально никогда не получается.

Закрывая дверь, Пиппа старалась не строить догадок относительно Дот. В соседке чувствовался какой-то трагизм, незатягивающаяся сердечная рана. Пиппа вообще страдала от избытка различных «со»: содружества, сочувствия, сопереживания. Иногда думать об окружающих становилось невмоготу: откроешь одну дверь, а за ней еще одна, потом еще и еще, — бесконечные лабиринты противоречивых качеств, желаний, воспоминаний, отражающих друг друга, словно гравюры Эшера, непостижимых, как головоломки. Здорово видеть людей такими, какими им хочется быть увиденными. В конце концов, именно к этому стремилась сама Пиппа — чтобы ее принимали такой, какой она кажется.

Материнство

Когда пробило четыре, Пиппа не спеша отправилась к Дот. В руках бутылка вина, припасенная для особых случаев, в голове сомнения: не забеременеет ли она, несмотря на спираль, по-прежнему находящуюся в ее матке, словно груз, забытый космонавтами на луне? Каким бы редким ни был секс с Гербом, защита все-таки требовалась. Детородный возраст стремительно приближался к концу, но в организме еще вызревали яйцеклетки. Сейчас мысли о младенце казались абсурдными, даже угнетающими. А ведь когда-то беременность приводила ее в восторг, а мягкие детские темечки и запах нежных щечек воспринимались как чудо. Нет, та книга прочитана и наглухо закрыта, заглядывать в нее больше не стоит.

Герб предпочел остаться дома: коктейли в компании вышедшего на пенсию стоматолога, его супруги и их сына-полуфабриката никакого энтузиазма не вызывали. Пиппа брела по аллее, разглядывая узловатые ветви старого дуба и темно-зеленые листья, трепещущие на фоне синей полоски неба. Кошмарная видеозапись уже отступила на второй план, хотя неприятный осадок остался — ветер, гнущий высокую придорожную траву, старик, отчаянно налегающий на педали велосипеда, — во всем чудилось предзнаменование, как в пушистых белых облаках, со временем превращающихся в жуткий ураган, который делает полеты опасными и пугает домашних животных. Остановившись, Пиппа взглянула на ближайший дом: № 1675. Так, владения Надо она проскочила. Пришлось возвращаться к подъездной аллее, отличающейся от ее собственной разве что керамическим мухомором, красовавшимся посреди лужайки: шляпку покрыли блестящей красной краской и усеяли желтыми точками. Пиппа постучала в металлическую раму сетчатой двери. Ответа не последовало, и, нажав на ручку, она шагнула в холл, идентичный своему по планировке, но совершенно иной по отделке.

Гостиная Надо была настоящим испытанием для привыкших к спокойной палитре глаз: обои с алым плющом, диван с узором пейсли, кресла пастельные, но разных оттенков. На комоде из красного дерева викторианский город в миниатюре: литые металлические домики, лавочки и вагонное депо стояли внутри кольца железной дороги, по которой с неиссякаемой механической энергией бегал блестящий красный поезд. Остаток полезной площади занимали фотографии. Целые иконостасы незнакомых лиц: младенцы, школьники, пожилые люди, солдаты, невесты поколениями, начиная с конца девятнадцатого века. Пиппа старалась не упустить ничего, взгляд метался по комнате, словно испуганная птичка, и наконец опустился на Дот, неподвижно сидящую в персиковом кресле. Бледно-зеленая шелковая блузка, отглаженные белые слаксы, лежащие блестящей волной волосы, несчастные глаза. Пиппа подошла к хозяйке.

— Привет!

Дот медленно подняла голову.

— Гости во внутреннем дворе, — хрипло объявила она.

— Что-то случилось? — испуганно спросила Пиппа.

— Он не выходит.

— Твой сын?

— Заперся в своей комнате. Представляешь? Тридцатипятилетний мужчина заперся в комнате, когда родители устроили прием в его честь!

С улицы донесся смех. Глянув в тонированное зеркальной пленкой окно, Пиппа увидела во дворе весело болтающих людей. Джонни Надо, сжимая в руке бокал, внимательно слушал пожилого мужчину. Хм, даже голову на бок склонил. Муж Дот был задиристым коротышкой с кривыми ногами и лоснящейся розовой кожей.

Неуверенно встав, Дот взяла у Пиппы вино.

— М-м-м, холодное! Право же, не стоило… Давай попробуем! — она провела гостью на кухню и, открыв бутылку, разлила вино по бокалам. — За материнство! — провозгласила она и залпом уничтожила половину.

Выйдя во двор, Пиппа познакомилась с соседями. Среди приглашенных оказались бывшие стоматологи, саксофонист, хиропрактик и хрупкая старушка, в свое время написавшая книгу по детской психологии. Вдовец-саксофонист явно ухлестывал за пышнотелой женой хиропрактика, а ведь обоим хорошо за семьдесят! Пиппа старательно запоминала увиденное, чтобы потом рассказать Гербу. От вина кружилась голова. Опершись на шпалеру, она позволила себе расслабиться и изящно отвела левую ногу в сторону. Мэриголд-виллидж снова подарил ей молодость. В первые годы замужества Пиппа тоже была самой молодой в компании, а сейчас, наблюдая за веселящимися старухами, гордо расправила плечи, и высокая грудь тут же натянута тонкую ткань блузки. Вернулась даже свойственная молодым надменность: возраст словно возвышал ее над окружающими.

Неспешно, вперевалочку к ней подошел Джонни Надо.

— Привет, Пиппа, молодец, что пришла! Выглядишь — глаз не оторвать! — подмигнул он.

— Спасибо за приглашение, Джонни.

— Слушай, не могла бы ты присмотреть за Дот? — зашептал на ухо стоматолог, обдавая Пиппу запахом соленых крендельков. — Ей сейчас несладко… Она ведь тебе доверяет!

— Да, конечно, — Пиппа взглянула на крыльцо: там недавно стояла Дот. — Где она?

— Ушла в дом. Говорил я, не нужно ничего устраивать! — покачал головой Джонни и снова зашептал: — Вытащи ее, пусть хоть колу выпьет!

Пиппа открыла раздвижные двери. Никого. Заглянула на кухню — тоже никого, зато из конца коридора слышались возбужденные голоса и плач. Пиппа быстро зашагала на звук, представляя, как Дот и сын-полуфабрикат слились в убийственных объятиях. Мать тащит парня к гостям, а тот, сопротивляясь, сжимает ее горло до тех пор, пока она безжизненным кулем не оседает на пол… Пиппа подошла к двери спальни — судя по крикам, Дот с Крисом находились там — и робко постучалась. Вопли притихли.

— Дот! — позвала она.

— Кто это? — резко спросил мужской голос.

— Меня зовут Пиппа Ли. Я… я ищу Дот.

Послышался шорох, и дверь распахнулась. Молодой крепкий мужчина с бледным, худым лицом, на котором выделялся сломанный нос, посмотрел на Пиппу с бессильной злобой. Точнее не на Пиппу, а сквозь нее, потому что явно думал о чем-то другом. На голом мускулистом торсе красовалась татуировка — Христос, нанесенный умелой рукой. Господа изобразили в цвете, с обнаженной грудью и большими крыльями. Глянув через мускулистое плечо, Пиппа увидела: Дот сидит на кровати с покрасневшими от слез глазами.

— Дот, — стараясь говорить как можно спокойнее, позвала Пиппа, — Джонни велел тебя разыскать.

— Посмотри на меня, — отозвалась хозяйка. — Разве в таком состоянии к гостям выйдешь?

Пиппа решила сыграть ва-банк.

— Меня зовут Пиппа Ли, — она бесстрашно протянула руку молодому человеку.

— А я Крис, — рукопожатие «полуфабриката» было на удивление осторожным. — Рад знакомству. Извините, что мы тут при вас… Ну, малость повздорили… — порывшись в спортивной сумке, парень достал мятую рубашку. Пиппа заметила: крылья Христа на полуфабрикатовской груди не обрываются, а тянутся по предплечьям и вниз по спине. Дот тайком наблюдала, как разрисованный сын надевает рубашку и застегивает пуговицы. — Позаботьтесь о маме! — велел он, пронзив гостью пугающе честным взглядом, а затем отступил к стене. — Мне пора, — без лишних слов Крис вылез в окно и зашагал прочь. При ходьбе он раскачивался, откидывал спину назад и сжимал кулаки, словно ежесекундно ждал нападения. Распахнув кабину желтого пикапа, парень устроился на водительском сидении и укатил прочь.

— В детстве он был таким милым! — раздосадованно качая головой, пролепетала Дот. — Ты даже не представляешь…

Прошло несколько дней, и, хотя желтый пикап Криса Надо несколько раз проезжал мимо Пиппы, Дот не объявлялась. Пиппа решила: ужасная сцена в спальне положила их дружбе конец. Сынок-полуфабикат действительно пугал. Бедная Дот! Пиппа с удивлением обнаружила, что скучает по соседке, и даже подумывала позвонить и узнать, все ли в порядке, но боялась еще больше ее смутить. Приступы лунатизма не повторялись, кухня блистала чистотой, и Пиппа почувствовала, как в душе воцаряется умиротворение. Дни неспешно тянулись своим чередом. Каждое воскресенье из города приезжал Бен, а Грейс улетела в Париж отдохнуть от двухнедельных фотосъемок в Кабуле.

Пиппа так и не поняла, каким образом дочь попала в Афганистан. Вроде бы секунду назад снимала собачьи выставки для «Хартфорд курант», а в следующую уже делала вселяющие ужас фотографии изувеченных детей и рыдающих женщин для «Нью-Йорк таймс». Безудержное желание Грейс найти и запечатлеть правду изумляло Пиппу до глубины души. Ничто на свете ее не остановит! Тем не менее, глядя в глаза очередному, бегущему по серому морю пепла ребенку, Пиппа думала: «Разве не жестоко снимать такое страшное горе?» Она не решалась задать дочери разъедающий душу вопрос: «Не оказывалась ли ты перед выбором: спасти человека или запечатлеть на пленку?» Ну, во всяком случае, дочь занимается делом. Привлекает внимание. К себе… Нет, не к себе, нехорошо так думать! К бедам, вопиющим несправедливостям! В отличие от самой Пиппы… «Ладно!» — думала она, листая страницы красочно иллюстрированной кулинарной книги: «оссо буко»,[2] «ягненок по-милански», «спагетти с морскими черенками». По крайней мере, Герб благодарный! Он любит, когда о нем заботятся.

Гербу попалась книга, написанная неизвестным автором — учителем истории из Айдахо. Рукопись пришла по почте в обычном конверте из плотной бумаги с напечатанным на машинке адресом. «Отослать такое способен либо полный идиот, либо настоящий самородок», — впервые увидев бандероль, заявил Герб. В непритязательной раковине оказалась жемчужина, выловить которую мечтает каждое издательство, — редчайшая помесь легкого чтива и качественной литературы. Исторический роман с динамичным сюжетом, полный душераздирающих подробностей, написанный живым, выразительным языком. По его мотивам можно снять великолепный фильм! Герб знал толк как в литературе — большинство современных гениев печатались именно у него, — так и в бизнесе, поэтому не сомневался: получить этот роман по почте — все равно, что выиграть в лотерее. На средства, вырученные от продажи чудо-романа, он издаст десяток поэтических сборников! Естественно, требовалась серьезная редактура, но Герб твердо верил: после определённых поправок и небольшого сокращения получится чертовски хорошая книга. Дочитав последние из тысячи двухсот страниц, он отложил рукопись, закрыл глаза, а через пару минут почувствовал, как над ним склонилась Пиппа, решившая забрать опустевший стакан.

— Я нашел книгу, — негромко объявил он.

— Да? Поздравляю!

— Настоящая дойная корова!

— С каких пор ты говоришь «дойная корова»?

— С тех самых, как нашел подходящий экземпляр!

— О чем книга?

— О войне, любви, непогоде.

— Она действительно хороша?

— «Хороша» — мало сказать. Выйдет простенькая книга для интеллектуалов и интеллектуальная для простаков. Идеальное летнее чтиво для владельцев элитных домов на берегу океана.

— Когда-то мы сами были такими!

— Нет, не были.

Пиппа унесла стакан на кухню. «Удивительно, — подумала она, — чем ближе смерть, тем сильнее Герб беспокоится о деньгах».

Грейс

Прорыв Грейс в узкий круг фотокорреспондентов стал неожиданностью для всей семьи, и прежде всего для самой девушки. В колледже она углубленно изучала испанский, а фотографию — лишь как неосновную дисциплину. Летом, после того как девушка получила диплом, Бен отправился автостопом по Европе вместе со Стефани, тоже будущим юристом. Хотя близнецы учились в разных колледжах, Грейс ожидала, что они съедутся хотя бы до осени, и все снова вернется на круги своя: тайны, секреты, понятные лишь им двоим шутки. Однако Бен решил: хватит валять дурака с сестрой, пора взрослеть, остепеняться, становиться мужчиной, потому и улетел в Европу с верной собачкой Стефани. Грейс знала: брат любит Стеф за то, что определенных качеств (резкости, неуравновешенности, живости, яркой привлекательности) у нее нет, а определенные (надежность, терпение, умение приспосабливаться и ум) имеются в избытке. Эдакая современная Оливия де Хэвилленд[3] из «Унесенных ветром»! Другими словами, брат выбрал девушку, характером совершенно непохожую на сестру.

Итак, распрощавшись с колледжем, Грейс не пожелала присоединиться к подругам, шумной толпой хлынувшим в Бруклин, а сняла однокомнатную квартирку с высокими арочными окнами и линолеумом цвета зеленых соплей в Испанском Гарлеме. Она надеялась попрактиковаться в испанском и решить, чем хочет заниматься дальше. Благодаря финансовой помощи родителей она могла не работать, по крайней мере летом, при условии, что будет экономить. Поначалу девушка бродила по Баррио, рассматривала нехитрый товар уличных торговцев: старые платья для первого причастия, потрепанные книги и гребешки и, поедая бобы с жареными бананами, которые подавали в местном ресторанчике, читала биографии Ли Миллер[4] и Лоуренса Аравийского.[5] В квартиру Грейс купила два бескаркасных кресла (одно вишнево-красное, другое ярко-оранжевое) и изящную белую кровать из кованого железа. Она практически ни с кем не общалась, радовалась, что сумела сменить обстановку, не покидая привычной среды, и чувствовала какое-то пассивное удовлетворение, осознавая: потенциал у нее огромный, хотя пока совершенно нереализованный.

Со временем Грейс изучила свой квартал вдоль и поперек: пыльные окна Ассамблеи Божьей на третьем этаже в доме № 1125, пахнущий плесенью букинистический в подвале дома 130, гомеопатическую аптеку на углу, где продавали чудодейственные средства от несчастной любви, ностальгии и «большинства недугов души и тела». Бакалейную лавку на углу 120-й улицы содержали болтливый доминиканец с красными опухшими веками и его молчаливый внук с бледным лицом, затравленными глазами и эспаньолкой, превращавшей его в персонаж картины Эль Греко. Внук-меланхолик день-деньской хандрил за кассой, а перед лавкой на складных стульях неизменно восседали пятеро стариков, которые обсуждали прохожих и делали ставки на все: от скачек до того, кто первым наступит на большую трещину в асфальте. Молодые женщины с черными, зачесанными назад волосами, гордо вышагивали по улицам, толкая перед собой коляски с детьми. Владелица прачечной самообслуживания, сморщенная старушка с высокой прической, любила курить на свежем воздухе и болтать с соседями, если, конечно, не складывала белье, стоя за венецианским окном.

Отрезок Лексингтон-авеню между 120-й и 122-й Восточными улицами представлялся Грейс отдельным замкнутым мирком. Постепенно люди начали узнавать девушку и здороваться, встретив в магазине, но, тем не менее, она чувствовала себя невидимкой. В свой круг местные ее не принимали, считая чем-то временным, сторонней наблюдательницей. Впрочем, Грейс даже внешним видом разительно отличалась от «аборигенов»: дикая копна светлых волос, мелкими злыми колечками падающих на заостренное интеллигентное лицо, высокий рост, стройное мускулистое тело с небольшой грудью. В движениях просматривалось что-то мальчишеское. Со спины, глядя на узкие бедра, широкие плечи и расслабленную позу, ее можно было принять за длинноволосого паренька.

Жаркой июльской ночью Грейс разбудил звон разбитой бутылки. Один мужчина закричал по-испански, другой ответил. Благодаря высокому сводчатому потолку раздраженные вопли эхом разносились по квартире. Выбравшись из кровати, девушка босиком прошла через всю комнату, желая разобрать, о чем речь. Молодая женщина громко причитала, в ее голосе ясно слышались слезы. Желая остаться незамеченной, Грейс замерла в нескольких сантиметрах от подоконника и выглянула на улицу. Три участника разборки стояли, облокотившись на припаркованные у обочины машины. Грейс тут же узнала меланхоличного внука хозяина бакалеи. Никогда еще она не видела его таким взволнованным: молодой доминиканец оживленно жестикулировал, называя второго мужчину, пожилого, крепко сбитого типа, «дураком и обманщиком». Худенькая девушка лет пятнадцати — Грейс не раз встречала ее на окрестных улицах с коляской — повисла на руке бакалейного внука, пытаясь увести прочь. За происходящим, сбившись в кучу, наблюдали несколько зевак.

Грейс, словно из театральной ложи, следила за настоящей жизненной драмой. Поначалу казалось, разборка зашла в тупик: бакалейный внук истерично орал на коренастого незнакомца, девушка то пыталась его успокоить, то сама срывалась на визг, а незнакомец то опасно приближался к молодой паре, то снова возвращался к капоту своей машины. Несмотря на угрожающую позу, чувствовалось: ему не слишком хочется спорить. Пару раз он даже оглядывался по сторонам, словно прикидывая, куда бы сесть. Но вот бакалейный внук прокричал нечто, переполнившее чашу терпения коренастого незнакомца. Что именно, Грейс не разобрала, однако резкая фраза явно стала последней каплей. Оттолкнув девушку, словно тряпичную куклу, незнакомец бросился на внука, одним ударом сбил его с ног, а потом ушел, раздосадованно качая головой. Осмелевшие зеваки тут же подлетели к внуку, который медленно сел и, отмахнувшись от ненужного сочувствия, поднялся и заковылял в противоположную сторону.

Утром Грейс неожиданно вспомнила «Конику-минолту», подаренную родителями на окончание колледжа, достала фотоаппарат из чехла и заправила пленку. Так началось серьезное увлечение фотографией. Следующие два месяца девушка старалась запечатлеть каждый вздох своего квартала. Люди уже успели к ней привыкнуть, поэтому спокойно реагировали, увидев наведенный на себя объектив, а изредка даже приглашали домой. Грейс снимала все: Ассамблею Божью во время воскресной службы, приветливого владельца бакалеи, его сумрачного внука, сидящих перед лавкой стариков, старушку из прачечной. Фотографируя день и ночь, словно одержимая, она каплю за каплей создавала себе портфолио. Результат, огромная кипа снимков, говорил о безграничной преданности своему увлечению и отличном чутье.

Грейс попала на собеседование к редактору газеты «Хартфорд курант», где, как она слышала, набирали молодых фотографов. Ее взяли в штат. Осень и зиму девушка гонялась за пожарными машинами и снимала оранжевую ленту, натянутую вокруг домов, в которых совершались убийства, а летом ее вместе со старшим коллегой из «Хартфорд курант» отправили в Луизиану готовить репортаж об урагане Катрина. Целых две недели она спала буквально по три часа в сутки, боясь упустить хоть минуту страшной трагедии. Командировка получилась на редкость удачной: в ее снимках воплощались горе и отчаяние, а толика черного юмора придавала им выпуклость и динамику. Будто волей случая девушка оказывалась в нужном месте в нужный час. Фоторепортаж, привезенный в редакцию, поражал сюрреализмом: перепуганные мальчишки в резиновых масках Джорджа Вашингтона, Элвиса Пресли и Чаки из «Карапузов» в темном переулке натыкаются на труп старика, бездомный пес дрожит на островке мусора в окружении надувных кукол, пышнотелая женщина танцует в разрушенной гостиной, со стен которой лохмотьями свисают обои. В «Хартфорд курант» Грейс вернулась звездой. Через два года она в ранге официального фотографа «Гетти имиджис» уже летела в Кабул.

То, что другие воспринимали как талант, а сама Грейс совершенно иначе, ставило ее в тупик. Собственная удачливость казалась пугающе невероятной: девушка словно выдумывала неожиданные образы и ракурсы, силой воображения нанося их на пленку. Фотографируя, она уходила в себя, забывала обо всем, поэтому слышать похвалу было как-то неловко. Порой неожиданная идея поглощала настолько, что Грейс делала снимки автоматически, а потом недоумевала: «Это действительно моя работа?» Ее, конечно, ее, а холодный рассудок подсказывал: «паранормальные» аспекты избранной профессии — обычный юношеский бред. Им она не стала бы делиться ни с кем, кроме брата-близнеца. К Бену Грейс относилась с жесткой (а порой и жестокой) откровенностью и насмешливой резкостью, которую проявляла лишь в очень узком кругу.

Брата Грейс воспринимала продолжением собственного Я. Она осознавала, вернее, машинально отмечала, как краем глаза отмечают скребущуюся в углу мышь: ее безудержное рвение к работе отчасти продиктовано желанием оторваться от Бена, превзойти его. Отношения у них складывались идеально, настолько идеально, что Грейс ни в ком другом не нуждалась. С точки зрения психотерапевта, доктора Сары Кройцфельдт, у которой девушка наблюдалась несколько месяцев во время обучения в колледже, «она не до конца индивидуализировалась». В университетскую клинику Грейс обратилась с жалобой, что никак не может влюбиться. Ведь одна прекрасная возможность у нее точно была — умный, интересный парень с отличным чувством юмора, сияющими глазами и мускулистым телом. Грейс балансировала на краю влюбленности и даже провела несколько блаженно счастливых часов, упиваясь всепоглощающей нежностью. Но хватило малейшего пошлого намека, плоской шутки, мимолетной неискренности — и девушка почувствовала: на груди смыкается свинцовый панцирь, отделяя ее от объекта симпатий, как острый нож отделяет одну сосиску от другой. Ну вот, опять двадцать пять…

Грейс во всем винила Бена, смешного, обаятельного, приводящего в восторг и бешенство. Никто не обладал таким чувством юмора, никто не воспринимал мир с таким добродушным цинизмом. Пара недель кропотливой работы над «недостатком индивидуализации» — и интерес к сеансам начал угасать. Смущенная банальностью своей проблемы, Грейс жалела, что вообще обратилась за помощью. Однако теперь следовало пройти курс до конца. Раздосадованная, она закрылась от доктора Кройцфельдт, а во время сеансов отмалчивалась, угрюмо наблюдая за студентами, курсирующими между библиотекой, общежитием и зданием математического факультета.

Странное поведение возбудило интерес Сары Кройцфельдт. В Грейс Ли она с самого начала почувствовала отголоски внутреннего взрыва, мину, сработавшую на такой глубине, что девушка сама не ощутила. Когда Грейс впервые вошла в ее кабинет, доктор очень удивилась. Совершенно непохожа на студентку Ларкена! Маленький, почти камерный университет Ларкена готовил художников, поэтов, писателей, критиков и артистов. Обучение было не углубленным и интенсивным, а скорее обширным; стараясь удовлетворить прихоти студентов, преподаватели меняли программу чуть ли не до неузнаваемости. В рекламных проспектах колледжей на первом месте стояли фразы вроде «оптимизации во имя творчества» и «индивидуального подхода». Большинство студентов отличал затравленный, отсутствующий взгляд, как у опоссумов из разоренной норы. По кампусу они бродили медленно, погруженные в дымку полуготовых идей, каждый — уверенный в силе своего таланта. Грейс, напротив, казалась воплощением энергии и бдительности. Лицо сосредоточенное, походка стремительная — она жила настоящим моментом, здесь и сейчас.

Доктор Кройцфельдт подозревала: душу Грейс гнетет не только внутренняя зависимость от брата-близнеца. Никакими отклонениями девушка не страдала, просто запуталась, и, дабы снять напряжение, требовалось развязать некий внутренний узел. Не зная, как его нащупать, доктор Кройцфельдт начала с очевидного — с родителей. Пожав плечами, Грейс с нежностью рассказала о Гербе, потом с жалостью и презрением — о Пиппе. «Очевидно, миссис Ли — настоящая размазня, — качая головой, решила доктор. — Отдельных женщин не поймешь: дети выросли, значит, все, можно крест на себе ставить?» Тем не менее рассказ о матери получился эмоциональным. Грейс покраснела и отвела взгляд. Да, сомнений не оставалось: между ними что-то произошло.

Несколько недель доктор, чуть заметно ерзая в кресле, терпеливо и аккуратно вела Грейс в прошлое, где таился ключ к пониманию ее нынешнего состояния. Выяснилось: первые годы жизни девочка была необыкновенно близка с матерью. Грейс помнила, как плакала, если Пиппа ужинала не дома, как скучала по ее запаху, объятиям, как дорожила временем, которое они проводили вместе: играли на пляже или просто смотрели в окно. Однако, когда Грейс пошла в школу, их уже разделяла глубокая пропасть. Доктор Кройцфельдт все возвращалась к тому периоду, называя его «переломным в отношениях с матерью». Она искренне надеялась, что в памяти девушки всплывет какое-то яркое воспоминание. Ничего, сеанс за сеансом ничего… Но однажды, вроде бы ни с того ни с сего, Грейс посмотрела в окно и негромко проговорила: «По-моему, мама не слишком меня любит».

Доктор Кройцфельдт искренне удивилась:

— Кажется, она чуть ли не рабски тебе предана!

— Верно, — кивнула Грейс, — но она никогда не раскрывается мне полностью. С Беном такого нет, только со мной.

— И ты злишься, что она тебя отвергает, — предположила доктор Кройцфельдт.

— Да, наверное, — усмехнулась девушка, а потом, едва сдерживая хохот, спросила: — Ну, теперь я здорова?

Глядя в окно на «мерседес» Герба, Пиппа думала о Грейс. В последний раз она приезжала к ним до второй за год командировки в Афганистан, то есть месяца три назад. У Пиппы засосало под ложечкой. Перед встречей с дочерью подобное случалось постоянно. Повидаться с Беном — все равно что надеть любимые джинсы, а с Грейс… Ну, совсем как встретить старую любовь. «Нет, — подумала Пиппа, — не может быть!» И тем не менее…

Для встречи с детьми Герб выбрал роскошный «Готам бар и гриль»: нужно же нормально поесть! Маленькими близнецы обожали приходить в этот ресторан на Рождество. Абсурдно дорогой «Готам», с тяжелыми скатертями, невероятным количеством официантов, неторопливыми беседами, тончайшим шелком и шерстью нарядов, обладал особой умиротворяющей атмосферой. Пообедать в нем — все равно что ненадолго вернуться в прошлое. Пиппа с Гербом, как обычно, пришли пораньше, и, пока ждали Грейс с Беном, Пиппа, дразня мужа, пыталась отодвинуть подальше от него корзинку с хлебом. Выглянув в окно, она увидела, как к ресторану спешит Грейс. Дочь коротко постриглась, и теперь светло-русые кудри напоминали подлесок. Тонкий нос показался острее, чем в прошлый раз. «Настоящий клюв!» — подумала она, когда девушка слишком резко распахнула дверь, взлетела по ступенькам и застыла, прочесывая зал холодными глазами. Пиппа помахала рукой. Два широких шага — и дочь уже стоит рядом, разматывая алый шелковый шарф. Герб поднялся и крепко ее обнял. Секундой позже Грейс наклонилась к столику и скользнула губами по щеке матери.

— Неужели опоздала? — спросила она.

— Я как раз успел съесть весь хлеб! — похвастался Герб.

— Чудесная стрижка! — восторженно проговорила Пиппа.

— Спасибо! — Девушка машинально провела рукой по копне светлых кудрей.

— Давай рассказывай! — потребовал Герб.

— Ну, пап, потерпи секунду. Бен велел начинать ужин без него. Он задерживается в библиотеке. Обещал прийти, как только закончит.

— Наверное, той курсовой занимается, — предположил Герб.

— Да, той курсовой! — Грейс обожала подтрунивать над братом. — Я закажу отбивные из баранины? Умираю от голода!

Родители выбрали блюда для себя и Бена, а потом девушка выложила на стол портфолио.

— Вот, это, конечно, рабочие экземпляры, но общее представление получить можно… — она придвинула стопку фотографий к отцу, а матери пришлось рассматривать их вверх ногами. Герб тщательно изучил каждую и передал жене. На одной маленький мальчик склонился над лежащей навзничь девочкой, словно желая ее защитить, смуглое лицо перекосилось от страха. На другой мужчина отчаянно жал на педали велосипеда, большие затравленные глаза смотрели прямо в объектив. Передняя стена дома, мимо которого он ехал, отсутствовала, поэтому стол, стулья и кровать в спальне напоминали декорации театра на свежем воздухе.

— Ты делала эти снимки одна? — спросила Пиппа и тут же почувствовала, как Грейс ощетинилась.

— Нет, я ездила с Джайлсом Оппенгеймом.

Двукратный лауреат Пулицеровской премии, Оппенгейм считался легендой среди военных фотокорреспондентов.

— Как ты это устроила? — поинтересовался Герб.

— Ничего особенного, люди разыскивают друг друга, встречаются.

— Да, смелости тебе не занимать! — Отец чуть не раздувался от гордости, и Грейс это ощущала.

— Снимки просто замечательные! — похвалила Пиппа.

— Спасибо! — На бледных щеках девушки появился румянец.

Пришедший вскоре после этого Бен страшно обрадовался, увидев, что можно немедля приступать к еде.

— Про бомбу уже знаете? — невинно спросил он родителей, в голубых глазах плясали бесенята.

— Бен! — одернула брата Грейс.

— Про какую бомбу? — вскинулась Пиппа.

— Они с Оппенгеймом и афганским переводчиком услышали, как в конце улицы взорвалась бомба. Оппенгейм потащил Грейс влево, но она вырвалась и побежала по улице вправо, переводчик — следом. Ну и Оппенгейм за ними… Через пару минут начиненный взрывчаткой пикап взлетел на воздух там, куда предлагал бежать Оппенгейм. Если бы не интуиция Грейс, всех троих разнесло бы в клочья. Моя сестричка уверена: это судьба!

Бен рассказывал весело, даже небрежно, хотя сам очень злился на Грейс за то, что, как ему казалось, она играла в опасные, надменно-бесшабашные прятки со смертью. Родители молча переваривали услышанное. Пиппу замутило, лоб покрылся испариной.

— Промолчать ты не в состоянии? — неподвижно глядя на брата, поинтересовалась Грейс.

— Разве можно молчать, если дело важное? — парировал Бен.

— Главное, придерживаться здравого смысла, — негромко посоветовал Герб. — Бен, как курсовая? Когда дашь прочитать?

Молодой человек принялся объяснять, над чем именно работает. Подперев рукой подбородок, Грейс вроде бы слушала, но как-то отстраненно, а Пиппа украдкой следила за дочерью. Она чувствовала: несмотря на дружеские отношения с коллегами, девушка замыкается в себе, — и сильно из-за этого переживала. Каждый раз Грейс все с большим трудом возвращалась из своих одиссей, она все глубже погружалась в другой мир, такой напряженный и жестокий, что западный стиль жизни в сравнении с ним казался холодным, банальным и бессмысленным. Пленница собственных впечатлений, девушка потеряла способность рассказывать об увиденном и пережитом. Фотографии следовало считать безмолвными свидетельницами историй, которые Пиппе хотелось бы услышать в подробностях, но задавать вопросы она не решалась из страха наткнуться на бешеный отпор — ведь именно так дочь реагировала на любое вмешательство в свои дела.

А ведь совсем недавно Грейс была ребенком! В суровой молодой женщине Пиппа еще ухитрялась разглядеть, словно изображение на голограмме, прежнюю маленькую Грейс. До чего безрадостно помнить о своих детях то, что они сами помнить не в состоянии! Целые пласты событий стираются из их памяти, но каменеют в материнской. Глядя на Грейс, Пиппа далеко не впервые мысленно возвращалась в день, который, по ее мнению, изменил дочкину жизнь.

Близнецам исполнилось восемь, и однажды с уроков фортепиано Пиппа повела их в «Дэйри куин» на Шестой авеню. После долгой холодной зимы наконец пришла весна, и Пиппа чувствовала, как кожу ласкает приятный ветерок. Прохожие двигались медленно, словно разомлев от тепла. Глянув на близнецов, чьи белокурые головки так и сияли на солнце, Пиппа в очередной раз поблагодарила судьбу за дарованное счастье. Когда они влетели в кафе, у прилавка стояла седовласая женщина лет шестидесяти в синей юбке и мокасинах, надетых поверх длинных белых носков, а рядом с ней темноволосая девочка, на вид сверстница близнецов.

— Сколько стоит милкшейк? — спросила женщина на ломаном английском.

Скучавший за кассой парень ответил. Глядя, как бабушка пересчитывает мелочь, девочка сконфуженно растянула губы в улыбке. Пожилая женщина увидела: ее ждет Пиппа с детьми — и, зажав в ладони монеты, отошла в сторону, чтобы они могли сделать заказ. Попросив два ванильных рожка, Пиппа вручила продавцу двадцать долларов и, пока он набирал сдачу, заметила: Грейс чуть ли не буравит взглядом в сотый раз пересчитывающую деньги бабушку и сгорающую от стыда внучку. Пиппа ткнула дочь в бок, но та как окаменела.

— А содовая сколько стоит? — улыбаясь, спросила женщина.

Добрые темные глаза словно извинялись за неудобства, которые она создавала. Услышав ответ, незнакомка снова вернулась к подсчетам. Пиппа чувствовала: еще немного — и пожилая женщина разрыдается. Конечно, хотела сделать внучке приятное, а теперь не может заплатить. Получив сдачу, Пиппа спрятала ее в кошелек. М-м-м, а если купить девочке мороженое, не будет ли это слишком унизительно для бабушки? Нет, не надо, получится как подачка…

Продавец вручил Пиппе рожки. Мягкая ванильная масса выглядела супераппетитно: блестящая, воздушная, нежная — не хуже, чем в рекламном ролике. Одну порцию сыну, вторую — дочке. Бен тут же взялся за мороженое, а Грейс к своему даже не притронулась. Пиппа шагнула к выходу, Бен — следом. Грейс, сжимая в пальцах рожок, будто приросла к месту. «Пойдем, милая!» — негромко позвала мать. Неожиданно Грейс бросилась к темноволосой девочке и, остановившись в метре от нее, протянула мороженое. Девочка непонимающе уставилась на подарок, а Грейс замерла, совсем как статуя воительницы с мечом в руках.

Бабушка что-то объяснила внучке, и та, не отрывая глаз от пола, взяла мороженое. Секундой позже Грейс бросилась прочь из «Дэйри куин». Пиппа побежала за ней и, прежде чем захлопнулась стеклянная дверь, услышала, как пожилая женщина сказала: «Спасибо вам!» Дочку удалось догнать лишь в конце квартала. Бледные щеки пылали, лицо дышало гневом.

— Милая, ты поступила замечательно! — сказала Пиппа.

— Нет, нет! — покачала головой Грейс и не пожелала добавить ни слова. И когда ехали домой на такси, и когда ужинали, девочка молчала, а Пиппа знала: в душе малышки что-то изменилось: проснулась злость на свою счастливую безмятежную жизнь.

Губка, чистящий спрей, вода, швабра — пора убирать кухню! Пиппа обожала чистоту и порядок, хотя сама по характеру была страшно неорганизованна. Дабы сосредоточиться на уборке требовались недюжинные волевые усилия, как чтобы прижать к земле высокое дерево — нужен мощный порыв ветра. Малейшая посторонняя мысль, и Пиппа, забросив гель с губкой, брала бинокль и уходила смотреть на колибри или вдруг освежала в памяти рецепт «спагетти примавера». Вернувшись на кухню минут через сорок, она с удивлением обнаруживала: стопка грязной посуды по-прежнему стоит в раковине. Однако в то утро Пиппа держала в голове образ идеальной кухни и старалась воплотить его в реальность. Освободив разделочный стол, она протерла его губкой, выбросила опустевшие бутылочки от специй и витаминов и расставила по ранжиру новые. Выскребла духовку и сковороду, к которой пригорели куриные сосиски Герба, выгрузила из посудомоечной машины чистую посуду, загрузила грязную, всыпала в специальный отсек белый порошок с голубыми гранулами, закрыла дверцу и, услышав щелчок, задала режим интенсивной мойки: там ведь не только тарелки, но и сковорода! Дальше пол — подмести и вымыть, раковина — вычистить до блеска и холодильник — выбросить все испорченные и просроченные продукты. Апофеоз — составление списка покупок: яйца, соевое молоко, йогурты, алюминиевая фольга, сухие завтраки. Сложив листочек, Пиппа спрятала его в кошелек и вышла во двор. Герб разговаривал по телефону, а увидев ее, выжидающе поднял глаза.

— Хочу сходить в магазин. Тебе ничего не нужно?

Герб покачал головой и, отмахнувшись, сосредоточился на разговоре. «Книгу обсуждают. Интересно, что представляет собой автор „дойной коровы“?» — подумала Пиппа, прошла через гостиную к входной двери, села в машину и… окаменела.

Пол был усеян бычками — штук десять, не меньше, — вдавленными в ковровое покрытие. Пиппа бросила курить лет двадцать назад, и сейчас запах сигарет заставлял горло сжиматься. Герб сигареты вообще никогда не жаловал, а с сигарами завязал по совету кардиолога. Что же, черт возьми, случилось? Пиппа собрала окурки в один из полиэтиленовых пакетов, которые всегда держала в бардачке, и вернулась в дом, решив продемонстрировать находку мужу. Он до сих пор разговаривал по телефону, и Пиппе пришлось ждать. Машину ведь не закрывали, выходит, могли напроказничать подростки из соседнего городка. Или Крис Надо вздумал столь изощренным способом отомстить за неожиданное вторжение. Или это дело ее собственных рук? Пиппа почувствовала, как зарделись щеки. Если так, значит… Значит, во сне она не просто ходит, но и курит, а похоже, еще и водит машину. К сердцу потянулись ледяные щупальца страха.

Откуда она взяла сигареты? Страх превратился в настоящую панику, Пиппа будто летела вниз, вниз, вниз, попав в кабину лифта с оборванным тросом…

Ничего не подозревающий Герб продолжал трещать по телефону:

— Таким образом, у вас, Фил, два варианта. Первый — найти литагента. В принципе я сам могу кого-нибудь порекомендовать. Рано или поздно, агент все равно понадобится: вы же теперь писатель. Второй — повременить, заключить договор самостоятельно и сэкономить на комиссионных. Плюс второго варианта в том, что весь аванс достанется вам. Плюс первого — если нанять агента до издания этой книги, он заинтересуется сильнее и станет ревностнее блюсти ваши права, ведь вы сразу принесете отличный заработок.

Чувствуя, как кружится голова, Пиппа вернулась к машине и на черепашьей скорости покатила к круглосуточному магазину. В нем продавали самые необходимые продукты и, эксклюзивно на территории Мэриголд-виллидж, «Нью-Йорк таймс». Не снимая солнечные очки, Пиппа вошла в торговый зал. Начисто забыв про составленный список, она машинально взяла газету, яйца и упаковку смеси для блинов. Едва справляясь с нервным напряжением, она шагнула к кассе и подняла голову. За кассовым аппаратом сидел Крис Надо. Свежевыбритый, пахнущий «Олд спайс», волосы тщательно уложены, густые брови росчерками талантливой кисти выделяются на бледной коже. Была в нем какая-то неуклюжесть, сила, укрощенная и подавленная настолько, что стала походить на расхлябанность.

— Вы Пиппа Ли, верно?

— Ой, привет! — Женщина нехотя сняла очки. — Уже нашли новую работу?

— Угу, спешу к успеху и материальному благополучию.

— Сегодня чудесный день! — сменила тему Пиппа.

— Стараюсь не замечать подобные вещи, — отозвался парень, проворно нажимая на кнопки, и Пиппа заметила: ногти у него обкусаны практически до мяса. Затем ее взгляд метнулся к стенду с сигаретами, и внезапно захотелось курить.

— М-м-м, и еще пачку… «Мальборо лайтс», пожалуйста.

Обернувшись, Крис достал сигареты:

— Дорогая привычка!

— Вообще-то я не курю… — пробормотала Пиппа, и тут ее неожиданно озарило: — А по ночам вы здесь не работаете?

— Еще не доводилось, а что?

Пиппа вздохнула с облегчением:

— Ну, магазин ведь круглосуточный… Наверное, ужасно сидеть и всю ночь ждать… ждать пока кто-нибудь придет… Например, за сигаретами или чем еще… — На глаза навернулись слезы, горло судорожно сжалось. Крис смотрел на нее с бесконечным терпением, бледное лицо казалось бесстрастным. Парень словно насквозь ее видел! А полное отсутствие манерности было чуть ли не оскорбительно. Слава богу, хоть эмоции немного улеглись…

— Спички дать?

— Да, пожалуйста. Как мама?

— Понемногу приходит в себя… Извините, что сбежал от вас в тот день. Гиперобщительностью не отличаюсь.

— Это мне не следовало… не следовало к вам врываться, — с трудом подбирала слова Пиппа. Мужчина, стоящий в очереди за ней, многозначительно откашлялся, и она, выложив купюры, полезла в кошелек за мелочью. — Ну, пусть Дот позвонит мне, если возникнет желание.

— Нет, не возникнет, — покачал головой Крис. — Маме очень стыдно, поэтому первый шаг придется делать вам.

Вернувшись в машину, Пиппа вскрыла пачку, вытащила сигарету и с наслаждением затянулась. По пальцам и губам пробежал электрический импульс, легкие наполнились дымом, а все, на что она смотрела — собственные руки, руль, бензоколонка за окном, — новыми цветовыми нюансами и деталями. «Господи, ну зачем я курю?» — подумала она. Взгляд упал на Криса, рассчитывавшегося с кем-то из покупателей. Какой странный молодой человек! Кажется умным, только… Теперь она понимала, о чем говорила Дот: что-то с ним не так. Подняв голову, Крис увидел ее в окно. Пиппа помахала ему, выбросила окурок и поехала прочь.

На ужин снова ожидались Сэм Шапиро и Мойра Даллес. Для горячих блюд было слишком жарко, и Пиппа приготовила тушеный лосось, на гарнир — картофельный салат с соусом «винегрет» и накрыла стол во внутреннем дворике. После ужина все четверо мирно лакомились клубникой, любовались искусственным озером в золотых лучах заката и слушали сверчков.

— Чудесная клубника! — похвалил Сэм.

— У фермеров покупаю, — объяснила Пиппа и, глядя на Шапиро, в очередной раз подумала, насколько он изменился. Кожа на длинной шее стала дряблой и при любом движении колыхалась, как бородка индюка. Кончик ястребиного носа притупился, даже закруглился, словно сточившись от бешеного ритма последних тридцати лет, в течение которых он работал по шестнадцать часов в сутки практически без выходных, преследуемый сюжетами своих романов, словно Орест фуриями. Глаза, некогда сверкавшие, будто расплавленный деготь, теперь напоминали потухшие уголья. Казалось, отдав писательству душу, Сэм — кусочек за кусочком — съел себя, и теперь осталась лишь сухая оболочка. Снова и снова он брал свою жизнь и вовлеченных в нее людей, уваривал — вместе с кожей и костями — в клейкую массу, по цвету похожую, как представлялось Пиппе, на китовую ворвань, а затем лепил образ, сложную скульптурную группу, историю, созданную из человеческих страстей, переживаний, чувств.

Несмотря на искреннюю симпатию и привязанность, основную проблему Шапиро Пиппа видела в том, что Сэм нуждался именно в бурных скоротечных романах, черпая в них сырье для творчества. К себе он был куда безжалостнее, чем ко всем остальным, и слава богу, иначе вышел бы настоящий монстр. Ведь каждый раз именно Сэм первым прыгал в котел, дабы расплавиться и снова воскреснуть, — вот бесконечный, беспросветный алгоритм его судьбы. Писатель — и ничего больше! «Надежда-то давно умерла», — с тоской думала Пиппа. Таковы условия сделки: в обмен на нормальное существование он получил двенадцать романов, два из них считались классикой жанра, остальные — великолепными. Имя Сэма Шапиро наверняка войдет в историю. И все-таки Пиппа жалела старого друга, а еще сильнее — Мойру, которую угораздило его полюбить. Шапиро ведь никогда не оправдает ее надежд. Впрочем, Мойра слишком требовательна. Пиппа знала, дабы удержать Сэма, нужно превратить совместную жизнь в красивую, яркую картинку: такая гарантированно привлечет его внимание и заставит выползти из скорлупы хотя бы на время. С другой стороны, Мойра ведь тоже литератор может, они друг друга понимают? Вздохнув, Пиппа заметила за искусственным озером желтый пикап Криса. Интересно, что сейчас творится в доме Надо?

— Как успехи с новым романом? — поинтересовался Герб.

— Пока готовы только сто страниц, — ответил Сэм. — О результате говорить рано.

— Я отойду на секунду, — бросила Пиппа, юркнула в ванную, заперла дверь и, раскрыв окно, достала из шкафчика сигареты, спрятанные за таблетками от гипертонии, которые принимал Герб. Выпустив дым, она смотрела, как сизое облачко рассеивается и исчезает в темном воздухе. Затем почистила зубы.

К гостям Пиппа вернулась с пластом фисташковой халвы и, чувствуя легкую тошноту, ругательски ругала себя за выкуренную сигарету. Тяжело вздохнув, Мойра подняла голову, чтобы взглянуть на небо, подтянула колени к тяжелой груди, и большие, черные, со стрелками черной же подводки глаза покрылись поволокой. От всех Мойриных слов и жестов веяло неуверенностью. В двадцать четыре она стала лауреатом вожделенной премии, ежегодно присуждаемой Йельским университетом лучшим молодым литераторам. С тех пор Мойра записала в свой актив несколько томов удивительно саркастичных стихов и несколько бурных, удивительно скоротечных романов. Сейчас, на середине четвертого десятка, она по-прежнему смотрела на мир с неиссякаемым восторгом, в юности так ярко, броско и выгодно контрастировавшим с недюжинным умом. Нет, развалиной Мойра не считалась, отнюдь, на фоне стареющих представителей литературных кругов она выглядела сногсшибательно. Пиппа испытывала к ней симпатию, а порой жалость. Жалость к безответственной невротичке, взрослой женщине без детей и даже без медицинской страховки, ищущей любовь с безудержным рвением двадцатилетней девчонки. И все-таки иногда Пиппа ловила себя на том, что завидует безбашенной эгоистке Мойре.

— Это летучая мышь? — прищурившись, спросила поэтесса.

— Да, — кивнул Герб.

— Как «черная-черная перчатка, брошенная на солнце»… Чьи слова? Как же его…

— Мистер Дэвид Герберт Лоуренс,[6] секс-гигант, — подсказал Сэм.

— Наверное, тебе лучше знать, — буркнул Герб.

— А ведь он ошибается! Посмотрите, разве похоже на перчатку? — Все четверо дружно подняли головы. — Обычная летучая мышь!

— Милый, помнишь, Бен выписывал журнал про летучих мышей? — спросила Пиппа.

— Да, конечно, — кивнул Герб.

— Крылья отчаянно машут, на летнем ветру трепеща… Сразу видно, не птица, — вставила Мойра.

— Нет, это видно по тому, как часто она меняет направление. Не хуже чем воздушный змей высшего пилотажа!

— Воздушный змей высшего пилотажа, — довольно кивнув, хмыкнул Герб, который хвалил редко, но искренне.

— Неужели мышь раздражает такого слона, как ты? — поинтересовалась Мойра.

— Нельзя ли хоть на секунду оторваться от избитых клише? — запрокинув голову, простонал Шапиро, но перехватил изумленный взгляд Мойры и тут же поправился: — Шучу, шучу, ты настоящая оригиналка, милая, не забывай!

— Да пошел ты, милый! — прошипела Мойра.

Пиппа встала из-за стола.

— Кто-нибудь желает кофе без кофеина? — копируя стюардессу, поинтересовалась она.

Мойра тоже поднялась и вслед за хозяйкой прошла на кухню. Когда добрались до плиты, поэтесса уже всхлипывала:

— Стоит открыть рот, он тут же затыкает. Сил нет терпеть! Сэм — настоящий ублюдок…

Своих женщин Шапиро не жаловал — это знали все. Пиппа вздохнула: на ее глазах он довел уже нескольких бедняжек.

— С ним такое бывает. Просто у Сэма сейчас кризис оригинальности. Не разумнее ли было рассмеяться?

— Несколько лет я действительно смеялась, а теперь впору плакать.

— Хочешь сказать, вы расстаетесь?

— Ничего я не хочу сказать! Сэм с головой ушел в новый роман, причем в буквальном смысле. Меня не замечает, поэтому скандалы закатываю самой себе.

— Ты уже нашла… другого? — Пиппа знала Мойру достаточно, чтобы предположить: она никогда не оставит мужчину с достатком, связями и обаянием Сэма Шапиро, не подготовив достойную замену. Талант талантом, но как же без влиятельного спутника?

Мойра потупилась:

— Нет! То есть… — Она в отчаянии прижала ладони к глазам. — Пиппа, я страшно запуталась!

— Почти уверена: Мойра закрутила интрижку, — проговорила Пиппа, смазывая руки кремом. Они уже легли, но Герб, несмотря на позднее время, пытался читать.

— Почему ты так считаешь? — встрепенулся он.

— Она хочет уйти от Сэма, но боится остаться одна. Вывод напрашивается сам собой.

— Вдруг она лишь хочет показать, что завела роман? Ты расскажешь мне, я — Сэму, и тот начнет уделять ей больше внимания.

— Думаешь, Мойра настолько коварна?

— Это было бы очень по-женски.

— Что было бы по-женски? Неискренность?

— Дело в инстинкте. Выживает сильнейший. Ты должна понимать, как никто другой!

— Ладно, забыли.

— А это, в свою очередь, значит, мне пора на боковую? — поинтересовался Герб и, зевнув, убрал очки в футляр. — Ладно, читать все равно не могу…

— Я по-прежнему думаю, что у нее интрижка, — заявила Пиппа, выключая лампу.

Маленькая смерть

Нью-йоркский офис издательского дома «Максвелл, Ли и Бруэр» занимал пять удивительно запущенных комнат со стеклянными перегородками и тонул в море книг. В отсутствие Герба компанией руководила Марианна Стейплтон, крепкая, сильная женщина, отличавшаяся великолепным вкусом и склонностью сомневаться во всем, порой перерастающей в маниакальную неуверенность. Гербу она звонила, как минимум, пять раз на дню с различными вопросами.

«Если подыщу офис, выделю этой маньячке часа три на звонки, доклады и проблемы, — сказал жене Герб, — а остальное время посвящу заслуженному отдыху».

Мэриголд-виллидж, хоть и считался жилым комплексом для пенсионеров, располагал собственным бизнес-центром. Большую часть помещений в нем арендовали фирмы, обслуживающие местных жителей, но имелись и свободные офисы по приемлемой цене. Пиппа выбрала мужу комнатку с отдельным санузлом, выходящую на мини-молл, затем купила диван, письменный стол, стул, кофеварку и небольшой холодильник. Хотя Герб вечно оправдывался, твердя, что офис поможет им «рациональнее использовать совместный отдых», Пиппа даже радовалась «приемным дням». Она не привыкла постоянно видеть его дома, а в последнее время все чаще хотела побыть одна. Обнаружив в машине бычки, она потеряла покой: ледянящий страх то и дело пронзал душу электрическими импульсами, ночами снились тревожные сны. Так, в одном из соседского дома выносили тело. Молнию черного мешка кто-то расстегнул, и стало ясно: труп с посеревшим лицом — Пиппа. Нет, она не умерла, только не могла ни открыть глаза, ни сказать хоть слово. Глядя вслед удаляющемуся мешку, Пиппа с ужасом поняла: ее похоронят заживо.

Гербу про сон она решила не рассказывать, про окурки — тоже. Каждый раз, собираясь преподнести ему это в форме шутки, она ежилась от стыда.

Пиппа выходила из мебельного салона на территории мини-молла, сжимая в руках огромный пакет, в котором лежало миндального цвета покрывало для офисного дивана Герба, когда послышались скрип тормозов, пронзительный крик животного и страшный грохот. Неужели авария? Встав на цыпочки, она вытянула шею, чтобы увидеть дорогу, а потом неуверенно зашагала туда, где раздался пугающий звук. Оказалось, в фонарный столб врезалась бронзовая «тойота», помяв передний бампер. Водитель, пожилой мужчина лет семидесяти, к счастью, не пострадал. Оцепенев от ужаса, он медленно открывал дверцу. Из круглосуточного магазина уже высыпало несколько стариков. Пробравшись к месту происшествия, Пиппа увидела Криса Надо. Сев прямо на тротуар, он обнимал большую белую собаку. На боку у бедного пса алел глубокий пятнадцатисантиметровый порез. Он жалобно скулил, и Крис гладил длинную белую шерсть. Заметив Пиппу, Надо поднял глаза. В них было столько боли, мольбы и безнадежности, что женщина опустилась рядом с ним на колени, о чем мгновенно пожалела: жест получился чуть ли не приватным. Теперь она сидела на асфальте рядом с Крисом Надо, баюкающим раненую собаку.

— Ваш пес? — спросила Пиппа.

Надо покачал головой.

— Нет, я просто стал свидетелем аварии, — тихо сказал он, и Пиппа снова взглянула на пса: несчастный скулил и дрожал всем телом. Нет, смотреть на такое невозможно! Пиппа повернулась к Крису — казалось, он видит только бедное животное.

— Собака бросилась прямо на машину! — оправдывался горе-водитель.

Тем временем пес часто-часто задышал, блестящие светлые глаза уставились в одну точку, а из пасти закапала пена, похожая на взбитые белки. Наклонившись, Крис что-то прошептал ему на ухо. Не решаясь взглянуть на умирающее животное, Пиппа смотрела на затылок Надо. Когда парень выпрямился, собака лежала неподвижно. Крис по-прежнему не мог пошевелиться, равно как и Пиппа. Они так и сидели рядом, склонив головы, словно погиб их любимец.

Вскоре приехал фургон общества защиты животных, из которого вышли два парня. Крис отдал им пса и, не сказав ни слова, вернулся в магазин. Один из представителей общества спросил Пиппу, ее ли это собака. Покачав головой, она смахнула песок с колен, взяла пакет и неуверенно зашагала к машине, потрясенная и, как ни удивительно, растроганная.

Мойра опаздывала. Откинувшись на алую спинку сиденья из искусственной кожи, Пиппа оглядывала написанные маслом миниатюры, которые через равные интервалы висели на стене ресторана. Пейзажи — неплохие, но без изюминки… Пиппа представила, как посмотрел бы на них ее старый приятель Джим: медленно наклонил бы голову и, мрачно улыбаясь, проговорил: «Да, понятно…» Интересно, Джим еще жив?

Наконец появилась Мойра. Запыхавшаяся, растрепанная, она чмокнула Пиппу в щеку. М-м-м, как приятно от нее пахнет, свежим молоком.

— Прости, задержалась. Я работала, потом взглянула на часы и…

— Все в порядке, — заверила Пиппа, — я замечательно пообщалась с высоким искусством. Оригинальная пряжка! — похвалила она, очертив пальцем серебряную шерифскую звезду чуть ниже Мойриного пупка.

— Спасибо! — Мойра машинально закрыла пряжку ладонью и, зажав под мышкой большую замшевую сумку, скользнула на противоположное сидение. Откуда ни возьмись, у столика возник женоподобный официант. — О, привет! Мне… фруктового чаю! Лучше дынного, договорились?

В Мойрином голосе проскальзывали кокетливые нотки. Наверное, до автоматизма дошло… Затем, взглянув на Пиппу, она совершенно по-девичьи убрала за ухо выбившуюся прядь и улыбнулась — на щеках появились ямочки. «Неудивительно, что среди семерых детей отцовской любимицей считалась именно Мойра», — подумала Пиппа. Можно не сомневаться, малышкой она была очаровательной, с нежным личиком в форме сердечка, огромными глазами индийской сироты и безудержной фантазией. Неорганизованная, разболтанная эгоистка Мойра обладала собственным шармом. Тут даже спорить нечего! Называйте ее искренность абсурдной, язвите по поводу неуемного сексуального аппетита и шумного восторга от простейших радостей жизни, но стоит увидеть Мойру потерянной — и негативизм бесследно исчезает.

«Обезоруживающая» — именно это слово точнее всего описывало нынешнюю спутницу Сэма Шапиро.

— Выглядишь потрясающе! — всмотревшись в Пиппино лицо, отметила Мойра. — Скажи, в чем твой секрет?

— Наверное, это результат праздного времяпрепровождения.

— Как бы мне хотелось быть такой же умиротворенной и хорошей, как ты!

— Хорошей?

— Ты кажешься… совершенной.

— Эх, знала бы ты! — рассмеялась Пиппа.

— Знала что?

— Много всего. Я похожа на блестящую гоночную машину, восстановленную после серьезной аварии. На внешний вид — загляденье, а внутри погнутый вал.

Мойра озадаченно улыбнулась:

— Твое прошлое — настоящая загадка.

— Думаешь?

— Ты никогда ничего не рассказываешь.

— О некоторых событиях предпочитаю не вспоминать.

— Например, о том, что случилось с первой женой Герба?

— Со второй.

— Со второй… По его словам, та женщина была совсем чокнутой.

— Ну, не такой уж и чокнутой…

Тяжело вздохнув, Мойра спрятала лицо в ладонях.

— В чем дело? — Пиппа осторожно коснулась ее плеча.

— Я просто паршивая овца! — посетовала Мойра, утирая текущие по щекам слезы. — Никогда не смогу жить нормальной жизнью!

Приступы самобичевания давно перестали удивлять Пиппу, которая считала лучшим лекарством от слезливой сентиментальности юмор.

— Да ладно тебе! Кстати, что такое «нормальная жизнь»? Замужество?

Высморкавшись, Мойра кивнула:

— Мы с Сэмом разбегаемся. Ох, Пиппа, у меня ум за разум заходит! Умудрилась связаться… Похоже, я до старости буду одна. И в сорок, и в пятьдесят… Наверное, это не должно пугать, но меня пугает. Я… я всегда выбираю не тех мужчин. По-другому не умею!

— Черт побери! — воскликнула Пиппа. — Если так беспокоишься, замуж можно выйти за кого угодно.

— В смысле?

— Я могла бы выйти за любого из присутствующих здесь мужчин. Выбирай, только пусть по возрасту мне более-менее подходит!

Мгновенно заразившись энтузиазмом Пиппы, Мойра оглядела зал и показала на худощавого мужчину в очках, изучавшего меню с неподдельной брезгливостью.

— Перед нами раб своих привычек и заведенного порядка, — объявила Пиппа. — Если, подключив интуицию, сообразишь, что ему нужно, прежде чем он сам во всем разберется, этот тип станет покорным как ягненок.

— А как насчет вон того?

— Главное, когда он кончает, ввести ему в задницу указательный палец, и никаких проблем не возникнет.

— Пиппа!

— Извини, машинально вырвалось.

— Если верить тебе, все получается так… так неромантично!

— Романтика присутствует лишь в ухаживании, а брак это… это волевое усилие. — Пиппа глотнула воды. — Герба я просто обожаю, но наш брак существует лишь потому, что мы оба стараемся. Нельзя строить семью на одной любви: ничего путного точно не выйдет. Любовь, как весеннее солнышко, приходит и уходит.

Мойра озадаченно покачала головой:

— Мне никогда не постичь этих премудростей!

— Справишься, черт побери! — воскликнула Пиппа, искренне изумленная своим самодовольным цинизмом. С каких пор она чертыхается вслух? Неужели она действительно считает брак волевым усилием? «Да, — с падающим сердцем призналась себе Пиппа, — я действительно так считаю». После всех трудностей, которые преодолели они с Гербом, после всех жертв, которые принесли, чтобы быть вместе — фактически души свои продали, — брак превратился в волевое усилие. От этих мыслей возникло желание разодрать серое настоящее в клочья, окунуться в яркое прошлое и сожрать его, да, именно сожрать, как голодный медведь — провизию туристов. Захотелось броситься вон из ресторана, разыскать Герба, жадным поцелуем впиться ему в губы (вот он удивится неожиданному порыву страсти!), разреветься, закатить скандал… наконец, изменить непоколебимому самообладанию. Вместо этого Пиппа с безмятежной улыбкой дождалась, когда принесут сэндвич с омаром, и подумала, не толкает ли себя к очень тихому, не заметному окружающим нервному срыву.

Часть 2

Самое начало

Из чрева Сьюки я появилась крупной, бодрой, толстой, как шестимесячный младенец, и покрытой черной шелковистой шерсткой. Оглядев родильную палату, я повернулась к маме, прильнула к ее набухшему соску и начала сосать шумно, словно целый выводок поросят. Мама, решив, что произвела на свет чудовище, расплакалась, а все заверения доктора: мол, плод находился в утробе чуть дольше обычного, потому на теле успел сформироваться временный волосяной покров — отголосок далекой поры, когда люди мало чем отличались от других представителей семейства приматов, — совершенно ее не успокоили. Как полагается жене священника, она не слишком доверяла теории эволюции и не могла удержаться от мысли, что в моем зверином обличии, пусть даже вполне объяснимом наукой, отразилась греховность ее собственного характера. Сунув меня ошеломленному доктору, она спустилась с родильного стола и на нетвердых от анестезии ногах побежала по коридору. «Я родила обезьяну!» — поскальзываясь на своей же крови, кричала она.

Лишь совместными усилиями двух акушерок и доктора удалось подавить порыв миниатюрной Сьюки Саркисян. Накачав успокоительным, ее отправили в отдельную палату, пребывание в которой медицинской страховкой не покрывалось. Администрация больницы решила сделать широкий жест.

Маму так и не оставило ощущение того, что в дочери магическим образом воплотились ее собственные грехи. Шерстка сошла, из обезьянки я превратилась в очаровательную пухленькую малышку, а Сьюки все мерещились лживость, похотливость — проще говоря, скверна, которая вообще-то скрывалась не во мне, а в ней самой. В два года я собачонкой льнула к ее ногам, а она каждый раз отстранялась, испуганно крича. Однажды, устав от поездки в переполненном междугороднем автобусе, я до крови расцарапала ей лицо. Бедная мама разрыдалась от такой жестокости. В другой раз, не желая отпускать в гости, я наложила в ее любимые туфли маленькую ароматную кучку. Обтянутые розовым бархатом лодочки идеально подходили к новому платью. Увидев, что я натворила, Сьюки попыталась разозлиться, но ее буквально душил хохот. Ведь, несмотря на порочность моего характера или, скорее, благодаря ей, она любила меня горячо, пылко, страстно. Мама без устали тискала меня, целовала, щипала за щечки, вдыхала запах волос. Помню, лет в шесть-семь я пыталась силой разомкнуть ее объятия, и не потому что не нравилась нежность Сьюки, а потому что стало трудно дышать.

Родившись после четырех мальчиков, я была первой девочкой в семье. Сыновей мама воспитывала как следует: утром строем водила умываться, вечерами, словно стайку голубей, загоняла спать, добросовестно сопровождала на бесконечные спортивные соревнования, однако, взрослея, я все чаще чувствовала: по-настоящему она любит только меня. Каждый вечер меня, как единственную девочку, купали отдельно. Сьюки садилась на крышку унитаза и, лениво поглядывая на меня, обрабатывала ногти или устраивалась перед зеркалом и выщипывала брови. Мы болтали обо всем подряд: обсуждали прически, моих одноклассниц, их увлечения и привязанности, — а тем временем за стенкой братья лупили друг друга, кричали и обзывались.

Перед сном мама чмокала мальчиков в лоб, а потом ложилась рядом со мной и гладила по голове, пока я не засыпала. Мы любили танцевать на кухне под Бобби Дарина: я вставала ей на ноги, Сьюки прижимала меня к себе и кружила, кружила, кружила…

Я была младшей, и несколько лет повышенное внимание к моей персоне казалось вполне логичным. Но, когда мне исполнилось шесть — вроде бы пора стать самостоятельной, — братья начали роптать: мол, мама только с сестренкой и возится! Сьюки даже фотоаппарат купила с единственной целью — снимать меня. Она наряжала меня ангелочком, девочкой-ковбоем, кинозвездой, а иногда фотографировала голенькой. Воистину, мне досталась очень страстная мать.

Сьюки была этакой перчинкой: миниатюрной, энергичной с ярко-рыжими волосами, писклявым голосом и чуть заметным южным выговором, мало похожим на тягучее миссисипское произношение моей бабушки. Тонкая талия, узкие бедра — ей приходилось одеваться в подростковых отделах. Я страшно гордилась эльфийской фигурой Сьюки! По сравнению с тонкой, стройной, звонкой мамой другие женщины с трясущейся грудью и дряблыми ягодицами казались неуклюжими коровами.

Сьюки часто улыбалась и вскидывала брови, словно беспрестанно чему-то удивляясь. Тем не менее, думаю, в глубине души она была пессимисткой. Сужу по тому, как мама водила машину: петляя по узкой проселочной дороге на нашем толстозадом мини-вэне, она держала спину неестественно прямо, вцепившись в руль побелевшими от напряжения пальцами. На каждом повороте Сьюки сигналила, уверенная: сейчас вылетит неуправляемая фура и раздавит в лепешку. Страдая бессонницей, она засиживалась допоздна, пекла печенье, разбирала счета или просто суетилась по хозяйству. Помню, однажды я проснулась среди ночи, испуганная каким-то кошмаром. Дом стоял погруженный в тишину, но, зная, что мама не спит, я спустилась на первый этаж и увидела, как она в пижаме обрывает засохшие листья с комнатных цветов. Сьюки очень мне обрадовалась, сварила какао, и мы до пяти утра смотрели телевизор. Мы так и заснули в гостиной: мамины руки на моих плечах, моя голова на ее груди.

Сьюки часто спала в гостиной под тонким пледом и говорила, что раз ложится так поздно, подниматься в спальню бессмысленно. Утром я расталкивала ее, и мама брела на кухню выпить стакан апельсинового сока и взглянуть на часы. Ровно в семь Сьюки пила таблетки — она постоянно жаловалась: мол, щитовидка барахлит. Когда на первый этаж спускался папа, она, окончательно проснувшаяся и бодрая, уже хлопотала вовсю: готовила завтрак, упаковывала нам с братьями обеды, собирала учебники. Завтракали мы сытно, только мама редко сидела за столом. Она предпочитала стоять у плиты и чайной ложечкой отправлять рисовый пудинг в без устали смеющийся рот.

Но бывали дни, когда неутомимая болтушка Сьюки затихала и, апатично глядя по сторонам, не слышала даже моих просьб. Подав ужин, она убегала из шумной гостиной в свою комнату, чтобы, растянувшись перед телевизором, съесть тоненький тост с маслом. В такие моменты мой отец Дес тяжело вздыхал, но не упрекал ее ни словом, зная: порой его супруга перегорает и становится вялой и апатичной, как игрушка, у которой кончился завод. Папа тут же брал все в свои руки: хрипло напевая, мыл посуду, купал нас и укладывал спать. Я любила «папины» вечера, ведь он относился ко мне с чуть заметным холодком. Для него я была лишь одной из детей, а не зеницей ока, не чудо-девочкой. В этой роли я чувствовала себя куда уютнее: валяла дурака с братьями, задирала их, смеялась. Но постепенно душу наполняло чувство вины: как бы ни нравилось засыпать с грубоватыми поцелуями отца вместо изощренных ласк матери, даже в такие дни я слышала ее безмолвный зов, словно воля Сьюки вселялась в мое сознание. Я вставала и шла к ней в комнату. Мама, всегда полностью одетая, лежала в постели, на животе тарелка с тостом. Во взгляде Сьюки читались радость и опасение: она будто боялась, что в любой момент я могу ее разлюбить. Ощущение власти над другим человеком пугало и кружило голову. Порой я делала лицо холодным как лед только из желания увидеть в маминых глазах страх.

Дес

У моего отца, невозмутимого хартфордского армянина, был низкий скрипучий голос, словно он страдал хронической ангиной. Высокий, крепко сбитый, он двигался с нарочитой неспешностью — эдакий увалень. Бурые круги вокруг добрых черных глаз придавали ему вечно усталый вид. Папа Саркисян не знал настоящего счастья, хотя и страдать ему тоже не пришлось. Неожиданное решение стать епископальным священником он принял вопреки воле моего деда, убежденного армянского православного, который до конца жизни злился на жену-протестантку за то, что увела единственного сына от веры предков.

Как истинный пастырь, Дес готовил службы с необыкновенным тщанием и до глубокой ночи держал дом открытым для заблудших душ. Тем не менее под складками мантии ощущался не бестелесный эфир святоши, а трепещущая плоть живого здорового мужчины. Во время проповедей он с такой теплотой отзывался о Христе как о человеке, что отдельные прихожане спрашивали, считает ли папа Христа Богом, ведь он почти никогда об этом не упоминал. Думаю, Деса не очень интересовала Божественная ипостась. Он славил само существование Христа, реальность Его образа. Однажды за ужином он сказал: мол, главное — проявлять милосердие к ближним, а Святой Дух в состоянии позаботиться о себе сам.

Дес обладал даром сострадания. С тревогой и неподдельным интересом он выслушивал заплаканных прихожан, доверявших ему свои беды среди ночи, когда дети засыпали, а до утра с новыми заботами и тревогами оставалось несколько часов. Нас, своих отпрысков, он любил, но отвлеченно, со стороны наблюдая, как мы играем, делаем уроки, деремся. Зато в трудные минуты всегда был готов утешить и мог сидеть с плачущим ребенком, держа его за руку, даже после того, как накал истерики спадал. Бесконечно терпеливый, в подобных ситуациях Дес забывал о спешке. В этом плане он казался полной противоположность Сьюки, которая в приступе бешеной активности носилась по дому восемнадцать часов в сутки, а расслаблялась, лишь когда ложилась со мной на кроватку, накручивала мои локоны на палец и высоким хрипловатым голосом пела колыбельные.

Честно говоря, я так и не узнала отца по-настоящему. Сьюки полностью его затмевала: яркий огонь, полыхавший день и ночь, не давал разглядеть Деса. Мне он казался тенью, порой приносящей утешение, но тенью, а не реальным человеком. Сейчас искренне об этом жалею, ведь самые ценные качества я унаследовала от папы. Именно то, что досталось от Деса, помогло мне выжить.

Почему-то меня не удивляло, что родители практически не разговаривают друг с другом. Все общение сводилось к беседам о детях и элементарным фразам вроде «Пожалуйста, передай молоко». Большую часть свободного времени Сьюки проводила со мной, я же в основном и дарила ей нежность и любовь. Помню, меня очень интересовало, какими были родители до моего рождения. На одной из ранних фотографий они, держась за руки, стоят около первого папиного прихода в Хартфорде и буквально светятся от тихого счастья. На маме простое платье в цветочек, лицо молодое, с ямочками. Став немного старше, я вдруг поняла: на той фотография Сьюки не напоминает эльфа. Скорее, сдобную булочку.

Куклы и мужья

В детских играх я всегда была домохозяйкой, маленькой мамой: ловко орудовала игрушечным пылесосом, прижав к груди наспех одетую куклу, или аккуратно записывала сообщения по розовому телефону для «мужа», героя моих фантазий по имени Джои. Секс с Джои напоминал алгоритм или быструю разминку: лечь — ножки в стороны — вместе — встать — и снова к игрушечному пылесосу. Если не изменяет память, то, что сексом занимаются лежа, я выяснила у подружки Эми, которая в девять лет уже обладала хм… определенной информацией.

— Знаешь, какое слово самое грязное на свете? — спросила Эми однажды, когда мы играли в темном коридоре на втором этаже нашего дома.

— Нет, какое?

Эми стояла у окна и задумчиво крутила голову моей куклы. Блестящие каштановые волосы до пояса, миндалевидные васильковые глаза — мечтательным видом она напоминала девочку из начала прошлого века.

— Трахаться, — коротко ответила Эми, а затем развернулась к окну посмотреть на старшего брата Энди, который стриг городскую лужайку.

Семья Эми была куда обеспеченнее нашей, тем не менее ее старшие братья летом работали, «чтобы сызмальства знать цену деньгам». Я оглядывала подругу со спины: она словно застыла, держась за перекрестье оконной рамы. Темно-голубое платье схвачено на талии ремешком, плиссированный подол закрывает колени, чуть тронутые загаром ножки перекрещены — Эми казалась воплощением красоты и элегантности. Такая привлекательная, милая, уверенная в себе — само совершенство. Я рядом с ней чувствовала себя лягушкой: невысокая, с унылым, безжизненным лицом, тусклыми соломенными волосами и блеклыми серыми глазами. Как-то вечером я приспустила низ купальника, и Эми задумчиво посмотрела на мой мускулистый живот: от пупка спускалась светло-русая дорожка.

— Понимаешь, что это означает? — спросила подруга, показав на нее.

— Нет, а что?

— Сидя у мамы в животе, ты была мальчиком буквально до последнего момента!

Я взглянула в зеркало на свои широкие плечи и узкие крепкие бедра, которые казались совершенно не девичьими.

— Ты мальчишка! — засмеялась Эми.

Я тоже захихикала, хотя горло судорожно сжалось. В следующую секунду я толкнула ее на постель, мы с истерическим визгом и хохотом начали бороться, а потом повалились рядом, приводя в порядок дыхание. Я приподнялась на локте. У Эми на одном из передних зубов имелась щербинка, поблескивающая сквозь приоткрытые губы.

— Раз я мальчишка, значит, могу стать твоим мальчиком, — заявила я.

— Нет, не можешь! — отмахнулась Эми.

— Если согласишься, потом, когда заведешь настоящего парня, будет проще.

Подруга на секунду задумалась.

— Только мы никому не скажем! — сощурившись, проговорила она.

— Думаешь, я идиотка, да? Или сумасшедшая? — подозрительно спросила я и, придвинувшись совсем близко, поцеловала Эми. Ее губы были холодными и шершавыми. Захихикав, она отстранилась, но потом снова подставила губы.

Тем летом мне досталось еще несколько поцелуев, к тому же Эми дважды позволила на нее лечь. Как мне понравилось подминать под себя девочку! Хотя она вырывалась… Однажды, повалив Эми на кровать, я с удивлением прочла на ее лице тревогу. Она явно обрадовалась, услышав на лестнице голос Сьюки.

Прошли годы. Эми росла на редкость умной и училась на отлично по всем предметам, кроме истории, которую по каким-то причинам ненавидела. Я школой особо не интересовалась. Слова в учебниках казались такими далекими от жизни! Я усваивала их нехотя, словно черствый хлеб. С Эми мы теперь виделись реже: она день-деньской торчала в библиотеке со своими умниками друзьями. Сидела за одним столом с этими ботаниками — спина прямая, как у принцессы, темные волосы ниспадают блестящей волной — и часами занималась под восхищенным взглядом хрипящей библиотекарши миссис Андервуд. Докурившись до астмы, библиотекарша даже на работу брала большой кислородный баллон.

Поцелуи Эми растаяли в дымке детских воспоминаний. Теперь шансы поцеловать ее казались не реальнее, чем полететь на «Боинге-747». Я даже не знала, как подступиться и с чего начать. Мне исполнилось тринадцать, и, должна сказать, взросление шло полным ходом. Маленькая, безупречной формы грудь выросла чуть ли не мгновенно — братья потеряли покой, а мама в срочном порядке купила несколько бюстгальтеров. Папа заметил перемену лишь через несколько месяцев. До сих пор помню изумление, отразившееся на лице Деса, когда я нагнулась забрать его тарелку и он понял, что случилось. Я была невысокой, гибкой, с аккуратными женственными ладонями и кошачьим личиком. «Вылитый котенок», — говорили все, глядя на мои широкие скулы, миндалевидные глаза и губки бантиком.

А еще на мою томность. Я могла полдня пролежать на диване в каком-то ступоре, а потом стрелой вылететь за дверь в микроскопических шортиках. Напрасно Сьюки кричала мне вслед, умоляя вернуться и надеть что-нибудь поприличнее.

Я, как уже говорила, чуть ли не с колыбели была весьма сексуальной штучкой. В восемь научилась испытывать оргазм, плавая брассом, что поочередно наградило меня членством в школьной команде по плаванию и стройными бедрами. К началу подросткового возраста я, на практике невинная как младенец (ни разу не целовалась ни с одним мальчиком!), баловалась фантазиями об абстрактном Мистере Совершенство, воспылавшем ко мне запретным чувством. Сверстники не представляли для меня ни малейшего интереса, хотя большинство из них мечтало его привлечь. Нет, я грезила о том, с кем не придется играть в соблазнение. Но я забегаю вперед… Итак, сейчас мне тринадцать, у бабушки Салли нашли тромбоз, и Сьюки отправляется в Делавер.

Ага!

Бабушка Салли была толстухой. Мы ее почти не навещали, в основном потому, что она вызывала омерзение у Сьюки. Однако сейчас я понимаю: проблема заключалась вовсе не в лишних килограммах бабушки, просто она знала мою мать как облупленную. Помню, в один из наших приездов Салли, хлопая отекшими глазами, тенью ходила за Сьюки, которая порхала по кухне, вытирала столы, готовила для каждого из детей разные бутерброды (ни у кого из нас пятерых предпочтения не совпадали), подметала пол и болтала без умолку. У бабушки были темные, блестящие глаза, двойной, колышущийся при любом движении подбородок и седые, заколотые на затылке косы. Устав, она опустилась на стул и скрестила руки на груди.

— В детстве ты так не суетилась, — прогудела она, растягивая слова, как умеют только жители Миссисипи.

— Естественно, мама! — приторно улыбаясь, Сьюки едва не скрипела зубами. — В детстве у меня не было пяти собственных отпрысков!

— Я помню тебя ленивой, мечтательной девочкой, — не унималась Салли. — Разве можно настолько изменить свой естественный ритм? С каким рождаешься — с таким умираешь. В характере человека это основное!

— Просто мы с тобой по-разному относимся к материнству, — холодно улыбнулась Сьюки, вытирая ладони о фартук. — Мне вот нравится все успевать.

— М-м-м… — с подозрением промычала Салли и, поудобнее устроив на стуле грузное тело, принялась за пирог. Я не понимала, что конкретно имеет в виду бабушка, но чувствовала: Сьюки бесится. От ее гнева у меня заныл низ живота. В надежде избавиться от дискомфорта я выскочила на улицу.

В декабре бабушкино состояние резко ухудшилось, и, решив, что умирает, она пригласила на роль сиделки гиперактивную дочь. Сьюки уехала в Делавер, оставив в холодильнике месячный резерв супа и лазаньи, хотя планировала вернуться через четыре дня. Первая половина «каникул» прошла замечательно.

Мы с братьями вместе возвращались из школы, заглядывали в холодильник, ели что вздумается и включали телевизор. Дес послеобеденное время проводил в кабинете: готовил воскресную проповедь или выслушивал страждущих прихожан. Одну из прихожанок, на той неделе оказавшуюся особенно страждущей, звали миссис Герберт Оршлер. Встречая миссис Оршлер, я всякий раз вспоминала полное имя, потому как однажды из ее сумочки выпал конверт и мне пришлось его поднять. Прежде чем вернуть, я успела прочитать крупно напечатанные слова: «Миссис Герберт Оршлер». Решив, что Герберт не самое подходящее имя для женщины, я принялась гадать, не прячет ли она под обтягивающим платьем маленький аккуратный пенис. Эми, настоящий кладезь информации, объяснила: некоторые люди одновременно являются и женщинами, и мужчинами. Испытывая восхищение вперемешку с гадливостью, я подумала, не ходит ли миссис Герберт Оршлер к отцу делиться расстройством по поводу гениталий.

В первый же вечер после маминого отъезда я, поднявшись на второй этаж, заметила: дверь в кабинет Деса приоткрыта — и украдкой заглянула внутрь. Миссис Оршлер сидела на диване, а папа тянулся к ней, чтобы взять за руку. Сцена немного удивила, однако я списала все на пастырские обязанности, «разнообразные, а порой невероятные», как всегда говорил папа.

Сьюки пришлось ухаживать за матерью на неделю дольше, чем первоначально планировалось. Бабушка угасала так же размеренно и неспешно, как вела хозяйство (в итоге она пережила Сьюки на целых пять лет). Тем временем в доме царило «благотворное невмешательство». Каждый вечер мы заказывали пиццу и ели в гостиной перед телевизором, начисто игнорируя забитый едой холодильник. Однажды я не сделала уроки, да и мылась не слишком часто. Мы с папой заключили безмолвное соглашение: он не докучает нам, мы — ему.

Темно-желтые бутылочки с мамиными таблетками, стоявшие в ванной и на полке со специями между мускатным орехом и гвоздичным маслом, воспринимались как часть детства, часть интерьера, вроде грубых штор или царапины на коричневом линолеуме кухни. Я не думала о таблетках, которые Сьюки ежедневно глотала утром и после обеда, открывая рот, словно птичка клювик, до тех пор пока не услышала слово «декседрин» в документальном фильме о битниках, сидящих на стимуляторах: его мы со старшим из братьев, Честером, дождливым вечером смотрели по телевизору. Слово вызвало смутные воспоминания. Прокравшись на кухню, я проверила янтарную бутылочку. Действительно, активным компонентом оказался декседрин. Стимулятор, «спид»! В одну секунду неестественной веселости, гиперактивности, внезапным приступам подавленной отрешенности, подозрениям бабушки Салли — всему нашлось пугающее объяснение. Схватив бутылочку, я понеслась с гостиную. Честер развалился на диване, вытянув длинные ноги, и с отсутствующим видом пялился в экран. Нужно показать ему ярлычок!

— Мама принимает это вещество! — заявила я, махнув рукой в сторону телевизора.

Брат медленно повернулся ко мне, явно раздраженный тем, что его побеспокоили:

— Зачем ты взяла мамино лекарство?

— В нем декседрин, понимаешь?

— И?

— Вот почему она всегда такая возбужденная!

— Слушай, замолчи! Мама не наркоманка. А те люди в фильме глотают колеса, чтобы закайфовать.

— И в чем разница?

— Думаешь, в аптеках стали бы продавать напичканные «спидом» таблетки? В маминых того вещества совсем немного. Поверить не могу, что ты задаешь такие вопросы!

Я продолжала стоять перед Честером, пока он просто не оттолкнул меня в сторону. Возможно, брат и был прав. Возможно, мама действительно принимала таблетки лишь для снижения веса. Поэтому, решив проверить, я выпила сразу десяток.

Пш-ш-ш! Вот так прилив энергии! С полчаса я скакала на кровати, потом скатилась по ступенькам на первый этаж и, заявив Честеру: «Мамины штуки очень прикольные!», принялась изображать соседей, истошно хохотать и кататься по полу. Когда в гостиную спустился Дес, я буквально сходила с ума.

— Что, черт возьми, с ней случилось? — спросил он.

— Наверняка мамины таблетки для похудения попробовала! Она про них спрашивала.

— Почему сразу мне не сказал? — загремел Дес и, мгновенно активизировавшись, схватил меня за руки и уложил на диван, поближе к свету. — Открой глаза! — потребовал он, но я продолжала истошно хохотать. — Открой глаза, мать твою! — Он силой разлепил мне веки, и я увидела его смуглое лицо: синеватую от миллиметровой щетины кожу, кустистые брови, выбивающиеся из носа волоски; вблизи было ясно, что оно буквально дышит тревогой. — Придется отвезти ее в больницу! — объявил он, и я, вырвавшись из объятий, взлетела по лестнице, шмыгнула в комнату и заперлась. Потом испуганно забилась в угол: мозги взрывались, словно хлопушки, ноги дергались. Честеру пришлось взламывать дверь… В конце концов Дес решил не отправлять меня в больницу. Я ведь согласилась спуститься вниз и вскоре уже плакала, не в силах сдержать рвоту.

Следующим утром я проснулась в половине десятого. Дом будто замер; спустившись вниз, я нашла Деса в гостиной с чашкой чая и раскрытой газетой.

— Ну как, выспалась? — поинтересовался он.

— Почему ты не разбудил меня к первому уроку?

— После вчерашнего тебе лучше отдохнуть. Милая, то, что ты сделала, очень опасно!

— Если таблетки вправду, опасны, зачем мама их принимает?

— Для мамы опасности действительно нет, она ведь пьет их в небольших количествах, к тому же она взрослая, а не ребенок.

— Но для чего она вообще их пьет?

— Твоя бабушка в свое время очень поправилась, — пояснил Дес. — Вот мама и испугалась, что с ней случится то же самое.

— Так у нее… зависимость? — спросила я, вставив услышанное по телевизору слово.

— Ради бога, Пиппа, садись за стол и ешь свой корнфлекс! Мама зависима не больше чем… чем та белочка.

Я выглянула в окно. Крупная серая белка лихорадочно грызла семя подсолнечника, выпавшее из птичьей кормушки. Зверек суетился точно так же, как Сьюки!

На следующий день, вернувшись из школы, я застала маму в ванной. Ворвавшись к ней, я распахнула аптечку и вынула пузырек с таблетками. В кулаке я сжимала еще два: один принесла из кухни, второй нашла в кладовой за банкой томатной пасты. С перекошенным от злобы лицом Сьюки смотрела, как я аккуратно расставляю бутылочки на полке.

— Так кто ты на самом деле? — поинтересовалась я. Последовала долгая пауза. — Хочу узнать, кто ты есть без этих колес!

— Не глупи, — велела она холодным, рассудочным голосом, которым со мной почти никогда не говорила. — Это таблетки для похудения, а ты выпила столько, что могла умереть.

— А если ты перестанешь их принимать?

— Тут же растолстею, — без колебаний ответила Сьюки, изогнула спину — над пеной показались соски, — а потом снова улеглась поглубже.

— Мне все равно, как ты выглядишь, — мягко проговорила я.

Сьюки подняла ноги на край ванной и принялась рассматривать блестящие розовые ногти.

— Ладно, отлично, — легко согласилась она, продолжая изучать ногти с каким-то упрямым интересом до тех пор, пока я не ушла.

На следующий день темно-желтые бутылочки исчезли. В доме не осталось ни одной таблетки. Вот как Сьюки ответила на мой вызов! Она стала сосредоточеннее, внимательнее, спокойнее. Я была вне себя от счастья, а то, что, пылесося, мама украдкой утирала слезы и апатично смотрела в окно, занимаясь глажкой, с готовностью выбросила из головы. По крайней мере, я узнала настоящую маму! Я любила ее без памяти и без устали целовала и обнимала. Сьюки слабо улыбалась и трепала меня по плечу. Прошла неделя, и мама снова оживилась. Я ни разу не видела, чтобы Сьюки пила таблетки, но она целыми днями казалась бодрой, будто после шести чашек кофе. Я догадалась: лекарство где-то спрятано, — и при первой же возможности устроила обыск. В результате тайники с пакетиками обнаружились по всему дому: приклеенные к днищу дивана, в ящике с бельем, в морозилке. Поначалу я смывала находки в унитаз, но толку от этого было чуть: с каждым днем мама лишь увеличивала дозу. Запретный плод, как известно, сладок, а необходимость скрываться еще сильнее разожгла пагубную страсть. Сьюки превратилась в настоящую сумасбродку, на любой звук, даже обычный звонок телефона, реагировала неестественно бурно, словно бездарная актриса заштатного театра, и совершенно без повода закатывала истерики.

Я пыталась обсудить это с Десом, но он раздраженно отмахнулся. Нет, поведению родителей имелась конкретная причина, и со временем я ее увидела, точнее, решила, что увидела. Пока Сьюки глотала колеса, Дес мог вдоволь исполнять пастырский долг, утешать миссис Оршлер или кого еще он брал за руку в своем кабинете. Сейчас я корю себя за несправедливость. Наверное, папа по доброте душевной принимал Сьюки такой, как она есть, и не хотел оскорблять горькой правдой, которая добила бы ее окончательно. Или же Дес сам боялся снять розовые очки, ведь одно признание автоматически вело к другому. Если Сьюки — наркоманка, значит, его брак, да что там, вся жизнь — сплошной обман. В общем, папа правду не замечал. Или же он просто был патологически ленив. До истины теперь не докопаться…

Годам к пятнадцати я уже не могла смотреть на Сьюки, любое ее прикосновение причиняло боль. Та, видя мое отвращение, опускала глаза, словно признаваясь в грехах. Я наблюдала за маминым поведением с холодным вниманием, а она отвечала резкими, пронзительными взглядами. Мы с ней всегда умели читать мысли друг друга. Поэтому я, не говоря ни слова, возмущалась ее предательством, а она так же безмолвно давала мне отпор. Ужины превратились в настоящую пытку. Сьюки без умолку болтала о разных пустяках, хохотала или билась в истерике, а я молча следила за ней, мечтая проломить ей голову. Но нервы у подростков не железные, и, не выдержав, я закрывалась в ванной, рыдала и хлестала себя по щекам. Вернувшись к столу с остекленевшими, как у зомби, глазами, я заставала мирную картину: отец и братья обменивались короткими фразами, передавали друг другу соль и булочки. Словно ничего не случилось… В общем, мы со Сьюки были одни и, скованные невидимой цепью, танцевали нескончаемое безумное танго.

Еще кое-что

В младенчестве я, естественно, ела из бутылочки. Сьюки обожала давать мне бутылочку, а я не могла от нее отвыкнуть. Мне исполнилось три, затем четыре, а бутылочка с теплым молоком и соком не исчезла. На этом дело не закончилось. И в одиннадцать лет, и в двенадцать я пила из бутылочки, которую Сьюки подсовывала в порыве особой нежности или после бурных ссор. Мама наливала молоко, а я ложилась на диван и начинала сосать, глядя в окно бездумно, как младенец. Даже когда я узнала про таблетки, стала морщиться от маминых прикосновений и мечтать о ее смерти, бутылочка служила чем-то вроде трубки мира. Последнюю порцию молока я выпила в шестнадцать лет.

Праведность

Ближе к выпускным классам хроническая озлобленность сделала меня нахальной, и, обзаведясь «сеструхами», я терроризировала всех, кто действовал на нервы. В конце концов под удар попала даже Эми. Маленькая Мисс Совершенство была так хороша, что хотелось ее съесть. Грациозная, как балерина, она носила свои дурацкие книжки бережно, словно шоколадный торт. Естественно, к тому времени мы вращались совершенно в разных кругах. Но однажды, увидев, как Эми выплывает из туалета: голова гордо поднята, плечи расправлены, я поняла, что она может рассказать своим умникам друзьям о нашем давнем вояже на остров Лесбос. Если это выяснится, моей харизме конец! Страшно захотелось оторвать Эми язык. Бросившись к подруге детства, я пригвоздила ее к коричневой бетонной стене и больно сжала тонкие запястья.

— Проболтаешься о том, что между нами было, — поколочу! — прошипела я.

Эми затравленно озиралась по сторонам, от страха васильковые глаза стали совсем круглыми.

— Не проболтаюсь! Честное слово, не проболтаюсь! Пожалуйста…

Я выпустила запястья, и Эми бросилась прочь. Горло судорожно сжалось: зачем, зачем я так, черт подери?! Это ведь Эми, моя любимая Эми! Я решила на следующий же день подойти к ней и извиниться, но было очень неловко… В довершение всего Эми начала передо мной лебезить. Подлизывалась, ластилась, как собачонка, желая показать, что признает поражение. Такая слабая, красивая, умная, с блестящим будущим; рядом с ней я чувствовала себя тупицей, сильной тупицей, умеющей лишь запугивать людей. Подбегая ко мне, она рассказывала какую-нибудь глупую шутку, а я криво улыбалась и презрительно фыркала. Однажды я загнала Эми в шкафчик. После физкультуры мы с «сеструхами» подкараулили ее в раздевалке, окружили — р-раз! Как она кричала, как колотила в железную дверцу! Мое сердце стучало в унисон с ее ударами, и я думала, что потеряю сознание. Когда ее выпустили, Эми была пунцовой от гнева, но врезать мне так и не решилась, а, жалобно шмыгая, поплелась прочь.

Испугавшись бездушной хулиганки, в которую превратилась, я каждое воскресенье к девяти часам ходила в церковь и молила Господа о помощи. Хриплый, отрывистый голос отца гудел, как неисправный мотор, а я снова и снова вспоминала свои грехи, мысленно перетирая их в однородную массу. «Господи, приди в мое сердце и помоги стать лучше. Пожалуйста, пожалуйста, сделай меня праведницей!»

До сих пор помню одну летнюю ночь: стояла жара, открытое окно походило на разверстый рот умирающего — ни дуновения, ни ветерка. В воздухе словно кончился кислород. Естественно, спала я плохо: волосы взмокли от пота, ноги сбили простыни в комок. Я просыпалась чуть ли не ежеминутно и, оглядываясь по сторонам, ждала рассвета. Лунный свет лился бледно-зеленой дорожкой. Открывая глаза, я каждый раз слышала древесных лягушек: нанизываясь друг на друга, их высокие, пронзительные голоса сливались в пульсирующий крик, который острым когтем вспарывал мой сон, снова и снова возвращая в жару и душную комнату.

Вот из окна донесся другой звук — биение крыльев, затем мелькнуло что-то белое, и на пол неловко приземлилось тяжелое существо в перьях. Задевая животом ковер, оно вперевалочку двинулось ко мне. Хотелось закричать, но ничего не вышло. Перепончатые ноги и большие сильные крылья волочились по ковру, словно существо не привыкло к хождению. Когда оно подняло голову, я увидела широкое, серьезное, вполне человеческое лицо, лицо пятнадцатилетнего юноши. Мускулистые руки тоже напоминали человеческие, но росли из покрытого перьями торса. Захлопав крыльями, существо поднялось в воздух, потом приземлилось на постель, и черные кожистые «ласты» царапнули мою голую ногу. В страхе я прижалась к спинке кровати, а существо, подустав от непривычных телодвижений, устроилось на смятых простынях, будто курица на яйцах, и взглянуло на меня. Светлые глаза так и сияли. Я догадалась: это ангел, — но почему-то он внушал отвращение. Неужели он явился в ответ на мои молитвы?

«Простите», — шепнула я, желая извиниться и за отвратительно поведение, и за назойливые просьбы к Господу. Огромные крылья распластались, и ангел выпрямился. Ростом с невысокого человека, он возвышался надо мной. Крылья оказались шириной с полог кровати. Бледная человеческая рука потянулась ко мне, и лба коснулась горячая ладонь. Веки слипались, глаза стали тяжелыми — еще чуть-чуть и закроются. Невесомая ладонь обжигала, жар распространился по телу, а потом возникло ощущение, что под кожей ползут крошечные насекомые. Когда все прошло, я открыла глаза. Ангел исчез. Насмерть перепуганная, я огляделась по сторонам, потом бросилась к окну, захлопнула его и опустила шпингалеты.

Следующим утром я проснулась с температурой, и мама велела отлежаться. Интересно, что бы она подумала про ангела? Поверила бы в его появление, а если да, то как бы объяснила? Почти уверена, Сьюки увидела бы в этом непристойность. Она ведь была настоящей извращенкой и делала извращенные выводы из любых поступков прихожан, кинозвезд, политиков, за изумленным неодобрением пряча повышенный интерес ко всему сексуальному. Разве с ангелом могло получиться иначе? Страшно подмывало рассказать ей, но я боялась, зная: даже в ангеле она ухитрится разглядеть свою вину. Мои грехи были ее грехами, а я — неотъемлемой частью ее самой. Так считала Сьюки.

Мистер Браун

Столько воскресений провела в церкви, а в память врезалась лишь одна отцовская проповедь. Не знаю, вышло ли так, потому что она получилась особенно прекрасной либо потому что Дес прочел ее в день, когда изменилась моя жизнь. Я сидела на обычном месте — в первом ряду справа от Сьюки. Мама, прямая, как сабля, не сводила с отца глаз: брови удивленно приподняты, маленькие обветренные руки стиснуты. Левая нога Сьюки недовольно дергалась: мои братья, развалившись на скамье с другой стороны от нее, чуть не засыпали.

Проповедь посвящалась кресту. «Он недаром состоит из вертикальной и горизонтальной балок, — раскатистым голосом вещал отец. — Ведь у Христа две ипостаси: вертикальная — Божественная и горизонтальная — земная. На стыке двух ипостасей, двух линий, двух балок и существует христианство. Именно в двойственности главная особенность нашего Господа. Он был одним из нас и в то же время великим и всемогущим». В кои веки прислушиваясь к словам отца, я словно по-новому на него взглянула. Описывая распятие, невысокий Дес воздел руки к потолку, ладонями вверх, словно при засухе пытался поймать дождевые капли. У меня даже сердце защемило: таким бесконечно слабым и бесконечно дорогим показался папа. Я отвела глаза и в ту самую секунду увидела мистера Брауна.

Он сидел через проход и на один ряд позади меня рядом с мальчиками из мужской приготовительной школы Оукли, одетыми в малиновые блейзеры с голубым крестом на нагрудном кармане и мятые синие слаксы. Территория школы, двор и белые дощатые здания с темно-зелеными ставнями, отделялась от нашего дома лишь небольшой лужайкой.

С того момента я не отводила глаз от мистера Брауна. Разменяв пятый десяток, он казался мне древним стариком. Но в худом, испещренном жилками лице скрывалось нечто, пронзившее меня в самое сердце. Страшно понравились рыжеватые усы, лысеющая макушка и румяные щеки. Отныне я каждое воскресенье выбирала место, с которого могла видеть мистера Брауна, а однажды даже сидела рядом с ним. Прежде Сьюки всегда устраивалась в церкви слева от меня. Когда я решила поменять установившийся порядок, она удивилась, но препятствовать не стала. Теперь она почти не воспитывала любимую дочь, а если пыталась, одного ядовитого взгляда хватало, дабы ее осадить.

Во время служб мистер Браун постоянно смотрел вперед, точно охотничий пес. Его супруга, серьезная женщина со спортивной фигурой, была вечно погружена в собственные мысли, не разговаривала с мужем и вела себя так, словно тяготилась его обществом. Обняв жену за талию, мистер Браун настойчиво гладил ее по плечу, а иногда что-то шептал на ушко. Миссис Браун слушала с непроницаемым лицом и коротко кивала. Вывод напрашивался сам собой: мужа она не любит. Замирая от восхищения, я десять месяцев наблюдала за мистером Брауном в церкви — вот он, мой Мистер Совершенство!

Чтобы быть поближе к нему, я начала подрабатывать в Оукли; каждый день после уроков бежала через лужайку в огромную душную кухню школы, нехотя прятала светло-рыжие локоны под требуемый правилами колпак, чистила картошку, крошила сельдерей и готовила ужин. Затем наступало время «Ч» — я подавала еду. Поначалу чувствовалось страшное разочарование: общение с любимым сводилось к робким «Здравствуйте!» при выкладывании пюре с мясом на его тарелку. Тем не менее я ухитрялась стрелять глазками. Мистер Браун всегда ужинал с супругой. Со стороны их беседы выглядели натянутыми, но безукоризненно вежливыми. Он галантно отодвигал стул, помогая жене сесть, и говорил куда больше, чем она. Миссис Браун внимательно слушала, но не улыбалась и смотрела в тарелку. Едва съев горячее, она вставала из-за стола, прощалась и уходила. После этого мистер Браун выпивал чашечку кофе, принимался ходить по столовой и болтать с учениками. Создавалось впечатление, что без жены ему куда комфортнее. Ослабив узел галстука, он подсаживался за стол к студентам — успокаивал одного, ерошил волосы второму, сурово отчитывал третьего. Пару раз я ловила на себе его взгляд, но через несколько месяцев взглядов уже не хватало: хотелось с ним поговорить.

Однажды вечером, когда мистер Браун после ужина брел по коридору, я, скатившись по недлинному лестничному пролету, приземлилась у его ног. Благодаря нехитрому трюку, я потянула лодыжку, и ему пришлось отвести меня в школьный лазарет. От любимого пахло тальком. Прихрамывая, я в какой-то момент ухитрилась коснуться губами его уха. Мистер Браун густо покраснел, и я поняла: мои усилия не напрасны. С тех пор он звал меня по имени и неизменно спрашивал, как дела. Пару раз, закончив смену, я замечала, что любимый слоняется по школьному двору, но при встрече со мной он ограничивался по-учительски теплым «Привет!».

Однажды я устала сильнее обычного: от бесконечных ножей и тарелок гудели руки. Мистер Браун спускался по лестнице, перескакивая через две ступеньки, и уже собрался отделаться привычным кивком, когда я разрыдалась. Потекли сопли, колени задрожали, и мне пришлось сесть. Достав носовой платок, мистер Браун устроился рядом. Вытерев нос, я спрятала лицо между коленями. Я умирала и от смущения, и от счастья: ладонь любимого покоилась на моей пояснице.

— Что случилось, Пиппа?

— Наверное, просто устала.

— Неудивительно, работа после уроков — серьезное испытание для девочки твоего возраста. Неужели это необходимо?

— Да, необходимо, — буркнула я.

— Если поговоришь с родителями, они, вероятно…

— Проблема не в деньгах! Точнее, финансовые проблемы есть, но все не так плохо, и в течение учебного года я могу не работать.

— Тогда увольняйся, — категорично сказал мистер Браун. — Ты же не справляешься! Используй свободное время для учебы или отдыхай с подругами.

— Нет, не получится.

— Почему?

Я покачала головой, наблюдая, как мальчики возвращаются в жилые корпуса. Один пролетел мимо нас на лестницу.

— Пойдем со мной! — безапелляционным тоном велел мистер Браун и повел в здание с колоннами метрах в ста от столовой. Открыв переднюю дверь, он подтолкнул меня через фойе в какую-то комнату и включил свет. Это оказалась не просто комната, а класс: доска была исписана уравнениями. Я послушно села за парту, а мистер Браун устроился напротив.

— Ну вот, теперь нас никто не слышит. Объясни, что происходит!

Мой любимый превратился в учителя. Он наверняка миллионы раз оставлял после уроков проблемных мальчиков, выделяя их из общей массы, дабы посвятить несколько минут разговору тет-а-тет. С моей стороны было глупо надеяться на что-то большее.

— Ничего, — прошептала я, — просто…

Мистер Браун внимательно слушал, но казался очень усталым. Я уже собралась махнуть на свою влюбленность рукой, серьезно собралась, но тут выручили слезы, горячим ручьем побежавшие по щекам.

Любимый сел на корточки рядом и положил руку на спинку моего стула.

— Просто что? — мягко уточнил он.

Я решила соврать. В такой момент сгодилась бы любая страшилка: мистер Браун поверил бы и пожалел. Однако на ум ничего не шло, поэтому я сказала правду:

— Если уволюсь, то не смогу вас видеть.

Повисла тишина, и я заглянула ему прямо в глаза. Правда неожиданно придала сил: терять стало нечего, дурой я себя уже выставила. Мистера Брауна словно ударили под дых, на щеках проступили багровые пятна. Здорово, кровь выдает его с головой! Минута тянулась целую вечность, я видела, он колеблется: уступить моим чарам или отстраниться. Следовало как-то его подтолкнуть, и я рискнула.

— Я люблю вас! — выпалила я и тут же поняла, что совершила ошибку.

На секунду нахмурившись, мистер Браун убрал руку со спинки стула:

— Сколько тебе лет?

— Шестнадцать с половиной.

— Нельзя любить человека, которого не знаешь!

— Я знаю вас! Я знаю вас почти год: наблюдала за вами сначала в церкви, потом в столовой. Я знаю, вы несчастны, одиноки, подавленны и не чувствуете себя любимым. Привыкли, что никто вас не слушает, никто вами не интересуется. Вы просто мистер Браун, учитель, который решает чужие проблемы, как сейчас мою. — Он поднял на меня глаза, полные боли и удивления. — Вы ничего мне не должны! Только… не сомневайтесь, есть человек, понимающий… понимающий вас по-настоящему!

Его взгляд пронзал насквозь. В тот момент мы были так близки! Эндрю Браун, преданный своему делу педагог и подавленный женой муж, прожив всю жизнь в тоске и безнадежности, успел привыкнуть к этому состоянию. Но стоило юной девушке увидеть его истинную сущность, как…

Мистер Браун поднялся, разгладил вельветовые брюки и шмыгнул носом.

— Тебе пора домой, — заявил он, растянув губы в доброй грустной улыбке.

— Извините, — пробормотала я.

— Не извиняйся, Пиппа! Никогда не извиняйся за свои чувства!

Я бросилась вон из класса и, не останавливаясь, бежала до самого дома.

На следующий вечер, положив на его тарелку три склизких куска индейки и картофельное пюре с дополнительной порцией подливы, я почувствовала: мистер Браун на меня смотрит. Подняла голову — и вот они, янтарные в золотых крапинках, источающие тепло глаза. Тут вошла миссис Браун и взглянула на меня как на пустое место. Обвисшие щеки, унылая полоска рта — разве такой женщины достоин Мистер Совершенство?! Неделей позже, шагая после смены домой, я услышала любимый голос:

— Пиппа!

Я обернулась: мистер Браун стоял в нескольких метрах от меня и тяжело дышал, словно ему пришлось бежать.

— Привет! — сказала я.

— Не хочешь прогуляться?

Мы отправились в окаймлявший лужайку лесок. Взошла луна, и между редкими деревцами поднимался туман. Я поскользнулась на гнилой ветке, и мистер Браун взял меня за руку, однако, стоило впереди замаячить пожарному депо, тут же отпустил.

Депо пустовало. Аптека, винный магазин, кафе-мороженое — все здания казались странными и незнакомыми. Мы прошли до конца Ривер-роуд, затем вдоль берега реки. Холодный лунный свет озарял тропинку, протоптанную пожарными и детьми, после уроков бегавшими сюда курить. Я сама пару раз здесь была. Буквально несколько шагов по тропке — и мы присели на большую скалу, покрытую, как я уже успела выяснить, непристойными граффити.

Минут пять мы сидели, прислушиваясь к журчанию речушки. Вот теплая мягкая рука мистера Брауна накрыла мою. Я посмотрела на него: ночной сумрак почти полностью скрывал любимое лицо, виднелись только глаза. Господи, сколько боли! Я прижала ладонь к его щеке. А потом без всякого предупреждения Мистер Совершенство меня поцеловал. Усы оказались такими мягкими, а прикосновения языка — неожиданными, даже диковинными. По моим губам словно скользил шустрый влажный зверек.

Нас застукали одиннадцать месяцев спустя в узкой чердачной каморке, где Эндрю Браун готовился к занятиям и натаскивал отстающих. Полуодетые (мистер Браун запрещал мне раздеваться полностью), насытившиеся ласками, мы в обнимку лежали на диване и наблюдали за паучком, ползущим по серебристой паутине на потолке, когда послышался стук, дверь открылась и тут же закрылась. Кто это был, мы не разглядели, но мистер Браун, хлопнув себя по лбу, сразу вспомнил про встречу с мадемуазель Мартель, на редкость непривлекательной учительницей, по обмену прибывшей из Тулузы. А мы ведь даже дверь не заперли! Спустившись по пожарной лестнице, я побежала через лужайку домой и стала ждать.

Оказалось, эта француженка, мадемуазель Мартель, не одобряет половую связь с несовершеннолетними. Она подняла шум, и моего любимого уволили. Меня наверняка тоже бы прогнали, хотя в школьной столовой я больше не появлялась, поэтому точно не знаю. Зато в Оукли вызвали родителей. У Сьюки случилась истерика, и в кои веки она разозлилась по-настоящему. Маму колотило, слезы лились рекой. «Как ты могла?» — вопрошала она. Прижавшись к стене, я смотрела на нее с фальшивым спокойствием, хотя на самом деле сердце едва не вырывалось из груди. Честер держал маму за руки, а папа засунул ей в рот пару таблеток успокоительного. Я хотела рассмеяться, но горло судорожно сжалось.

Я понимала, что расстроило маму. Проблема заключалась вовсе не в попранных моральных принципах, а в ревности, банальной ревности, от которой она сходила с ума. Хотя в принципе к тому времени Сьюки превратилась в обычную сумасбродку. Заторможенность и апатия моих братьев, их безжизненные взгляды и косноязычие объяснялись необходимостью защищаться от ее безумия и пренебрежительности.

Все четверо страдали хронической депрессией. А папа… скажем так, он нашел для себя оптимальный выход. Я целый год подслушивала его телефонные разговоры с миссис Герберт Оршлер. Словно по расписанию, они с ней встречались каждую пятницу в послеобеденное время. Любить бедняжку Сьюки стало некому. Потому что я решила уехать. План окончательно сформировался в ту самую минуту, когда Сьюки узнала новость. Ее личико сморщилось, как у ребенка, уронившего любимого мишку под колеса автобуса. Прощай, мишутка, прощай навсегда! После бурной сцены оставаться в доме я просто не могла: и без диплома по психологии было ясно, между мной и мамой что-то очень не так.

Хроническая злость на маму сослужила добрую службу. Я злилась не только за таблетки, но и за вечную суетливость, назойливость — короче, за все. Благодаря злости я фактически превратилась в одного из киношных парней, которые носят авиаторские очки, жуют жвачку и никогда не переживают. На Клинта Иствуда, вот на кого я стремилась походить — в женской, естественно, ипостаси. Упаковав в сумку кое-что из одежды и заработанные в Оукли деньги, я взяла мамину машину и поехала на автовокзал. Ключи пришлось оставить в замке зажигания. С мистером Брауном мы так и не попрощались: он просто исчез из Оукли. Один, без жены… Я его больше не видела, но много лет спустя узнала: он преподает в Канаде. Наверное, я разрушила ему жизнь. Или нет, возможно, просто освободила из оков несчастливого брака и жалкого существования. Возможно, он счастлив. Возможно, сейчас у него есть внуки.

Тетя Триш

За кассой автовокзала сидел Майлерт Уолгрин, годом раньше окончивший нашу школу. Моя неожиданная поездка в Нью-Йорк посреди рабочей недели, да еще в полном одиночестве, явно возбудила его любопытство. В школе я с Майлертом почти не разговаривала: мы вращались в разных кругах. Он был из тех, кто ходит по стеночке на полусогнутых ногах, мечтая, чтобы не заметили и не начали дразнить. Я таких ничтожеств не трогала, а в последнее время даже защищала от других хулиганов. Я выбирала жертв классом выше: любителей задирать нос, не имея на это серьезных оснований. Майлерт высокомерием не отличался. Хотя сейчас, после окончания школы, в нем появилась «взрослая» надменность, странно действовавшая мне на нервы.

— Ты что, убегаешь? — поинтересовался он.

— Не твое дело, Майлерт!

— Продавать билеты несовершеннолетним без согласия родителей или опекунов запрещено!

Вздохнув, я уставилась в потолок: нужно было собраться с мыслями.

— Так убегаешь? — не унимался Уолгрин. — Я никому не скажу!

— Конечно нет, убожище! Хочу только съездить в гости к тете Триш. А теперь дай мне билет!

— Сегодня же среда!

Я молча буравила Майлерта взглядом до тех пор, пока в нем не кончился запал. Взяв деньги, он сунул мне билет: на, мол, отстань!

Лоб покрылся испариной. Тетя Триш! Я ведь ехала именно к ней и проболталась не кому-нибудь, а Майлерту Уолгрину. Теперь родители за час меня найдут! Ну и что? В чем проблема? Я же не убегала, а уезжала в другой город. По закону я могла больше не ходить в школу. Так почему бы не начать новую жизнь? Да, самое время!

Когда автобус отъехал от здания вокзала, я вспомнила мистера Брауна, его изящные раздутые ноздри и изумление, читавшееся в янтарных глазах всякий раз, когда он смотрел на меня… Как же я по нему скучала!

Тетя Триш жила на пересечении 13-й улицы и Первой авеню над гастрономом «Добрый день». Квартира сорок пять. Я поднялась по широким коричневым ступеням металлической лестницы. Стены лестничной клетки были выложены белой керамической плиткой, пол в коридорах тоже плиточный, из мелких шестиугольников черного и белого цветов. Пахло сигаретами и жареным луком.

Прошло чуть ли не полчаса, прежде чем я отыскала нужную квартиру. Дверь оказалась приоткрытой, а за ней стояла тетя Триш. Маленькая, ниже меня ростом, но обняла так, что чуть ребра не переломала!

Тетя Триш была доброй, предупредительной и энергичной. Круглые очки, короткая стрижка, россыпь темных родинок на лице. Тело плотное, крепко сбитое, слегка наклоненное вперед, как в самолете во время посадки. Я позвонила ей, едва сойдя с автобуса.

— Твой папа звонил еще до тебя, — объявила тетя, присев на грубоватый коричневый диванчик, на спинке которого лежало одеяло навахо. Сама я упала в высокое кресло с «крыльями» на подголовнике. — Похоже, ты обмолвилась парню на автовокзале, куда именно едешь, — ухмыльнулась она, обнажив широкую щель между передними зубами.

— Что… Что сказал папа? — пролепетала я.

— Что у тебя неприятности.

— А какие именно, не уточнил?

— Я не совсем поняла. Там как-то задействована приготовительная школа рядом с вашим домом.

— Я влюбилась в учителя математики, но о нас узнали. Да еще мама сидит на стимуляторах!

Последняя новость тетю Триш нисколько не удивила, она лишь притихла и грустно улыбнулась:

— Так в чем фишка, малышка?

— Я больше не хочу жить с родителями!

— Тебе ведь осталось всего несколько месяцев до окончания школы!

— Аттестат получать не собираюсь.

— Потом будешь жалеть.

— Точно знаю лишь одно: домой не вернусь.

Триш вздохнула и уставилась на журнальный столик. Там лежала большая книга с черно-белой фотографией горы на обложке. От пейзажа веяло холодом и унынием. На темно-серой стене гостиной — картина, горы в пустыне. На переднем плане — кактусы, на заднем — золотисто-песочные горы в полосках пастельной дымки. Интересно, что в них так нравится Триш?

— Похоже, твоя мама очень расстроена, — заметила тетя.

— Неужели?

В моем голосе звенел лед, и Триш это наверняка почувствовала.

— Слушай, лично я не против, живи м-м-м… в комнате Кэт, сколько пожелаешь. Сама знаешь, ты моя любимая племянница. Однако сегодня вечером состоится разговор с твоими родителями, и, боюсь, весьма неприятный.

К сердцу поползли ледяные щупальца страха.

— Они едут сюда?

— Через пару часов должны быть в Нью-Йорке.

Итак, меня загнали в ловушку… Может, сбежать отсюда, пока не поздно? Вот только куда?

— Кто такая Кэт? — поинтересовалась я.

Тетя Триш достала из нагрудного кармана сигарету и закурила.

— Моя компаньонка, — затянувшись, объявила она.

— Я думала, ты живешь одна.

— Кэт поселилась здесь всего пару месяцев назад. Есть хочешь?

Я покачала головой. Во рту с утра не было ни маковой росинки, но живот как загерметизировали. Она едет сюда. Сьюки едет сюда. Нельзя забывать о своей злобе. Ни в коем случае! Малейшее послабление — проснется чувство вины, и я окажусь сначала в ее объятиях, затем дома, и до двадцати придется сосать молоко из бутылочки.

Вот раздался звонок домофона. Искаженный переговорным устройством, скрипучий голос отца звучал совершенно неразборчиво. Надеюсь, родители не заблудятся в лабиринте лестниц и коридоров!

Тетя Триш вышла на площадку и стала смотреть вниз, чтобы они не пропустили квартиру. Сьюки выглядела измученной, волосы безжизненными прядями висели вокруг бледного лица. Она часто-часто моргала и безостановочно улыбалась. Затем протянула было руки ко мне, но они так и застыли в воздухе. Дес даже куртку снял, опустился в тетино «крылатое» кресло и тяжело вздохнул. Мы со Сьюки расположились на противоположных концах дивана. Триш с сигаретой в руках стояла у стола, чуть подавшись вперед, как обычно готовая к мощному спринту. Вряд ли она оставит меня здесь против воли старшего брата. Ведь тетя казалась такой мягкой и застенчивой… К тому же взрослые всегда поддерживают друг друга, хотя Триш выделялась из общей массы. Она редко появлялась на семейных праздниках, приезжала одна, одна часами просиживала на нашем крыльце и курила. Триш изредка звонила, присылала открытки с подарками, но никаких попыток сблизиться не делала.

— Пиппа, пора ехать домой, — спокойно объявил папа.

— Нет, я останусь с тетей Триш.

Мрачно посмотрев на сестру, Дес снова повернулся ко мне:

— После того, что ты натворила, нельзя просто взять и сбежать. Пиппа, нельзя так себя вести.

— Я и не сбегаю. Только с меня хватит!

— Что значит «с меня хватит»?

— Не хочу жить… с вами… — Скользнув взглядом по Сьюки, я тут же потупилась.

— Это я виновата! — воскликнула мама. Голос звучал резко, даже язвительно.

— Виновата в чем?

— Что ты так себя вела. Что того человека уволили… Его жена… она совершенно уничтожена, растоптана!

— Я не говорю, что ты виновата. Ты ни в чем не виновата, ясно? Я просто больше не хочу жить дома. Не могу к вам вернуться, и точка. Если увезете силой, все равно уеду! С меня хватит, неужели непонятно?

Распухшие глаза Сьюки наполнились слезами, еще немного — и польется через край.

— Ты и на Рождество приезжать не будешь?

— Мама, ну пожалуйста! Разве я так сказала? Конечно же буду приезжать на Рождество! Я лишь не хочу постоянно жить дома!

— Какой проступок я совершила? Какой проступок сделал тебя замкнутой и несчастной?

— Никакой… Мам, ну пожалуйста!

— Ради всего святого, хватит ее донимать! — рявкнул Дес и повернулся ко мне: — Неужели не видишь, как расстроена мать? Ей даже пришлось колоть успокоительное!

Я взглянула на Сьюки. Маленькая, раздавленная, она, сгорбившись, сидела на краешке дивана с осунувшимся от горя и смятения лицом. Мне так захотелось ее утешить!

— Мамочка… — начала я. Кукольное лицо тотчас просветлело и озарилось до вольной улыбкой. — Извини, но я просто не могу…

Я вскочила, сорвала куртку с крючка, распахнула тяжелую дверь и понеслась вниз по гремящим металлическим ступеням. На лестничной клетке эхом разносился голос Сьюки: «Пиппа, вернись… Пиппа, обещаю тебе…»

Что именно она обещала, выяснить не удалось: я не оглядываясь пробежала по Первой авеню тридцать кварталов — до самой Хьюстон-стрит. Куда направляюсь, не знала сама, а думать не хотелось. Поворот налево, и я быстро-быстро зашагала дальше, представляя, как Сьюки нагоняет меня и хватает за шиворот. Позади остались авеню А, В, С, Д — я оказалась у пролива Ист-Ривер и, остановившись неподалеку от магистрали ФДР, принялась смотреть, как мимо летят машины, а корабли бороздят алую в лучах заходящего солнца гладь воды. Сильный ветер насквозь продувал тонкую хлопковую куртку-бушлат, так что пришлось поднять воротник и засунуть руки поглубже в карманы.

«Я здесь живу…» — осмелилась подумать я и чуть не захлебнулась от счастья, неожиданным цунами накрывшего душу. Никто не знал, где я находилась в тот конкретный момент. Я стала одной из миллионов, маленьким человеком в огромном городе. Попади я под колеса грузовика, случайно свернувшего с магистрали, меня отвезли бы в морг и похоронили вместе с бомжами. На те несколько секунд я исчезла с радара мамы, папы и даже тети Триш. Я была одна, ни с кем не связанная, никому не обязанная. Я была свободна.

Кандалы

Вернувшись к тете, родителей я уже не застала и тотчас подумала о Сьюки. О том, как она переживала, когда, несмотря на все ее старания, я не вернулась. О гнетущем молчании, наверняка царящем сейчас в машине Деса. Опустившись на коричневый диванчик, я закрыла лицо руками и дала волю слезам.

Триш обняла меня за плечи:

— Слушай, детка, ситуация, конечно, непростая. Твоя мама серьезно больна, ясно? Да, именно так! Боюсь, никто другой открыто признать не решится… Ты ни в чем не виновата — и думаю, приехав сюда, сделала правильно. Кстати, это не означает, что ты сбежала навсегда, равно как и то, что нельзя позвонить маме и сказать, как сильно ты ее любишь.

От тетиных слов я начала всхлипывать. Я ведь любила Сьюки, любила так, как вряд ли могла полюбить другого человека. До чего же тяжело было причинять ей боль!

Триш еще крепче обняла меня за плечи:

— Тш-ш, ты не виновата, ты ни в чем не виновата…

В конце концов она накрыла меня одеялом навахо и включила телевизор. Показывали «Гильду». «Рита Хейуорт рыжая, — машинально отметила я. — Совсем как Сьюки». А потом я уснула.

Когда проснулась, за окном было темно, а с кухни слышался шепот. Обернувшись, я увидела, как высокая худощавая женщина со стрижкой, напоминающей шлем центуриона, мешает салат. Глянув на меня, она заговорщицки подмигнула.

— Привет! — низким голосом проговорила она, а тетя Триш достала из духовки противень с шипящими мясными пирожками. Так я и познакомились с Кэт.

Под снисходительными взглядами Триш и Кэт я съела сразу два пирожка и выпила целый литр молока. У Кэт были высокие скулы, крупный рот и миндалевидные, но скошенные книзу глаза. Она то и дело потряхивала головой в такт какой-то мелодии и чуть слышно напевала.

Когда мои челюсти заработали медленнее, тетя Триш объявила, каков расклад.

— Ну, Пиппс, мы с твоими родителями договорились следующим образом. Вариантов у тебя несколько. Первый, — она подняла грубоватый большой палец, — переводишься в местную школу и получаешь аттестат здесь. Второй, — Триш подняла указательный палец, — занимаешься самостоятельно, а потом сдаешь экзамены. И третий, — тетя подняла средний палец, — возвращаешься домой.

Я остановилась на самостоятельной подготовке. Привыкать к новой школе ради одного семестра совершенно не хотелось: игра просто не стоила свеч.

Кэт быстро собрала и вымыла тарелки, потом зевнула, потянувшись так, что из-под короткого свитера показался плоский живот.

— Прежде чем Пиппа ляжет спать, я немного поработаю в своей комнате, — объявила она. — До скорого, Пиппа!

— До скорого, — отозвалась я, и Кэт, пританцовывая, повернулась к тете Триш.

— Пока, милая! — проурчала она и наклонилась для поцелуя. Тетя повернула голову, чтобы Кэт чмокнула ее в щеку, но та, взяв за подбородок, поцеловала в губы. Я мгновенно сообразила, почему Триш редко появляется на семейных праздниках. Кэт улизнула в вообще-то ее, а теперь и мою комнату, а тетя развела руками, мол, мы такие, и ничего не поделаешь. Я вскинула брови и ободряюще улыбнулась.

— Мы с тобой паршивые овцы! — объявила она и рассмеялась. Звук получился низким, даже носовым, но мне показался самым чудесным на свете. От меня не отвернулись, а приняли в свою команду. В команду изгоев.

Кэт и Триш спали под блестящим лиловым покрывалом, а у кровати висела картина, изображающая обнаженную девушку с огромными глазами и длиннющими ресницами. Девушка буквально дышала изяществом, красотой и… распутством. Поначалу жизнь в тетином доме текла спокойно. Комнату Кэт, где временно поселилась я, любой назвал бы не спальней, а кабинетом, в который поставили диван: ведь там имелись и заваленный бумагами стол, и электрическая пишущая машинка. Кэт, хотя и была секретарем на текстильном складе в Челси, все свободное время писала роман. В шесть утра она беззвучно прокрадывалась ко мне с чашкой чая, сильно пахнущего болотом, и начинала печатать. Я уносила одеяло на диван гостиной и дремала до тех пор, пока часов в семь на кухне не появлялась Триш. Тетя работала на мясохладобойне и на службу ходила с папкой.

Благодаря Триш мне удалось похудеть: каждый день я выносила мусор, убирала на кухне, мыла пол и готовилась к экзаменам. А еще искала работу. Никакого опыта, помимо Оукли, не было, а администрация школы вряд ли дала бы рекомендации. В итоге подвернулся ресторан «Эль Корасон» в Нижнем Ист-Сайде. Испанским я не владела и во время собеседования едва объяснялась с огромным мрачным директором, сеньором Пардо. Зачем им нужна англоговорящая официантка, я не понимала до тех пор, пока сеньор Пардо, показав на один из столиков, не пояснил: «Обслуживать англоговорящих гостей». Обернувшись, я увидела кабинку, в которой сидели молодые люди чуть за двадцать, болтали по-английски и курили сигареты без фильтра. Плотненький светловолосый коротышка с разноцветными пятнами краски на руках, высокий элегантный брюнет с очень длинными волосами, девушка с крупным носом и ярко накрашенными губами, скелет мужского пола с непроницаемым лицом и припухшими глазами — все четверо казались обессилевшими. «Приступаешь немедленно», — заявил сеньор Пардо, вручая блокнотик. Я направилась к кабинке.

— Соединенные Штаты потерпели поражение во Вьетнаме, — вещал коротышка. — Грэгу Брэди из «Семейки Брэди» сделали «химию».

— Вы уже определились с напитками? — спросила я.

— А вот и мисс Нижний Ист-Сайд! — съехидничал скелет с припухшими веками, но, взглянув на меня, с трудом смог отвести глаза. Все компания заказала «маргариту».

На протяжении нескольких месяцев я обслуживала эту четверку чуть ли не ежедневно, выучила их имена, но близко с ними не сходилась и не знала, где они живут. Однако потом выяснила.

Рядом с Кэт у меня просто душа пела. Очень обаятельная, даже эффектная, она ходила, гордо выпятив небольшую упругую грудь, и покачивала узкими бедрами, затянутыми в брюки-клеш. От умиления у тети Триш слезы на глаза наворачивались: какое чудо делит постель с ней, бесталанной дурнушкой! Однажды я спросила Кэт, о чем ее роман.

— Честно говоря, это не литературный шедевр, — хитро улыбнулась она.

— Но все-таки о чем он?

— О любви, о таинствах любви.

Тетя Триш вспыхнула и принялась убирать со стола, а мне сразу захотелось прочитать роман Кэт.

Как-то вечером тетя с подругой устроили вечеринку, на которую пригласили и меня. Несмотря на холодную погоду, я надела лавандовое платье без рукавов, единственное, привезенное из дому. Увидев меня в нем, Кэт даже присвистнула, а я залилась густым румянцем.

Одну из гостий звали Шелли. Шумная, с большой грудью и соломенного цвета волосами, она буквально через слово вставляла «Вот при мне в кинематографе…». Экскурсы в историю вызывали приступы истерического смеха у всех, кроме Триш. Тетя улыбалась и, разглядывая сквозь круглые очки тарелку, качала головой.

Вскоре после Шелли на вечеринку пришел сорокалетний Джим, невысокий, с желтоватой кожей, мужественным овалом лица, ямкой на подбородке и гнилыми зубами. Джинсы, потертый твидовый пиджак, фетровая шляпа… Вино он даже не попробовал.

— Я болен, — хриплым шепотом объяснил мне Джим. — Поэтому мы с тобой останемся трезвыми и будем смотреть, как другие теряют человеческий облик! Ну… где ты учишься? — полюбопытствовал он.

Пришлось рассказать, что я уехала из дому и в школу больше не хожу. Иначе говоря, превратилась в самостоятельную особу.

— Очень здорово, — кивнул Джим, — и очень необычно! Хм, не сбежала из дому, а именно уехала… Как интересно ты все объяснила!

При разговоре водянистые глаза то и дело посматривали в противоположный конец гостиной, отчего казалось, мой собеседник слеп, хотя это конечно же было не так.

Я спросила, чем он болен. Выяснилось, что диабетом, дескать, ему уже палец на ноге ампутировали. Сняв туфлю, затем носок, Джим продемонстрировал бледную ступню, на которой не хватало мизинца.

— Есть и другие хм… побочные эффекты, однако о них предпочту не распространяться. Скажем так: я абсолютно безобиден, — печально улыбнувшись, заявил он.

Странный тип, но мне понравился.

Вечеринка шла своим чередом, и батареи разогрелись так, что гости принялись снимать джемпера, чулки и носки. Джим тоже скинул шляпу и пиджак. Волосы у него были иссиня-черными. Стоило ему прислониться затылком к стене — на ней появился черный след.

Помимо Джима с Шелли на вечеринке присутствовали скучные, унылые подруги Триш из Нью-Джерси и прыщавый тип по имени Эрик. Прыщавый Эрик быстро опьянел, начал буйствовать и вскоре ушел «отдохнуть» в кабинет. Я искренне надеялась, что его там не вырвет. Отведав бостонский пирог,[7] Кэт поднялась из-за стола. В тот вечер на ней было красное платье без рукавов, словно перчатка обтягивающее ладную фигуру. От вина на щеках появился румянец.

— Думаю, нам нужно пойти проветриться! — объявила Кэт, размахивая руками, словно ветряная мельница, а затем повернулась к Шелли. — Ты наверняка знаешь нескучные места! — изящно качнув бедрами, сказала она.

— Откуда, я же сейчас живу в Сан-Франциско! — воскликнула Шелли.

— Ну, разве город сильно изменился? — не унималась Кэт.

— Какие места ты называешь нескучными?

— Злачные! — Кэт подмигнула Триш.

Тетя болезненно улыбнулась. Зная, что ей утром на службу, сама она никуда не собиралась и меня отпускать не желала, но Кэт настояла, предложив в качестве дуэньи Джима.

— Для евнуха работенка всегда найдется! — воскликнул диабетик, когда тетя накинула на мои обнаженные плечи куртку.

Я очень хотела в кои веки куда-нибудь выбраться, только жалела тетю Триш. Бедняжка явно переживала, но отказать Кэт не могла даже по мелочи. Итак, мы вшестером вышли на замерзшую улицу. Кэт подняла руку, и притормозило сразу два такси. Настало время разделиться. Унылые подруги Триш собирались в Нью-Джерси на скоростной подземке, а буйный Эрик решил отправиться восвояси пешком. Поэтому в такси я села с Шелли, Джимом и Кэт, причем Шелли устроилась впереди, рядом с водителем. Создавалось впечатление, что подвеску никогда не меняли: машина «гуляла» по дороге и подпрыгивала на каждой выбоине. Напевая танцевальные хиты, Кэт по-боксерски двигала руками в воздухе, а Джим называл мне достопримечательности, мимо которых мы проезжали: Пятая авеню, восемнадцатиэтажный «Утюг», Юнион-сквер. Таксист высадил нас на Западной 14-й улице, недалеко от реки. Вокруг, насколько хватало глаз, не было ни души. В свете уличных фонарей поблескивали сбитые камни мостовой, ни одного клуба не я не видела.

Словно спохватившись, Шелли повернулась ко мне, порылась в сумочке и достала помаду.

— Надо сделать ее постарше! — заявила она, выдвинула блестящий красный стержень и подкрасила мне губы, затем распустила мой конский хвост и взъерошила волосы так, что они закрыли пол-лица. — Вот так дела! — Шелли дернула Кэт за руку. — Она же копия Вероники Лейк, мать ее!

Перехватив взгляд Кэт, я опустила глаза: пусть рассмотрит во мне Веронику Лейк, про которую я никогда не слышала, но заочно считала ее красавицей: еще бы, с таким-то именем!

Вслед за Шелли мы прошли по короткой темной лестнице через покрытую граффити дверь к кассе. Увидев нашу подругу, мужчина за захватанным плексигласовым окошком явно обрадовался. Его седые волосы были с помощью геля убраны назад в аккуратный хвост, рябое от оспин лицо казалось желтовато-серым.

— Привет, Сюзанн, где пропадала? — раскатистым баритоном поинтересовался он.

— Я сейчас живу в Сан-Франциско, — ответила Шелли.

— Добро пожаловать домой! Сегодня у нас шоу только для женщин! У вас один мужчина на троих? Десять долларов.

Джим полез за бумажником, но Шелли, опередив его, протолкнула в окошко свернутую купюру. Справа от кассы висел пластиковый занавес с бахромой, совсем как на автомойке, а за ним горел приглушенный пурпурный свет. Пульсирующий ритм музыки заполнял все вокруг. Наклонив головы, мы прошли под бахромой в зал. Едва выпрямившись, я с удивлением заметила мужчину среднего возраста в коричневой водолазке и очках. Ниже пояса на нем не было ничего, кроме носков и кроссовок. В правой руке мужчина держал бокал с коктейлем, в левой — собственный полувставший пенис и, расхаживая по залу, равнодушно, без особого энтузиазма, мастурбировал.

— Не теряй бдительности! — услужливо посоветовал Джим.

Робко пробираясь к концу зала, я увидела: по периметру он обставлен книжными полками — и захотела прочесть названия. Сплошная порнография: «Мое подростковое секс-рабство», «Семь чудес секса»… В центре на освещенном прожекторами участке собрались несколько человек и смотрели, как мужчина с кустистыми усами льет горячий воск на обнаженную грудь связанной женщины. Ее бледная кожа лоснилась в ярком свете. Невысокий мускулистый парень с прикрепленным к спине седлом подошел к Шелли и радостно закричал: «Привет, Сюзанн!» Рука на бедре, правая нога немного впереди, он спросил про их общего друга. Шелли ответила вполне дружелюбно, хотя и чуть надменно. Вне всяких сомнений, в этом подземелье она считалась настоящей звездой.

Тем временем Кэт танцевала какой-то языческий танец, словно боксируя с тенью. Я поскользнулась и упала на комок тряпья, далеко не сразу сообразив, что это не просто тряпье, а одетый в лохмотья парень, зачем-то прикованный к шесту. Дрожащими руками Джим помог мне подняться, и я рассыпалась в извинениях. Тут к Шелли с распростертыми объятиями подошла миниатюрная девушка, которую вел на поводке худощавый парень в полосатой рубашке. Нас представили друг другу. На тонких запястьях девушки поблескивали наручники, соединенные длинной цепью. Ее звали Рене, а худосочного бойфренда — Майлс. Рукопожатие Майлса получилось безвольным и каким-то влажным.

— Сидеть! — велел он подруге, и та опустилась на диванчик.

— Что нового? — поинтересовалась она у Шелли. — В последний раз мы виделись в Чикаго на слете мазохистов.

— Боже, как вспомню, что там творилось!

— Боюсь, в этом году мы не поедем, — объявила Рене и, вытаращив огромные карие глаза, самодовольно взглянула на бойфренда. — У Майлса родился племянник, которого собираются крестить, поэтому… — Девушка закинула ногу на ногу, и по звуку я догадалась: на лодыжках у нее кандалы. Рене снова посмотрела на Майлса: — Милый, принеси мне попить, ладно?

— Да, конечно, — отозвался парень. — Больше никому ничего не нужно?

Мы покачали головами, а Майлс на секунду замешкался, не зная, кому доверить поводок Рене. В конце концов он остановился на Джиме:

— Подержишь, пока я не вернусь?

— Естественно, — согласился Джим, лицо которого выражало сдавленное изумление.

— Пиппа, ты еще в школу ходишь? — поинтересовалась Рене.

— Нет, готовлюсь к экзаменам самостоятельно.

— А вот я даже аттестат не получила, — призналась она.

— Слушай, когда вы… Начали?

— Ты об этом? — Рене подняла скованные запястья, и цепь негромко звякнула. — Помню, еще подростками мы хм… тискались в гараже Майлса. Однажды он меня связал, и мы оба поймали бешеный кайф! — Рене улыбнулась, и на щеках появились ямочки. Она буквально источала здоровье!

Тут вернулся Майлс с «Доктором Пеппером» и, поблагодарив Джима, забрал у него поводок.

— Это Стэн и Лиза! — объявила Рене, показав на балующуюся растопленным воском пару. — Такие милые! Стэн говорит, после шоу у них каждый раз бывает потрясающий секс.

Я окинула взглядом толпу глазеющих на Стэна и Лизу. Среди них выделялась очень молодая светловолосая девушка. Беременная, и срок уже немалый… На тонкой шейке красовался ошейник, но поводок девушка почему-то держала в руках. На сияющем лице напряженная сосредоточенность: она наблюдала, как Стэн хлещет Лизу плеткой, оставляя на нежной коже красные полосы. Беременная девушка заняла все мои мысли. Что она тут делает? Почему сама держит свой поводок?

— Сидеть! — Строгий голос Майлса заставил вспомнить о новых знакомых, и я с удивлением обнаружила: Шелли и Рене слились в поцелуе. Майлс позволил им наслаждаться друг другом всего несколько секунд. Рене даже привстала, дабы полностью завладеть губами Шелли, но парень дернул за поводок, веля подруге сесть. Через некоторое время все началось снова.

— Вряд ли Триш понравится, что такие сцены разворачиваются на твоих глазах, — заметил Джим.

— Решил загнать меня в рамки? Ну и дуэнья!

Джим осклабился, и я заметила: сбоку у него не хватает сразу нескольких зубов. Взглянув на часы, Майлс вскочил с диванчика и натянул поводок Рене. Девушка похвалила мое платье и улыбнулась, снова продемонстрировав очаровательные ямочки. Едва они ушли, я обратила внимание на Кэт. Опустив ногу на голову закованного в кандалы мужчины, она неподвижно застыла, словно статуя победительницы, словно охотник Викторианской эпохи с поверженным львом, позирующий для дагерротипа. Оставшаяся в одиночестве Шелли следила за ней из своего кресла. Потухшие безжизненные взгляды, которыми они обменялись, напугали до полусмерти и одновременно заинтриговали. Джим взял меня за руку. Я обернулась, но беременная девушка уже исчезла, равно как и Стэн с Лизой, а когда снова посмотрела на Кэт, ее холодные глаза ощупывали каждую клеточку моего тела.

М-м-м, я тоже умею играть в гляделки… Только мой пристальный интерес вряд ли понравился бы тете Триш.

Той ночью я лежала без сна на продавленном диване Кэт и, укрывшись одеялом, вспоминала мистера Брауна. Длинные тонкие пальцы, грубый твид поношенного пиджака — уткнувшись в него, я чувствовала запах трубочного табака, — круглые носы высоких ботинок, тусклый розоватый отблеск обручального кольца в полумраке. Мистер Браун был таким славным и добрым, а его ласки — нежными и одновременно настойчивыми, словно каждое наше свидание могло стать последним. Мои губы и руки он обучал неспешно, серьезно, ответственно, даже в плотских наслаждениях оставаясь педагогом. Однажды во время пасхальных каникул мистер Браун отвез меня на пляж — мы в первый и последний раз вырвались из тесного мирка его кабинета. Апрельский день выдался теплым, но пасмурным. Кроме нас на галечном пляже отдыхали всего трое: крупный мужчина в шортах цвета хаки и ветровке, миниатюрная женщина с копной рыжих кудрей и толстый, как колобок, мальчик, запускавший воздушного змея, который упорно не желал взлетать, хотя пару раз многообещающе отрывался от земли.

Мы с мистером Брауном проворно разделись до купальных костюмов. На нем были свободные плавки из зеленого нейлона, от которых ноги, поросшие редкими рыжеватыми волосками, казались еще тоньше и бледнее, на мне — блестящий синий купальник «Спидо» с эмблемой школьной команды по плаванию. Мой единственный… Грудь он делал совсем плоской, что, естественно, очень раздражало меня, зато нисколько не смущало мистера Брауна. Царапая босые ноги о гальку, мы дошли до невысоких скал метрах в ста от места, где отдыхали люди. Спрятавшись среди камней, мы наблюдали за чайками и сливочно-белыми облаками, плывущими по плоскому серому небу.

— Знаешь, песок — это те же скалы, только в измельченном виде, — повернувшись ко мне, объявил мистер Браун.

— Да, — вздохнула я, — однако, думаю, превращение небыстрое.

— Более чем. Должны пройти миллионы лет. — Распластав длинные тонкие пальцы, он рассеянно сыпал через них песок. Я осторожно коснулась эластичного пояса плавок и стала смотреть, как любимые глаза покрываются поволокой, что случалось всякий раз, когда мистером Брауном овладевало желание. Сидя спиной к полоске пляжа, мы чувствовали себя в безопасности: нас не мог увидеть никто. Я без остановки гладила зеленый нейлон, пока мистер Браун не зажмурился в полном изнеможении. М-м-м, кайф!

Как бы далеко ни заходили наши ласки, мистер Браун оставил меня девственницей. Да, после всего шума, скандалов и неприятностей я лежала на стареньком диване тети Триш целочкой. Причем не по своей воле, я ведь умоляла мистера Брауна стать первым, но он завил: необходимо знать меру. Я мечтала выйти за него замуж и уже продумала все до мелочей: мы поселимся в маленьком домике где-нибудь в Массачусетсе или на либеральном Севере, мистер Браун устроится преподавателем в престижную частную школу, а я стану целыми днями умащать кожу, расчесывать волосы и выщипывать брови. Вечерами любимый будет возвращаться в наш дом и доводить меня до экстаза. Однако, стоило поделиться радужными мечтами, мистер Браун, горько усмехнувшись, прикрыл глаза, и под пергаментной кожей век я увидела тонкие прожилки. «Деточка моя, ты рождена для лучшего!» Подробные заявления нагоняли тоску: во-первых, они подразумевали недолговечность нашего романа, а во-вторых, раскрывали неизвестный мне самой потенциал, таящийся в душе, словно опухоль, которая в один прекрасный момент начнет разрастаться. В страхе перед будущим я льнула к груди любимого, каждый раз подсознательно ища в ней женственные округлости. Увы, грудь мистера Брауна была плоской, как доска.

Не в силах заснуть после вечера, проведенного среди цепей и хлыстов, я размышляла о прожитых годах и казалась себе полным ничтожеством без будущего, планов и мечтаний. Примера для подражания я не видела, не желала становиться ни медсестрой, ни секретарем, ни стюардессой; работать на хладобойне или превращаться в домохозяйку тоже не хотелось. Хотелось одного — слоняться без дела. Поэтому я целыми днями бродила по улицам и наблюдала за людьми. Несмотря на апатию, в душе росли беспокойство и какая-то ненасытность: я хотела, хотела, хотела… Хотела влиться в океан людей. Я ходила за семейными парами, быстро шагавшими по улицам, сжимая в одной руке пакет с продуктами или букет цветов, в другой — ладошку ребенка. Я ходила за спешившими на работу бизнесменами. Я ходила за элегантными бизнес-леди, царственным жестом останавливающими такси. Все они суетились, носились, торопились. У всех в Нью-Йорке была цель. У всех, кроме меня. Я даже не жила, а существовала: ни чаяний, ни задач, ни стремлений. Полагаю, я искала любовь, хотя в то время мне так не казалось. В то время я считала себя жесткой как кремень и холодной как лед.

Рыцарь

Однажды я увязалась за парнем, длинные светлые кудри которого спутанной копной ниспадали на узкие сутулые плечи. Высокий, худой, словно стебель тимофеевки… Несмотря на жуткий холод, на нем были лишь костюм в тонкую полоску, кашемировый шарф и кроссовки. Я вышла с работы, увидела, как он спешит мимо, и пробежала за ним от Очард-стрит до пересечения 23-й улицы и Первой авеню. Парень нырнул в кафе, я — следом. Он сел за стойку, я — рядом. Он заказал гороховый суп, я — горячий шоколад — и внимательнее рассмотрела его лицо. Парень оказался старше, чем я сначала решила, как минимум двадцатипятилетний. Его нос покраснел от холода. Почувствовав мой взгляд, он обернулся. Лицо бледное, лоб высокий, черты определенно скандинавские. «Словно у рыцаря», — подумала я. «Рыцарь» не сводил с меня глаз и дрожал.

— Х-холодно, — пролепетал он, пытаясь согреть руки дыханием.

— Ты слишком легко одет, — отозвалась я.

— Надеялся сразу поймать такси, — оправдывался «рыцарь». — Всегда забываю, что в это время у них пересменка… — Его взгляд скользнул по моему телу: — А вот ты закуталась на совесть.

— Просто с работы всегда возвращаюсь пешком, — пояснила я.

Сначала принесли его суп, потом мой шоколад, и несколько минут мы не обращали внимания друг на друга.

— Кем работаешь? — нарушил молчание «рыцарь». — Извини, конечно, за любопытство…

— Официанткой.

— А ты когда-нибудь…

— Нет.

Я не сомневалась: сейчас мы пойдем к нему, — причем думала не о сексе, а о том, что нашла бойфренда. Бурная фантазия уже рисовала нашу первую квартиру: в ней были лампы с круглыми абажурами и заставленные книгами полки. Ведь этот «рыцарь» наверняка любит читать… Поэтому, когда он, доев суп, вежливо попрощался и вышел из кафе, мои щеки полыхали от стыда и унижения.

Китти

Я знала: Кэт использует тетю Триш, водит ее за нос, но факт оставался фактом: меня к ней тянуло. Наверное, секрет заключался в том, что она была такой же порочной, как я. Праведницы вроде тети пугали, потому что в один прекрасный день могли разглядеть мое истинное лицо — маленькую сучку с деструктивным инстинктом. Кэт покупала мне одежду: обтягивающие джинсы, полупрозрачные топы, туфли на платформе и крупные серьги-обручи. Увидев меня в новом наряде, тетя Триш вспыхнула, зацокала языком, но ни словом не упрекнула Кэт. «К родителям в таком виде не езди», — только и сказала она, словно намекая: мне пора съездить домой.

Дес звонил каждые два-три дня узнать, как дела, а потом трубку брала Сьюки. Я страшно по ней скучала, но стоило услышать ее замедленный от лекарств голос, во мне просыпался зверь, и грубые, непростительно грубые слова неслись бешеной рекой. Потом я бросала трубку и часами рыдала в подушку: «Ну зачем я так с ней, зачем?» Триш гладила меня по голове до тех пор, пока я не забывалась тревожным сном.

Собираясь на работу, Кэт менялась до неузнаваемости: дешевый костюм, туфли-лодочки, сильный начес, розовый блеск для губ, переливающиеся голубые тени. Совсем как парень, для смеха вырядившийся в женскую одежду!

Однажды утром после тетиного ухода я мыла посуду, убирала со стола и подметала кухню, а Кэт в легком халате наблюдала за мной, сложив руки на груди. Помимо смущения и неловкости я чувствовала что-то похожее на страх. После памятной ночи в клубе, когда я увидела, как Кэт, наступив на голову закованному в кандалы «рабу», смотрит на Шелли, стало ясно: тетина подружка — личность опасная. Роман, который она писала — естественно, я ухитрилась его прочитать, — оказался порнографическим. По сути, кроме порнографии, в нем ничего и не было. Посвящался он девушке по имени Китти и ее утехам с другими женщинами. Китти шла по жизни, охотясь в свое удовольствие. Облюбовав жертву, она тут же выпускала когти, вне зависимости от того, кто попадался: замужняя дама или двенадцатилетняя девочка. Китти всегда добивалась своего…

Каждый день перед сном я читала свежую главу. Роман Кэт произвел такое сильное впечатление, что один параграф навсегда врезался в память.

«Китти взглянула на миссис Вашингтон. М-м-м, уже не молоденькая, зато какие глаза: черные, томные, с поволокой… А еще гибкая шея, полная грудь и блестящие волосы. Китти поняла: раз уж попала в загородную резиденцию этой красотки, нельзя терять ни минуты. Сегодня же ночью ее губы и пальчики исследуют киску миссис Вашингтон».

Едва закончив первую главу, я сообразила, что представляет собой Кэт. В детстве мне довелось увидеть порнофильм — два брата, близнецы-наглецы, как звали их в семье, повезли меня в Нью-Хейвен покупать рождественские подарки. Каждый сжимал в кармане собственные сбережения: в нашей благочестивой семье полагалось весь год откладывать карманные деньги, дабы порадовать близких на Рождество. Не успев сойти с поезда, тринадцатилетние Роб и Гриффин взяли меня, на тот момент восьмилетнюю, за руки и сказали: мол, первым номером в программе кино и только вторым — подарки. В кинотеатр удалось попасть лишь благодаря низкому росту и худобе: мы незаметно проползли мимо билетера. Чтобы не задавала глупых вопросов, братья купили мне большой леденец, и я, невинная душа, с аппетитом лизала его, когда пошли титры.

В дебютной сцене мы увидели молодую женщину в шелковой сорочке, которая со скучающим видом лежала на диване. В дверь постучали — пришел мастер-телевизионщик. Секунд через двадцать они клубком катались по дивану и судорожно дергались. Заметив, что сидящий слева Гриффин сунул руку в штаны, я двинула ему в висок. Вспыхнувшая потасовка — мы повалились друг на друга, превратившись в клубок бешеных змей: я царапалась и кусалась, близнецы били меня головами и плевали в лицо — привлекла внимание билетера, который, ругаясь, быстро вывел нас из зала. Из того инцидента я вынесла расквашенный нос и твердую уверенность: герои порнофильмов куют железо, пока горячо. Кэт только подтвердила мою детскую теорию: ее альтер-эго, Китти, не теряла буквально ни секунды. Едва прибыв в богатый загородный особняк, она уже лапала горничную и подбивала клинья под хозяйку.

Сперва казалось, я читаю рукопись тайком. Только, думаю, Кэт поняла, что она лежит не на месте, потому как вскоре начала оставлять ее аккуратной стопкой возле моей кровати. Каждое утро за завтраком она многозначительно смотрела на меня и заговорщицки подмигивала. Бедная тетя Триш! Трудно сказать, насколько хорошо она знала Кэт. Хотя разве можно было не знать? А как же вульгарная Шелли, псевдоактриса, которая, хоть и «жила сейчас в Сан-Франциско», в тетиной квартире появлялась с завидной регулярностью? А как же гиперсексуальная, порой агрессивная манера держаться и разговаривать? Роман я даже не упоминаю! Полагаю, секрет заключался в том, что Триш любила Кэт и искренне надеялась на взаимность.

Помню, тем утром я, стоя на коленях, выметала крошки из-под стола, а Кэт молча за мной наблюдала.

— Кем хочешь стать, когда вырастешь? — наконец спросила она приятным низким голосом.

Я села на корточки и пожала плечами.

— Ну, что у тебя лучше всего получается? — не унималась Кэт.

Почему-то вспомнились глаза мистера Брауна и изумление, читавшееся в них, — на пляже, когда я медленно, со знанием дела начала его ласкать.

— Ничего.

— Должен же у тебя быть какой-то талант!

— Талант есть не у всех, — спокойно парировала я.

— Бесталанные люди обычно самые милые, — проговорила Кэт. — А ты милая?

В памяти возникла Сьюки, сползшая на краешек дивана тети Триш, словно ее застрелили. Пришлось покачать головой.

— Тогда пусть у тебя лучше найдется талант!

— А с чего вдруг такой интерес к моей персоне?

— Просто я верю в тебя, малышка, — заявила Кэт и отправилась в ванную превращаться в унылую секретаршу. Когда вернулась, у нее «неожиданно» возникла идея. Для иллюстрации романа требовались непристойные фотографии, и она хотела сделать из меня Китти. Я на секунду задумалась. — После выхода книги заплачу, — пообещала она.

— Хорошо, — кивнула я.

Раздеться оказалось проще простого. Некоторые трудности возникли лишь с костюмами. Кэт прятала их на одной из полок своего шкафа в большой картонной коробке с надписью «Кухонные принадлежности». Среди «принадлежностей» нашлись бриджи для верховой езды с вырезанной ластовицей, платье стюардессы со съемными вставками на груди и лайкровый комбинезон. Я хохотала как сумасшедшая: вот так наряды!

Сьюки наряжала меня чуть ли не с младенчества: в три я была Мэй Уэст, в семь — Джейн Мэнсфилд.[8] Карнавальные цацки она хранила в деревянном ящике, который мы называли «сундучком потех». Даже сейчас, после кончины Сьюки — туманным осенним утром мама тихо, без шума и суеты, перестала дышать, — даже сейчас те странные, жутковатые альбомы наверняка хранятся в подвале у Честера. Странички, вероятно, разлагаются от содержащейся в дешевой бумаге кислоты, но тем не менее, открыв пыльную клеенчатую обложку, вы с удивлением обнаружите не фотографии четверых мальчиков и младшей девочки, счастливой семьи местного пастора, а изображения одной малышки, волоокой блондинки в эфемерных платьях и боа из перьев, пристально глядящей в объектив. Пиппа в год, в два, от трех до пяти, от семи до четырнадцати… Со временем взгляд миндалевидных глаз меняется: сначала в нем сквозит невинное веселье, затем — мрачное понимание, а под конец — откровенная ненависть.

В общем, опыта мне хватало. Кэт глазам своим не верила: никакого стеснения. Я смотрела в объектив, словно в лицо неприятного мне человека. По крайней мере, так сказала Кэт и добавила: «Ты вылитая Китти». Она считала свою героиню воплощением распутства, заложенного в каждой женщине. Китти была бесстрашной, абсолютно бесстрашной.

— А тебе не хотелось бы стать бесстрашной? — спросила она, перезаряжая старенький, видавший виды «Кэнон».

— Да, пожалуй.

— Корчишь из себя Снежную королеву, а на самом деле ты размазня! Бесстрашные девушки не рыдают после каждого разговора с мамой. Они забывают прошлое и думают только о будущем.

— Вот по каким законам ты живешь!

— Милая, я девушка с Плутона, личность страшная и опасная.

— Как же ты спелась с тетей Триш?

— Сама удивляюсь! Но она меня любит, она теперь моя мамочка. Знаешь, крошка, не все на свете подчиняется законам логики.

Следующим утром Кэт выскочила из ванной в спортивных брюках, по обыкновению боксируя с невидимой тенью. На работу она не собиралась: позвонила начальнице и соврала, что болеет. В дверь позвонили — пришла Шелли. Даже не пришла, а ворвалась, огласив квартиру громким голосом, сила которого увеличивалась за счет объема грудной клетки. Издав боевой клич в лучших традициях индейцев, она принялась хватать пластинки тети Триш и в итоге брезгливо вытащила альбом Кэрол Кинг.

— Даже не пачкайся! — посоветовала Кэт и достала из-под электропианино картонную коробку. — Лучше взгляни на мои.

Поставив альбом Отиса Реддинга, они принялись танцевать под «Постучу по дереву». Шелли танцевала по-настоящему похабно: вот широкие бедра призывно дернулись вперед раз, другой, третий, на лице застыла уродливая гримаса, руки взлетели вверх, полная грудь натянула свитер. Ну, начнем? — прогудела она.

Кэт извивалась под проникновенный соул, томные, страстные глаза покрылись поволокой. Легонько коснувшись моего запястья, она притянула меня к себе. Я стала двигаться в такт музыке, понимая, что предаю добродетельную тетю и вливаюсь в круг гламурного порока. Я упивалась собственным безрассудством: надо же, могу нарушать правила!

Шелли предназначалась роль миссис Вашингтон, богачки, которую Китти соблазняла в загородном особняке. Для фотосессии пришлось, как говорится, «воссоздать атмосферу романа». Напустившая важность Кэт с головой ушла в творчество: колдовала над освещением, выбирала костюмы и декорации. Меня одели в белые, по-девчоночьи большие трусы, черный бюстгальтер с конусообразными чашечками и черные туфли на высоченном каблуке. Сюжет был таков: я краду жемчужное ожерелье миссис Вашингтон, но тут появляется хозяйка в костюме для верховой езды. Возмущенная моим преступлением, она решает: воровку нужно выпороть. Требовалась обычная фотосессия, но Кэт превратила ее чуть ли не в съемки фильма. Шелли настолько вжилась в роль, что, застукав меня с ожерельем, искренне разрыдалась от гнева. Кэт умирала от восторга.

Успешно справившись со вступительной частью, наш «режиссер» столкнулась с технической проблемой: миссис Вашингтон следовало меня выпороть — но как сделать сцену естественной, не причинив боль? Кэт предложила Шелли воспользоваться тростью с резиновым наконечником, весьма кстати оказавшейся над каминной полкой, только опускать не до конца, останавливаясь в нескольких сантиметрах от моих ягодиц. Шелли попробовала. Глазомер ее явно подвел, и она хлестнула тростью так сильно, что я взвизгнула. На попе появился красный след, и я вытянула шею, желая его рассмотреть. Встревоженная Кэт бросилась было ко мне, но, видимо, в моих глазах читалось нечто, показывающее, что все в порядке.

— Попробуем снова? — неуверенно спросила она, и я кивнула.

В общем, мы немного отклонились от сюжета романа. Сначала я поверить не могла, что участвую в подобных забавах. Поймите правильно: порезав палец, я, как и все, вскрикиваю «ай!». Но обстановка, декорации, сложные узлы, которыми меня привязывали к кровати, столу или батарее, делали боль не похожей на ту, что возникает при порезе или ушибе. Если били тростью, пороли ремнем или секли хлыстом достаточно долго, зудящая кожа становилась холодной как лед, и мне удавалось через боль пробиться в другой мир, другую реальность, где практически не работало зрение. Там я одновременно чувствовала покой, тишину, опустошенность и эйфорию. Другими словами, кайф, как у счастливых людей, после испытаний утвердившихся в своей вере (однажды по телевизору показывали: вне себя от блаженства, они вздымают руки к небу). Подобный экстаз я испытывала лишь в те несколько недель с Кэт и Шелли. Впоследствии у меня ни разу не получалось пробиться сквозь боль. Или просто совесть не позволяла.

Лихорадка

Разве могли мы предположить, что у тети Триш поднимется температура и она придет домой пораньше? Повернув ключ в замке, тетя услышала, как из ее собственной спальни доносится громкий вокал Глэдис Найт, а через секунду ее взору предстала следующая картина: я стою на четвереньках, прикованная наручниками к кровати, Шелли, задрав пышную юбку моего платья, хлещет меня по попе, а Кэт нас фотографирует. «Здорово! Классно! Стоп! Не шевелитесь!» — командовала она.

Подняв голову, я увидела тетю Триш, бледную, дрожащую то ли от лихорадки, то ли от ужаса.

В тот вечер тете пришлось вызвать полицию и смотреть, как возлюбленная спасается бегством. Когда Триш, обессилев от гриппа и страданий, заснула, я собрала вещи и потихоньку ушла. Ждать ее пробуждения я просто не могла: было слишком стыдно.

Кроме тети Триш в огромном городе у меня имелся всего один знакомый — диабетик Джим с ампутированным мизинцем на ноге. Он жил в Бруклине на цокольном этаже дома с небольшим садом. Квартиру он снимал практически бесплатно, потому что его старинный приятель Рой, наркодилер возрастом чуть за пятьдесят, хранил часть зелья среди метел, стоявших в чулане Джима, и в других укромных уголках квартиры. Время от времени Джим и сам приторговывал наркотиками Роя. Кэт несколько раз приводила меня к нему в гости. Джим угощал нас черным кофе и песочным печеньем, а перед самым уходом вручал Кэт коричневый бумажный пакетик. Такой заработок и пособие по инвалидности позволяли ему заниматься искусством и посещать светские тусовки. Возможно, до прожиточного минимума он не дотягивал, но без денег не сидел и принял меня в своем скромном жилище как королеву.

Опуская спортивную сумку на блестящий, выкрашенный в гранатовый цвет пол, я понимала, что срываюсь с обрыва знакомого мне мира в опасный вакуум. Тетя Триш была членом семьи, родным человеком, а Джим — чужой территорией, новой жизнью. Вот Сьюки взбесится, если узнает! Однако эйфория смешивалась с чувством вины. Я позвоню ей, обязательно позвоню! Потом… Сейчас же я сидела за кухонным столом, пила крепкий кофе, сваренный на забрызганной краской плите, и ела песочное печенье. От горячей жидкости сладкие кусочки таяли во рту. Сквозь стеклянную дверь черного хода виднелся сад, обнесенный забором из старых разноцветных дверей.

Каждая мелочь в маленькой квартирке была призвана восхищать, удивлять или поражать. Полки ломились от книг самой разной тематики, от наскальной живописи до ракетостроения: «Монашеские ордены: путь сквозь века», «Секреты голограммы»… В первый день я несколько часов подряд листала книги по искусству, знакомясь с творчеством художников, особенно Пьетро делла Франчески, Боннара, Мане и Поллока. Собственные творения Джима стояли аккуратным рядом, лицом к стене. Явно смущаясь, он повернул одно из них и показал коллаж, собранный из бесчисленных клочков бумаги, билетов в кино, газетных вырезок и этикеток. Сложная, наверняка потребовавшая маниакального терпения работа чем-то напоминала пейзаж из детского набора «раскрась по цифрам». Вернее, напоминала до тех пор, пока я не увидела фигурки, притаившиеся среди кустарника и скал: распутных девушек с пивных бутылок, добродушного великана с упаковки порошка «Мистер Клин», обнаженную красотку с календаря. Джим ксерил картинки и подгонял одну к другой так, чтобы рекламные персонажи казались злыми эльфами, укрывшимися среди идиллического, созданного из отбросов пейзажа.

Джим редко продавал свои творения, не сотрудничал ни с одной галереей, но был фанатически предан искусству. Вставал он поздно, часов в одиннадцать-двенадцать, затем совершал замысловатый туалет: на желтоватую кожу лица наносил тональную основу «Элизабет Арденн», а на редеющую шевелюру — черный крем для обуви и лишь потом принимался за работу. Джим рылся в урнах, собирая клочки бумаги, обрывки тряпья, проволоку, волосы — любой материал, способный обогатить цветовую палитру и текстуру его коллажей. Вместо арендной платы он порой отсылал за сырьем меня — тогда наступал мой черед перебирать содержимое мусорных баков, уличных лотков и магазинных полок в поисках «кровавого алого» или «самого чистого лазурного».

Недалеко от нового дома я отыскала ресторан, где каждый день, начиная с трех часов, оттачивала профессиональные навыки. В девять, когда я заканчивала, Джим только-только набирал обороты. Я восхищалась его способностью трудиться целый день, в перерыве готовить для нас двоих какое-нибудь оригинальное блюдо из макарон, затем снова погружаться в свои проекты на шесть-семь часов, выкуривать косячок и на заре идти на боковую.

Джим очень удивился, когда однажды я вернулась домой полуживая от усталости и, глядя, как он выкладывает на очередной коллаж обрывок розовой бумаги, попросила:

— Дай попробовать!

— Что именно?

— «Спид».

Джим посмотрел на меня и, как ни старался, не смог сдержать улыбки:

— Откуда ты знаешь?

— Просто знаю — и все.

— Сколько тебе лет? — наморщил лоб Джим.

— Семнадцать.

— Аттестат уже получила?

— Поэтому и прошу куколку. В следующий четверг у меня экзамен, нужно заниматься.

— Ладно, попробуешь, — согласился Джим, — только не переборщи с дозой, иначе к четвергу свихнешься!

Итак, из кособокой глиняной чашки, которую держал на полке рядом с морской солью, Джим достал блестящую голубую таблетку овальной формы, и я ее проглотила. Действие почувствовалось сразу, словно запах аммиака. Все предметы в комнате вдруг стали четкими, необыкновенно чистыми и яркими. Такой бодрой, энергичной и целеустремленной я не была с тех пор, как в тринадцать лет выпила сразу десяток таблеточек Сьюки.

— Когда глотаешь калики, главное не открывать рот, — объявил Джим. — Ведь потом его уже не закроешь!

Я удалилась в импровизированную спальню, на кушетку, отделенную от территории Джима отрезом старого розового шелка, и прочитала два учебника подряд: один по истории, второй по математике. Непонятный до сих пор материал вливался в мозги, словно растопленное масло в тесто для блинов.

Я выползла из своей берлоги похвалиться перед Джимом: мол, вот какой умной стала! Он восхитился, и пошло-поехало… Мы проговорили шесть часов кряду: выводили столь глубокие и важные истины, что сами же диву давались, почему никто не додумался до этого раньше. Джим даже конспектировал: такими замечательными казались идеи. В конце концов нас все-таки сморил сон. Пробудившись через несколько часов, мы подняли записи, сделанные во время джем-сейшена, и увидели перлы вроде: «Камбала — донная рыба, поэтому во избежание депрессии ее не следует есть с морковью и другими корнеплодами, ВЕДЬ ПИТАНИЕ — ОСНОВА ОСНОВ». Перлы потрясли меня до глубины души, а Джим лишь кивнул и грустно улыбнулся. Раскрыв учебники математики и истории, проглоченные накануне ночью, я не вспомнила практически ничего, помимо глав, разобранных прежним «бестаблеточным» способом. Пришлось вернуться к старой доброй зубрежке. Так или иначе, экзамены я сдала и аттестат получила.

Как ни странно, у Джима имелась подружка, сорокалетняя шведка по имени Олла. Она была художницей, прекрасно относилась к своему приятелю, да и против меня не возражала. Иногда мы втроем выбирались в музеи и кино. Джим с Оллой рассказывали о живописи, ее истории, основных канонах и задачах. Вскоре я научилась различать отдельные периоды и направления. А еще полюбила ходить в галереи и даже составила собственное мнение о современном искусстве.

Джим столько раз напоминал о своей безобидности, что я решила: секс для него больше не существует. Дома во время отдыха он нередко снимал носки и задирал ноги на спинку дивана. Аккуратная выемка на месте ампутированного пальца заставляла воспринимать его не как мужчину, а как абстрактную фигуру, убогий манекен. Однако Олла всегда была с ним нежна: обнимала, целовала и на час-полтора уводила в спальню, пока я сидела в саду, мыла посуду или отправлялась на прогулку. Я искренне привязалась к этой женщине и очень старалась не создавать проблем. После случившегося с мистером Брауном и тетей Триш, я боялась сломать чужую жизнь, да и оказаться на улице тоже боялась.

Срыв

Мне по сей день трудно найти причину того, что произошло дальше. По-моему, особой логики не просматривается. Дела шли относительно неплохо: у меня была работа, крыша над головой, друзья. Я наконец получила аттестат.

Все началось с обычной дозы каликов на вечеринке. Мы, то есть Джим, Олла, я и еще несколько ярких представителей богемы, возрастом хорошо за сорок, явно нуждавшихся в услугах стоматолога-протезиста, отправились на танцы. Я редко куда выбиралась, и дискотека была для меня целым событием. Протанцевав ночь напролет, спать я не хотела: перспектива проснуться с тяжелой ноющей головой и жуткими мыслями ничего, кроме отвращения, не вызывала. Задумав продлить эйфорию, я проглотила еще одну таблетку. Джим ничего не узнал: он редко пересчитывал свои запасы. На работу я отправилась под кайфом и подносила яичницу со шпинатом и брюссельские гофры с такой скоростью, что чуть ли не до локтей измазалась в голландском соусе и взбитых сливках. Нескольким посетителям пришлось зачищать жирные пятна, зато они познакомились с настоящим экспресс-обслуживанием.

Вечером я решила развлечься самостоятельно: будь что будет! Прежде чем уйти, я, встав на цыпочки, дотянулась до кособокой глиняной чашки, словно девчонка таскающая «Эм-энд-Эмс». К тому моменту я бодрствовала сорок восемь часов и чувствовала себя всесильной. Я доехала на метро до Манхэттена, толком не понимая, куда собралась, и на 14-й улице неожиданно вылетела из вагона. На платформе в лицо ударила волна горячего, пахнущего фекалиями воздуха. В ушах раздавался странный звук, высокий металлический свист. Мои движения были плавными, как у пантеры, голова казалась чистой, мысли — отточенными, как клинки. Прохожие и машины, наоборот, двигались судорожно, рывками: то застывали на месте, то бросались вперед.

Перед глазами снова и снова прокручивался четкий, продуманный до мелочей сценарий. Я найду беременную девочку со светлыми волосами, которая водила себя за поводок, когда Кэт и Шелли затащили меня в клуб, и спасу ей жизнь. Отыщу грязный притон, ворвусь туда, словно коммандос, отобью девочку у извращенцев, досыта накормлю и отведу к Джиму и Олле. Мы впятером заживем одной дружной семьей, а потом родится ребенок, белокурый, голубоглазый, с ангельски-светлым личиком.

Я бродила по окрестным улицам, разыскивая знакомый клуб. В памяти отпечатались лишь пять грязных ступеней и железная дверь. Удача мне все-таки улыбнулась: нашла! Потная женщина с внимательными глазами, сидевшая за плексигласовым окошком, про беременную девочку не слышала. Сказала лишь, что эта смена у нее первая и она умирает от клятой жары.

Я отодвинула тяжелый пластиковый занавес и, наклонив голову, проникла в темную, без единого окна «библиотеку» с низким потолком. Музыка не играла, неярко горели красные и пурпурные лампы. Не успела я появиться, как несколько бродивших по залу посетителей устремили на меня голодные глаза: так на неудачной вечеринке скучающие гости оценивают вновь прибывших. Может, я странно двигаюсь? Наконец включили музыку: жесткий, пульсирующий металл. Я пробралась в заднюю комнату. Хм, сущая пещера, по периметру снова книжные полки, тут и там маленькие норки-кабинки. На узкой сцене средних лет женщина в кожаном корсете отплясывала для средних лет мужчины. Дверь одной из кабинок распахнулась — вышел какой-то парень с низко опущенной головой, а худенькая светловолосая девушка так и стояла спиной ко мне, застегивая блузку. Я решила подождать. Наконец девушка обернулась и выжидающе посмотрела на меня. Совсем молоденькая, а лицо вялое, отекшее.

— Приняла тебя за другую, извини! — пробормотала я бросилась прочь.

В главном зале Стэн и Лиза готовились к выступлению. Может, беременная девушка подойдет чуть позже? Ей ведь так нравились Стэн и Лиза! Она следила за ними не отрываясь, а маленькие пальчики сжимали поводок, словно ее бросил хозяин…

Вот яркий прожектор осветил пару, и я подошла ближе, остановившись внутри светового пятна, на том же самом месте, где видела беременную. Протянув руку, я могла коснуться хоть Стэна, хоть Лизы. Впрочем, не одна я: вокруг столпились другие посетители и с пустыми, апатичными лицами ждали начала шоу.

Лиза с завязанными черным кожаным ремнем глазами лежала на низенькой кровати. Живот у нее бледный и дряблый, словно гамак, висящий на широких бедрах. В такой позе крупные грудные железы напоминали шарики подтаявшего мороженого. Кожа вокруг сосков испещрена отметинами. Тут и царапины, будто от кошачьих когтей, и припухшие следы ожогов, и старые белые шрамы. Стэн наклонил чашу с растопленным воском, и на нежную кожу полилась аккуратная тоненькая струйка. Надо же, не стриптизер, а алхимик! Лиза вздрогнула и повернула голову набок. Вместе с остальными я разинув рот наблюдала, как воск застывает в белую лепешку. Позднее, когда Стэн развязал повязку, Лиза посмотрела на него с обожанием. Глаза у нее темно-синие, почти сапфировые. «Я люблю тебя», — прочитала по губам я и тотчас смутилась: господи, какие чувства! Другие посетители растеклись по залу, а я все стояла, не в силах сдвинуться с места. Не обращая ни на кого внимания, Лиза села — стопы вместе, колени врозь — и начала отдирать от груди отвердевший воск. С любопытством взглянув на меня, Стэн выдернул из розетки вилку небольшой электроплитки.

Ко мне подошел парень. Узкобедрый, женоподобный, с полными губами и копной темных кудрей. Он расстегнул три верхние пуговицы обтягивающей шелковой рубашки, демонстрируя всем желающим загорелую, без единого волоска грудь.

— Эй, ты в порядке? — поинтересовался он.

Я объяснила, что ищу беременную девушку. Парень никогда ее не видел, но я, решив с ним поболтать, улыбнулась. Я казалась себе смелой и обворожительной: порхала по залу, возбужденно жестикулировала. Из нашей беседы отложилось одно: окружающие считали женоподобного парня геем, хотя он был натуралом, правда, как повторил несколько раз, «с изюминкой». Звали парня Мэнди. Не помню, при каких обстоятельствах я уговорила его отвезти меня в Коннектикут, тем не менее зарю встретила в оранжевом «камаро», летящем по шоссе 84 в Данбери. Мэнди рассказывал о своей жизни: как работал в автоцентре отца, как, начиная с трехлетнего возраста, успел сняться в семи рекламных роликах этого автоцентра. Я едва его слышала: все мысли вытеснял страх перед встречей со Сьюки.

На окраине Данбери мы сделали санитарную остановку. Мэнди вынул из бардачка маленькую китайскую сумочку с вышитым драконом, открыл и продемонстрировал содержимое — полиэтиленовый пакетик с белым порошком. Кайф от таблеток понемногу отлетал, и я жадно вдохнула белый зигзаг с глянцевой страницы рекламного проспекта. Вместо трубочки пришлось использовать долларовую банкноту. Чувствуя, как порошок обжигает носоглотку, я прочитала: «Купите новый грузовик „ниссан“ и получите двести долларов обратно!»

На странице имелась фотография: плотный мужчина стоял возле красного грузовика и улыбался. Хм, усатый, а губы полные, как у Мэнди. Сомнений не оставалось — папаша! Я пожалела владельца автоцентра: не знает ведь, для чего используется его фотка! Едва вдохнув белый порошок, я поняла, что совершила ошибку. Смешавшись с принятым за последние сорок восемь часов амфетамином, он словно железными зубами впился в мозг. Каждый звук теперь пугал до полусмерти, а профиль моего водителя с орлиным носом и полными губами казался зловещим. Сейчас он нарежет из меня отбивные, которые по пути к дому Сьюки будет швырять из окна.

В Дельтон-грин мы прибыли без двадцати семь.

— Вообще-то я мастер на разные безумства, но это — полный финиш! — заявил Мэнди. — Твой отец ведь священник, да?

Я кивнула.

— Полный финиш, черт подери! — Он явно собрался выйти из машины.

— Э-э, слушай… Подожди меня здесь, ладно? Всего минуточку… Потом я выйду, и мы…

Мэнди включил радио и стал кивать в такт музыке, его гримаса не предвещала ничего хорошего.

Гадая, что такого ему пообещала, я зашагала к боковой двери родительского дома. Пели птицы, холодный чистый воздух приятно бодрил. Достав из-под половика ключ, я быстро повернула его в замке.

В доме было тихо и тепло. Я прошла на кухню. Там громко — боже, до чего громко! — тикали часы и пахло свежей сдобой. Как в старые добрые времена… Вдруг проснулся зверский аппетит, и я заглянула в хлебницу: в ней лежали три коричных пончика. Взяв один, я жадно откусила. На зубах заскрипела сахарная пудра. Все-таки здорово вернуться домой! На лестнице послышался шорох, и я обернулась. Как она сдала! Бледная кожа стала прозрачной, словно папиросная бумага, под глазами залегли глубокие тени, рыжие волосы свисали безжизненными патлами. Страшно похудела… Она вскрикнула, а потом зажала рот руками и разрыдалась.

— Слава тебе, Господи!

— Мама, я получила аттестат, — похвалилась я, и собственный голос показался совершенно чужим. Наверное, я говорила слишком громко.

— Тш-ш, — зашипела она, — отец спит.

Я принялась шепотом рассказывать, как блестяще выдержала экзамены, завышала результаты и тут же начинала сама в них верить. Сьюки обняла меня. Сначала я никак не реагировала — руки висели безвольно, словно плети, — но через пару минут прижала ее к себе. Какая она маленькая, хрупкая, будто птичка…

Мы долго обнимались, а потом я велела ей встать мне на ноги. Явно смутившись, Сьюки захихикала, но я не унималась: давай, мол, как раньше, только наоборот. Мы закружились в танце. Ее лицо оказалось совсем близко, и я увидела на веках новые морщинки. Глаза и щеки запали, как у старухи, зато дыхание свежее — я чувствовала запах мяты… Она смотрела на меня с нежностью и любовью, прежней любовью, словно на свете не существовало никого, кроме нас двоих. Словно мы были новобрачными.

Я бросила взгляд на часы: без нескольких секунд семь. Время первой дозы, она никогда про нее не забывала! Минутная стрелка подползла к двенадцати — все, семь. Сьюки начала выскальзывать из объятий. Душу электрическим импульсом пронзил гнев. А вот возьму и не выпущу! Пытаясь оттолкнуть меня, она коснулась моего предплечья:

— Ладно, милая, пусти!

— У тебя встреча назначена? — поинтересовалась я. Наверное, в моих глазах полыхал гнев, потому что Сьюки испугалась.

— Пусти! — тоненько заскулила она.

Я приблизила к ней лицо:

— Посмотри мне в глаза! Ничего не видишь? — Сьюки старалась вырваться, но я крепко держала ее за плечи и теснила к стене. Что именно с ней сделаю, я не знала, но ненавидела смертельно, даже убить хотела. — Неужели не видишь, что я стала такой же, как ты? Я ведь под кайфом, о котором сейчас мечтаешь ты, наркоманка гребаная!

Эльфийское личико Сьюки перекосилось от злости и негодования. Она сузила глаза, оскалилась и, брызжа слюной, назвала меня лгуньей, беглянкой, зависимой малолеткой. Из милой мамочки превратилась в животное — зрелище пренеприятное, чуть ли не страшное. Понятно, доза нужна. Я буквально пригвоздила ее к стене.

— Убирайся, убирайся, убирайся! — шипела она.

Я могла запросто переломать тоненькие косточки Сьюки, но вместо этого схватила за волосы и потянула назад. Маме пришлось запрокинуть голову. От ужаса ее глаза стали совсем круглыми. «Что же дальше?» — наверняка думала она. Я сама не знала, что дальше, и в конце концов поцеловала ее в губы и провела рукой по соскам. Ощущение было такое, словно ножом горло перерезаю.

Сейчас с высоты лет сцена кажется мелодраматичной, но в семнадцать, одурманенная таблетками и кокаином, я считала, что подобным образом мщу матери, ведь она относилась ко мне как к кукле, любовнице, своей собственности, но не как к человеку. Только не как к человеку! Видимо, Сьюки поняла меня без слов. Так или иначе, она начала визжать, и визжала, визжала, визжала до тех пор, пока по лестнице не скатился Дес в старом коричневом халате. Он рычал, словно гризли, и до меня моментально дошло: пора сматываться. Я пулей влетела в оранжевый «камаро». По щекам текли слезы, но я вытирала не их, а губы, с таким усердием, будто они испачкались в дерьме.

Ближе к Нью-Йорку слезы высохли, и, свернувшись в клубок, я апатично смотрела в окно. Ясное дело, Мэнди злился как черт. Он высадил меня у входа в туннель Линкольна, заявив: я зануда и мерзкое динамо, а он направляется в Нью-Джерси, где девушки повеселее. До метро я добралась пешком и в квартиру Джима попала уже после того, как они с Оллой встали. Увидев меня, оба вздохнули с облегчением и не задали ни единого вопроса. Мы вместе выпили кофе с песочным печеньем, и я легла спать, а когда проснулась, Олла подарила мне одно из своих самых красивых платьев, летнее, без рукавов. Она развесила его на стуле, чтобы я, открыв глаза, сразу заметила и почувствовала себя лучше. Помню, я положила ей голову на колени, и Олла ласково гладила мой лоб. Я спала, спала, спала, и, как сейчас кажется, проснулась тремя годами позже. Мне исполнилось двадцать, и я жила на Очард-стрит.

Краткий перечень грехов

Годы после мелодраматичного вояжа к родителям напоминают кадры, мелькающие на экране телевизора с плохим приемом сигнала: можно сколько угодно щелкать пультом и переключаться с одного канала на другой, но качественной картинки не добьешься. Я вижу лишь мышеловки, тупики и углы, в которые себя загоняла, а зачем, каким образом и почему — не разглядеть. Я вижу молодого финского актера, лежащего рядом со мной, худого, словно десятилетний мальчишка, и только вздымающийся член свидетельствует, что он взрослый. Вижу его девушку Оксану: мы вместе сидим в ресторане, и финский актер вручает каждой из нас по букету роз. Вижу, как женщина с короткими черными волосами и перекошенным от злобы лицом отвешивает мне пощечину. Вижу себя лежащей на столе: ноги широко разведены, между ними пристроился мужчина с обручальным кольцом на пальце (в одном из предыдущих кадров я потеряла девственность). Потом картинка пропадает вообще, на экране помехи: таблетки, таблетки, таблетки, белые, розовые, голубые… Да, удивляться нечему, я глотала все, что попадет под руку, отсюда и провалы в памяти. Однако стоп, я вижу журнальный столик и пепельницу, буквально ломящуюся от окурков. Вот мужчина, Сергей, сжимает косячок полными чувственными губами, щелкает зажигалкой, глубоко, с наслаждением затягивается, и его большие темные глаза едва не вылезают из орбит. Я вижу его жену, Амелию. Она натуральная блондинка, страшно худая и измученная. Да, я устроилась работать в русскую семью и учу их дочь говорить по-английски. Девочку зовут Аня. Сергей очень темпераментный и эмоциональный. Кожа на его руках золотистая, гладкая, без единого волоска, а со сложением ему не повезло: живот большой, ноги короткие и мускулистые. Он антимонархист, троцкист и виолончелист. Иногда он играет для меня — из-под пальцев льются томные волны музыки. Звуки такие сильные, меланхоличные, гипнотизирующие… Время от времени я у них ночую, чтобы не ехать на метро через весь город, и Сергей читает мне вслух «Преданную революцию».[9] Вот я опускаюсь на колени перед диваном и беру пенис Сергея в рот. Амелия с Аней спят в соседней комнате. Господи, разве можно пасть еще ниже?

Вскоре образы расплываются, и я в них теряюсь: вижу свои запястья, связанные за спиной, но где же остальное? Становится страшно: куда, черт подери, я вляпалась на этот раз? Через секунду на экране вдруг появляется четкое цветное изображение: люди пьют вино из пластиковых стаканчиков и беседуют. А вот и я в грязном пальто и высоких кожаных ботинках со шнуровкой. Волосы несвежие, кожа бледная, под глазами круги. Так, помехи исчезают, картинка проясняется. Нет, подождите, я попала на экран и нахожусь рядом с собой. Не верится, до чего все реально, даже голоса слышны! Похоже, я на художественной выставке с приятелями… Вот молодые люди, которым я подавала «маргариту» в «Эль Корасон»… Среди них еще был парень с перепачканными краской руками, помните? Что они здесь делают? Значит, в бойфрендах у меня теперь апатичный скелет Крэг… Он стоит у своей картины — гиперреалистичного, подсвеченного точкой красного люминофора изображения раковины, до краев заваленной грязными тарелками. Рядом с Крэгом друзья. Скульптор Джед родом из Небраски, в его жилах течет кровь индейцев-сиу. Очень высокий, он широко расставил ноги в грубых ботинках, распахнул на груди шерстяную клетчатую куртку и громко поздравляет Крэга:

— Ну, парень, тебе подфартило! Джиджи Ли — серьезный коллекционер.

Джед смотрит на очень красивую женщину лет сорока, с нереально большим бюстом, тонкой талией и роскошными черными волосами до пояса. Лайкровый комбинезон сидит как влитой, но нежное лицо почему-то дышит усталостью, а уголки чувственного рта бессильно опущены — разве такие красавицы устают? Индеец Джед касается моей поясницы. Может, я напутала и в бойфрендах у меня не Крэг, а Джед?

— В ее семье денег куры не клюют! — заявляет Терри, невысокая любительница коктейлей из «Эль Корасон». Выглядит она как обычно: короткий топ, выставляющий напоказ бледный дряблый живот, массивные туфли на высоком каблуке, по-театральному яркая помада.

Красавица в лайкровом комбинезоне подходит к нашей ободранной стайке и лукаво улыбается Крэгу.

— До чего мне нравится моя новая картина! — с тягучим итальянским акцентом заявляет она.

— Здорово… здорово, что вы ее купили, — запинаясь, лепечет Крэг.

— Меня зовут Джиджи Ли.

— Знаю и очень рад знакомству. — Парень смущенно пожимает ее руку.

— Любишь рисовать океан с натуры?

— В студии я обычно рисую с фотографий.

— У нас дом на пляже. Приезжай, напишешь красивый пейзаж! — Джиджи поворачивается к остальным, словно только заметив: — Все приезжайте, да, в эти же выходные, с ночевкой!

Крэг по очереди представляет каждого из нас, Джиджи кивает, и кончик ее изящного носа сжимается, словно черепаха, спешащая укрыться в панцире.

— Герб! — зовет она.

От плотной толпы гостей отделяется немолодой, уже за пятьдесят, мужчина. Смуглый, кожа грубая, морщинистая, нос с горбинкой, глаза синие, прозрачные, лицо открытое, добродушно-изумленное.

— Хочу пригласить их всех на вечеринку.

— Правильно, чем больше гостей, тем веселее! — язвит Герб.

— Давайте в эти выходные! Сможете? Там ходит автобус, ну, если у вас машины нет…

— У меня есть машина! — гордо заявляет Крэг, и я киваю. Мой парень наткнулся на золотую жилу, получил шикарные комиссионные, да и уик-энд, полный бесплатной еды и выпивки, кажется лучезарной перспективой.

Мы впятером едем в машине Крэга, открытом «бьюике-ривьере» ванильного цвета 1967 года выпуска с малиновым салоном, доставшемся ему от покойной тети Джинни.

Сейчас вспоминается, что мы с Терри, любительницей яркой помады, по очереди спим со скелетом Крэгом, элегантным индейцем Джедом и вспыльчивым коротышкой Кельвином, считающимся художником-абстракционистом. Поймите меня правильно, дело не в свободной любви, а в банальной очередности: мы кочуем от одного парня к другому. Время от времени к нам прибивается третья девушка, но чаще всего обходимся своими силами. Как следствие, один из мальчиков периодически остается без пары, превращаясь сначала в бесполое «оно», а потом в девочку-подружку: липнет к нам с Терри и жалуется на тоску и одиночество. Потом в ходе приватной беседы наступает многозначительная пауза, мы смотрим друг другу в глаза, отправляемся в койку, и все, он снова мужчина, а страдать будет кто-то другой. В третьего лишнего мы играем уже больше года, причем никто никогда не ревнует, и дружба лишь крепнет. Впрочем, ситуация скоро изменится, по крайней мере для меня. Откидываясь на спинку малинового сидения тети Джинни, я даже не подозреваю, что фактически еду из одной жизни в другую.

Дом находился прямо на берегу океана. Маршрут Джиджи расписывала долго и путано, но это мы усвоили. Крэг медленно катил мимо высоких изгородей, скрывающих большие дома, а мы вглядывались во все таблички и указатели. Наконец попалось то, что нужно, — белый почтовый ящик с голубым псевдорукописным «Ли». «Бьюик» свернул на гравийную аллею, и я увидела самый необычный дом на свете — огромный стеклянный куб с одной металлической стеной, а внутри старомодный желтый коттедж с красной входной дверью. Воистину, дом в доме! День клонился к вечеру, на подъездной аллее стояло несколько машин. Выбравшись из «бьюика», мы заметили во внешней, современной части дома белые кожаные диванчики. Крэг постучал в высокую металлическую дверь стеклянной оболочки. Открыл унылый мужчина среднего возраста в белой, наполовину выбившейся из брюк рубашке, провел нас в холл и с каким-то восточноевропейским акцентом спросил, не желает ли кто холодного чаю. Чаю хотели все. Мужчина приуныл еще сильнее и исчез. Через минуту улыбающаяся темнокожая горничная в бледно-зеленой форме принесла бокалы с янтарной жидкостью. Унылый восточноевропеец взял сразу несколько сумок и поспешил к лестнице.

— Не затрудняйтесь! — пытался остановить его Крэг.

— Мы сами справимся! — поддержал друга Кельвин, однако мужчина поднял руку.

— Прошу вас! — Удивительно, но подобострастное поведение наводило на мысль, что он придуривается, словно кто-то из друзей подбил его стать дворецким на один вечер. — Мистер и миссис Ли на пляже с другими гостями… — Он показал на стеклянную дверь, выходящую прямо на океан. — Миссис Ли предлагает либо сразу спуститься на пляж, либо сначала отдохнуть, решайте сами.

— Спасибо! — поблагодарил коротышка Кельвин, схватил целую горсть соленых орешков из большой раковины, лежащей на журнальном столике, и приблизился к трехметровому абстрактному полотну, висевшему у лестницы. — Чертов Дитер Карлсон! — проговорил он с набитым ртом. — Повсюду развешан! А ведь это убожище даже рисовать не умеет!

Скелет Крэг вышел на веранду, я поспешила следом и остановилась у перил. Казалось, я нахожусь на носу огромного, севшего на мель корабля. Над головой — бесконечный купол голубого неба с аккуратными белыми облаками, внизу — мерцающая вода и золотисто-белый песок, слитые воедино жарой и светом.

— Представляешь, каково иметь такой дом? — поинтересовалась я.

— Он наш, милая, — пошутил Крэг, скользнув рукой по моей спине. — Я только что его купил!

Перегнувшись через перила, я оглядела пляж. Несколько человек устроили пикник. Женщина в красном купальнике — вероятно, Джиджи — вошла в воду, другие лежали на разноцветных полотенцах. Я пригубила холодный сладкий чай. М-м-м, в жизни не пила ничего вкуснее!

— У нас новый повар, наверное, зря мы позвали столько гостей, — подыграла я.

— Они та-ак напью-ются, что не почувствуют вкус еды, — умело изобразил ленивый говорок богачей Крэг. В роль он вжился чуть ли не моментально. Впрочем, в будущем его ждали успех и достаток: лет через десять мой приятель уже считался одним из самых модных художников страны.

Джед, Кельвин и Терри тоже вышли на веранду.

— Я на пляж, — объявил Джед, в тот момент исполнявший роль третьего лишнего. — Вдруг какая-нибудь дама скучает там по мужскому вниманию!

Терри с Кельвином молча курили. Джиджи подняла голову и, заметив нас, помахала: давайте, мол, сюда. По щербатым деревянным ступенькам мы спустились к узенькой тропке, которая сбегала вниз по дюне. Привыкнув к роли счастливой обладательницы этого великолепия, я вдохнула соленый воздух и по-хозяйски оглянулась на дом.

— Лестницу нужно отремонтировать, — чуть слышно прошептал Крэг.

Вот мы очутились на пляже, и сказка кончилась.

Джиджи возлежала на лазурном полотенце, вишневый купальник так и льнул к фантастическим формам. Черные волосы мелким серпантином подсыхали на спине. Когда мы подошли, она села, опершись на локти, и невероятный бюст приподнялся.

— Привет! — поздоровалась Джиджи.

Рядом с ней сидел гибкий, сильно загорелый молодой человек. Казалось, его остроконечный, похожий на ястребиный клюв нос туго натягивает кожу. Он с удивлением взглянул на нас из-под кустистых бровей. Наверное, на фоне закрытого частного пляжа мы выглядели кучкой инопланетян — мертвенно бледные лица, темные круги под глазами, дешевая одежда.

— Это Сэм Шапиро, писатель, — объявила Джиджи. — Сэм, это Крэг Симмс, художник, про которого я тебе рассказывала, и его друзья. Дай бог памяти…

Крэг снова представил нас по очереди, а Джиджи бессмысленно улыбалась, явно пропуская все мимо ушей.

В платье, носках и высоких ботинках мне стало жарко.

— Купальные костюмы взяли? — спросила Джиджи.

Мой был надет под платье, но разве решилась бы я продемонстрировать этой богине сине-зеленое тело?

Быстро поднявшись, Джиджи схватила Крэга за руку:

— Пойдем обсудим комиссионные!

Они ушли.

Расстелив на песке свой старый плащ, Джед сел на песок, вытянул ноги и стал смотреть на океан. Длинные иссиня-черные волосы сверкающей волной рассыпались по плечам.

— Жарко, черт подери! — Терри стянула футболку. Большая упругая грудь в ярком пурпурном бюстгальтере тряслась, как желе.

— Меня можете не стесняться, — улыбнулся Сэм.

— Я и не стесняюсь, — прищурившись, заявила Терри и опустилась на песок.

Коротышка Кельвин закурил:

— Что, сегодня вечеринка намечается?

— У Джиджи всегда вечеринка!

Я встала и медленно зашагала к воде. Выбрав момент, когда никто не смотрел, расстегнула старое, купленное в секонд-хенде платье, расшнуровала ботинки, сняла влажные от пота носки и сложила все аккуратной стопкой. Верх и низ купальника были от разных пар, но я надеялась, гости Джиджи решат, что контраст намеренный. Белокурые волосы, пережженные неумелой колористкой Терри, пришлось свернуть ракушкой и закрепить на затылке. Бр-р, до чего холодная вода! Я намочила ноги, поднырнула под волну и сделала несколько гребков. На поверхность я всплыла в каком-то метре от двух мужчин, которые плескались на мелководье и разговаривали. Один из них оказался Гербом Ли, мужем Джиджи, он даже в воде не выпускал изо рта сигару. Второй плавал в толстых очках с черной оправой. Седые волосы вились беспорядочным нимбом.

— Не понимаю, каким образом я должен втиснуть все в первую часть! — заявил седой.

— Повторяю еще раз, эти сцены — неотъемлемая часть описания детства, — парировал Герб. Выговор у него был типично нью-йоркским, но в то же время аристократическим.

— Я ведь путешествую по разным временным периодам! Такова структура произведения! Динамичное повествование — его изюминка.

— Я говорю о том, что предложения должны максимально раскрывать свой потенциал, рвать их совершено ни к чему. Ты же хочешь сделать роман гладким и читабельным?

Подплыв чуть ближе, я подслушивала откровенно и бессовестно. Повернув голову, Герб наконец заметил мое присутствие:

— Привет! Вы наша гостья?

— Я приехала с Крэгом. Ваша жена купила его картину. Мы встречались на выставке, помните?

— Ах, да, конечно, запамятовал. Знакомьтесь, это Макс Кесслер. Макс, это…

— Пиппа Саркисян.

— Что это за имя?

— Шведско-армянское, — пояснил Макс и, борясь с подводным течением, поплыл к берегу. Он сильно наклонял плечи вперед, а длинные черные плавки так и липли к ногам.

— Добро пожаловать на океан, Пиппа! — проговорил Герб. Веки прорезали веселые лучики морщин, светлые глаза блестели — истинное воплощение жизни и энергии. Стоя среди волн с сигарой в зубах, он казался дальним родственником Посейдона, управляющим этой частью океана, этаким хулиганом-анархистом.

— Спасибо! — поблагодарила я и, нырнув под удобную волну, поплыла дальше.

Когда солнце покатилось к горизонту, усеивая поверхность океана дрожащими золотыми пятнами, на пляж спустились дворецкий и горничная с большой плетеной корзиной. Они даже не несли, а волочили ее вдвоем, лица их покраснели от натуги. В корзине весело позвякивали бутылки, и гости дружно потянулись за коктейлями. Все шумно приветствовали дворецкого. «Да здравствует Джерзи!» — кричали они, а мрачный восточноевропеец лишь чуть заметно приподнял уголки рта. Он распаковал целый бар, и гости буквально забросали его заказами.

— Просите о чем угодно! — подначивал Герб. — Он дело знает.

— А «Пестрого бычка» можно? — поинтересовалась жена Макса Кесслера, Труди, тоже писательница. Она повязала на голову разноцветную косынку и подвела губы помадой цвета фуксии.

Чопорно кивнув, дворецкий достал бутылку ликера калуа, бутылку куантро и кувшин со сливками.

— Глазам своим не верю! — воскликнула Труди и, пригубив коктейль, зажмурилась от удовольствия.

— А как насчет Пиппы Саркисян? — поинтересовался Герб. — Что желает она?

— Мятный ликер.

— Значит, внешность обманчива и скрывает старомодную девушку! — усмехнулся Герб.

Джиджи вскинула голову.

— С каких пор мятный ликер стал коктейлем? — едко спросила она.

— А тебе, любимая, спирт для растирания? — подколол Герб.

— Да, большую порцию, пожалуйста! — игриво ответила Джиджи, стремительным движением опустилась напротив мужа и грациозно поджала ноги. Когда только она успела переодеться в полупрозрачное коралловое платье на бретелях и наложить макияж? Я даже не заметила, как она уходила!

Герб достал бутылку шампанского и, наполнив бокал, протянул ей. Интересно, эти едкие подколы — шоу для гостей или признак семейного разлада? Джиджи осушила бокал, вздохнула и, прикрыв глаза, огляделась по сторонам с видом сытой, довольной львицы. Заходящее солнце начало розоветь.

— После коктейлей можно потихоньку готовиться к ужину, — объявила она. — Должны подъехать другие гости.

Вернувшись в стеклянный куб, мы с Крэгом поднялись по металлической лестнице, пересекли огромный холл и нашли свою комнату, пространно описанную Джиджи как «третья дверь слева». В воздухе висел тяжелый сладкий запах жасмина, шторы на окнах были плотно задернуты. Крэг щелкнул выключателем. Две одинаковые лампы озаряли теплым сиянием кровать из нержавеющей стали, белое лоскутное одеяло и расшитые льняные наволочки. На кровати аккуратной стопкой лежали наши вещи, книги и даже небольшой пакетик с привезенными на уик-энд таблетками, гашишем и закопченной ложечкой, которую Джед с Терри повсюду возили с собой, хотя дурью ни тот, ни другая не баловались.

— Чертов дворецкий! — поморщился Крэг.

— Парень с чувством юмора, — заметила я, хлопнулась на кровать и открыла пакетик. Крэг взобрался на меня и начал тискать. Настроение к сексуальным утехам не располагало, и я отделалась быстрым минетом, а затем вычистила зубы. Перед ужином колеса глотать не стала, решив ограничиться валиумом, который в расчет не шел: просто снимал напряжение, вызывая легкую заторможенность. Не хотелось, чтобы остряк дворецкий видел меня под кайфом, — зачем доставлять ему удовольствие? А еще не хотелось, чтобы меня видел под кайфом Герб. Я не отваживалась себе признаться, но уже в тот момент мечтала ему понравиться.

Скелет Крэг битый час плескался под душем. Он отличался непомерным тщеславием, поэтому собирался всегда долго, как барышня. В результате на первый этаж я спустилась одна и увидела Герба и Сэма Шапиро. Они стояли у огромной стеклянной стены с бокалами в руках и разговаривали. Оба, будто по команде, обернулись.

— Подруга художника! — воскликнул Герб. К ужину я переоделась в старую балетную пачку с голубым корсажем. Прибавьте к этому высокие ботинки, кроваво-красную помаду и блестящий черный лак. — Поболтайте с нами!

Я устроилась на белом диванчике, Сэм с Гербом — напротив. Они смотрели на меня, как на пигмея из племени, недавно обнаруженного в лесах Амазонии.

— Итак, Пиппа, что вы обычно едите на завтрак? — поинтересовался Герб.

Шапиро расхохотался, какое там, заржал во все горло.

— Вообще-то я почти не завтракаю.

— Разве по ее виду скажешь, что она завтракает? — не удержался Сэм.

— Вот ваша первая ошибка, — по-отечески погрозил пальцем Герб.

— Значит, вы идете прямо в студию? — допытывался Шапиро.

— У меня нет студии.

— Вы одеваетесь как художница! — отметил Сэм.

— Нет, я не рисую.

— Тогда чем занимаетесь?

— Работаю в магазине готовой одежды.

— Но ведь какие-то амбиции у вас есть! — воскликнул Герб.

— А если нет? — парировала я. В голубых глазах читался испуг, словно он неожиданно разглядел в моем лице что-то странное.

— Ну, поздравляю! Никогда еще порог этого дома не переступал человек, свободный от амбиций, творческих разочарований и так далее. У нас даже дворецкий рассказы пишет. Вчера объявил мне потрясающую новость.

Из кухни вылетела Джиджи, красная и сильно расстроенная. Герб тут же бросился к ней. Несколько минут они о чем-то шептались, потом Герб обнял жену за плечи, и она вытерла слезы.

Сэм посмотрел на меня и нахмурился.

— Остерегайся жены! — шепнул он.

В течение часа-полутора подтянулись остальные гости. Постепенно стало ясно: у Герба и Джиджи разный круг общения. Друзья Герба были сплошь интеллектуалами, ироничными и серьезными. Женщины отличались полным отсутствием иллюзий, казалось, они многое повидали на своем веку. Мужчины держались вместе, обменивались многозначительными взглядами и обсуждали литературу. Джиджи предпочитала молодых декадентов. Среди ее гостей выделялись режиссер, прибывший на ужин в махровом комбинезоне, актриса, якобы работавшая с Уорхолом, и разбитной повеса, наследник крупной студии звукозаписи. Крэга и всю нашу компанию явно пригласили, чтобы склонить чашу весов на сторону Джиджи.

Как только стемнело, на ведущей к пляжу дорожке зажглись фонарики. Дом мягко озаряли свечи. Потягивая имбирную шипучку, я бродила по столовой и прислушивалась к обрывкам разговоров. Еда была просто божественной! Джиджи то и дело опускала руку в ящик большого обеденного стола, за которым сидела с особо приближенными гостями, и доставала серебряный колокольчик. На его веселый нежный звон тотчас являлись дворецкий или горничная, и Джиджи просила новую бутылку шампанского или заказывала неожиданное блюдо. «Альфонса, пожалуйста, узнайте у Марии, не согласится ли она приготовить шоколадный мусс, совсем немного, на пробу!» — говорила она, хлопая глазами, как маленькая девочка. Альфонса улыбалась, глядя на стол, ломящийся от изысканных десертов, и уходила. Бедная повариха!

Время от времени я видела Герба: он то беседовал со своими серьезными друзьями, то слушал эксцентричных гостей Джиджи. В голову пришла странная мысль: я ведь знаю, что он чувствует! Читая его лицо, словно книгу, я могла сказать, скучно ли ему, досадно или весело. Потом он исчез из поля моего зрения.

Сэм Шапиро подошел ко мне, когда я сидела на веранде вместе со скелетом Крэгом и Терри. Эти двое так хохотали и обнимались, что я решила: из них получится отличная пара. Лично мне Крэг поднадоел: и его непроницаемое лицо, и припухшие глаза, и ежик светлых волос. Из всей компании он был самым талантливым, но душевной теплотой не отличался, а ледяная сдержанность в постели вообще не внушала оптимизма.

— Прекрасная ночь! — воскликнул Сэм.

«Интересно, как целуется этот парень?» — оборачиваясь к нему, гадала я. Очевидно, Шапиро размышлял о чем-то подобном, но посреди разговора я, сочинив какой-то предлог, улизнула. «Дело в том, — думала я, когда, слоняясь по дому, смотрела на ночное небо сквозь стеклянную крышу, позволявшую разглядеть каждую звезду, — дело в том, что мне уже никого и ничего не хочется. Проспать бы месяцев семь подряд!» Я выдохлась. Перегорела. Наверное, я страдала от обычной депрессии, но в ту пору подобных мыслей не возникало.

В маленьком желтом коттедже горел свет. Я не знала, можно ли войти или там закрытая территория Джиджи и Герба, где они выясняют свои непонятные отношения. Дверь оказалась слегка приоткрытой, однако я робко заглянула в окно. В гостиной работал телевизор. Транслировали футбольный матч: парни в шлемах налетали друг на друга и падали беспорядочной извивающейся кучей. На диване, распластав руки по спинке, сидел Герб. Я открыла дверь и вошла.

Герб поднял голову и широко улыбнулся.

— Вот наконец-то вижу то, что хочу! — обрадовался он. — Любишь футбол?

— Раньше любила. У меня четыре брата.

— Садись, освежишь воспоминания.

Несколько минут я молча смотрела матч, а потом украдкой взглянула на Герба. Высокий лоб, длинный нос и нимб седых волос делали его похожим на императора. Никогда раньше не встречала людей, источавших такую власть! Герб угостил меня фисташками и колой из маленького холодильника, притаившегося у телевизора.

— Дом у вас просто замечательный! — похвалила я.

— Это не дом, а гадюшник! — заявил Герб. — Диван, на котором мы сидим, — единственный, более-менее удобный предмет мебели. Живу как в аквариуме, вернее, в террариуме!

— Зачем тогда вообще здесь жить?

— Из-за жены. Я бы не смог позволить себе всего этого — выразительный жест явно обозначал коттедж, стеклянную оболочку, пляж и океан, — хотя бедным не считаюсь.

Мы посмотрели еще одну игру, и, когда началась реклама, Герб повернулся ко мне:

— Ну, малышка Пиппа, не пора ли взяться за ум?

— В каком смысле?

— Разве не досадно впустую тратить годы? Ты еще молодая, но, чувствую, очень милая и славная…

— Я вовсе не славная!

— Зачастую славным человек становится с опытом, а я говорю о врожденном качестве. Давненько его не встречал!

Почему-то на глаза навернулись слезы. Герб так и буравил меня взглядом, будто впитывая мои эмоции. Тут дверь распахнулась, к Гербу подлетела хихикающая Джиджи и стащила с дивана. Вечеринка перемещалась на пляж!

— Andiamo![10] — Джиджи дернула мужа за руку, и он вышел из комнаты, неловко, словно козел на задних ногах.

Все бежали, брели или ползли на пляж. Спускаясь по узенькой тропке, я с холодной безжалостностью дала Крэгу отставку. Заявила, что устала от романов и хочу сделать перерыв, хотя в принципе наши отношения особой романтичностью не отличались. Крэг, естественно, помрачнел, но Терри очень старалась его утешить, и минут через тридцать он уже сбрасывал одежду вместе с остальными. Отличная приманка для акул: гости, кто нагишом, кто полуодетый, плескались в воде. Я судьбу решила не испытывать и раздеваться не стала. В душе царили беспокойство и грусть. Герб, полностью одетый, наблюдал за женой, в бюстгальтере и трусиках резвящейся среди волн. Настоящая Афродита, рожденная океанской стихией в изящном белье! Разве у земных женщин бывает такая потрясающая фигура?! Когда я снова разыскала Герба среди гостей, он стоял, повернувшись в мою сторону. Если я не ошибаюсь, он смотрел прямо на меня.

Следующим утром все играли в теннис. Нам с Крэгом пришлось сразиться с Джиджи и Джедом. Герб устроился неподалеку и следил за матчем, накинув на шею полотенце. Чуть раньше он сыграл одиночный матч с Сэмом Шапиро. Джиджи отдавалась теннису душой и телом: добыв очко, прыгала от радости, а после неудачного удара бежала к Гербу и прижималась к его груди. В один прекрасный момент, запустив в аут два мяча подряд, она швырнула ракетку на землю и опрометью бросилась в дом. Герб сориентировался мгновенно: пружинящей походкой вышел на корт, поднял ракетку жены и выполнил подачу.

По возвращении на Очард-стрит Терри стала подружкой скелета Крэга, а меня переселили в ее комнату, которую она, мучаясь ревностью, перекрасила в красновато-коричневый цвет задолго до того, как в теплой компании появилась я. В давние времена, когда Нижний Ист-Сайд был заселен евреями-хасидами, на этом лофте[11] находилась мануфактура по пошиву женского белья, наверняка забитая изможденными женщинами и детьми, дни напролет строчившими на машинке за мизерное жалованье. Но годы идут, и сейчас район облюбовали латиноамериканские резиденты, прельстившиеся низкой арендной платой художники и конечно же наркоманы.

Отыскав этот лофт, Джед, Крэг и Кельвин добавили несколько стен из гипсокартона — получились маленькие спальни и студии. Солнечные лучи так и лились в высокие, никогда не мытые окна. В лофте было светло, но грязно и неряшливо: на стеклянной двери душевой кабины — прелое полотенце, на желтом растрескавшемся куске мыла — чьи-то волосы. Совмещенная с холлом кухня состояла из электроплитки, будто сросшейся с маленьким холодильником. Босиком по коридору не ходили: к ногам липли опилки. Пахло сигаретами, масляной краской и полиуретаном, которым Джед покрывал свои скульптуры — чучела животных в изящных, обитых материей и расписанных в стиле Тьеполо рамах. От моей одежды и волос так и разило этим коктейлем ароматов.

После недавней любовной рокировки отношения с Крэгом стали чуть более натянутыми. Думаю, он злился из-за фортеля, который я выкинула в гостях у Герба и Джиджи. Обычно наши с Терри переходы от парня к парню воспринимались спокойно и не напоминали конец романа. Неужели Крэга оскорбила прозаичность нашего разрыва? Нет, на глубокие чувства он не разменивался и дальше своего носа ничего не видел. Джед и Кельвин ожидали, что я переметнусь в койку одного из них, и при нормальном раскладе случилось бы именно так, но меня одолела непонятная усталость. Целую неделю после возвращения от Джиджи и Герба я, возвращаясь с работы, только и делала, что спала, — и, наверное, подобным образом пряталась от нового бойфренда. Спала я так крепко, что запросто могла не проснуться.

Герб позвонил в час дня, а на работе меня ждали не раньше девяти. В лофте никого не было, автоответчик сломался, и чертов телефон все звонил и звонил. Я с трудом выбралась из комнаты, потянулась к трубке, упала, прижалась к стене, попыталась закурить сигарету из мятой пачки, которая валялась под столом, и прошелестела «Алло!». Шея липкая, перед глазами расплывались пятна, я не могла стряхнуть с себя дремоту. Герб пригласил на завтрак. Даже в полубессознательном состоянии я понимала: соглашаться нельзя, ведь он явно и однозначно женат. Но Герб не шел из головы с тех самых пор, как назвал меня славной. Дабы показать, насколько он неправ, я решила с ним позавтракать.

Герб встретил меня как друг и покровитель. Накормил яичницей, напоил кофе и, дразня, назвал прожигательницей жизни, а я его — старым пердуном. После того завтрака мы стали часто видеться, ходили по городу, болтали и смеялись. Он считал меня забавной, я его — надежным. Однажды, когда дошли до Медисон-авеню, Герб затащил меня в дорогой бутик и заставил примерить черное платье для коктейля. М-м-м, ткань гладкая, шелковистая! В платье я выглядела совершенно потрясающе. Снять, скорее снять! Пока я мечтательно перебирала висящие на кронштейне шелка, как ребенок кости на счетах, Герб его купил. Еще он купил туфли, стопроцентно классические, на высоченной шпильке. Я знала, принимать столь дорогие подарки нельзя, к тому же считала их нелепыми, по меркам лофта чересчур сексуальными: слишком явно, вызывающе, ни иронии, ни изюминки — однако какое-то приятное волнение в них чувствовала. Ту неделю Джиджи проводила в Италии, и Герб пригласил меня на ужин.

В маленькой кабине лифта витал сложный аромат — гардения с нотками жареного чеснока. Я присела на пуфик. Его кожа холодила обнаженные лодыжки: я надела платье для коктейля, которое купил Герб. Накинув старый кардиган, я посмотрела на стены, обитые тяжелым пурпурным льном. Только размечталась о том, чтобы переехать в эту кабину, где уместились бы кровать, раковина и половичок, — лифт остановился прямо у квартиры Герба. А вот и он сам: на императорском лице улыбка, руки раскрыты в объятиях.

— Выглядишь великолепно! — объявил он.

Я проковыляла через порог в купленных несколько часов назад туфлях. Герб прижал меня к себе. На нем был коричневый свитер, мягкий, как кроличья шерсть, пахнущий свежими лаймами. Выбравшись из объятий, я огляделась по сторонам. По словам Герба, дом построили до Второй мировой, но Джиджи придала квартире современный вид — в отделке присутствовали и красный, и желтый, и синий. «Словно в интернате для детей с нарушенной психикой», — проворчал Герб.

Мы устроились на пунцовом диванчике, но не рядом, а подальше друг от друга, сильно смущенные, что оказались наедине в его квартире. На противоположной стене висела большая картина Ива Клейна — белое полотно с синими оттисками тел натурщиц. Герб принес шампанское и разлил по бокалам. Я была голодна, и алкоголь подействовал немедленно. Интересно, что сказала бы Сьюки, увидев, как я, разодетая в пух и прах — ее любимое выражение! — потягиваю шампанское? Наверное, задохнулась бы от ревности и восхищения. Когда мой бокал опустел, Герб наполнил его и предложил чипсы.

— Горничную я отпустил домой, — проговорил Герб, — поэтому придется справляться своими силами. Извини, первоклассного сервиса не получится.

— Ничего страшного, — пролепетала я. Все мысли были о его широкой груди, мягком баритоне и просторных вельветовых брюках. Мистер Браун носил именно так, не в обтяжку, а свободно… «Неужели дело в брюках? — недоумевала я. — Они меня сюда привели?» Откуда ни возьмись, появилась сонливость, и захотелось прилечь. Я взяла из пакета немного чипсов и начала жевать.

— Не отчаивайся, — поднявшись, сказал Герб, — ужин почти готов.

В отличие от гостиной, столовая была не цветной, а монохромно-белой. Стол из акрилового пластика, полупрозрачные стулья, мраморный пол, хрустальная люстра. Герб отодвинул стул, помог мне сесть, а затем поставил между нами большое блюдо спагетти с томатным соусом.

— Надеюсь, соус удался. Я уже лет двадцать не готовил!

В жизни не пробовала ничего вкуснее! Я ела так, будто умирала с голода, и Герб положил добавки.

— Ну, Пиппа, хочешь, скажу, какие плюсы я в тебе вижу?

— Угу, — с набитым ртом промычала я.

— Ты не задаешься, хотя умом не обделена. Живешь, по нью-йоркским меркам, весьма оригинально. Открыта для всего нового, верно?

Господи, он даже мою полную никчемность в достоинство превратил!

— Ты очень красивая, но воспринимаешь это спокойно. По-моему, чересчур спокойно. А еще… М-м-м, не знаю… Еще чувствую какую-то грусть, а грусть мне нравится. В небольших дозах…

— Мне нравятся твои брюки.

— Так дело в этом?

— Нет. Мне нравится твое лицо, голос и… Нет, ты будешь смеяться!

— Почему же? Давай говори!

— Я чувствую, что чувствуешь ты. Грустно тебе, плохо или весело — ощущаю это физически.

— Надо же, как замечательно! — Сев напротив, Герб заглянул мне в глаза: — Послушай, я не хочу, чтобы ты подавляла себя мне в угоду. Позволь узнать тебя, Пиппа, узнать по-настоящему. Доверься мне, скажи — что в тебе самое-самое важное?

Я задумалась, потом сняла кардиган, поставила свою тарелку на мраморный пол, опустилась на четвереньки — как была, в изящном платье и туфлях, — и доела спагетти по-собачьи. Герб наверняка разглядел на моей спине шрамы, которыми наградили меня Кэт и Шелли. Никогда в жизни — ни до, ни после того вечера — я не чувствовала себя настолько раздетой. Через пару секунд Герб схватил меня за талию, одним движением усадил к себе на колени, смочил салфетку водой и вытер мне лицо. Голубые глаза так и сияли.

— Нет, нет, поверить не могу! Кто это с тобой сделал?

Герб отнес меня в спальню, не свою, а гостевую, и назвал королевой.

— Не знаю, кто околдовал тебя, милая, но ты прекрасна, и я обязательно это докажу!

Когда мне на живот легла теплая сухая ладонь, я почувствовала тупую пульсирующую боль — не от физических страданий, а от желания, вспыхнувшего в моем лоне. Других слов просто не найти… Я текла так, что испачкала и платье, и простыни. В ту ночь я впервые занималась не сексом, а любовью. Получилась не банальная сделка — мое удовольствие плюс его удовольствие, и возьмите сдачу, мисс, — а нечто неописуемое, непостижимое, совершенное, будто два потока, слившись воедино, понеслись к морю.

Так, прижимаясь друг к другу на гостевой кровати, мы похоронили Джиджи Ли: зарыли ее совершенное тело в яму и присыпали землей.

Содержанка

Герб снял мне однокомнатную квартиру на пересечении 17-й улицы и Лексингтон-авеню, в доме с сияющими медными дверями и швейцаром по имени Натан. В том районе я чувствовала себя иностранкой, а еще — что мои наряды не годятся даже для похода в булочную. Но Герб каждые несколько дней покупал новые до тех пор, пока я не перестала комплексовать из-за гардероба. По вечерам он забирал меня с новой работы в дорогом обувном бутике на Медисон-авеню и вел домой, в маленькую квартирку с кипенно-белыми стенами, дубовым столом на кухне и черным диваном в гостиной. Я держала ее в безукоризненном порядке, чтобы она напоминала чистый лист бумаги, место, где человек начинает новую жизнь. Я не принимала таблетки, не влезала в истории. Герб сказал: я его настоящая жена, которую он наконец нашел.

Услышав это заявление, я расхохоталась: ну и дела!

— Ты совсем спятил? Зачем все усложнять?

— Я кое-что в тебе вижу. — Герб пристально посмотрел на меня и поправил упавшую на глаза прядь. — То, что не видишь ты сама.

— В любом случае, жена у тебя уже есть, — мрачно напомнила я.

Герб откинулся на подушки:

— Проживу с этой психопаткой еще неделю — точно повешусь! Столько лет надеялся: Джиджи заведет интрижку и выпустит меня из клешней, а она ни в какую, вот сучка!

Страшно хотелось сказать ему «да», но я боялась Джиджи, а еще того, что сделаю с Гербом. Ведь я причиняла боль всем, кого любила, какое там, практически всем, кто попадался на пути. Разве я могла позволить себе брак и семью?

Ключевой момент

Звонок в дверь не предвещал ничего хорошего. Обед с доставкой я не заказывала, гостей не ждала, а у Герба имелись собственные ключи. «Кто это?» — спросила я и, услышав голос Джиджи, остолбенела от страха. Решив, что лучше поговорить на улице, я пообещала спуститься вниз, но, когда надевала куртку, в дверь постучали. Уже собравшись сбежать по пожарной лестнице, я все-таки открыла. Джиджи выглядела великолепно, ни дать ни взять героиня «Сладкой жизни»: черное платье, шубка, шелковистая волна длинных волос, чувственный рот с опущенными вниз уголками, томные глаза с поволокой. Не сказав ни слова, Джиджи на высоченных шпильках прошествовала на кухню, заглянула ванную и, завершив экскурсию в спальне, обратила взор на меня. Спортивные брюки, топ, спешно собранные в хвост волосы — со стороны я, наверное, казалась ее массажисткой, инструктором по теннису, но никак не равноценной заменой. Нет, куда мне!

— Шлюха! — процедила Джиджи.

Вот здорово!

— Я не шлюха!

— Только шлюхам платят за секс! Я с первой же минуты поняла, кто ты такая! Ты хищница, причем самого мерзкого вида: охотишься машинально, автоматически. У тебя ведь это само собой получается, да? Раз — и увела моего мужа!

Я гадала, не спрятан ли под расстегнутой шубкой пистолет. Если Джиджи без оружия, смогу защититься.

— Простите! — вырвалось у меня.

— Он сказал, что любит тебя! — неожиданно объявила гостья.

Не знаю, как так получилось, но в следующую секунду Джиджи обнимала меня за ноги. Я даже растерялась: она стоит на коленях, шубка шлейфом расстилается по полу…

— Хочешь — живи здесь, встречайся с ним, занимайся чем угодно, только не забирай, не забирай моего мужа!

Не помню, что я ответила, кажется «Да, да, конечно, не буду!», только Джиджи буквально растворилась в воздухе.

После такого заниматься любовью с Гербом казалось аморальным. Пожалуй, мне следовало съехать с его квартиры, но на съем отдельного жилья элементарно не хватало денег, тем более что везде просили за месяц вперед. Знакомых не осталось, а к Триш, Джиму или Крэгу я вернуться не могла. То есть, разумеется, могла, но это неминуемо привело бы к катастрофе.

Герб проявил удивительное понимание, настоял, чтобы я не съезжала из квартиры, хотя самому пришлось перебраться в отель: после выяснения отношений находиться рядом с Джиджи стало невыносимо. Он звонил по десять раз на дню, признавался в любви, присылал цветы и украшения, только я по-прежнему отказывалась с ним разговаривать. После работы бессильно падала на диван и старалась не думать о таблетках. В конце улицы стояла католическая церковь, и я, хоть и не католичка, часто в нее ходила, причем не на мессу, а из желания успокоиться и в сотый раз попросить у Господа прощение. Я ведь только и делала, что несла людям боль и страдания, а остановиться никак не получалось. Я написала родителям письмо: мол, не волнуйтесь, дела мои идут на поправку, хотя пока нам лучше не встречаться. Обратный адрес на конверте указывать не хотелось, но в итоге я его все-таки указала.

Однажды утром Герб неожиданно приехал ко мне, вытащил из постели, одел, затолкнул в свой «ягуар» и повез к дому на пляже «походить по песку и подышать морским воздухом». Когда дошли до стеклянного дома, у меня то же ощущение, та же уверенность, что и на вечеринке у Джиджи: я читала его мысли и хотела быть рядом. В общем, взяв меня на пляж, Герб поступил очень разумно.

В город мы возвращались уже затемно по узкой проселочной дороге. Внезапно передние фары высветили лежащего на обочине олененка: он поджал под себя ноги и испуганно поднял уши. Герб притормозил, и мы вышли из машины. Малыш дрожал всем телом, наклонил голову к земле, но почему-то не убегал.

— Наверное, мать сбили, — предположила я.

— Нет, у него переломаны ноги, иначе бы деру дал.

— А если к ветеринару отвезти?

Герб поднял трепещущего зверька. Задние ножки висели как окровавленные плети, передние беспомощно молотили воздух.

— Ветеринар не поможет.

— Не бросим же мы его! — взмолилась я.

Осторожно положив олененка на землю, Герб вернулся в машину, я — следом. Долгое время мы сидели молча.

— Зажмурься и прикрой уши руками, — тяжело вздохнув, велел Герб.

— Зачем?

— Пожалуйста, не спорь! — взмолился он и отъехал метров на пять назад.

Слепящие фары сделали зверька белым, как призрак. Герб нажал на газ, я закричала, но он не думал сворачивать. Я крепко зажала уши и, когда передний бампер смял олененка, не услышала, а только ощутила удар. Герб снова подал машину назад, убедился, что несчастный малыш мертв, и, вернувшись за руль, погнал в город.

Остаток пути мы не разговаривали. Притормозив у моего дома, Герб нерешительно поднял глаза:

— Он бы все равно умер от голода, холода или чьих-нибудь когтей, понимаешь?

Я кивнула. Ночевать Герб остался у меня, а следующим утром, в несусветную рань, я проснулась от его всхлипов. Повернув лицом к себе, я аккуратно вытерла ему слезы. Тогда я и поняла, что люблю Герба. Вот она, настоящая храбрость: знать, что будет больно, и все равно решиться. Доброта и милосердие проявляются по-разному… Последние сомнения рассеялись, словно дымка.

— Я выйду за тебя замуж, — решительно объявила я.

— Правда? — недоуменно переспросил он.

— Конечно, разве я могу иначе?

Пуля

Герб позвонил мне с таксофона на Парк-авеню:

— Я сказал Джиджи, что мы женимся.

— Как все прошло?

— Сначала было ужасно, а потом уже не так ужасно…

— Приезжай домой, — попросила я.

Герб приехал. Мы поджарили яичницу, сделали тосты и до трех утра смотрели по телевизору всякую дрянь. Мы упивались счастьем!

— Поосторожнее с Джиджи! — посоветовал Герб.

— В смысле? Думаешь, она попытается меня убить?

— Нет, нет, просто настроение у нее меняется, как на качелях. Сейчас она чувствует себя отвергнутой… В общем, если будешь одна и в дверь неожиданно позвонят, не открывай.

— А если закажу доставку из ресторана?

— Без меня ничего не заказывай.

Прошло несколько недель. Герб постепенно перевез ко мне свои вещи: ящики с книгами, постеры старых фильмов в рамках и небольшой, но со вкусом подобранный гардероб. Адвокаты занимались бракоразводным процессом. Джиджи не показывалась. Мы жили в своем маленьком мирке и практически ни с кем не встречались. О наших отношениях знал лишь Сэм Шапиро, самый надежный из друзей Герба. Пару раз в неделю мы втроем куда-нибудь выбирались, и Сэм потчевал нас историями о своих любовных катастрофах и творческих муках.

В один из таких вечеров Шапиро появился у меня раньше, чем Герб. Устроившись на иссиня-черном диванчике, он потягивал ананасовый сок и смотрел, как с заходом солнца на стене появляются и исчезают трепещущие янтарные квадраты. На молодом, напряженном, словно у голодного хищника, лице застыла озорная гримаса.

— Косячок не свернешь? — поинтересовался он.

— Не-а, зато могу приготовить сэндвич.

— Похоже, ты серьезно взялась за ум! — скептически оглядывая меня, отметил Сэм.

— Что, не веришь? — расхохоталась я.

— Существует два философских подхода к коренному изменению человеческой природы. Один велит верить, другой — нет.

— Сам к какому склоняешься?

— Скорее, ко второму. Но надеюсь, ради своего же блага, что я не прав. — Сквозь иронию в его голосе пробивалась тоска.

— А что бы ты изменил в себе, если бы мог?

Шапиро задумался:

— Избавился бы от амплуа наблюдателя. Надоело быть чужим на празднике жизни. Видишь ли, Пиппа, я из тех бедняг, которые не в ладах с реальностью. Я существую за счет чувств и эмоций других людей. Впрочем, все писатели — вампиры, Герб тебе не рассказывал?

— Еще нет.

— Правильная девушка вернет меня с небес на землю — конечно, если посчастливится такую встретить.

— И ты в это веришь?

— Разумеется, ты же правильная! — Теперь в его взгляде недвусмысленно читалось желание.

В тот момент моя жизнь едва не потекла по совершенно иному руслу: вернувшись домой, Герб почувствовал бы себя третьим лишним. Но я устояла. Наверное, мой характер действительно изменился: ни соблазнять, ни соблазняться уже не хотелось. Даже этим ненасытным существом, просящим разжечь пламя страсти в окаменевшей от вечного созерцания и размышлений душе. Я резко встала и отвернулась, чувствуя, как в сердце захлопнулась невидимая дверь. Похоже, меня действительно укротили.

— Что, Дракула, теперь мне прямая дорога в твой роман? Интересно, как ты меня изобразишь? Никчемной уродиной, в одночасье решившей исправиться?

— Боюсь, для моих романов ты не годишься, — отозвался Сэм, в голосе которого снова зазвучала обычная ирония.

— Почему же?

— Ты слишком… даже не знаю, как выразиться… Хотел сказать, естественная, но нет, не то… Улыбаешься грустно, при этом по-настоящему любишь жизнь. Обаятельная, озорная — настоящая femme fatale,[12] — поразительно спокойная, чуть ли не замкнутая… Пиппа, девушку вроде тебя не раскусишь! — Сэм улыбнулся собственному каламбуру.

Тем вечером и в такси, и в кинотеатре, окруженная любовью и заботой двух мужчин, я чувствовала себя еще увереннее и спокойнее, чем обычно. Герб воспринимал нежные чувства Сэма ко мне как комплимент своему безупречному вкусу и нисколько не волновался. Мы все знали: я — девушка Герба.

Однажды в нашей квартире раздался телефонный звонок. Трубку взял Герб.

— Алло! — проговорил он, и на его лице тут же отразились удивление и беспокойство. Герб долго слушал, лишь изредка вставляя короткие замечания. — Невероятно, но факт! — отсоединившись, воскликнул он.

— Что именно?

— Джиджи приглашает пообедать в дом на пляже.

— Зачем?

— Хочет, чтобы мы приехали и именно там перевели стрелки.

— Перевели стрелки?

— Она старается быть цивилизованной, оригинальной, показать, что не возражает против моего ухода. В общем, не знаю…

— Неужели ты решил принять приглашение? А как же запрет открывать дверь, продиктованный страхом за мою жизнь?

— Нет, нет, сегодня ее голос звучал совершенно иначе, спокойно и уверенно. Рационализм Джиджи не чужд, он включается, когда становится совсем туго… — Герб усмехнулся и покачал головой. — Уверен, она завела дружка и за обедом нам его представит. Нужно же потешить уязвленное тщеславие!

В следующую субботу мы поехали в дом на пляже. Стеклянная оболочка так и сверкала на солнце, а изящный коттедж казался музейным экспонатом. Я легко представила табличку: «Жилой дом начала двадцатого века. Воссоздан в натуральную величину с кухонной утварью и коллекцией искусства соответствующего периода». Герб тут же выбрался из машины, а меня как магнитом притягивало к сиденью, ноги и руки вдруг стали неподъемными, лицо будто глиной намазали, веки сонно смыкались.

Послышался бодрый, оптимистичный хруст шагов Герба по гравиевой дорожке, затем скрип багажника. Распахнув дверцу, я выглянула посмотреть, что он делает.

— Схожу ненадолго к воде, ладно? — спросила я. Может, если полежу на песке, силы вернутся? Над раскрытым багажником виднелся лишь лоб Герба. Когда крышка захлопнулась, оказалось, что он достал теннисную ракетку. Надо же, как отчаянно ухватился за предложение Джиджи устроить примирительный обед! Понятно, хочется расстаться со второй женой тихо и цивилизованно. Первый брак, закончившийся скандалами и руганью лет тридцать назад, Герб даже в расчет не брал: парочка зеленых интеллектуалов, спутавших общую страсть к Ницше с любовью, — разве это семья?

Прежде чем Герб успел ответить, из дома вышла Джиджи. Играя оранжевым шелком туники, ветерок драпировал его вокруг безупречной фигуры, делая ее обладательницу похожей на Крылатую Нику, только с формами попышнее. Она уже собралась развести руки в приветственном жесте, но в последний момент передумала.

— Добро пожаловать! — проговорила она, и мне таки пришлось выбраться из машины.

Едва переступили порог, по ноздрям ударил тяжелый запах жасмина. Сразу вспомнилось, как я приезжала сюда с Крэгом, как украдкой следила за Гербом и Джиджи, как пила сладкий чай, как воображала себя хозяйкой сказочного дома. К чему лукавить, тогда я искренне завидовала Джиджи Ли. И не деньгам, вернее, не просто деньгам, а легкой, беззаботной жизни, которую можно на них купить. Безопасности. Аромату свежих цветов в гостиной. Сладкому чаю, приготовленному специально для тебя. Такая жизнь казалась диаметральной противоположностью хаосу моего прежнего существования. Да, мне тоже захотелось покоя и стабильности. Захотелось того, чем обладала Джиджи. Захотелось, и я бездумно, бессознательно, безжалостно начала претворять желание в реальность.

Когда мы вошли, дворецкий Джерзи поднял бровь и с едкой иронией посмотрел на экс-хозяина. Герб лишь плечами пожал и растянул губы в скупой улыбке.

На изящном белоснежном диване сидел Сэм Шапиро, удивленный и явно смущенный. Я повернулась к Гербу — он приветствовал своего молодого, напряженного как струна друга крепким рукопожатием и недоуменным взглядом. Неужели Шапиро спит с Джиджи? Нет, получилось бы слишком здорово! Впрочем, то, как, передавая бокал, она задерживала его руку в своей, и то, как громким шепотом просила «захватить с кухни сыр и салями», которые через пару минут принесла бы Альфонса, давало пищу для размышления. Герб сердечно хлопал Сэма по спине, подробно расспрашивал о новом романе, буквально накануне разложенном по полочкам, — в общем, всеми доступными способами показывал, что не злится за амурные похождения с его без пяти минут бывшей женой.

Джиджи так и не заставила себя взглянуть в мою сторону. Она суетилась, улыбалась, шумела, якобы радуясь своей оригинальной затее. Тем не менее в ее движениях, мимике и голосе сквозило нечто, напоминающее фарс. Меня снедала тревога. Герб растягивал губы в улыбке, твердо решив пройти тяжкое испытание до конца и выжать из него максимум. Сэм явно мечтал провалиться сквозь землю. Окна маленького желтого коттеджа были зашторены — дом словно потупил взор, стесняясь нелепого спектакля. Я внезапно поняла, что с момента приезда не сказала практически ни слова. Хотя, похоже, мне отвели немую роль. Слова не требовались: самого присутствия хватало с лихвой. В конце концов, именно по моей милости затеяли этот спектакль. От меня ждали не больше слов, чем от жены Менелая Елены. Пиппа-Разрушительница, Пиппа-Подстрекательница — вот как называлась моя роль.

Открыли шампанское, и мы все выпили по бокалу. Джиджи налила Гербу вторую порцию, глядя на него с озорной беззаботностью. Кончик ее изящного носа чуть заметно подрагивал. Господи, неужели она с ним заигрывает? Шампанское тяжелыми клещами сжало лоб. Снова захотелось прилечь, уснуть, отключиться от происходящего. Пусть разбираются сами, без меня!

Накрывавшая на стол Альфонса явно нервничала: снова и снова переставляла масленку с солонкой, а глаза бегали взад-вперед, как при скорочтении.

— Альфонса, не пора ли подать еду? — мягко пожурила ее Джиджи, словно подбадривая невнимательного ребенка. Махнув рукой, она предложила нам выйти на веранду: — Подышите свежим воздухом перед едой.

— Вообще-то и здесь кислорода достаточно, — совсем как раньше подначил ее Герб. Джиджи захихикала, и мне почудилось: сейчас настоящее затрещит по швам, мы бросим спектакль посредине акта и вспомним прежние роли. Джиджи с Гербом станут умудренными опытом супругами, я — представительницей хаоса, бродяжкой, которую пригрели-вымыли-накормили, превратив в симпатичного домашнего зверька, а Сэм — верным спутником своего благодетеля, летящим по жизни, словно гонимый собственным талантом призрак. Мне чуть ли не захотелось, чтобы все вернулось на круги своя. Пожалуй, так было бы спокойнее и безопаснее. Я посмотрела на Герба: он казался до невозможного старым, точно из другого мира. Господи, пусть он обнимет меня, пробьется сквозь кокон моих страхов и вернет к реальности!

Джиджи отлучилась «проверить, как там обед». Герб, Сэм и я тотчас вздохнули с облегчением.

— Черт, ну и ситуация! — пробормотал Шапиро.

— Извини, что тебе пришлось участвовать, — отозвался Герб.

— Я не знал, что вы приедете, пока не увидел твою машину, — заявил Сэм.

— Слушай, благодаря тебе у меня камень с души свалился, — сказал Герб, обнимая меня за плечи.

— Какой еще камень? — удивился Сэм.

— Ну, вы с Джиджи теперь пара.

— Что?! Она пригласила меня на обед — и все, точка!

— М-м-м, ты так думаешь? — ухмыльнулся Герб.

Шапиро с одобрением взглянул на меня и покачал головой:

— Ах, девушка-тайна!

Распахнув стеклянные двери, Джиджи позвала нас обедать. Ломящиеся от яств столы напоминали подношения какому-то мстительному богу. С блюда мрачно взирала телячья голова, а в разверстом рту молочного поросенка красовалось невероятных размеров яблоко. В сравнении с этими уродцами аппетитно подрумяненный картофель и блестящие листья салата казались невинными дарами природы.

— Обед посвящается горькой правде, — объявила Джиджи, усадив Герба по правую руку от себя, Сэма — по левую, а меня напротив. Я чувствовала: Герб на грани, еще немного — и взорвется. — Знаете, легко есть отбивные, не глядя в глаза тем, кого ради них убили.

— Хорошо, среди нас нет вегетарианцев, — хмыкнул Герб.

— Америка — страна реалистов, — вздохнула Джиджи. — На знаки и символы здесь внимания не обращают. А вот как горькая правда видится мне: молочный поросенок вместо старой коровы — обмен вполне справедливый.

— Кто есть кто? — не удержался Сэм.

Джиджи пожала плечами, огромные карие глаза заволокло слезами.

— Прости, — потупился Шапиро.

— Давайте поедим, — мрачно предложил Герб, беря нож для разделки мяса. — Кому поросенка?

— Нет, сначала тост! — Джиджи подняла бокал с вином. Пронзая стеклянную стену, солнечные лучи играли на гранях хрусталя, ослепительно-белой звездой взрываясь в ее руке. — За перемены, — провозгласила она.

Мы послушно выпили.

Потом Джиджи выдвинула маленький ящик, тот самый, где хранился колокольчик, и достала блестящий черный предмет размером с мышь. Изящные пальцы сжали рукоять.

— Джиджи, отдай мне его! — поднявшись, потребовал Герб. — Отдай!

На чувственных губах заиграла довольная улыбка победительницы.

— Мужчины выбирают жен поглупее и попокладистее, дабы было легче подмять под себя. Но ведь так и до идиоток недолго дойти!

Побледневший от ужаса Сэм, не отрываясь, следил за жутким шоу. Джиджи опустила локоть на стол, немного расслабила запястье, и маленький черный пистолет повис в ее пальцах, словно венчик поникшего цветка. Вот она повернулась ко мне, и я замерла в ожидании. Куда выстрелит: в голову или в грудь? Я представила, как бегу к двери и получаю пулю в спину. Пригвоздив меня взглядом, Джиджи приоткрыла рот, будто собираясь что-то сказать, и вложила в него черное дуло. Герб схватил ее за плечо… В этот момент грянул выстрел. Голова Джиджи ударилась о стол, среди блестящих черных локонов забил кровавый фонтан, по форме напоминающий японский веер, и обрызгал Герба, Сэма и меня, словно вулкан лавой. Прозрачная стена за спиной Джиджи стала рубиново-красной. Герб с перепачканным кровью лицом склонился над телом жены и окаменел. Альфонса с истошными криками носилась по столовой. Медленно, ужасающе медленно тело скользнуло на стул и безвольно упало на пол.

Отвернувшись от стола, я бросилась бежать. На веранду, а потом прочь из окровавленного стеклянного колпака — быстрее, быстрее! Вниз по гнилым ступеньками, по узенькой тропке. Сосновые ветки цепкими пальцами хватались за платье. Шатаясь, я выбралась на пляж. Теперь мешал тяжелый вязкий песок.

Не желая останавливаться, я сняла туфли и, обжигая ступни, понеслась в океан. Помню, хотелось уплыть подальше, погрузиться в холодные темные глубины и наконец смыть кровь. Наверное, я кричала, потому что ко мне кинулся мужчина с большой белой собакой. Когда я нырнула, он вытащил меня на поверхность воды и спросил, что произошло. Перепуганный пес барахтался в воде позади нас и отчаянно лаял. На вопрос я ответить не могла. Что же действительно произошло? Самоубийство или убийство? Если убийство, то кто его совершил?

Дома

За месяц до свадьбы Герб уговорил меня пригласить родителей. «Без них церемония покажется тебе ненастоящей», — твердил он. К тому времени я уже несколько лет не разговаривала со Сьюки. Я решила полностью с ней порвать, но, даже подозревая, что она втайне мне за это благодарна, поначалу представляла, как мама отыщет меня и в один прекрасный день появится на пороге моей квартиры здоровая, свежая, готовая идти по магазинам или в кафе. Чуда, увы, не случилось. Семейные новости я черпала из содержательных писем отца, в которых он рассказывал о замене труб, починке бойлера, выходках моих братьев и других интересных событиях. «Мама тебя целует», — обычно говорилось в конце. Стандартная фраза звучала как насмешка: Сьюки сделала выбор и, к сожалению, выбрала не меня. «Забыть прошлое и думать только о будущем», — советовала Кэт, и в итоге ее наставления оказались очень эффективны. Со временем я перестала рыдать по маме. Эмоции капля по капле вытекли из воспоминаний о Сьюки, а ее образ повис в душе безжизненным грузом, как свиная туша на крюке у мясника.

Старший из братьев, Честер, регулярно звонил, навещал меня и даже подкидывал денег. С тех пор, как я сбежала из дому, он успел закончить медицинский колледж и стать доктором. Брат по-прежнему был мрачноватым и апатичным, только сейчас это придавало ему солидности и внушало доверие.

Набравшись смелости, я позвонила родителям и, к своему огромному удивлению, услышала голос Честера.

— Мама не в том состоянии, чтобы ехать на свадьбу, — объявил брат.

— В смысле?

— Она болеет.

— Чем?

— Ну, долго объяснять.

В следующие выходные мы с Гербом отправились в Коннектикут. Дес, как мог, старался меня отговорить, но я твердо решила увидеть маму. Когда подъехали к Дельтонфину, я заметила: на родительском доме лупится краска. Интересно, скоро папу отравят на заслуженный отдых? Так непривычно было звонить в парадную дверь! В детстве я только черным ходом и пользовалась. Однако детство прошло, теперь я здесь чужая… Дверь открыл Честер, мы обнялись. Стоявший за его спиной Дес заметно ссохся, сгорбился, под глазами появились багровые мешки, волосы посеребрила седина. Поцеловав меня в лоб, папа провел нас с Гербом в гостиную.

Сьюки сидела на своем любимом диванчике в стеганом розовом халате, надетом поверх платья, такого большого, что оно казалось чужим. Господи, она ссохлась в щепку, в мумию! Сьюки всегда была миниатюрной, а сейчас превратилась просто в сморщенную карлицу с лодыжками толщиной с детское запястье. Редеющие волосы собраны в конский хвост, глаза блестят — не человек, а кукла. Моя мама исчезла…

Герб был потрясен. Вообще-то его отстраненно-насмешливую броню пробить ой как непросто, но Сьюки это удалось играючи.

Увидев нас, мама вежливо улыбнулась, демонстрируя новые коронки.

— Хотите чаю? — Голос не изменился, лишь от коронок появилась чуть заметная шепелявость. Правая щека сильно дрожала — и давно у нее тик?

Страшно захотелось сбежать.

— Да, спасибо, с удовольствием! — ответил Герб и, присев на краешек стула, восхитился маминой гостиной. Сьюки просияла, а когда Честер налил чаю, безостановочно дергаясь, сделала глоток.

Повернувшись к Десу, Герб спросил его о ценах на недвижимость в этой части Коннектикута. Они выросли? Насколько? А прихожан становится меньше? Больше? Как интересно! Содержательная беседа продлилась минут пять, и повисла неловкая пауза.

— Я очень счастливая женщина, — объявила Сьюки, — Господь послал мне четверых детей!

— Пятерых, мам, — поправил Честер.

— Пятерых детей! — с фальшивым изумлением повторила она. — Надо же, я и забыла!

Сьюки хихикнула и посмотрела в мою сторону без всякой, как мне показалось, теплоты. Неужели она меня ни капельки не любит? А я ведь была самым дорогим ей человеком! Может, мой образ вызывает у нее не больше эмоций, чем ее у меня? Где же мама? Где она, черт подери?! Стоило взглянуть на Сьюки, глаза наполнялись слезами, но их никто не замечал, и я то и дело вытиралась платочком, совсем как при аллергии.

Через некоторое время Дес помог Сьюки подняться на второй этаж: пришла пора отдыхать. Мы с Гербом встали у лестницы и махали ей вслед, словно она всходила по трапу «Куин Мэри».[13] Примерно на середине медленного восхождения Сьюки застыла, держа спину прямо, как балерина. Дес выжидающе на нее посмотрел, а я поняла: сейчас мама обернется ко мне, она должна обернуться. Когда это случилось, острый, как игла, осколок былого чувства прорезал ее отсутствующий взгляд и вонзился мне в сердце. Откуда ни возьмись, появилось желание взлететь по ступенькам и обнять маму. Мышцы ног уже начали сокращаться… но что-то меня остановило. Свет в глазах Сьюки погас, и она пошла дальше. Дес держал ее руку кончиками пальцев, как хрупкую ветку орхидеи.

Вернувшись в гостиную, я без сил упала на диван. Понизив голос до шепота, Честер рассказал нам с Гербом, что каждые несколько часов колет Сьюки небольшую дозу амфетамина с питательными веществами. Мол, в нынешнем состоянии она живет только благодаря инъекциям. «Столько лет морила себя голодом!» — горестно качал головой брат. Я вспомнила толстую бабушку Салли, а еще как Сьюки, стоя у плиты, щипала рисовый пудинг и никогда не сидела с нами за столом дольше пяти минут. Она начала принимать наркотики, чтобы меньше есть, но при этом не терять энергию, чтобы быть идеальной женой и матерью. А потом наркотики стали самой частью ее. Боже, я так подло с ней обошлась…

Я дала себе слово, что через неделю приеду снова. Приеду, сяду у ее кровати, и мы обо всем поговорим. Через неделю, не сейчас. Сейчас я не готова, сейчас еще не время…

Однако, закрутившись со свадебными хлопотами, я поездку отложила. И маму больше не видела. Через месяц она умерла. Ее нашли, как рассказывал Честер, на кровати, полностью одетой, на животе стояла тарелка с нетронутым тостом.

Сейчас, если бы кто-нибудь мог исполнить любое мое желание, я попросила бы один-единственный вечер с мамой. Я объяснила бы, как сильно ее люблю, и благодаря, и вопреки всему случившемуся. Я была бы хорошей и доброй.

Послушница

Я выбрала свадебное платье нежнейшего оттенка розового, хотя сама считала его «белым с капелькой крови Джиджи». На фотографиях рядом с Гербом я выгляжу сущим ребенком. Мы венчались в церкви. До сих пор помню, как в воздухе пахло пылью, как она вилась в оранжевых и синих отблесках света, сочившегося в витражное окно за распятием. Я чувствовала себя дающей обет послушницей. Брак с Гербом казался началом новой жизни и последним шансом вернуться на путь истинный.

Я хорошо понимала: если запорю его, гореть мне в адовом огне до скончания веков.

Первые дни

За семь лет брака с Гербом Джиджи так и не удосужилась изменить завещание, и после ее гибели миллионное состояние отошло родителям и их итальянской фармацевтической империи. Узнав об этом, Герб вздохнул с облечением, хотя и удивился. Наследовать состояние отвергнутой жены было бы непорядочно — и тем не менее почему она не переписала завещание? «Джиджи всегда страдала паранойей», — презрительно хмыкал Герб. Ну, вероятно, у нее имелись основания…

После самоубийства второй жены ни один из друзей Герба от него не отвернулся. Исчезли только приятели самой Джиджи, кучка европейцев, которых Герб считал надменными занудами. Он и раньше с ними практически не общался, поэтому о «разрыве отношений» особо не жалел.

Почти все знакомые Герба считали Джиджи больной на голову и, хоть и горевали о случившемся, испытывали явное облегчение от того, что на шее друга больше не висела эксцентричная, совершенно неуправляемая жена. Ко мне они относились, как к изюму в рецепте кекса: оригинально, но необязательно и, главное, теста не испортит. Герб мог жениться хоть на горбатой верблюдице, друзья приняли бы и ее. Даже враги считали моего супруга харизматической личностью. Он занимал далеко не последнее место в издательском бизнесе, однако людей покоряло скорее не это, а обаяние, неиссякаемое жизнелюбие и связь с золотой эпохой американской литературы, когда писали резко, выпукло и эмоционально, непреднамеренно портили друг другу репутацию, а за ужином пили скотч.

Я отчаянно берегла наш брак, холила его и лелеяла, как грудного младенца. Ни одного мужчину на свете не обхаживали так, как Герба. Он умилялся безупречности своего вкуса и правильности выбора: я приносила тапочки, массировала ему виски ароматическими маслами, дни напролет стояла у плиты. Я не совсем понимала, как вести себя в новом амплуа, не умела вести хозяйство, заботиться о муже, хранить верность. Но, подобно танцору, осваивающему сложные элементы, я усердно тренировалась. Поначалу роль жены смущала: я чувствовала себя самозванкой и мошенницей, когда «подделывала» чеки новым именем, обставляла новую квартиру, продавала «дом в доме» и покупала коттедж поскромнее (у океана, но не на первой линии). Я не умела ни выбирать одежду, ни планировать званые обеды. На первых порах я все больше играла в жену и хозяйку и даже по телефону отвечала заученными фразами. Я лепила новый образ несколько лет, пока повседневные обязанности спутницы Герба не отпечатались на подкорковом уровне.

Лишь забеременев близнецами, я окончательно поверила в реальность происходящего. Да и как иначе? У двух крошечных существ, растущих в моем чреве, были кровь, глаза, собственные судьбы. В отличие от меня, мальчик и девочка родились прехорошенькими. То, что они разнополые, казалось чем-то магическим, знамением, даром судьбы. Я отдала себя детям с радостью кающейся грешницы. Бессонными ночами, когда Бен и Грейс мягкими теплыми пальчиками хватали меня за волосы, прижимались к шее, обнимали пухлыми ручками и брали в тиски маленькими сильными ножками, понемногу менялся мой характер. Сын и дочь словно вросли в меня, я стала их частью и начала желать того, что пошло бы им на пользу. Используя Сьюки в качестве отрицательной модели, я старалась правильно питаться, свела к минимуму алкоголь и лекарства.

По мере того как близнецы взрослели, обнаружилось, что у них диаметрально противоположные характеры. Бена все считали добрым, умным, любознательным. Он увлекался спортом, хорошо учился, а с тринадцати лет в свободное от уроков время работал у Герба в отделе обработки корреспонденции.

Грейс росла жесткой и вспыльчивой, настоящим лидером. А еще очень бдительной. Недетское качество с пугающей остротой проявилось уже в пятилетнем возрасте, когда Грейс оглушила софтбольной битой мальчика, укравшего у Бена пакетик леденцов. Совсем маленькой она принимала в штыки любую одежду. На моем запястье до сих пор остался шрам: это Грейс укусила в отместку за попытки втиснуть ее в нарядное платьице. Нас пригласили на свадьбу, но в итоге для дочки пришлось вызвать няню: кроме нитки бус, она ничего надевать не собиралась. Все расчески в доме пострадали от бесплодных попыток укротить ее густые спутанные кудри, обрамлявшие сияющее умное личико. Эмоции Грейс пугали силой, остротой и напряженностью. Меня она любила бесконечной собственнической любовью, которая порой напоминала строгий ошейник. Нужно признать, что и мои чувства к дочери иногда выходили из-под контроля. Я впадала в панику, вспоминая страстные объятия и поцелуи Сьюки: она впивалась в меня с таким пылом, что я истерически хохотала, а потом плакала, боясь, что сейчас мама меня раздавит и убьет. С Беном было куда проще: он обожал меня, я его — все ясно и понятно. С Грейс же вышел настоящий роман: случались и приступы ненависти, и шумные ссоры, и примирения.

Однажды ночью мне довелось подсматривать за восьмилетней Грейс. Я уложила близнецов спать и через час на цыпочках поднялась по лестнице проверить, как они. Дверь осталась приоткрытой, и я заглянула в детскую. Бен сладко посапывал, а Грейс, включив ночник, танцевала у кровати. Светлая ночнушка и копна белокурых кудрей сияли в неярком свете лампы. Танец получился диким, но удивительно грациозным. Мурлыча под нос то ли песню, то ли заклинание, дочка кружилась как волчок, причудливо переплетая руки. Украдкой следя за ее движениями, я задумалась: что может превратить эту маленькую чертовку в безвольную куклу, позволяющую хлестать себя ремнем? Неожиданное решение было окончательным и бесповоротным: Грейс не станет похожей на меня, я ее защищу.

Я беззвучно отошла от двери, собираясь с силами для предстоящей жертвы. Со следующего утра я начала держать дочь на расстоянии — всеми силами старалась поддерживать нейтралитет, не делать наши отношения драматичными, не повторять ошибок Сьюки — и при этом баловать, систематично, обдуманно, целенаправленно. Я не просила ее помогать по хозяйству, поощряла интерес к соревновательным видам спорта и желание одеваться и играть, как мальчик. Хотелось, чтобы у Грейс сформировались мужской характер и мужские установки — пусть чувствует себя хозяйкой жизни. Я мечтала разорвать рабскую цепь, сковывавшую женщин в моей семье.

План сработал. Грейс выросла надменной, обаятельной оптимисткой с непоколебимой уверенностью в собственных силах. Меня она искренне презирала — побочный эффект, без этого, увы, не обойтись. Я казалась дочке полным ничтожеством, нулем, рабыней, двадцать четыре часа в сутки ублажавшей их с Беном. Я нигде не работала и сама занималась хозяйством. Когда Грейс достигла подросткового возраста, у меня появилась слабая надежда, что однажды она оценит мои усилия. Дочкины глаза засияют счастьем и любовью, совсем как в тот далекий день, когда, самостоятельно научившись читать, она спросила: «Теперь ты любишь меня больше, чем Бена?» Увы, чуда не произошло, и вскоре Грейс перестала во мне нуждаться.

Года через два после рождения близнецов я несколько раз видела странный сон. Меня, красиво гарнированную, подавали на огромном блюде Бену и Грейс. Больше всего детям нравились мои ребра — они ломали их жирными пальчиками и макали в соус для барбекю. Как ни удивительно, при этом я была в сознании, улыбалась и думала об одном: сколько белка получают дети?

Несмотря на мою абсолютную преданность, в начале семейной жизни не обходилось без моментов, когда, словно прирученный волк, я ловила запах прошлого и чувствовала себя запертой в клетку. Красивый парень на улице и кайфующие подростки в парке порой выбивали меня из колеи. Мысленно изменив новым принципам, я представляла, как сладок поцелуй незнакомца или как оживляет мозги кокаин. Однако я не поддавалась соблазну. Никогда! Герб тоже серьезно относился к брачным клятвам, но наш брак чувством вины не омрачал, упорно считая самоубийство Джиджи естественной, чуть ли не неизбежной кульминацией ее болезни. Он искренне наслаждался поздним отцовством: с детьми от первого брака, обозленными посредственностями моего возраста, отношения упорно не складывались. Я была его билетом в новую счастливую жизнь, золотым шансом вернуться в юность. Со временем мы забыли, что наша идиллия зиждется на чужом отчаянии, и воспринимали ее как заслуженную.

Миранда

И все-таки я терзалась жуткими сомнениями: вдруг Герб меня разлюбит? В парке, после обеда гуляя с близнецами, я представляла себе разные гадости. Сюжет менялся, но суть оставалась неизменной: я нахожу письмо/шарф/трусики. Я застаю Герба с любовницей в нашей спальне/в доме на пляже/прямо здесь, в парке, когда иду по аллее с коляской. «Она» всегда была высокой, темноволосой, пышногрудой, куда умнее и образованнее меня. Я плачу/страдаю/закатываю Гербу скандал. Он меня бросает.

Не на шутку увлекшись сценариями подлой измены, я едва смотрела по сторонам. Однажды, когда я брела по Центральному парку, представляя, как взываю к совести Герба, а его обворожительная любовница прикрывается простыней, ко мне подошла женщина лет шестидесяти.

— Миссис Ли! — позвала она.

Я испуганно подняла голову. У незнакомки были добрые темно-карие глаза, изящный нос… Англичанка, вне всяких сомнений, англичанка. Лишь тогда я поняла, что по моим щекам текут слезы, и, смущенно улыбнувшись, вытерла их платком. Женщина представилась Мирандой Ли. Первая жена Герба! Она видела нашу с ним фотографию в газете, где рассказывалось о благотворительном мероприятии, и решила познакомиться. Миранда оказалась психотерапевтом. Эх, зря я визитку не попросила! Пока близнецы спали, мы с ней сидели на скамейке и болтали. Удивительно приятная, мудрая женщина с тонким чувством юмора, особенно проявлявшемся, когда речь заходила о Гербе! Миранда говорила о нем с беззлобным снисхождением, словно о непослушном ребенке. От нее веяло одиночеством, но ни капли горечи я не почувствовала. К разводу Миранда относилась как к данности, которую приняла, пережила и даже благословила. С тех пор она добилась немалого успеха: обзавелась доходной практикой, вырастила двоих прекрасных сыновей, активно вращалась в обществе, увлекалась театром.

Перед тем как попрощаться, Миранда назвала меня славной девушкой, а потом, заглянув в глаза, проговорила: «Береги себя, Пиппа!» Странная фраза взволновала, показалась немного оскорбительной (и по отношению к Гербу, и ко мне самой), однако осталась в памяти. После той встречи я выбросила из головы все мысли об измене Герба. Потребовались недюжинные волевые усилия, но когда перед мысленным взором возникали сальные картинки, я их гнала до тех пор, пока не надоедало фантазировать. Я научилась доверять мужу.

Снег

Помню, как-то зимой мы гостили в загородном доме друзей, у которых были маленькие дети. Однажды утром все, кроме меня и близнецов, ушли кататься на санях. Я полдня просидела с Беном и Грейс, решив, что для двухлеток быстрый спуск с горы — это немного слишком. Потом явился Герб — от мороза его щеки разрумянились, глаза сверкали — и сказал: дети друзей развлекаются вовсю, а ведь они чуть старше наших. Может, и мы с близнецами выйдем покататься?

Гербу редко удавалось отдохнуть на свежем воздухе, и я согласилась. Натянув на Бена и Грейс лыжные комбинезоны, толстые свитера, рукавицы, шапки и сапожки, я вывела их на улицу. Небо поражало чистейшей голубизной, снег так и сверкал. Первым, держа веревку, в сани сел Герб, следом влезла бесстрашная Грейс и прильнула к папочке, затем я, затем мой милый Бен. Длинные ноги Герба походили на поручни, за которые мы с близнецами запросто могли держаться. Кто-то из друзей подтолкнул сани, и они полетели — боже, как быстро! — в снег. Снег облепил лицо, и, ослепшая, я вцепилась в Бена. До смерти перепуганная, я неслась неизвестно куда, слыша ликующий рев Герба и восторженный писк Грейс. С дикими криками мы вырвались из непроглядного белого плена, остановились на замерзшем озере и обессиленно вывалились из саней. Пытаясь привести в норму дыхание, я села на корточки и посмотрела на Герба: все лицо в снегу, брови напоминают седые горные пики. Меховая опушка на шапочках Бена и Грейс искрилась снежинками, счастливые глаза изюминками темнели на засахаренных мордашках. Взглянув друг на друга, мы покатились от хохота. Так хорошо и весело бывает только родным людям, принадлежащим своей семье и никому больше. Семья… Тогда я почувствовала, что мы стали семьей, островком посреди огромного мира. Тогда я стала Пиппой Ли.

Часть 3

Львиные мины и картофель

После ленча с Мойрой Пиппе приснился сон: она шла по опустевшему мини-моллу, жуя комок жвачки, которая давно потеряла вкус. Эскалаторы стояли, металлические ворота магазинов были опущены. Вытащив жвачку изо рта, Пиппа стала искать, куда бы ее выбросить. Заметила урну, избавилась от надоевшего комка и принялась гадать, как уговорить продавцов открыть табачный киоск, когда из-за спины послышался хриплый свист. Обернувшись, она увидела огромного льва, спокойно слизывавшего с пола клубничное мороженое. Его грива была жесткой, словно щетка: длинные золотистые волоски сбились в рыжеватый войлок. Пиппа до смерти перепугалась.

Лев не обратил на нее ни малейшего внимания. Он вскочил в огромную кадку с искусственной пальмой, присел, округлил спину и, мелко тряся задними ногами, испражнился в искусственную землю. При этом вид у него был такой виноватый, что Пиппе стало жаль незадачливого зверя. Сделав черное дело, лев спрыгнул с кадки — скорее забыть о своем унижении! — и направился к застывшему эскалатору. Движения плавные, стелющиеся: он вновь стал непобедимым хищником. В кармане очень кстати обнаружился полиэтиленовый пакет, и Пиппа, приблизившись к пальме, проворно убрала огромную мину — точно так же, как тысячи раз убирала за пятнистым корги по кличке Мило, выгуливая его в Грамерси-парке. Бедняга Мило сдох от пневмонии в 1986 году.

— Миссис Ли? — послышался мужской голос из табачного киоска.

Пиппа подошла к металлическим воротам и заглянула внутрь.

— Можно сигареты? — обращаясь неизвестно к кому, попросила она.

— Какие вам?

— Вон те, в белой пачке.

Крис Надо, дежуривший за прилавком круглосуточного магазина Мэриголд-виллидж, наблюдал, как облаченная в ночную сорочку Пиппа держит в руках большую картофелину, которую, обернув руку тонким пакетом, достала из контейнера.

— «Мальборо лайтс»? — услужливо подсказал он.

Пиппа не ответила. Перегнувшись через прилавок, Крис осторожно коснулся ее руки. В Пиппином сне металлические ворота неожиданно завибрировали, и этого оказалось достаточно, чтобы ее разбудить. Она озадаченно взглянула на ночнушку, свои босые ноги, картофелину в пакете, а затем на Криса. В глазах мелькнули тревога и удивление — Пиппа неожиданно сообразила, в чем дело.

— Боже! — чуть слышно пробормотала она.

— Хотите, отвезу вас домой? — предложил Крис.

Пиппа кивнула и отдала ему картофелину.

Когда доехали до дома, сквозь ночную мглу забрезжил свет, как капелька краски, подцвечивающая воду в стакане. Робко запела какая-то птица. Пиппа явно не спешила выходить из машины.

— Миссис Ли! — позвал Крис. — Пиппа!

Тактичность молодого человека растрогала Пиппу, по щекам покатились слезы.

— Извините! — пробормотала она. — Вам незачем на это смотреть! Сначала ваша мать, потом я…

— Нет, ситуации принципиально разные.

— Дело в том, что у меня лунатизм. Видимо, с недавних пор… У меня… явно какие-то проблемы. А самое странное…

— Что? Ну, говорите!

— Я как в молодость вернулась… Круг замкнулся.

— По здешним меркам вы действительно молоды!

— Речь о другом! В молодости я всегда находилась в центре драматических событий, потом повзрослела, обзавелась семьей и перестала быть в центре. Ну, знаете, отошла в сторону, уступила место другим: когда появляются дети, такое происходит сплошь и рядом. Я даже привыкла… А теперь опять случилась престранная история, в которой я главная героиня. Чувствую себя полнейшей идиоткой, хотя понимаю, ситуация банальная — миллионы американцев в этот самый момент смазывают туфли сливочным маслом.

Крис засмеялся, а вслед за ним и Пиппа.

— Вы очень необычный человек, — проговорил Надо.

— Нет, вовсе нет, — покачала головой Пиппа. — Это я и пытаюсь объяснить! Необычно то, что я совершаю странные поступки!

— Можете мне доверять.

— Пожалуй, не стоит никому рассказывать о сегодняшнем… инциденте.

— Без проблем.

Надо же, какие у парня глаза: темные, словно озерные глубины, сияющие по-детски беспомощной честностью.

— Спасибо. И доброй ночи! — Выбравшись из пикапа, Пиппа захлопнула тяжелую дверцу.

Герб спал. Абсолютно голый, ногами взбил простыни, а руки широко раскинул, выпятив поросшую седыми волосами грудь. Совсем как жертва кораблекрушения, совсем как Одиссей на побережье Итаки! «Вот только для Герба приключения закончены», — с грустью подумала Пиппа. Она искренне желала, чтобы будущее не было таким предсказуемым, чтобы эта кровать не превратилась в смертный одр, чтобы в спальне подольше не появлялись капельница с морфием и круглосуточная сиделка с журналом. Гербу восемьдесят. Сколько ему осталось?

Открыв глаза, Герб увидел склонившуюся над ним Пиппу.

— Из-за чего плачешь? — раздраженно спросил он, без труда прочитав ее мысли, затем перевернулся на другой бок и снова заснул.

Пиппа знала, что он прав. Ей нужно взять себя в руки, а еще нужно сходить к врачу, и таблетки, скорее всего, нужны. Сама мысль о них вызывала отвращение — Пиппа даже аспирин старалась не принимать. Но ведь, господи, она во сне машину водит!.. Решено: за завтраком она поговорит с Гербом. Объяснит ситуацию, муж даст дельный совет, и она по обыкновению ему последует.

Сон пропал, поэтому она приняла душ, оделась и сварила кофе.

Около девяти на кухню спустился мрачный Герб, глотнул кофе и с отвращением поморщился:

— На вкус как моча!

Не сказав ни слова, Пиппа взяла его чашку, вылила кофе и смолола новую порцию зерен. Герб сидел мрачнее тучи и, когда она снова поставила перед ним чашку, осторожно пригубил напиток.

— Давай купим новую кофеварку!

— Эта же новая!

— Нужно выбрать такую, в которой можно сварить приличный эспрессо. Нам вполне по карману: мы всю недвижимость продали!

— Хорошо, посмотрю. Наверное, в «Консьюмер рипортс»…[14]

Не дослушав, Герб взял чашку и ушел на диван читать газету. Пиппа знала: когда супруг не в духе, его не стоит дергать.

— Собираюсь в магазин, ты что-нибудь хочешь? — осторожно спросила она.

— Нет, спасибо!

— Тогда увидимся за ленчем.

Выходя из дому, Пиппа мысленно набросала список покупок. Нужны дыня, если удастся найти спелую, и прошутто. На подъездной аллее стояла машина Герба. Стоп, а где ее машина? Угнали? Лишь через несколько секунд Пиппа вспомнила, что она припаркована у круглосуточного магазина. Господи, а ключи наверняка в замке зажигания! Собравшись вернуться в дом, Пиппа остановилась. Герб взбесится, если узнает про машину! Он и без того мрачнее тучи… Как же добраться до магазина? Пешком? Нет, на улице слишком жарко, да и Герб может увидеть, когда поедет в офис…

Обогнув дом, Пиппа взглянула на противоположный берег пруда. Желтый пикап Криса застыл на подъездной аллее. Интересно, во сколько начинается его смена? Времени-то всего десять… Да и что сказать Дот? Пиппа решительно зашагала к дому Надо. Если откроет Дот, она притворится: мол, заглянула просто так, поболтать, — если же нет…

Вот и дом! Керамический мухомор отбрасывал на лужайку кроваво-красный отблеск. Машины Дот видно не было, а Джонни — Пиппа хорошо запомнила — по утрам ходил в клуб судомоделирования. Чувствуя, как в животе образуется тугой узел, она позвонила. Мертвая тишина. Попробовала толкнуть дверь — заперто.

Посмеиваясь над своим положением, Пиппа подкралась к раскрытому окну Криса и заглянула внутрь. Парень спал. Пришлось царапнуть стекло ногтем. Даже не пошевелился! А если постучать? Крис замотал головой, точно желая избавиться от неприятного звука, потом резко сел и посмотрел в окно.

— Крис, это Пиппа! Извините, за беспокойство!

Парень протер глаза, потом развернулся и опустил ноги на пол. Одетый в футболку с крупным «Что?», он прикрывал бедра простыней.

— Подожду у двери! — объявила Пиппа и вернулась к главному входу. Как же неловко, даже самой не верится!

Крис явно не спешил. Наконец послышались шаги, и дверь распахнулась. Парень был полностью одет, но выглядел усталым.

— Извини… — снова сказала Пиппа. Наверное, пора перейти на «ты».

— Вс-се в порядке, — заплетающимся от сна голосом ответил он. — В ч-чем дело?

— Моя машина… Она осталась у магазина, боюсь, и ключи в замке зажигания. Теперь… теперь даже не знаю, как туда добраться, если только ты не поможешь…

— Ладно, — бросил он и двинулся к пикапу.

Пиппа быстро его нагнала:

— Прости, не следовало тебя будить! Ужасно, из-за меня ты не выспался…

— Не волнуйтесь.

Несколько минут — и они на месте. Машина стояла у входа, ключи действительно оказались в замке зажигания.

— Спасибо! — воскликнула Пиппа. — Спасибо тебе огромное!

— Не хотите позавтракать? — зевая, предложил Крис, и Пиппа поняла, что не на шутку проголодалась.

Они отправились в каменный «Френдлис», находившийся на территории Мэриголд-виллидж, и Пиппа заказала яичницу с беконом.

— В моей жизни наступил довольно необычный момент, — проговорила она.

— В моей тоже.

— Правда?

— Уволенный с опостылевшей работы, я возвращаюсь домой и застаю жену с лучшим другом.

— Ужасно! — ахнула Пиппа.

— Субботним вечером в Вендовере, штат Юта, я рвал и метал… а потом задумался. Может, та черная полоса выпала неспроста, может, есть причина…

— Неужели? И какая?

— Я настоящий кретин.

Пиппа засмеялась, но вскоре поняла: Крис говорит серьезно.

— Почему — не знаю, наверное, я всегда таким был.

— Хм…

— А как насчет вас? Почему вы в два часа ночи пытаетесь купить картофель?

— Понятия не имею, — честно призналась Пиппа. — С тех пор как мы сюда приехали, я… со мной что-то не так. Я отдаляюсь от Герба и нашей совместной жизни, словно наблюдаю за ней, за нами с высоты птичьего полета. Трудно сказать, пожалуй, дело в кризисе самоопределения — порой смотрю: в зеркало и думаю: «Кто эта женщина?» А потом спохватываюсь: «Господи, это же я!» Шок сильнейший, словами не передать… Тем не менее лунатизм это не объясняет.

Надо молчал, буравя Пиппу пристальным взглядом, и она почувствовала, как к шее и щекам приливает кровь. Боже, да у нее вся грудь в пятнах!

— Может, подобным образом ваш мозг пытается что-то сказать? — с непроницаемым, как обычно, лицом предположил Крис. В вырезе старой растянутой футболки просматривались вытатуированные крылья Христа.

— Наверное, больно делать татуировку?

— Уже не помню.

— Мой отец был священником, — объявила Пиппа.

Крис кивнул и взялся за еду, внимательно изучая содержимое тарелки. Воспользовавшись паузой, Пиппа стала его разглядывать. Лицо узкое, фактически клиновидное — щеки словно резцом срезали, — сломанный нос, потрескавшиеся губы. Левая рука загораживала тарелку: моя, мол, не лезьте.

— В свое время я пытался поступить в семинарию, — наконец сказал Крис.

— Священником стать хотел?

— Я хотел, а вот в семинарии меня не захотели.

— Призвание-то осталось?

— Нет, только эта татуировка.

— Ее можно свести.

— Тогда придется содрать кожу! Тем более татуировка для меня как сувенир.

— Ты потерял веру?

— Скорее сообразил, что не все на свете поддается объяснению.

— Расскажи о себе, пожалуйста! — выпалила Пиппа и тут же принялась гадать, не допустила ли она бестактность.

Крис откинулся на спинку стула и посмотрел на нее, словно вычисляя оптимальную степень откровенности.

— Ладно, — проговорил он и начал рассказывать.

Крис

В шестнадцать Крис попытался отремонтировать сушилку. Он был умелым парнем, и благодаря его стараниям вся техника в доме работала как часы. Дот даже перестала вызывать электриков: когда что-нибудь ломалось, она просто обращалась к сыну. Диплом «специалиста по ремонту бытовой техники», полученный на вечерних курсах, вкупе со сноровкой вселял уверенность, что Крис обязательно выяснит, почему сушилка, стоит ее включить, начинает мяукать, словно больная кошка.

В том возрасте, кроме умелых рук, Крису и похвастаться было нечем. После школы он слонялся по окрестностям в поисках сломанной техники, а вечерами вместе с хулиганами-старшеклассниками гонял по сонным улочкам, сшибая почтовые ящики, или играл в баскетбол на чужих подъездных аллеях, пока в окнах не вспыхивал свет и хозяева не вызывали полицию. Однажды летом ребята дождались момента, когда местное семейство отправилось в кино, влезли в дом, опустошили холодильник и поджарили мясо на заднем дворе. В школе Крис апатично смотрел на учителей, с бесконечным упорством теребя ластик на карандаше.

Но вот в доме сломалась сушилка. Крис отодвинул ее от стены буквально на метр и, поджав одну ногу, пристроился рядом. Увы, случилось так, что он соединил не те провода, и электрический заряд в двести пятьдесят вольт пронзил каждую клеточку его тела. Как ни странно, мощные импульсы тока не испугали парня, а, наоборот, заворожили. Дот в панике схватила швабру и деревянной ручкой отодвинула сына от сушилки. По прибытии «скорой» Крис был жив, но без сознания. Врачи колдовали над ним минут пять, показавшихся пятью часами Дот, которая, закрыв лицо руками, наблюдала за сыном сквозь растопыренные пальцы.

Когда Крис очнулся, в носу стоял запах горелой резины и волос, а в сознании — образ Христа. Впервые в жизни появилась абсолютная вера, что, во-первых, Бог существует, а во-вторых, Сын Божий ни кротостью, ни мягкостью не отличается. Он ужасен, как приливная волна, и безжалостен, как молния. Его любовь внушает благоговейный страх, звучит, как хлопанье миллионов крыльев, и сбивает с ног, как торнадо. Бог дарует ее бунтарям, мятежникам и анархистам — всем, кто пытается низвергнуть опостылевшие царство жадности и лжи. Чувствуя себя избранным и предупрежденным, Крис начал ходить в церковь и однажды привел домой нищенку с двумя малышами — опоздав к закрытию приюта, несчастные побирались на улице.

Дот, не позволявшая даже мужу с сыном садиться на новую мебель, чуть не выронила пакеты с покупками, когда увидела в гостиной грязных попрошаек. Но не выгонять же детей на улицу! С непроницаемым лицом она приготовила ужин и два спальных места в комнате отдыха, выпила три таблетки аспирина и легла спать, велев Джонни положить под подушку револьвер.

Католицизм Дот и Джонни ограничивался празднованием Рождества и Пасхи, так что религиозная одержимость Криса понимания не нашла. Постоянное чтение Библии пугало и внушало отвращение, попытка стать иезуитским послушником (парень предложил себя братьям в качестве воина Божьего) — тревогу. Но у Криса ничего не получилось: его забраковали после психиатрической экспертизы, выявившей «эмоциональную неустойчивость и ослабленный самоконтроль». Один из коадъюторов, проводивших обязательное собеседование на профпригодность, заявил: «Для Крестовых походов он был бы просто идеален!» Тогда родители начали его стыдиться.

Отвергнутый иезуитами, Крис стал транжирить родительские деньги: таскал у отца с матерью пятерки и раздавал бомжам Джерси-Сити, в барах устраивал перепалки с лицемерами-обывателями, а разок даже угодил в полицию за то, что в два ночи орал на тихой пригородной улочке: «Прекратите врать друг другу!» Из участка он направился прямиком в студию татуажа и увековечил лик Всевышнего на своей груди. Мать сходила с ума от волнения, а отец чувствовал себя бессильным. «Сядь он на иглу — отослали бы в реабилитационный центр, но такое…» — разводил руками Джонни.

Вскоре после этого Крис укатил из дому на «тандерберде», подаренном отцом на восемнадцатилетие. Благодаря машине он надеялся привлечь девушку, но неделей позже продал отцовский подарок и раздал деньги. Родители даже не пытались найти сына, а к отъезду отнеслись как к печальной неизбежности. За следующие несколько лет Крис исколесил всю страну и перепробовал множество профессий: был электриком, механиком, охранником на автостоянке. Каждый новый город он исследовал вдоль и поперек, выбирал самый бедный район и снимал там квартиру или комнату. Иногда приходилось жить в пикапе. Затем искал храм — католический, баптистский, епископальный или методистский — не важно, молился, участвовал в имеющихся благотворительных программах и через несколько месяцев, максимум через год снимался с места. Пересекая Юту, Крис познакомился с миниатюрной, ясноглазой девушкой-католичкой и взял ее в жены. Они вместе молились, зато почти не разговаривали и редко занимались любовью. Тем временем отец, неприметный стоматолог, умирал от разочарования: его единственный сын стал бродягой, перекати-полем, религиозным фанатиком. Джонни втайне надеялся: Крис опомнится, вернется в Джерси, получит диплом и выберет достойную профессию. Увы…

Однако Джонни и Дот не знали самого страшного: за годы вера в Библию сошла с Криса, словно короста с затянувшейся раны. Христос, по-прежнему живший в его сердце, перерос постулаты Священного Писания, это Божество решительно не вписывалось в рамки одной системы. Разве подобные мысли приличествуют смиренному христианину? Молодой человек перестал ходить в церковь, однако не мог признаться родителям, что разочарован и в религии. С надоевшей женой на буксире он метался по стране, гонимый верой, которая, потеряв смысл, форму и название, мучила соблазном увидеть скрытый тьмой Лик. Крис превратился в изгнанника, не способного справиться с безобиднейшими бытовыми проблемами, найти достойную работу, занять место в обществе, а золотой свет догмы уже погас. Парень чувствовал, что стоит у самой границы гостеприимного, безопасного лона — лона церкви. Всего-то требовалось вернуться в него. Но Крис опоздал: он везде стал чужим.

Пиппа жадно ловила каждое слово молодого человека. Закончив рассказ, Крис принялся за тосты.

— Ну, что думаете? — спросил он.

— Ничего.

— Нет, нет, говорите!

— Ты кажешься таким умным, очень жаль… Жаль, что никак не можешь найти дело по душе. Сразу бы полегчало…

Господи, зачем она это брякнула?! Слушая историю жизни Криса, Пиппа столько всего почувствовала: понимание, тревогу, восхищение, — но стоило открыть рот, по обыкновению представила себя меркантильной домохозяйкой.

Крис откинулся на спинку стула и взглянул на Пиппу. В глазах пугающим калейдоскопом промелькнули удивление, боль и гнев.

— Ясно, — процедил он, — спасибо за совет.

— Мне не хотелось тебя обидеть, извини!

— Знаешь… Возвращайся-ка лучше в свой тесный мирок, в норку, которую себе вырыла. Уверен, несмотря на все проблемы, ты там очень счастлива.

Пиппа вскочила, прижав к груди сумочку. Сердце бешено стучало. Крис, как ни в чем не бывало, ел тост.

— Знаешь, а ты вправду кретин! — выпалила она.

— Я предупреждал! — Склонившись над тарелкой, парень собрал остатки картофеля. — До встречи в государстве старых пердунов! — бодро проговорил он, кусая поджаристый ломтик.

У двери Пиппа обернулась, в полном замешательстве посмотрела на парня и, мелко дрожа, бросилась к машине. Сев в салон, она засмеялась, да так, что на глазах выступили слезы.

Вернувшись домой, она приготовила Гербу греческую питту со шпинатом, аккуратно переложив слоеное тесто смесью шпината и феты, затем налила себе большой стакан гранатового сока, вышла во двор и устроилась в кресле. Половина второго, с минуты на минуту придет Герб. Взгляд Пиппы метнулся к дому Надо — желтый пикап стоял на подъездной аллее. Вот парадная дверь открылась, Крис спустился по ступенькам и сел за руль. Странный парень! Пиппа никогда таких не встречала: неприятный, но есть в нем что-то трогательное. В тот момент, когда Крис Надо завел мотор, на плечо Пиппы легла ладонь, и она вздрогнула от неожиданности.

— Думала, это престарелый грабитель? — спросил Герб.

— Нет, просто думала.

— Извини, что утром был не в духе.

— Ничего страшного.

— Такая жара! — посетовал Герб. — Схожу в душ, а потом можно обедать.

Быстрее поставить питту в духовку и заправить салат! Стол лучше накрыть на веранде.

— А ты есть не хочешь?

— Я поздно позавтракала. С Крисом… Сыном Дот, помнишь?

— С полуфабрикатом?

— Угу. Мы встретились в круглосуточном магазине, и он пригласил на завтрак.

— Странно! — хмыкнул Герб.

— Крис сказал, что он кретин.

— А сама как считаешь?

— Скорее, он маниакально честен, и это делает его весьма неприятным. Герб…

— Да?

— У меня опять было…

— Что именно?

— Лунатизм, вчера ночью я даже села за руль.

— Господи!

— Проснулась в круглосуточном магазине, Крис там работает в ночную смену. По правде, так мы и познакомились…

— Ни разу не слышал, чтобы во сне водили машину. Разве это возможно?

— Вероятно, у меня особенный случай.

— Тебе лучше показаться специалисту.

Судя по контингенту в приемной, доктор Шульц принимал исключительно пожилых. Его пациенты были как на подбор: либо на ходунках, либо с палочкой, либо в широких белых брюках. Эластичные ремни, панталоны, мягкие теннисные туфли, рубашки и блузки пастельных тонов. Пиппу мутило от слова «панталоны»! Кто решил, что старики должны так одеваться? Пиппа с негодованием оглядела сидящих в соседних креслах. Она злилась на них за то, что дожили до никчемного «овощного» возраста, за то, что стали жутко медлительны. Если честно, старость вызывала у нее отвращение. А ведь Герб еще не совсем стар. Пока нет… Вернее, стар, но держится молодцом: ни дряблого рта, ни по-детски бессмысленных глаз, ни скованности в движениях. Пиппа содрогалась при мысли, что безжалостное время проглотит ее мужа. Нет, нет, она знала, что будет и любить, и ухаживать, но постепенно, в зависимости от того, как долго Герб протянет в немощном состоянии, забудет его силу, непобедимость, даже его иронию. Господи, ну и ужас! Самой Пиппе слишком долго жить не хотелось. Ну, в разумных пределах, чтобы встретить старость, но не дойти до дряхлости.

— Пиппа Ли! — позвала медсестра.

Доктор Шульц буквально источал бодрость и энергию. Лысина блестела, белки глаз сверкали. Под плотно сидящими брюками бугрились икроножные мышцы — сложением он напоминал спортсмена, гребца, например. Как же ему удается поддерживать такую прекрасную форму при ежедневном общении с развалинами-пациентами? Вероятно, он вампир, высасывающий из них остатки сил и молодости. Доктор задавал стандартные вопросы. Дата рождения? От чего умерла ваша мать? От того, что сердце остановилось, вот от чего. От того, что перепила каликов. Нет, это лучше опустить. А отец? От аневризмы.

В семье были раковые больные? Тетя Триш. Бедная тетя Триш! Пиппа вскинула голову. На задворках сознания возникла какая-то мысль. Какая именно, она пока не понимала, но явно неприятная. Мысль терзала сознание, заставляла ерзать, поминутно прочищать горло, качать головой — что угодно, только бы не думать… О чем? Что ее беспокоит?

— Итак, миссис Ли, чем могу быть полезен?

Пиппа вздрогнула, сообразив, что немного отвлеклась, а доктор выжидающе на нее смотрит.

— Ах да… — улыбнулась она. — У меня… у меня лунатизм.

Неловко сжимая тоненькую серебряную ручку в крупной ладони, доктор Шульц внес запись в карточку. Его почерк напоминал кривые зубы: мелкие с наклоном влево буковки жались одна к другой.

— Когда это началось?

— Около месяца назад.

— Какие медикаменты принимаете?

— Никаких. Таблетки вообще не пью, даже витамины предпочитаю в жидкой форме.

Доктор взглянул на нее с явным удивлением:

— А раньше нечто подобное случалось?

— Было пару раз, в детстве. Только сейчас… Сейчас во сне я готовлю, курю, чего обычно не делаю, ну, почти не делаю, а еще вожу машину! До круглосуточного магазина доехала… Мне снилось, как я гуляю по моллу, вижу испражняющегося в цветочный горшок льва, убираю за ним и… И мина превратилась в крупную картофелину, которую я взяла из контейнера. Сначала подумала: лунатизм у мужа, но когда поставили камеру, оказалось… — Пиппа заговорила громче, эмоциональнее, даже веселее, словно рассказывая анекдот гостям, хотя сама понятия не имела, почему так себя ведет. — Оказалось, что у меня!

Доктор Шульц задумался:

— Некоторые мои пациенты страдают двигательными нарушениями во сне. Обычно они связаны с особенностями медикаментозного лечения или… прогрессирующим слабоумием, что в вашем случае явно исключается. М-м-м, не возражаете, если я задам личный вопрос?

— Конечно нет.

— Может, вы из-за чего-то нервничаете, испытываете сильный стресс?

На глазах тут же выступили слезы, и Пиппа раздраженно их смахнула:

— Не знаю…

Услужливая память воскресила пляж в день гибели Джиджи: гранатовые пятна на белом платье, полоску лазурного неба, бутылочно-зеленую воду, волны на песке. Не хочет она туда возвращаться, не желает!

— Я выпишу вам лекарства, которые способны улучшить сон. Только они не всегда помогают… Ведь в принципе это обычное снотворное, и многое зависит от индивидуальной переносимости.

— Нет, я боюсь снова садиться на таблетки!

— Разотрите их в порошок и смешайте с соусом! Или врежьте в дверь спальни замок и велите мужу спрятать ключ! — Доктор криво улыбнулся. — Понимаю, звучит антинаучно, только я подержал бы вас взаперти. Вообще-то лунатизм — расстройство не психическое, а неврологическое. Однако зачастую стресс играет важную роль, особенно если обострение происходит в зрелом возрасте. Я выпишу рецепт… Вам не помешают и несколько сеансов психотерапии. Хотя бы ради того, чтобы разобраться в своих мыслях. Вы испытали большие перемены и… видимо, много всего передумали.

Пиппа уже подошла к двери, когда доктор задал неожиданный вопрос:

— У вас есть хобби?

— Хобби?

— Ну да, какое-то занятие для себя, для души.

— Нет.

— Неплохо бы найти.

Поблагодарив доктора Шульца, Пиппа вышла в приемную. Да, надолго она запомнит его сверкающую лысину и горящий взор!

Пиппа бросила сумочку на журнальный столик, и Герб оторвался от газеты.

— Короче, по мнению доктора Шульца, я съезжаю с катушек! Он выписал снотворное и посоветовал обратиться вот к этому психиатру… — Она помахала визиткой. — Заметь, не к психотерапевту, а к психиатру! Мол, мне нужно лечение… а еще слесарь, замки сменить. Доктор советует запирать спальню изнутри, и чтобы ты ключи прятал. А я должна найти себе занятие по душе, например плетение корзин. — Пиппа чувствовала: с минуты на минуту начнется истерика.

— Другими словами, каждый раз, когда я захочу отлить, мне придется возиться с ключами? Похоже, доктор — тот еще специалист!

Герб присмотрелся к жене: на высоких скулах выступили красные пятна, по щекам катились слезы. Она казалась воплощением жизненной энергии.

— Поразительно, — пробормотал он, — с тех пор как мы переехали в Старлей-виллидж, ты молодеешь на глазах!

Пиппа снова отправилась в мини-молл: хотелось забрать готовые фотографии и заглянуть в «Шоз», где продают органические продукты. Она отлично понимала: вокруг сплошные токсины, вредное излучение и химия. Сотовые телефоны, радиотелефоны, микроволновки, овощи, мясо, ковры — все буквально напичкано ядом; неудивительно, что раковые опухоли появляются чуть ли не у каждого второго!

Пиппа выбрала шесть спелых слив и большую гроздь винограда, затем получила фотографии и, вернувшись в машину, принялась ждать, когда можно будет выехать со стоянки. Неподалеку стоял мини-вэн торговца рыбой. По четвергам бедняга приезжал из самого Мэна, и всякий раз Пиппа старалась покупать у него хоть что-нибудь. Сегодня она попросит моллюсков, граммов четыреста, чтобы подать со спагетти. Герб обожает спагетти с моллюсками… Боже, какая духота на стоянке! Достав из сумочки конверт с фотографиями, Пиппа начала их просматривать: Герб читает, Герб ест хлопья, вот новая гостиная в разных ракурсах, а вот снимок из прошлого месяца, когда Грейс впервые приехала в Мэриголд-виллидж перед самой командировкой в Кабул — красные от вспышки глаза, жесткая полоска рта…

— Эй, привет!

От неожиданности Пиппа вздрогнула. У машины стоял Крис.

— Сегодня решила купить рыбу?

— Да, пожалуй, — проговорила она, обрадовавшись встрече. Неожиданно обрадовавшись.

— Извини за вчерашнее, — пробормотал он.

— М-м-м… ладно.

— Я кретин.

— Ну, все не так страшно.

— Как жизнь?

— Нормально… Хотя, если честно, ничего хорошего… — Чувствуя, что возвращаются недавние переживания, Пиппа помахала фотографиями: прочь, прочь отсюда!

— Я пиво купил, — объявил Крис. — Не хочешь прогуляться… после того как рыбу купишь?

— Ай, лучше томатный соус сделаю! — махнула рукой Пиппа и выбралась из машины.

Они пошли к реке, где стоял пикап Криса, и остановились у деревца, почти полностью скрытого под плотным белым коконом.

— Смотри! — показал на кокон Крис, и, наклонив голову, Пиппа увидела под полупрозрачной оболочкой извивающихся гусениц. Господи, их там целые сотни! Ее передернуло от отвращения. — Коконопряды, — объяснил Крис. — Через месяц жди нашествия мотыльков! — Он влез на крышу пикапа, протянул руку, и Пиппа вскарабкалась следом.

Устроившись рядом, они смотрели на реку: течение колыхало блестящую поверхность воды, играя волнами, словно силач мышцами. Пиппа до сих пор сжимала в руке фотографии.

— Кто это? — спросил Крис, показав на снимок Грейс.

— Дочь, она меня ненавидит.

Вместо ответа Крис глотнул пива, и взгляды обоих снова устремились к реке. Когда солнце начало садиться, у воды появился металлический отблеск. Превратившись в серебряную ленту, река петляла между деревьями. Они молчали до тех пор, пока освещение не изменилось и у воды не пропал металлический отблеск. Пиппа посмотрела на Криса: рядом с ним ей на удивление легко.

— Уверен, ты ошибаешься, — проговорил Надо.

— Насчет чего?

— Насчет того, что она тебя ненавидит.

— Просто… Дочь все время на меня злится. Даже не знаю почему… Так хотелось бы все изменить! Мне очень ее не хватает! Боюсь, вдруг…

— Что вдруг?

— Вдруг я с самого начала ошиблась и неправильно ее воспитывала?

Начали сгущаться сумерки. Пиппа задрожала от холода, и Крис, сняв толстовку, накинул ей на плечи.

— Я тоже совершил немало ошибок, и, думаю, вчера ты сказала совершенно правильно. Мне действительно нужно дело по душе. Какая-нибудь перспективная работа.

— Господи, что за дурацкий совет!

— Нет, напротив, мудрый. Но, увы, я безнадежен…

— Получается, ты ездишь по стране, селишься в каком-нибудь городе, находишь работу и…

— Я стараюсь помогать людям. — Крис сел поудобнее, и от его движений металлическая крыша прогнулась, издав глухой звук.

— А здесь, кому ты помогаешь здесь?

Крис медленно поднял глаза — они казались черными дырами на озаренном последними солнечными лучами лице, лице фанатика. У Пиппы засосало под ложечкой, словно она, потеряв точку опоры, падала на землю.

— Я скоро уеду, — объявил Надо.

— Зачем? — спросила Пиппа, подавив желание схватить его за руку.

— Не могу же я вечно жить с родителями!

— Куда на этот раз?

— Наверное, снова на запад или на юг. — Соскочив с крыши, Надо помог Пиппе сойти и проводил до машины. Пиппа помахала рукой, и Крис подмигнул.

При расставании этот парень каждый раз напоминает о своей полной никчемности, а она не устает изливать ему душу. «Господи, что я делаю?» — недоумевала Пиппа.

Вернувшись домой, она приготовила спагетти. За ужином Герб думал о чем-то своем, не отрывал глаз от тарелки и совершенно не замечал Пиппу, которая, чувствуя себя неуютно, внимательно за ним наблюдала. Откуда это отчуждение? Ведь так было не всегда, раньше они смеялись, болтали, дурачились. С каких пор началось одиночество вдвоем?

— Дот ходит в кружок керамики, и я тоже записалась, — объявила Пиппа.

— Отлично, — не поднимая головы, буркнул Герб.

— А что отличного?

— Разве доктор не советовал найти хобби?

Брошенная походя фраза сильно покоробила Пиппу. «Вот кретин!» — беззвучно выругалась она, вскочила и ушла в спальню, оставив Герба есть в одиночестве. Раньше ничего подобного она себе не позволяла.

Герб заглянул в спальню через несколько минут:

— Ты в порядке?

— Моя мама любила уносить тарелку с тостом в постель и класть на живот.

— Знаю.

— Пора мерить давление.

— Ладно, ладно, — отмахнулся Герб, развернулся, чтобы уйти, но застыл в дверях.

— Посуду вымою чуть позже, — сказала Пиппа.

Назад

Пиппе нравилось ощущать под пальцами влажную глину: приминаешь ее, а она вздымается непокорной волной; и серый гончарный круг, бешено вращающийся между коленями, тоже нравился. Завороженная своей властью над глиной, она позволила «волне» подняться слишком высоко. Ваза накренилась, деформировалась, затем осела и, беспорядочно извиваясь, развалилась. Уже третье занятие в кружке керамики, а до успеха пока далеко. Проблема заключалась в том, что Пиппе хотелось слепить вазу с длинным горлышком, а не пузатый сосуд для ароматической смеси, как у всех остальных. Она чувствовала: миссис Манкевич, похожая на черепаху горбунья с цыганской страстью к крупным украшениям, подобное своенравие не одобряет. «Ну, миссис Ли, вижу, вы по-прежнему не желаете идти в ногу с остальными!» — то и дело повторяла она, и в один прекрасный момент, когда горбунья отвернулась, Пиппа в сердцах буркнула: «Да пошла ты в задницу!»

Буркнула вроде бы чуть слышно, но взгляд Дот тут же метнулся к ней, словно у сороки, увидевшей блестящий предмет. Миссис Манкевич застыла как вкопанная, а затем, звеня длинными сережками, медленно подошла к Пиппе. Жабье лицо побледнело, рот превратился в жесткую полоску.

— Что вы сказали?

Пиппа густо покраснела: ну вот, пятьдесят лет, а она до сих пор дерзит учительнице!

— Только то, что мне все равно, получится ваза или нет, — сбивчиво объяснила она, чувствуя, как кровь приливает к коже и горло сжимается. — Безделушек в доме хватает. Я хочу лишь почувствовать в своих руках глину.

— Если ваша цель лишь дурачиться и глумиться над глиной, — миссис Манкевич опустила на бедро красную ладонь со взбухшими венами, — возьмите брикет домой и сколько угодно месите на кухонном столе. У нас кружок керамики, а не занятия по методу Монтессори![15]

Пиппа оглянулась на остальных членов кружка: шесть пожилых женщин и бородатый мужчина наблюдали за ней с высокомерным любопытством, будто размышляя о ее ужасном поступке. Одна Дот сидела опустив глаза. Трусиха! Пиппа с изумлением поняла, что ее просят уйти. Над верхней губой выступил пот, дыхание сбилось. Мелко дрожа, она вытерла руки полотенцем, надела куртку и ушла.

А вот и машина, только садиться в нее не хотелось, домой ехать тоже. Ну и что теперь делать? Одиннадцать часов, Крис еще спит, Герб в офисе… Она пойдет к Гербу! Почему в первую очередь о нем не подумала?! Это неправильно, нужно уделять мужу больше внимания! Быстро добравшись до бизнес-центра, Пиппа взлетела по лестнице и постучалась в офис Герба. Первую фразу она уже обдумала: «Меня выгнали из кружка керамики!» Звучит презабавно! Дальше можно посмеяться над цыганскими побрякушками миссис Манкевич и стариками, смотревшими на нее как на преступницу. Герб со смеху умрет! За дверью послышался шорох, и Пиппа постучала еще раз.

— Кто там? — спросил Герб.

— Я.

Снова послышался шорох, и дверь наконец открылась. Волосы у Герба взъерошены, одежда мятая…

— Что случилось?

— Меня выгнали из кружка керамики, — объявила она, только получилось совсем не смешно, а жалко. Пиппа села на диван, походя заметив, что его почему-то прикрыли полотенцем.

— Я велела учительнице идти в задницу.

— Зачем? — устало спросил Герб.

— Она сучка, вот зачем! А для чего здесь это полотенце? — поинтересовалась Пиппа. Герб не ответил, и повисла пауза. — Ты решил перекусить и не захотел пачкать диван?

— Нет… — Герб закрыл лицо руками.

— Тогда в чем дело?

На этот раз пауза длилась целую минуту, и Пиппа, оглядывая кабинет, заметила джинсы. В шлевки был вдет ремень Мойры Даллес с серебряной пряжкой в форме звезды, которым так восхищалась Пиппа. Встав с дивана, она подошла к санузлу, постучала, а затем распахнула дверь. На краешке ванной, нервно скрестив на груди руки, сидела Мойра в бирюзовом свитере Герба, в глазах блестели слезы.

— Ой, Пиппа, что же я наделала?! — подняв голову, взмолилась она.

Застыв на пороге, Пиппа глупо таращилась на подругу и пыталась привести в порядок чувства, но они разбегались, словно овцы перед трактором. Шок, злость, боль, неверие — кто куда, не поймаешь, не проконтролируешь. На плечо легла рука Герба. Стряхнув ее, Пиппа вернулась в кабинет и села на диванчик. Герб, насупив брови, встал напротив, а Мойра драматически всхлипывала в ванной.

— Когда это началось? — спросила Пиппа.

— Вскоре после переезда, — вздохнул Герб. — Сперва казалось, обычная интрижка, но… Но вышло иначе. Представляю, как унизительно выяснять подобное! Пиппа, деньги достанутся тебе, ты заслуживаешь самого лучшего!

— Не нужны мне деньги! Ты собираешься на ней жениться?

— Даже не знаю. В восемьдесят лет? Абсурд! Пиппа, я просто хочу жить, это мое право, а ты последние годы меня хоронишь, во рту даже привкус земли чувствуется! Ты словно ждешь моей смерти!

— Как ты смеешь так говорить?!

— Ты всегда твердила, что презираешь старость, а я ведь старик! Появилось ощущение, что ты жалеешь меня и боишься. Уже оплакиваешь, правда ведь?

— Да, я боюсь, что ты состаришься и… умрешь, это вполне нормально.

— Не желаю быть нормальным, и чтобы меня оплакивали, тоже не желаю! Я не призрак и хочу жить! Человек ведь не знает, когда умрет… А если завтра умрешь ты сама? Я хочу жить, по какому праву ты относишься ко мне как к дряхлому старику?!

— Герб, ты действительно старик, — сухо напомнила Пиппа.

Упав на диван, Герб уставился в окно, словно задумавшись о чем-то своем. На глазах Пиппы он превратился в чужака: раз — и изменился, как по мановению волшебной палочки. Тем временем Мойрины всхлипы перешли в завывания и вдруг оборвались. Пиппа услышала хриплые вздохи, затем лязг, затем глухое бум! Когда они с Гербом влетели в ванную, Мойра с окровавленными руками лежала на полу.

— Разве самоубийства одноразовым бритвенным станком совершают?! — воскликнула Пиппа и, встав на корточки, перевязала исцарапанные запястья бывшей подруги. Мойра, вся в соплях и слезах, сидела на крышке унитаза и апатично смотрела на стену.

Герб неловко переминался с ноги на ногу.

— Она была в отчаянии. — Пиппа бросила на него испепеляющий взгляд. Надо же, лицо бледное, испариной покрылось… — Мойра тебя любит, — робко добавил он.

— Тебе нужно отдохнуть, — холодно сказала Пиппа, по-прежнему ничего не чувствуя. Неужели она незаметно для себя разлюбила Герба? Нет, вряд ли: несколько часов назад сердце жаркой волной наполняло обожание. Откуда же эта пустота? Лишь неделей раньше она вдруг решила завести в офисном санузле аптечку и купила все необходимое. Сейчас, перевязывая запястья Мойры, Пиппа ощутила, как с души что-то упало, словно тяжелый ком с осыпающейся дамбы. Чувство вины! Оно упало прямо на Мойру, разбив ее вдребезги. Бедняжка не вынесла чувства вины! Казалось, лента времени прокручивается назад, назад, назад, вот пуля вылетела из головы Джиджи — и Пиппа оправдалась перед собой в предательстве и убийстве.

Полоса везения наконец оборвалась, теперь жертвой стала сама Пиппа. Чувство вины эстафетной палочкой перешло к Мойре, и в душе Пиппы воцарились опустошенность, умиротворение, покой и грусть. Она будто таяла, превращалась в тень, освобождалась от телесной оболочки, освобождалась от этой ситуации…

— Пожалуй, хватит, — поднявшись, объявила Пиппа, взяла с дивана сумочку, выскользнула из кабинета и совершенно беззвучно спустилась по лестнице. Гербу она больше не нужна. Не нужна никому… Никому на свете!

Новым курсом

На вопрос «Куда теперь?» у Пиппы имелся один-единственный ответ. Подъехав в дому Надо, она заглушила мотор и осмотрелась. На гравийной аллее стоял лишь пикап Криса. Подкравшись к раскрытому окну, Пиппа заглянула в комнату. Парень спал. Придвинув к стене керамический мухомор, она влезла на него, закинула одну ногу на подоконник, протиснулась в окно, но тут почувствовала, что вторая нога застряла. Когда удалось ее высвободить, Пиппа увидела: Крис проснулся и, подложив руки под голову, улыбается.

— Привет! — шепнул он.

Пиппа легла рядом с ним поверх одеяла.

— У мужа роман с моей близкой подругой, — объявила она, вглядываясь в лицо Криса. Сломанный нос, вяло опущенные уголки рта и темные глаза, горящие то ли одухотворенностью, то ли безумием… Волна нежности и желания накрыла Пиппу с головой, и в следующую секунду они бешено целовались. Губы у него мягкие, свежие, как вода в лесном пруду…

Внезапно раздался стук в дверь, а через секунду показалась Дот. В белом махровом халате она напоминала гигантского кролика.

— Как ты? Я слышала звук… — начала она и, увидев гостью, онемела от шока и отвращения.

— Привет, Дот! — проговорила Пиппа, ничего другого в голову не пришло.

Белый кролик выскочил из комнаты. Давясь смехом, Пиппа взглянула на Криса.

— Думаю, мне стоит объясниться с твоей мамой.

Поправив блузку, она отправилась на кухню.

— Дот, извини, я не хотела тебя расстраивать!

— Пиппа, моему сыну тридцать пять, а тебе… Да впрочем, меня это не касается!

— Я думала, тебя нет дома.

— Просто машина в ремонте, — со слезами в голосе отозвалась Дот.

Крис ждал Пиппу на улице.

— Наверное, мне пора собираться, — заявила она, направляясь к стоянке, где осталась машина.

Когда Пиппа приехала домой, Герб размешивал «Оувалтин»[16] в стакане молока. Вид у него был совершенно измученный.

— Жаль, что так получилось, — поговорил он.

— Мне тоже, — сказала Пиппа.

Герб подошел к ней и обнял за плечи:

— Прости. Я совсем потерял голову. Ты… ты мне очень дорога.

— Все это так банально! — вздохнула Пиппа.

— Что именно?

— Наша м-м-м… ситуация. Нужно скорее оформить развод.

Ретировавшись в спальню, Пиппа начала собираться. Почему чувства до сих пор не вернулись? Самая лучшая одежда хранилась в гардеробной, поэтому она сложила несколько пар джинсов, любимые сапоги и блузки с футболками. Какие вещи нужны женщине, которую отправили в отставку?

Герб пытался помочь с сумками, только Пиппа не позволила, опрометью бросилась в машину, но, едва устроившись на водительском сиденье, спохватилась: ключи-то забыла! Выругавшись, она ударила по рулю и побежала обратно в дом. Герба на кухне не оказалось, и Пиппа стала лихорадочно искать ключи. Быстрее, пока он не вернулся! Вот они, за кружкой из-под утреннего кофе! Надо же, в восемь часов утра она искренне считала, что счастлива в браке! Схватив ключи, Пиппа заметила на линолеуме туфлю Герба. Хм, туфля не брошена, а надета на ногу… Обойдя вокруг стола с белой пластиковой крышкой, она увидела мужа, без сознания лежащего у холодильника. На брюках расплывалось темное пятно: он обмочился…

Попав в реанимацию клиники «Форд мемориал», Герб лежал в закрытой, напичканной поблескивающей техникой палате. На лице кислородная маска, к запястью прикреплена игла с длинной гибкой трубкой, по которой из пластикового флакона на штативе капает прозрачная жидкость. У кровати стоял примчавшийся из Нью-Йорка Бен, его круглые очки запотели от слез.

— Не понимаю. Ты села в машину, а когда вернулась в дом, папа был без сознания?

— Да, именно. — Спокойный материнский тон давался Пиппе с огромным трудом.

— Зачем ты вернулась?

— Ключи забыла.

— Куда собиралась ехать?

— Бен, не понимаю, какая разница…

— Я лишь пытаюсь во всем разобраться.

— Разве важно, за продуктами я собиралась, или в химчистку, или…

— Просто совсем недавно он был в полном порядке! — Бен разрыдался, и Пиппа обняла сына. Бедняга Бен! При мысли о спешащей из аэропорта дочери в животе образовался узел. Впрочем, иначе нельзя: Грейс должна попрощаться с отцом.

В палату вошел доктор Франкен. Всего на пару лет старше Бена, круглолицый, чуть заметно шепелявит, его наверняка посылают выражать соболезнования и утешать несчастных родственников. Он объяснял уже несколько раз, сначала Пиппе, потом Бену: у Герба обширный инсульт, мозг буквально затоплен кровью, поэтому жизнь поддерживается лишь благодаря аппарату искусственного дыхания, и членам семьи придется решать, как долго мистера Ли продержат в таком состоянии и когда отпустят в стратосферу.

Однако на этот раз круглолицый доктор явился с другими вестями.

— Мисс Мойра Даллес — ваша подруга или подруга семьи? — спросил он у Пиппы.

— Подруга моего мужа.

— И твоя тоже! — напомнил Бен.

— До недавнего времени.

— В общем, она пациентка нашей клиники, — зачастил доктор Франкен, — несколько часов назад ее привезли с жалобами на боль в подреберье…

Пиппа с трудом подавила истерический смех, и доктор удивленно поднял глаза.

— Извините… Пожалуйста, продолжайте.

— Каким-то образом она узнала, что у вашего мужа инсульт.

— Угу…

— Она желает навестить мистера Ли, вашего мужа… Немедленно… Я кардиолог, поэтому сегодня ее осматривал. Мисс Даллес… сильно горевала. Простите, что задаю такие вопросы, но спросить я должен.

— Пусть побудет с ним несколько минут, — проговорила Пиппа.

Мойра вошла в палату и тяжело опустилась рядом с Гербом. Бен озадаченно взглянул на мать, и Пиппа закатила глаза.

Чуть позднее, уже в приемном покое, она, с трудом пересилив себя, принесла чашку сладкого чая для Мойры, которую перебинтованные запястья и больничный халат делали похожей на сбежавшую из дурдома.

— Ох, Пиппа! — сетовала она, поднося к губам запотевшую чашку. — Видимо, меня боги наказывают!

— Хоть на секунду оставь свой эгоизм и пей чай!

— Умоляю, прости меня, пожалуйста!

— За что мама должна вас простить? — поинтересовался Бен, усаживаясь рядом с Мойрой.

— Н-не могу объяснить, не могу…

— Бен, у твоего отца и Мойры был роман, поэтому я и решила уехать из дому.

— Что?!

— Пиппа, клянусь, я выпрыгну из окна, если ты меня не простишь! Я вела себя как слепая, как глупая эгоистка… — Мойра сползла с кресла и опустилась на колени: — Умоляю!

Сидящие в приемном покое оторвались от газет.

— Ладно, прощаю, — буркнула Пиппа. — Вставай!

Поднявшись с пола, Мойра рухнула на ближайший диванчик.

— Но ведь ты ее не простила! — воскликнул Бен.

— Конечно нет! — Пиппа со вздохом откинулась на спинку кресла. — За что мне Бог вечно посылает безумных женщин?

— Почему папа так с тобой поступил?

— Он боялся умереть, влюбился в Мойру, и новое увлечение помогало ему чувствовать себя живым. А я в последнее время будто в облаках витала, даже не знаю, что сказать…

— Неужели тебе все равно?

— Разве я могу состязаться с ней? — Пиппа махнула рукой в сторону Мойры.

Тут в дальнем конце коридора появилась Грейс и со всех ног бросилась к матери и брату. От страха ее лицо казалось совсем юным. Бен обнял сестру за плечи.

— Где папа? — спросила Грейс, кинув любопытный взгляд на Мойру.

Когда Бен провел Грейс в закрытую палату, медсестра шепотом позвала Пиппу к телефону. Пришлось идти на пост.

— Пиппа… — в трубке послышался голос Сэма Шапиро.

— Привет, Сэм!

— На знаю, с чего начать…

— Что тебе известно?

— У Герба инсульт. Мойра крутила с ним роман. Сегодня после обеда она позвонила и выложила все начистоту. Пиппа, ты ничего подобного не заслужила!

— Ну… спасибо.

— Я просто хотел сказать, что люблю тебя.

— Сэм, я тоже тебя люблю.

— Я серьезно.

Пиппа шумно вдохнула воздух: странно слышать такие слова от Шапиро!

— Ох, Сэм… — устало проговорила она.

— Я приеду тебя навестить.

— Ладно…

Возникла долгая пауза, и Пиппе показалось, что совместная жизнь с Сэмом несется к ней на всех парах, словно сани с горы: скромная свадьба, она в венке из лиловых цветов, Сэм нервно меряет шагами кабинет, а она в просторной кухне его загородного дома вынимает из духовки баранью ногу. Круг замкнется, она действительно станет женой художника… Эта перспектива тяжелым мешком давила на грудь.

— Сэм! — позвала Пиппа.

— Да?

— Я… я больше не хочу готовить каре из ягненка… — Шапиро молчал. — Понимаешь?

Через несколько часов Пиппа увезла Грейс домой. Всем троим в палате Герба элементарно не хватало места, и Бен сказал, что ночью подежурит он, а утром мать с сестрой его сменят.

— Почему ты позволила Бену остаться? — спросила Грейс.

— По-моему, он больше всех этого хотел.

— Правда? Как же ты определила? У тебя есть универсальное мерило любви?

— Мы немного передохнем, а потом сразу…

— Кто курил в машине? — подозрительно прищурилась Грейс.

— Не знаю, — покачала головой Пиппа, смутно чувствуя: ее поймали с поличным.

— Фи, гадость, — сморщилась дочь. — Папиных рук дело? — шепотом спросила она после долгой паузы.

— Нет, нет…

— Если он снова начал курить, наверное, потому и… — Девушка уткнулась в притянутые к груди колени. — Значит, его мозг уже умер и ничем не поможешь?

— Да, милая, так говорят врачи.

Подъехав к дому, Пиппа вытащила из багажника собранные днем сумки. Несмотря на поздний час, солнце еще не село, и, открыв парадную дверь, она заметила мотылька. В памяти тут же возник липкий белый кокон, похожий на гигантскую порцию сладкой ваты с гусеницами внутри… Хм, наверное, личинки успели превратиться в бабочек. Крис… Она по нему соскучилась.

— Спокойной ночи! — едва переступив порог, буркнула Грейс и без лишних слов закрылась в кабинете отца.

Пиппа прошла в спальню и натянула чистую майку со спортивными брюками. Пожалуй, лучше не раздеваться: вдруг придется срочно ехать в клинику? Когда решила прилечь, тончайшее постельное белье показалось ядовитым: конечно, сколько лжи оно впитало за последние недели! Зачем Герб лгал?

Выбравшись из постели, Пиппа села на маленький стульчик в углу и закурила. Услышав негромкий стук в дверь, она подняла глаза. Грейс!

— Боже, это ты куришь!

— Скоро брошу.

— В жизни не видела тебя курящей! — Грейс вошла в родительскую спальню и села на кровать.

— Знаю. — Глубоко и вызывающе затянувшись, Пиппа сняла со стены декоративную тарелочку и затушила о нее сигарету. Судя по выражению лица, Грейс решила: мать повредилась умом. Пиппа пожала плечами и снова опустилась на стул. В кои веки она не боялась неодобрения Грейс! Она, что называется, смещена с должности и в этой семье отныне исполняет роль консультанта. Нет, глупости, матерью остаешься навсегда! Только как быть, если дочь не переносит тебя на дух? Терпеть и, жеманно улыбаясь, ждать у моря погоды?

Грейс зашмыгала носом. Господи, у нее слезы по щекам текут! Пиппа подошла к дочери и села рядом. К ее величайшему удивлению, Грейс прильнула к ней, зарылась лицом в грудь и начала всхлипывать.

— Да, милая, испытание не из легких! — гладя дочь по голове, приговаривала Пиппа.

— Я плачу не из-за этого! — отозвалась Грейс. — А потому что отношусь к тебе по-свински! Почему между нами вечно какая-то напряженность? Не хочу так больше, правда, не хочу!

Потрясенная до глубины души, Пиппа осторожно коснулась лица дочери и расцеловала ее в обе щеки:

— Я очень тебя люблю!

Бедная малышка не подозревает, что за страшный недуг достался ей по наследству! Сколько помнила Пиппа, он передавался от матери к дочери. Хотя, вероятно, цепочка непонимания и обид тянулась куда глубже в прошлое, и еще до рождения бабушки Салли дочери пытались компенсировать недостатки матерей и воспитывать своих девочек совершенно иначе. Да, в некоторых семьях такое бывает…

— Я… я должна столько тебе рассказать, — прошептала Пиппа, — но не знаю как.

— Не сейчас… — Грейс приложила палец к губам матери. — Я просто хочу дружить с тобой. Пока не слишком поздно…

— Я почту за честь дружить с тобой, — проговорила Пиппа.

— Не «почту за честь», а просто «буду рада», — поправила девушка.

— Хорошо, буду рада.

— Я лягу спать здесь? — спросила Грейс, и Пиппа едва не задохнулась от счастья: боже, голова кругом идет!

— Конечно, милая!

Пиппа не могла насмотреться на дочь: вот она закрывает глаза и начинает дышать ровнее… Грейс плакала у нее на руках, Грейс ее любит — разве поверишь в такое счастье?!

Прошел час, а сон все не шел. Наверное, пора возвращаться в клинику. Нет, как минимум, еще один час есть. Если что-то случится, дежурная медсестра обязательно позвонит. Взгляд снова упал на Грейс. Отважная девочка… Хватило бы только времени все исправить!

К дому подъехала машина, затем дала задний ход, и на несколько секунд спальню осветили белые фары. Посмотрев в окно, Пиппа увидела Криса, потушила свет в спальне, вышла на кухню и открыла дверь. Молодой человек стоял на пороге.

— Я заметил в окнах свет и решил узнать, не нужно ли тебе чего. У мамы подруга работает в реанимации «Форд мемориал», она и рассказала нам, что у вас беда.

— Сейчас там дежурит мой сын. По идее я должна отдыхать, но никак не получается.

— Не хочешь со мной прокатиться? — предложил Крис.

— Разве тебе не нужно на работу?

— Смена начинается в пять.

— Ну, если только на полчаса…

Вернувшись в дом, Пиппа на цыпочках прошла по коридору в спальню. Грейс сладко посапывала, свернувшись калачиком под пуховым одеялом. Написав дочери записку, Пиппа положила ее на прикроватный столик, достала из сумочки сотовый, захватила толстовку, развешенную на спинке кухонного стула, и выбралась на улицу. Крис ждал в пикапе.

Сначала они кружили по Мэриголд-виллидж. Пиппа позвонила в клинику узнать, как дела у Герба, и проверить, есть ли у дежурной медсестры номер ее сотового. Отсоединившись, она стала смотреть в окно на деревянные дома с наклонными крышами и опущенными, будто сонными, флагами.

— Даже не верится, что я здесь живу! — воскликнула Пиппа.

— Да, место престранное, — кивнул Крис, ведя пикап мимо круглосуточного магазина, по территории мини-молла и через паркинг, где стоял мини-вэн торговца рыбой, к реке. Крис заглушил мотор, но фары гасить не стал; в двух белых лучах тут же закружились сотни мотыльков — отчаянно хлопая крылышками, словно питаясь светом.

— Вот, вылупились, — проговорила Пиппа, и несколько минут они в тишине наблюдали за мотыльками.

— Твой отец, кажется, был священником… Он когда-нибудь с тобой молился?

— Нет, я каждое воскресенье ходила на его службы, но отдельно…

— А сейчас… сейчас ты молишься?

— Да. Трудно сказать, верую ли до сих пор, но все равно молюсь. Чисто автоматически.

— И о чем же?

— Прошу сделать меня хорошей… — Пиппа рассмеялась. — Бр-р, звучит по-детски!

— Нет, только об этом и стоит молиться, все остальные желания из разряда фантастики.

В Крисе имелось нечто — Пиппа не могла объяснить это даже себе, — нечто искреннее и неподдельное, как в душе ребенка.

— Пошли! — Протянув руку, Надо разблокировал дверцу с ее стороны, а потом распахнул настежь. Его пальцы легонько коснулись Пиппиных бедер. Когда она выбралась из кабины, Крис повел ее к прицепу, в котором имелась маленькая дверца, и помог забраться внутрь. Вспыхнула свеча, и Пиппа заметила на полу и подоконнике еще несколько свечей в блюдцах. Одну за другой Крис зажег их все, и Пиппа закрыла дверь, чтобы сквозняк не потушил неровное пламя. Пол был застелен коричневым плюшем, а тонкий, аккуратно свернутый матрас играл роль кресла или диванчика. Крис похлопал по нему: садись, мол, — и Пиппа послушалась. Молодой человек опустился перед ней на колени.

— Хочешь помолиться за своего мужа? — В голосе Криса сквозила ирония.

— Бесполезно. Его мозг уже умер.

— Молятся не о мозге, а о душе.

— Боюсь, я не умею.

— Я тоже, но давай попробуем.

Крис снял футболку. Надо же, она совсем забыла про его татуировку! Теперь Христос был вместе с ними в маленьком прицепе с низким оранжевым потолком. Страстные черные глаза так и горели на груди Криса, а искусно нарисованные крылья вздымались над плечами. Молодой человек зажмурился, стиснул руки и опустил голову. Пиппа вглядывалась в нанесенный на кожу лик, а Иисус, немигающий, всевидящий, величественный, вглядывался в нее. С таким… живым, не ограниченным догмами, пугающим Христом она встречалась впервые. Пиппе казалось, желтый пикап Надо стоит на краю Вселенной и мир растворился в этом лике, необычном, но хорошо знакомом, отталкивающем, но неотвратимо влекущем.

Наконец Крис поднял голову — теперь на Пиппу смотрели две пары глаз — и протянул руку. Медленно, с нарочитым спокойствием он помог ей встать и расстелил матрас на полу. Прильнув к нему, Пиппа послушно легла на подготовленное ложе. С первыми поцелуями образ Криса целиком заполнил ее сознание. Свечи мягко сияли, руки Криса приятно согревали, и Пиппа почувствовала, что веки становятся тяжелыми, а тело немеет, словно от таблеток. Она погружалась в свои ощущения, пока все очертания не стерлись, а закрытые глаза не наполнил один-единственный цвет — красный. На живот легла ладонь Криса, и Пиппа открыла глаза. Христос приблизился, распластал над ней крылья и махал ими, двигаясь вверх-вниз. Крылья огромные, сильные, судя по звуку, даже пластиковый кожух прицепа задевают… «Нет, этого не может быть!» — подумала Пиппа. А затем, откуда ни возьмись, ее захлестнули волны наслаждения. Вскрикнув, она уронила голову на подушку. Тело мгновенно поникло, как шея погибшего лебедя. Грусть неслась за сладостной агонией, словно хвост за кометой, а вместе с криком со дна души поднялись гнев и боль. Пиппа всхлипывала, а Крис прижимал ее голову к груди.

Пиппа так и не поняла, как очутилась по другую сторону оранжевого кожуха. Несколько секунд — и она уже застегивала молнию толстовки.

— Мне пора в клинику.

Всю дорогу Пиппа молчала: слова казались далекими, словно звезды. Теперь, когда Крис вернулся в человеческую ипостась, она не смела на него взглянуть. Едва пикап остановился у здания клиники, Пиппа опрометью бросилась к стеклянным дверям; те беззвучно открылись, впустив ее, и тут же захлопнулись.

Глаза Герба закрыты, ко рту прикреплен пластмассовый «хобот». Он дышит медленно, с огромным трудом, а Бен спит, скрючившись на узенькой койке…

Пиппа растолкала сына. Сонно цепляясь за подушку, парень поднял голову, чтобы проверить отца.

— Все в порядке, — объявила Пиппа. — Бен, время пришло, позвони Грейс.

Натянув джинсы и футболку, Бен в одних носках выскочил в коридор.

— Я привезу ее, — обернувшись к матери, предложил он.

— Грейс может взять мою машину.

— Как же ты сама добралась?

— Милый, вызови сестру!

Парень ушел к телефону, а Пиппа села на кровать Герба.

— Знаешь, я все равно тебя люблю и всегда буду любить, мерзавец эдакий! — Она погладила его по голове. Муж на веки вечные…

В палату вернулся Бен, встал по другую сторону кровати, и они с Пиппой держали Герба за руки до тех пор, пока не приехала Грейс. Девушка уже плакала и, опустившись на колени, зарылась лицом в вялую отцовскую ладонь.

Из-за пластиковой ширмы появилась медсестра, невысокая, коренастая, в форме с принтом в виде плюшевых медвежат.

— Готовы? — мягко спросила она.

Пиппа кивнула, а Грейс с Беном зарыдали в голос. Медсестра сняла с Герба кислородную маску. Боже, какие синие у него губы… Он сделал медленный вдох, и грудная клетка напряглась. Еще вдох… Глаза открылись. Казалось, Герб видит, отчетливо видит то, что его ждет впереди.

Вздохи стали хриплыми, судорожными, словно он прикладывал недюжинные усилия, словно ему было тяжело умирать… Рука потянулась к капельнице. Герб хотел ее убрать. Пиппа знала, он хотел уйти достойно, как мужчина, а не как калека.

— Можно… убрать капельницу? — попросила она.

Медсестра осторожно извлекла иглу из вены, а потом нагнулась к лицу умирающего. В глазах Герба застыло ожидание. Пиппа взяла его за руки, твердо проговорила: «Все будет хорошо» — и сжала правую ладонь. Медсестра отступила в угол палаты. Повисла долгая тягостная пауза, а потом раздался хрип, точно испустил дух какой-то гигантский зверь. Медсестра буквально на секунду приложила стетоскоп к груди Герба.

— Он умер. Мои соболезнования, — сказала она и тотчас скрылась за ширмой.

Плачущие Бен и Грейс повисли на матери, а Пиппа, не отрываясь, смотрела в лицо Герба. Оно уже менялось, заострялось, превращалось в маску.

Когда тело Герба увезли в крематорий и были подписаны все необходимые документы, они втроем вышли из здания клиники. У входа ждал желтый пикап. Крис… Заметив его, Пиппа остановилась, и Бен с любопытством взглянул на незнакомого парня. Через несколько секунд она села в машину, сгорая от стыда за то, что случилось в пикапе. Пятидесятилетняя женщина кувыркается с никчемным, запутавшимся в религии сыном соседки по Старлей-виллидж… Герб лопнул бы от смеха! История смахивала на неприличный анекдот, и Пиппа жалела, что не может повернуть время вспять и стереть досадный казус.

— Мы со Стефани хотим, чтобы ты пожила у нас, — проговорил Бен.

— Извини, дорогой?

— Стефи и я хотим, чтобы ты жила с нами, мама. Столько, сколько захочешь. Мы о тебе позаботимся!

— Спасибо, милый, спасибо! — пробормотала она, представляя, как раскладывает кресло-кровать в облепленном кошачьей шерстью кабинете Бена. Да, вот он, план! Она быстро соберет вещи, продаст дом в Старлей-виллидж, для начала поселится у Бена и Стефани, а со временем подыщет квартирку по соседству и будет ждать внуков.

Хоппер

Той ночью Пиппе приснилось, что она ведет машину в плотном облаке белых мотыльков, которые целыми тысячами бьются в лобовое стекло. Проснувшись, она поняла, что действительно ведет машину в плотном облаке белых мотыльков. Они лишали видимости, облепляли коконом, давили. Пиппа остановилась. Как теперь выйти из машины? А вдруг она на трассе? В нее кто-нибудь врежется! Сбавив скорость до минимума, Пиппа поползла вперед, насмерть перепуганная и сбитая с толку. Нужно разглядеть края дороги и сообразить, куда попала. Неужели это не сон, а страшная явь? Она потеряла рассудок? Или умерла?

Наконец мотыльков стало чуть меньше, и сквозь их трепещущие крылышки удалось различить ночной пейзаж. Узкая улица Мэриголд-виллидж, она едет по направлению к перекрестку. Через дорогу круглосуточный магазин, он источает холодное голубое сияние, совсем как картины Эдварда Хоппера.[17] Так вот куда она сорвалась среди ночи! Нажав на газ, Пиппа осторожно развернулась, подъехала к магазину и заглушила мотор. В торговом зале сидел Крис. В полном одиночестве он откинулся на спинку стула и, скрестив за головой руки, смотрел в окно. Люминесцентные лампы делали его кожу белой как мел. Полная наихудших опасений, Пиппа взглянула на себя. Слава богу, на ней спортивные брюки и футболка, а не ночнушка! Она выбралась из машины. Ночную тишь нарушало безостановочное кваканье древесных лягушек. Распахнув стеклянную дверь, Пиппа вошла в магазин. Крис тут же уставился на нее, хотя на его лице не дрогнул ни один мускул. Пиппа сама шагнула к прилавку и заглянула ему в глаза.

— Я проснулась, — объявила она.

Часть 4

Желтый

Пиппа стояла у двери спальни и через коридор смотрела на сидящих за кухонным столом детей. Они устроились друг напротив друга и переговаривались шепотом, словно не желая ее будить. Грейс качала головой и утирала слезы. Пиппа не сомневалась: Бен рассказывает ей о Мойре. Подумать только, эти два человека появились на свет из ее чрева! Подняв лежащую у ног сумку, Пиппа зашагала по коридору. Вещей совсем немного… Когда она в последний раз путешествовала налегке? Сейчас уже и не вспомнить… Бен и Грейс как по команде подняли головы.

— Привет, мама! — негромко проговорила Грейс.

— Привет, милая!

— Зачем сумка? — полюбопытствовал Бен.

— Собралась в небольшое путешествие.

— В путешествие?

— Да, и заодно подумала: может, вы вдвоем пройдетесь по дому, соберете то, что понравится, а потом вызовете перевозчиков? Вот, даже телефон есть… — Пиппа достала из ящика визитку. — Они упакуют остальное и увезут в благотворительный фонд. — Бен с Грейс смотрели на мать круглыми от удивления глазами. — Чек для перевозчиков на столе в моей комнате. Мне самой ничего не нужно.

— А поминальная служба? — робко напомнил Бен.

Пиппа крутанула барабанную картотеку «Ролодекс».

— Выберите дату, время и пригласите всех сюда. Всех, кроме Мойры. Хотя какого черта, ее тоже зовите!

— Мама, ты вправду уезжаешь? — В голосе Бена слышались тревога и неверие.

— Милый, твой отец собирался сбежать с женщиной, которую я последние четыре года чуть ли не ежедневно кормила ужином и консультировала в амурных делах. Я выслушивала ее бесконечные жалобы до тех пор, пока у меня не начинала раскалываться голова. А потом выяснилось: она рыдала о моем муже! Нет, не стану я организовывать поминальную службу! То есть прийти приду, но цветы не принесу.

Вырвавшись на свободу, праведный гнев наполнил душу ликованием. Пиппа набрала в грудь побольше воздуха, заметив, что дочь улыбается и смотрит на нее… неужели с восхищением?

К дому подъехал пикап Криса.

Бен встал из-за стола и подошел к окну.

— Кто этот парень? — обернувшись, спросил он.

— Мой приятель.

— Приятель?! Что он здесь делает?

— Ну… везет меня прокатиться.

Бен схватился за голову.

— Милый, я не убегаю с первым встречным-поперечным, а просто… хочу понять, как жить дальше.

— Ушам своим не верю! — воскликнул Бен.

Грейс повернулась к брату:

— Мама отдала нам полжизни. Разве она не заслужила отпуск?

Мелькающий за пыльным стеклом пейзаж кажется нечетким и выцветшим, как пожелтевшая от времени фотография. Стоит приоткрыть окно — и картинка наполняется красками: передо мной рыжеватая пустыня, затем красные скалы, вздымающиеся к пронзительно голубому небу. Я мчусь по дикой планете, нигде не задерживаясь подолгу. Крис внимательно следит за бесконечной лентой дороги и везет меня будто через мост из скал и песка. С другой стороны моста неизвестность. Проезжая маленькие городки, я каждый раз гадаю, как бы сложилась моя судьба в одном из них. Иногда представляю свою прошлую жизнь — ту, от которой уехала, — но она уже почти стерлась из памяти. Всплывают отдельные образы: Герб, дом в Мэриголд-виллидж, любимый нож для шинкования овощей — но они кажутся безжизненными и далекими. Естественно, я вернусь. Вернусь к Бену и Грейс, на поминальную службу… Но я чувствую начало совершенно иной истории. По какому сюжету она развернется и что за роль достанется мне, я не знаю, — и замираю от страха и счастья.

Об авторе

Ребекка Миллер — дочь знаменитого Артура Миллера и жена актера Дэниэла Дэй-Льюиса, автор сборника рассказов «Личная скорость», экранизация которого принесла ей Гран-При фестиваля независимого кино «Санденс».

Что делать, если ты застала собственного мужа, который старше тебя на 30 лет и от которого ты ничего подобного никак не ожидала, с собственной подругой и при обстоятельствах, не допускающих никаких иных трактовок?

Тихо и незаметно для окружающих уйти в нервный срыв, запереться в доме и проклинать жизнь, подложившую такую «поганку», рыдая в подушку и сильно уродуя прическу, пытаясь в порыве вырвать клок собственных волос, или…

Или завести МОЛОДОГО любовника и уехать с ним «проветриться» в путешествие по родному краю?

«Частная жизнь Пиппы Ли» — фильм, снятый Ребеккой по своему собственному роману, стал ее четвертым и весьма успешным режиссерским проектом. В этой блистательной мелодраме занято целое созвездие звезд Голливуда: Киану Ривз, Вайнона Райдер, Моника Белуччи, Джулианна Мур, Робин Райт Пенн.

Примечания

1

«Филадельфийская история» — фильм режиссера Джорджа Кьюкора, снятый в 1940 году с участием Кэтрин Хепберн, Джеймса Стюарта и Кэрри Гранта.

2

Оссо буко — тушеная телячья голень.

3

Де Хэвилленд, Оливия — исполнительница роли Мелани Уилкс.

4

Элизабет «Ли» Миллер — знаменитый американский фотограф и военный фотокорреспондент.

5

Лоуренс Аравийский (настоящее имя — Томас Эдвард Лоуренс) — британский археолог и писатель, участник военных действий между арабскими племенами и турецкой регулярной армией. Считается военным героем как в Великобритании, так и в ряде арабских стран Ближнего Востока.

6

Дэвид Герберт Лоуренс — английский романист, поэт, эссеист, автор романов «Сыновья и любовники», «Радуга», «Влюбленные женщины» и «Любовник леди Чаттерли».

7

Бостонский пирог — торт с прослойкой из заварного крема и взбитыми сливками сверху.

8

Джейн Мэнсфилд — красавица блондинка, секс-символ пятидесятых годов.

9

«Преданная революция: что такое СССР и куда он идет?» — книга Л. Д. Троцкого.

10

Идем! (итал.)

11

От англ. loft — этаж под крышей.

12

Роковая женщина (фр.).

13

«Куин Мэри» — трансатлантический лайнер водоизмещением около 81 тыс. тонн; самое крупное пассажирское судно в истории кораблестроения. Спущено на воду в 1934-м и использовалось до 1964-го, после чего было куплено властями г. Лонг-Бич, штат Калифорния, поставлено на прикол и переоборудовано в музей и гостиницу.

14

«Консьюмер рипортс» — ежемесячный журнал Союза потребителей, публикующий обзоры по различным категориям товаров широкого потребления и результаты испытаний отдельных образцов товаров.

15

Метод Монтессори позволяет ребенку развиваться в собственном темпе, самостоятельно и естественно, занимаясь игрой или работой, которая привлекает его и соответствует его внутренним интересам.

16

«Оувалтин» — фирменное название порошка для приготовления питательного шоколадно-молочного напитка компании «Уондер лимитед».

17

Эдвард Хоппер — американский художник-реалист, мастер ночных пейзажей и интерьеров.

Content

Ребекка Миллер
Частная жизнь Пиппы Ли

Часть 1

Старлей-виллидж

Торт

Другая женщина

Материнство

Грейс

Маленькая смерть

Часть 2

Самое начало

Дес

Куклы и мужья

Ага!

Еще кое-что

Праведность

Мистер Браун

Тетя Триш

Кандалы

Рыцарь

Китти

Лихорадка

Срыв

Краткий перечень грехов

Содержанка

Ключевой момент

Пуля

Дома

Послушница

Первые дни

Миранда

Снег

Часть 3

Львиные мины и картофель

Крис

Назад

Новым курсом

Хоппер

Часть 4

Желтый

Об авторе

Примечания