Рушди Салман

На юге

Салман Рушди

На юге

День, когда Младший упал, начался так же, как любой другой день: взрыв тепла, разбегающегося воздушными волнами, трубный голос солнца, неостановимый прибой транспорта, молитвенное пение вдалеке, дешевая киношная музыка этажом ниже, громкий танцевальный номер с трясением бедрами по телевизору у соседа, детский плач, материнский окрик, хохот по неизвестной причине, алые плевки, велосипеды, свежезаплетенные косички школьниц, запах крепкого сладкого кофе, зеленое крыло, мелькнувшее на дереве. Старший и Младший, два глубоких старика, открыли глаза в своих спальнях на пятом этаже дома цвета морской волны в тенистом переулке почти у самого пляжа Эллиотс Бич, куда вечером, как всегда, придет молодежь для своих молодых ритуалов, и недалеко от рыбацкой деревушки, где у жителей нет времени для подобных вольностей. Бедняки — пуритане что днем, что ночью. А у стариков — у них свои ритуалы, для которых не нужно ждать вечера. Щурясь от кинжального солнца, пробивающегося сквозь жалюзи, двое мужчин с трудом встали на ноги и проковыляли на свои примыкающие друг к другу веранды, где они появились почти одновременно, как герои старинной сказки, попавшие в капкан роковых совпадений, неспособные избавиться от последствий несчастливой случайности.

Почти разом они заговорили. Произнесенные слова не были новыми. То были ритуальные речи, дань почтения новому дню в музыкальном формате «фраза — ответ», похожая на ритмические диалоги или «дуэли» виртуозов карнатической музыки во время ежегодных декабрьских фестивалей.

— Радуйся тому, что мы южане, — сказал Младший, потягиваясь и зевая. — Южные люди, живем на юге нашего города, на юге страны, на юге континента. Хвала небесам! Мы теплые, медлительные, чувственные ребята, не то что эти холодные северные рыбы.

Старший, почесывая сначала живот, а потом загривок, не преминул возразить.

— Во-первых, — сказал он, — юг — это фикция, существующая только потому, что все на нее согласились. Допустим, землю представляли бы не так, а наоборот. Тогда мы были бы северяне! Вселенная не понимает верха и низа. И собака не понимает. Для собаки нет ни юга, ни севера. В этом смысле стороны света похожи на деньги, которые имеют цену только потому, что люди так условились. А во-вторых, с чего ты взял, что ты теплый? И любая женщина расхохочется, если ей скажут, что ты чувственный. Что ты медлительный — это, конечно, правда.

Вот какие у них были отношения: они нападали друг на друга, как борцы старых времен, борцы, у которых левые щиколотки связаны одной веревкой. Этой веревкой было их имя. По странному совпадению, которое они в конце концов стали мысленно называть «судьбой», а вслух чаще «проклятием», у них было одинаковое имя, длинное, как у многих на юге, имя, которого ни тот ни другой не удосуживался произносить. Упразднив имя, заменив его первой буквой «А», они сделали веревку невидимой, но это не значило, что ее не было. Они походили друг на друга и кое-чем иным — высоким голосом, средним ростом, жилистым телосложением, близорукостью и тем, что, почти всю жизнь прогордившись здоровыми зубами, оба капитулировали перед унизительной неизбежностью протезирования, — но именно это неиспользуемое имя, симметричное «А», имя-которое-не-должно-звучать, соединило их, как сиамских близнецов, на десятилетия. Дни рождения у стариков, однако, были разные. Один опередил другого на семнадцать дней. Отсюда, видимо, и произошли Старший и Младший, хотя прозвища были в ходу так долго, что никто уже не помнил, чье это изобретение. А. Старший и А. Младший — вот кто они были сейчас и на веки вечные, Младший А. и Старший А., ссорящиеся до самой смерти. Им было по восемьдесят одному году.

— Выглядишь ужасно, — сказал Младший Старшему, как говорил каждое утро. — Выглядишь человеком, которого давно дожидается Смерть.

Старший, серьезно кивая и тоже соблюдая традицию их перепалки, ответил:

— Это лучше, чем выглядеть как ты — человеком, которого Жизнь так и не дождалась.

Оба старика мучились бессонницей. Ночами, пока они лежали на жестких кроватях без подушек, неспокойные мысли их устремлялись в противоположные стороны. Из двоих Старший А. прожил намного более насыщенную жизнь. Он был младшим из десяти братьев, каждый из которых преуспел на своем поприще: спортивном, научном, педагогическом, военном, духовном. Он и сам в юности был чемпионом колледжа по бегу на длинные дистанции, затем поднялся до крупной должности в железнодорожной компании и за многие годы накрутил по железным дорогам десятки тысяч миль, убеждая себя и власти, что должный уровень безопасности гарантирован. Он женился на женщине с мягким характером, и у него родилось шесть дочерей и три сына, девять детей общим счетом, которые в свой черед оказались плодовиты и подарили ему тридцать три внука и внучки. Потомство его девяти братьев тоже насчитывало тридцать три человека, и дети всех этих племянников и племянниц увеличивали численность его родни еще на сто одиннадцать. Многие увидели бы в этих цифрах свидетельство того, что он счастливый человек, но у Старшего с его эстетическими склонностями они вызывали хоть и несильную, но постоянную головную боль. «Будь я импотентом, — часто говорил он Младшему, — жизнь была бы в миллион раз спокойнее».

Выйдя на пенсию, Старший каждый день приходил в кофейню, расположенную поблизости, в том же благополучном районе Безант Нагар, где он жил, поговорить с девятью друзьями о политике, шахматах, поэзии и музыке, и некоторые его комментарии на эти темы публиковала самая лучшая ежедневная городская газета. Редактор этой газеты был в числе его друзей, как и один из сотрудников редакции — местная знаменитость, в меру смутьян и не в меру пьяница, автор отличных гротескных политических карикатур. Еще в компанию входил известнейший астролог города, который начинал как астроном, но пришел к убеждению, что подлинные послания звезд улавливаются не телескопом еще — человек, который много лет подряд палил из стартового пистолета на самых посещаемых городских бегах и скачках и так далее. Старший очень дорожил обществом этих людей и говорил жене, что это замечательно, когда у тебя есть друзья, у которых каждый день можно поучиться чему-нибудь новому. Но все они уже умерли. Один за другим его приятели превратились в пепел, и даже кофейню, которая могла бы стать для него хранилищем памяти, снесли. Из десяти братьев он остался один, их жен тоже давно не было на свете. Его милая супруга и та скончалась, и он женился еще раз — на женщине с деревянной ногой, с которой был так резок, что удивлял этим детей и внуков. «В моем возрасте выбор маленький, — говорил он ей, не стесняясь, — вот и пришлось выбрать тебя». Она отвечала тем, что игнорировала его простейшие требования, даже принести воды, в чем ни один цивилизованный человек отказывать не должен. Ее звали Аарти, но он никогда не называл ее по имени. И никаких уменьшительных, ласкательных. Только «женщина» или «жена».

Старший отнюдь не был избавлен от возрастных болячек: тут тебе и ежедневные неприятности, причиняемые кишечником и уретрой, и ломота в спине, и боль в коленях, и молочная муть в глазах, и проблемы с дыханием, и ночные кошмары — в общем, медленный приход в негодность «мягкой машины». Дни тянулись в пустоте и бездействии. Раньше он, чтобы провести время, давал уроки математики, пения и Вед. Но ни единого ученика уже не осталось. Были только жена с деревянной ногой, расплывчатые фигуры на телеэкране да Младший. Отнюдь не достаточно! Каждое утро он сожалел, что ночью не отдал концы. Из двухсот четырех родичей немалая часть уже обрела вечный покой в погребальном пламени. Он не помнил в точности, сколько умерло, и всех имен память, разумеется, не могла удержать. Многие из живущих навещали его и были к нему внимательны. Когда он заявлял им о своей готовности к смерти, что происходило часто, лица их делались страдальческими, тела, в зависимости от характера человека, обмякали или выпрямлялись, и они начинали говорить со Старшим в утешительных, подбадривающих и, конечно, слегка обиженных тонах о ценности жизни, столь богатой любовью. Но любовь, как и все прочее, с некоторых пор его раздражала. Его семья, думалось ему, это гудящее облако москитов, а вся их любовь — сплошные укусы и зуд от укусов. «Вот бы изобрели против них такую спираль: зажег — и родня не подлетает, — говорил он Младшему. — Или сетку, чтобы натягивать над кроватью».

Младшему жизнь принесла одни разочарования. Он не ожидал, что она будет заурядной. Он рос у любящих родителей, которые внушили ему ощущение личной судьбы и предназначения, но на поверку оказался посредственностью, обреченной из-за скромных успехов в учебе на бумажную работу в городском совете по водоснабжению. Все его дерзкие мечты — об автомобильных поездках, железнодорожных путешествиях, полетах по воздуху и, может быть, даже в космос — давно ушли в прошлое. Несчастным человеком, однако, он не был. Личность менее оптимистичная, обнаружив, что страдает неизлечимой болезнью посредственности, вконец скукожилась бы — а он нет, он по-прежнему смотрел на мир ясными глазами, с открытой улыбкой. Правда, при всем его энтузиазме, при всем приятии жизни в нем все же чувствовался некоторый дефицит энергии. Младший не бегал, а ходил, и ходил медленно — даже в давно минувшие юные годы. Он терпеть не мог физических упражнений и посмеивался над теми, кто ими занимался. Не питал он интереса ни к политике, ни к всепроникающей культуре кино и киномузыки. Во всех значимых отношениях он предпочел не участвовать в параде жизни. Он не женился. Великие события восьми десятилетий произошли, не вызвав у него желания поспособствовать. Стоя в стороне, он смотрел, как рушится империя и рождается нация, и воздерживался от того, чтобы выразить свое мнение. Он был кабинетным человеком. Поддержание на должном уровне муниципальной водопроводной системы было для него достаточной жизненной задачей. Тем не менее сейчас он производил полное впечатление человека, которому жизнь все еще приносит радость. Он был в семье единственным ребенком, поэтому у него практически не осталось родни, чтобы заботиться о нем в его преклонные годы. Огромная семья Старшего давно уже взяла его под опеку: ему приносили еду, готовили завтрак, помогали в быту.

Иногда родственники, приходившие к Старшему в немыслимых количествах, поднимали вопрос о перегородке между квартирами: не убрать ли ее, чтобы два старика могли общаться более свободно? Но в этом отношении Младший и Старший были единодушны.

— Нет! — говорил Младший.

— Только через мой труп, — добавлял Старший.

— Что в любом случае сделало бы затею бессмысленной, — подытоживал разговор Младший.

Перегородка оставалась на месте.

У Младшего был еще один друг — Д’Мелло, человек двадцатью годами моложе, былой сослуживец по водопроводным делам. Д’Мелло вырос в другом месте — в Мумбаи, в легендарном городе, названном в честь богини-самки, в urbs prima in Indis, и с ним надо было говорить по-английски. Когда Д’Мелло приходил к Младшему, Старший дулся и сидел молча, хотя втайне гордился своим владением языком, который он называл «первым в мире». Младший старался не показывать Старшему, с каким нетерпением он ждал посещений Д’Мелло не столь престарелый гость весь бурлил от космополитического оживления, которое Младший находил вдохновляющим. Д’Мелло всегда являлся с историями: то с гневным рассказом о несправедливостях, чинимых над жителями трущоб Мумбаи, то с анекдотами о личностях, весело проводящих время в Уэйсайд Инн — знаменитом мумбайском кафе в районе Кала Гхода («Черная лошадь»), который был назван так из-за давно демонтированной конной статуи. Д’Мелло влюблялся в кинозвезд Болливуда (на расстоянии, конечно) и сообщал кровавые подробности убийств, совершенных гуляющим пока что на свободе маньяком в мумбайском районе Тромбей. «Злодей до сих пор не пойман!» — восклицал он жизнерадостно. Речь его была пересыпана чудесными названиями: Ворли, Бандра, Хорнби Веллард, Брич Кэнди, Пэли Хилл, звучавшими куда более экзотично и фешенебельно, чем прозаические названия мест, привычных Младшему: Безант Нагар, Адьяр, Майлапур.

Самая душераздирающая мумбайская история, которую рассказал Д’Мелло, была о великом поэте, жителе этого города, страдающем болезнью Альцгеймера. Поэт по-прежнему каждый день ходил в свой маленький, заваленный журналами офис, но теперь он не понимал, зачем туда ходит. Его ноги знали маршрут, так что он являлся, садился и смотрел в пространство до тех пор, пока не наставало время возвращаться домой, и тогда ноги сами несли его в убогое жилище через вечерние толпы поблизости от вокзала Черчгейт — мимо продавцов жасмина, мимо промышляющих малолетних воришек, мимо ревущих автобусов компании B. E. S. T., мимо девиц на мотороллерах «веспа», мимо вынюхивающих съестное голодных псов.

Когда Д’Мелло сидел у Младшего и рассказывал, хозяин испытывал чувство, будто он живет совсем другой жизнью, красочной, полной действия, что он становится таким человеком, каким не был никогда: динамичным, увлекающимся, втянутым в мировые дела. Старший, видя, как горят у Младшего глаза, всякий раз сердился. Однажды, когда Д’Мелло говорил о Мумбаи и его жителях с обычным для себя жаром и жестикуляцией, Старший, нарушив свое правило молчания, резко спросил его по-английски:

— Почему ваше тело все еще тут, хотя голова давно уже там?

Но Д’Мелло не стал обижаться. Он печально покачал головой. В родном городе у него уже не было точки опоры. Он возвращался в Мумбаи только в сновидениях и разговорах.

— Я умру здесь, — ответил он Старшему. — Здесь, на юге, среди таких кислых фруктов, как вы.

Супруга Старшего, женщина с деревянной ногой, все чаще наполняла квартиру своими родственниками — так она мстила мужу за его нелюбовь. Она тоже происходила из большой семьи, исчисляющейся сотнями, и теперь принялась целенаправленно приглашать молодую родню — внучатных племянников и племянниц с женами и мужьями и в особенности с детишками. Присутствие в маленькой квартире большого количества грудничков, годовалых, шустрых девочек с косичками и медлительных упитанных мальчиков льстило ее матриархальным амбициям и вдобавок, что было очень кстати, выводило Старшего из себя. Больше всего бесили его младенцы. Они гремели своими погремушками, агукали свое «агу-агу», кричали свое «уа-уа». Они спали, и тогда Старший должен был вести себя тихо, потом просыпались, и он не мог слышать своих собственных мыслей. Они ели, испражнялись, их рвало, и какашечно-рвотный запах оставался в квартире даже после их отъезда, смешанный с запахом талька, к которому Старший питал еще большее отвращение. «В конце жизни, — жаловался он Младшему, у которого часто спасался от визгливых орд своей и жениной кровной родни, — самым отвратительным кажется запах ее милого начала: нагрудничков, ленточек, нагретого молочка в бутылочках и распускающих вонь, присыпанных тальком задиков». Младший не мог удержаться, чтобы не ответить: «Скоро и ты станешь беспомощным. Тебе тоже понадобится посторонняя помощь для отправления телесных надобностей. Младенчество — не только наше прошлое, но и будущее». Гневное выражение лица Старшего показало, что стрела попала в цель.

Хотя они оба, надо признать, были везучими людьми. Они не страдали ни полной слепотой, ни абсолютной глухотой и, в отличие от поэта из Мумбаи, не лишились разума. Пищу они, конечно, ели мягкую, легко перевариваемую, но все же это не был стариковский слизистый супчик. Вдобавок они были более или менее ходячие и могли раз в неделю, медленно спустившись по лестнице на улицу, добрести, опираясь на палки и часто останавливаясь, до местной почты, чтобы получить по извещению пенсию. Необходимости в этом не было. Многие из молодых, наводнявших квартиру Старшего и вытеснявших его к Младшему, с которым он без конца пикировался, готовы были по первому слову сбегать за пенсией для двух немощных стариков. Но старики не хотели, чтобы молодежь бегала по их делам. Это было предметом их гордости (редкий случай, когда они сходились во мнениях): получить пенсию самостоятельно, отправиться на своих двоих туда, где, отделенный металлической решеткой, сидит почтовый работник, готовый выдать еженедельное вознаграждение за многолетнюю службу. «Видишь по глазам, что он нас уважает?» — громко спрашивал Старший Младшего, но тот помалкивал, ибо то, что он видел за решеткой, скорее смахивало на скуку или презрение.

Для Старшего поход за пенсией был актом, подтверждающим его заслуги сколь бы ни была мала недельная сумма, она означала благодарность общества за труды его жизни. А для Младшего этот поход был актом вызова. «Я для вас пустое место, — сказал он однажды в лицо человеку за решеткой. — Деньги получил, и проваливай. Но придет и ваша очередь стоять там, где я стою. Поймете тогда». Одна из немногих привилегий дряхлого возраста — возможность резать правду-матку даже незнакомым людям. Никто не велит тебе заткнуться, и лишь немногим хватает духу ответить. Они думают, приходило порой в голову Младшему, что нет смысла спорить с теми, кто вот-вот протянет ноги. Он понимал природу презрения в глазах почтового работника. Это было презрение жизни к смерти.

В тот день, когда Младший упал, они со Старшим отправились на почту в обычное время — поздним утром. Год кончался. Местные христиане, включая Д’Мелло, только что отпраздновали рождество своего Спасителя, и приближение Нового года с его обещанием будущего и даже нескончаемого будущего, в котором череда подобных праздников, разделенных годичными промежутками, тянется в самую вечность, беспокоило Старшего.

— Либо я умру в ближайшие пять дней, и никакого Нового года для меня не будет, — сказал он Младшему, — либо начнется год, в котором мне уж точно придет каюк. Так что радоваться особенно нечему.

Младший вздохнул.

— Своей черной меланхолией, — со стоном проговорил он, — ты меня для начала уморишь.

Фраза показалась обоим настолько забавной, что они громко расхохотались, и потом им понадобилось некоторое время, чтобы отдышаться. Они в этот момент спускались по лестнице своего дома, так что смех был небезопасен. Они стояли, вцепившись в перила, и пыхтели. Младший находился ниже Старшего, он уже миновал площадку третьего этажа. Это был их обычный способ спускаться — на расстоянии друг от друга, чтобы, если один упадет, он не сбил с ног второго. Они были слишком ненадежны, чтобы доверять друг другу. Доверие — тоже возрастная привилегия.

Во дворе они немного передохнули под деревом «золотой дождь». На их глазах оно из крохотного саженца вымахало на свои нынешние великолепные двадцать метров. Его быстрый рост, хотя они об этом никогда не говорили, был им неприятен, поскольку намекал на скоротечность всего и вся. Кассия трубчатая — вот другое название этого дерева, одно из многих. На их родном южном языке это конраи, на северном — амальтас, на языке цветов и деревьев — cassia fistula.

— Теперь оно перестало расти, — одобрительно произнес Младший. — Поняло наконец, что вечность лучше прогресса. В очах Господа время неизменно. Это понимают даже деревья и животные. Только люди воображают, будто оно куда-то движется.

Старший фыркнул.

— Дерево потому больше не растет, — сказал он, — что такая у него природа. И у него, и у нас. Мы тоже скоро поставим точку.

Он надел на голову серую фетровую шляпу и вышел через ворота в переулок. Младший ходил с непокрытой головой и по традиции носил сандалии и оборачивался в белую ткань (вешти), поверх которой на нем была длинная голубая клетчатая рубашка. Но Старшему нравилось отправляться на почту этаким европейским джентльменом в костюме и шляпе, поигрывающим тростью с серебряным набалдашником, этаким Красавчиком-как-его-там с Пиккадилли, про которого он читал, или «человеком, банк сорвавшим в Монте-Ка-а-арло» из его любимой старой английской песенки, который «прогуливался в Булонском лесу с независимым видом».

Тенистый переулок выходил на яркую, залитую солнцем улицу, где шум транспорта заглушал не столь громкую музыку моря. Берег был всего в двух кварталах, но городу не было до этого дела. Младший и Старший медленно ковыляли мимо гомеопатической аптеки, мимо обычной аптеки, где медикаменты из категории «строго по рецепту» можно запросто купить, не беспокоя никакого врача, мимо магазина, торгующего орехами и красным перцем, очищенным маслом и импортным сыром, мимо книжного лотка на тротуаре, где нагло выставлены пиратские издания популярных книг, — ковыляли и смотрели на светофор, до которого еще идти было шагов сто. Там им предстояло пересечь трассу, где царило беззаконие, где сражались за пространство десятки видов транспорта. Затем поворот налево, еще шагов сто ходу, и вот она, почта. Молодому человеку пять минут туда-обратно, а двум старикам полчаса минимум в одну сторону. Солнце светило им в спину, и оба они, медленно подвигаясь вперед, глядели на свои тени, лежавшие на пыльном тротуаре бок о бок. Точно любовники, подумалось обоим, но ни тот ни другой, конечно, эту ласковую мысль не высказал: слишком уж въелась в них привычка пикироваться и ворчать.

Потом Старший жалел, что промолчал.

— Он был моей тенью, — сказал он женщине с деревянной ногой, — а я его. Две взаимные тени — вот к чему мы свелись. Старики движутся через мир молодых, подобно теням, их не видно, они не стóят внимания. Но тень видит другую тень, понимает, кто она такая есть. Так и мы. Мы знали, позволю себе сказать, кто мы такие есть. А теперь я кто? Тень без тени. Тот, который меня знал, не знает теперь ничего, и поэтому я никому неизвестен. Что это, женщина, если не смерть?

— Нет, это не смерть. Смерть будет, когда ты перестанешь болтать, — ответила она. — Когда все эти глупости перестанут сыпаться у тебя изо рта. Когда и сам твой рот сгорит в огне. Вот тогда будет смерть.

Это было самое длинное, что она сказала ему более чем за год, и он почувствовал, как она его ненавидит и как ей жаль, что упал Младший, а не он.

Это произошло из-за девиц на «Веспе», из-за девиц, ехавших в колледж на новеньком мотороллере «Веспа»: косички вытянулись горизонтально, девчонки хихикают, летят навстречу убийству. Их лица хорошо запомнились Старшему: высокая и худая за рулем, коренастая сзади — прочь из-под колес, кому жизнь дорога! Хотя именно им-то она и не дорога. Жизнь стоит дешево, как их тряпки, несколько раз надетые и выброшенные, как их музыка, как их мысли. Вот каким судом он их судил, и когда выяснилось, что они не заслуживают такой суровой характеристики, изменить мнение было уже трудно. Вообще-то они были серьезные студентки, худая изучала электроинженерию, ее подруга — архитектуру, и несчастный случай на них очень даже подействовал: обе испытали ужасный шок и чувство вины, из-за которых они неделю за неделей почти каждый день молча стояли, склонив головы, напротив дома Младшего — просто стояли, покаянно опустив головы и ожидая прощения. Но прощать их было некому: тот, кто простил бы, умер, а тот, кто был жив, не хотел. Высокомерный Старший смотрел на них с презрением. Чем, спрашивается, они считают человеческую жизнь? Думают, ее так дешево можно купить? Нетушки. Пусть простоят хоть тысячу лет — все равно будет мало.

«Веспа» вильнула — это несомненно неопытная водительница позволила мотороллеру вильнуть слишком близко от того места, где стоял, дожидаясь возможности перейти улицу, Младший. Последнее время он жаловался на слабость в щиколотках. Сказал: «Бывает, встаю утром, и кажется, что они не выдержат моего веса». И еще сказал: «Иногда спускаюсь по лестнице и боюсь подвернуть ногу. Раньше я никогда этого не боялся». Старший, как обычно, ответил антагонистически: «Думай лучше о том, что у тебя внутри. Почки или печень откажут намного раньше, чем щиколотки». Но он ошибся. «Веспа» оказалась от Младшего слишком близко, и он отскочил назад. Приземлился на левую ногу, она и впрямь подвернулась, и это заставило испуганного Младшего сделать второй полупрыжок. Так что падение было странное: прыг, скок и плюх. Рухнув на тротуар, Младший ударился затылком, не так сильно, чтобы потерять сознание, но все же довольно сильно. И у него что-то произошло с дыханием. Свалившись, он выпустил воздух с явственным пх-х-х-х.

Старший, яростно ругая перепуганных насмерть девушек на «Веспе», называя их убийцами и хуже того, увлекся и пропустил момент, когда случилось то, что должно под конец случиться с каждым из нас, — когда последняя струйка влажного воздуха вылетела изо рта упавшего и рассеялась в несвежем уличном воздухе. «Дух, душа или что там еще, — не раз говорил Младший. — В бессмертную душу я не верю, но я не верю и в то, что мы только мясо да скелет. Я верю в смертную душу, в бестелесную квинтэссенцию человека, которая гнездится в плоти, как паразит, процветает, пока мы процветаем, и умирает, когда мы умираем». Старший был в своих верованиях более традиционен. Он часто читал древние тексты, и звучание санскрита было для него настоящей музыкой сфер. Необычайную тонкость и глубину он находил в этих текстах, чьи авторы могли даже задаться вопросом, понимает ли само мировое творческое начало то, что оно сотворило. В прошлом он обсуждал великие вопросы бытия со своими учениками, но учеников у него давно уже не было, и ему приходилось довольствоваться молчаливыми размышлениями. Древние двусмысленности, дававшие простор толкованиям, радовали его по сравнению с ними доморощенная философия Младшего о смертной душе выглядела банальной.

Таков был образ мыслей Старшего, и, крича на девиц, он пропустил это красноречивое пх-х-х-х, которое, может быть, заставило бы его изменить свои воззрения. Миг спустя никакого Младшего уже не было, оставалось только тело на тротуаре, вещь, от которой следовало избавиться до того, как тропическая жара сделает свое зловонное дело. Сейчас надо было позаботиться только об одном. Старший засунул руку в карман друга и вынул пенсионное извещение. Затем, дав девицам свой адрес, чтобы сказали о случившемся его жене и родственникам, он отправился по делу дня в одиночку. Чтобы уважить смерть, время еще будет. Согласно традициям палаккадских брахманов, из которых они оба, он и Младший, происходили, погребальные ритуалы должны длиться тринадцать дней.

На следующее утро на юге планеты, далеко от города, где жил Старший, но не так далеко, как хотелось бы, под поверхностью океана произошло сильнейшее землетрясение, и могучая вода, отозвавшись на содрогания дна своими содроганиями, с силой метнула вдаль по земному шару череду рожденных ее болью огромных волн. Две из них пересекли Индийский океан, и без четверти семь утра Старший почувствовал, что кровать трясется. Это была мощная и загадочная вибрация: ведь землетрясений в городе не случалось никогда. Старший встал и вышел на веранду. На соседней веранде, конечно, никого не было. Младший перестал существовать. Превратился в пепел. Все соседи вывалили в переулок, одетые несообразно, кутаясь в одеяла. У многих были с собой радиоприемники. Эпицентр землетрясения находился около далекого острова Суматра. Дрожь прекратилась, и люди стали заниматься обычными утренними делами. Через два часа с четвертью пришла первая гигантская волна.

Прибрежные районы были опустошены. Эллиотс Бич, Марина Бич, дома на берегу моря, машины, мотороллеры, люди. В десять утра море совершило второй набег. Число жертв быстро росло: унесенные морем, выброшенные на берег, найденные на отмелях, переломанные — трупы были везде. До переулка, где жил Старший, волны не докатились. Там все уцелели.

Кроме Младшего.

Можно считать удачей, что волны накатились на Эллиотс Бич утром. Случись это ночью, романтичные юноши и девушки, которые смеялись и флиртовали под покровом темноты, погибли бы. Так что молодые влюбленные остались живы. Зато близлежащая рыбацкая деревушка — она называлась Ночикуппам — перестала существовать. Береговой храм устоял, но хижины рыбаков, катамараны и многие из них самих были смыты водой. После того дня рыбаки, которые выжили, возненавидели море и отказались возвращаться к нему. Много дней потом на рынке трудно было купить рыбу.

Старшему не нравилось японское слово, которым все называли гибельные воды. Для него волны были Смертью самой и не нуждались в другом имени. Смерть явилась в его город, явилась собирать дань и взяла Младшего и многих других. Когда волны отхлынули, повсюду вокруг него, как лес, выросли звуки и поступки, неизбежно возникающие после бедствия: хорошие дела добросердечных, дурные дела отчаявшихся и власть имущих, бессмысленная зыбь людских толп. Он заблудился в этом лесу последствий и не видел ничего, кроме пустой соседней веранды и девушек с опущенными головами в переулке. Ему сказали, что Д’Мелло числится среди пропавших без вести. Значит, и Д’Мелло больше нет. Хотя, может быть, он не умер. Может быть, он просто отправился наконец домой, в свой легендарный город Мумбаи, на противоположное побережье страны, в город не северный и не южный, а промежуточный, в самый большой, самый чудесный и самый ужасный из подобных городов, в пограничный мегаполис, в межеумочное место. Скорее всего, однако, Д’Мелло утонул, и Смерть, проглотив его тело, отказала ему в погребении, приличествующем христианину.

Он, Старший, — вот кто желал кончины, но именно его Смерть не тронула, забрав многих других, забрав даже Младшего и Д’Мелло. Мироздание не имело смысла. Зачем оно — понять невозможно, думал он. Тексты были пусты, а глаза его слепы. Возможно, кое-что из этого он высказал вслух. Возможно, кое-что даже выкрикнул. Девушки смотрели на него из переулка снизу вверх, зеленые птицы в ветвях «золотого дождя» встревожились. И тут ему внезапно почудилось, что на пустой соседней веранде шевельнулась тень. Он вскричал: «Почему не я?!» — и в ответ тень качнулась на том самом месте, где обычно стоял Младший. Смерть и жизнь — всего-навсего соседние веранды. Старший, как всегда, стоял на одной, а на другой, продолжая многолетнюю традицию, стоял Младший, его тень, его тезка, и перечил ему.

Перевод Леонида Мотылева.

Content

Рушди Салман На юге

Салман Рушди На юге