Джозеф М. Ши

СТРАНА ПО ТУ СТОРОНУ ФАНЬ ШУ

СЛЕДЫ КОГТЕЙ

Я невольно вздрогнул, увидев снимок на первой полосе утренней газеты это были обломки дома, находившегося в одном из респектабельных районов города. Меня поразила не сама картина полнейшего разрушения; то было ощущение, какое бывает, когда что-то ужасное случается с людьми, которых мы знаем.

А я знал семью, владевшую тем, что теперь стало кучей битого кирпича и расколотых балок. Я помню кое-что из сказанного мне маленькой девочкой, дочерью этой пары. И это «кое-что» вызывает у меня уверенность: предположение начальника пожарной охраны о причине трагедии — «утечка газа» — неправда. Если это был взрыв из-за утечки газа, почему не было найдено тело девчушки? Они нашли тела мужа и жены. А где же тело дочки?

Когда я впервые познакомился с этой семьей, она состояла из мужа, жены, девчушки и маленького титанианского скального дракона. Этого титанианского скального дракона подарил девочке ее дядя Нэд в один из своих нечастых приездов. Нэд, дядя по отцу, — черная овца в стаде — работал первым помощником на дальнобойном звездном грузовозе, и на его побывки с восторгом смотрела девчушка и с ужасом — ее родители.

Для маленькой девочки и ее титанианского скального дракона все шло хорошо до тех пор, пока семья не переехала в новый дом после очередного повышения по службе ее отца. Матери показалось, что следы когтей и

полы их шикарного нового дома просто несовместимы. Соседи донимали отца жалобами на необъяснимые исчезновения более привычных домашних любимцев. Хотя маленькая девочка храбро защищала невиновность своего титанианского скального дракона, невозможно было отрицать, что за последнее время он сильно прибавил в весе.

Как бы то ни было, после долгих споров было решено, что с титанианским скальным драконом придется

расстаться. Девчушка сказала, что все понимает, но было видно, что она потрясена до глубины души. Для по— груженного в себя ребенка титанианский скальный дракон был единственным другом, единственным товарищем по играм, единственным — кроме дяди Нэда — предметом привязанности.

Через несколько месяцев после того, как титанианского скального дракона сдали в какую-то исследовательскую лабораторию на севере, я был гостем семьи Пока супругов не было в комнате, маленькая девочка украдкой сунула мне книгу. Обрывок зеленой нити отмечал страницу с изображением титанианского скального дракона. Показывая на картинку, девчушка шепнула мне на ухо: «Дядя Нэд говорит, что они очень умные, а вот здесь написано, что они вырастают большие-большие. Я знаю: он вырастет и вернется за мной.»

Тогда я не смог удержаться от улыбки, представив себе возможную реакцию родителей на предсказанное возвращение титанианского скального дракона ростом в пятнадцать футов. Снова и снова оглядывая картину разрушения, красующуюся в самой середине газетной полосы, я больше не улыбаюсь. И все же, я почему-то почти уверен, что девчушка цела и невредима и сейчас — на пути к каким-то иным, лучшим местам верхом на своем волшебном драконе.

СТРАНА ПО ТУ СТОРОНУ ФАНЬ ШУ

Я не понимаю, почему никто, кроме меня, не помнит Пола. Я не могу этого объяснить, но ведь есть множество других вещей, которых я также не понимаю, таких, как гравитация или радуга, а они реально существуют. Я проработал с этим парнем годы! Он всегда рассказывал мне, как у него продвигаются дела с приведением в порядок его старого особняка. О деталях я могу рассказывать бесконечно! После того, как он закончил встроенную стенную секцию в столовой, ему понадобилось перекрасить голубые стены зеленым в порядке «восстановления гармоничного потока энергии», как он это излагал. Первоначальный узорчатый навесной потолок на

кухне он хотел сохранить любой ценой, чтобы «стабилизировать потенциальный канал дисбаланса». Я могу продолжать еще и еще, но я лучше начну с начала.

Я встретился с Полом около двадцати лет назад, когда он получил место в Департаменте. Он, должно быть, попал в какую-то квоту по найму, потому что тогда ветеранам Вьетнама было непросто найти работу. Тогда о них думали всякую чепуху, вроде того, что они все наркоманы и садисты, но, я думаю, истинной причиной, по которой люди не хотели их присутствия рядом с собой, было то, что им не нравилось, когда им напоминали, что этот мир шел к черту, пока они, люди, продолжали свою мелочную конторскую возню и сексуальные интрижки.

Как бы то ни было, за исключением однажды с кислой миной сделанного замечания, Пол не принимал участия в разговорах о Вьетнаме. После того, как он купил тот старый, заброшенный особняк, новости восстановительных работ стали его главным вкладом в общие разговоры, случавшиеся в нашей конторе. Такая была милая, ненавязчивая, политически нейтральная темка.

Сначала Полу пришлось подвести коммуникаций. Как он его описывал, это жилище являло собой воплощенный беспорядок и там ничто не работало. Ни водопровод, ни электричество, ни отопление. Был июнь, когда он купил эту усадьбу, и, работая с рассвета до сумерек в уик-энды и вечерами в рабочие дни, он в основном управился до первых морозов. Жилье было далеко не комфортабельным, но пригодным для обитания. За это время в жилище дважды вламывались, пока Пол был на службе. Во второй раз забрали все инструменты. Ему пришлось навесить решетки на окна, и вторжения прекратились.

Прошли годы, и маленький квартал Пола в гетто на юго-востоке Вашингтона, округ Колумбия, стал известен как Исторический Район Капитолийского Холма. Его непритязательный дом теперь назывался городским, а его соседи стали малочисленнее и «белее». Его сослуживцы, те самые, которые сначала думали, что он свалял дурака, купив усадьбу, теперь хвалили его за прозорливо вложенный в недвижимость капитал. Немного поудивлялись, почему он не продаст его и не переедет в пригороды, но сошлись на том, что жилье в городе, рядом с барами и клубами, имеет, черт возьми, свои преимущества для одинокого мужчины.

После нескольких раз в первые дни работы Пол прекратил ходить на традиционные общие завтраки. Сначала это вызвало некоторые толки, но, когда стало ясно, что он не искал большего продвижения по службе, всем стало все равно. Вместо этого он использовал время завтрака, чтобы часто посещать недорогие магазины, расположенные вдоль Коламбиа Пайк и вниз по Ричмонд Хайвэй.

В основном он покупал книги и дешевые журнальчики двадцатых-тридцатых годов нашего века. Его интересовало разное, но особенно — научная фантастика, путевые записки, тайны и вестерны. Многое из той литературы, что он покупал, — и художественной, и документальной, — так или иначе имело отношение к Дальнему Востоку, особенно Китаю.

Он покупал книги, которые не назовешь редкими или ценными. Он брал массовые, популярные издания на злобу дня; размер, форма, цвет и фактура каждого тома были бесконечным источником очарования для него. Пол рассказывал, что сооружает специальные книжные шкафы со стеклянными дверями для размещения своей коллекции. Он говорил мне, что проводит часы, думая о том, как расположить каждую книгу или комплект книг так, чтобы их содержание и физические свойства стали «и визуально, и интеллектуально гармонизированы». Пол был библиофил особого рода!

Бывало, он возвращался со своих «завтрачных» набегов со старинной безделушкой. Статуэтки, как он говорил, династии Цин, были его любимыми. Мне они не казались произведениями искусства, просто дешевыми штучками, сделанными, в основном, в Японии, но его они явно интриговали.

Однажды он показал мне китайский компас для геомантии, который подобрал в универмаге Гудвилл — изрядная удача, как он считал. Пол объяснил мне способ его использования в связи с древней практикой «фань шу». Цель фань шу — вызывать порядок, мир и благополучие путем физического согласования строения и интерьера, чтобы обеспечивать гармоничный поток «чи». Чи — это энергия или жизненная сила вселенной или что-то вроде этого.

Когда он рассказал мне это, я подумал, что фань шу — не глупее множества других понятий о сути вещей. В этом действительно было рациональное зерно. Очевидно, что окружающая обстановка влияет на чело— века, и есть некая забавная мудрость в учении о том, что расположение дверей определяет стиль жизни людей.

Около двух лет назад Пол сказал мне, что он почти закончил перестройку своего дома. Я был тронут, когда он спросил меня, не хочу ли я увидеть то, что он сделал. Насколько я знал, из нашей конторы он никого еще никогда не приглашал. Наслышанный о его жилище все эти годы, я, естественно, не упустил такой возможности.

Не знаю, что именно я ожидал увидеть, но, благодаря всем рассказам Пола о геомантии и фань шу, я предвкушал, может быть, нечто немного более сверхъестественное или диковинное. А я увидел дом, необыкновенно соответствовавший вкусу и интересам Пола, но никоим образом не эксцентричный. Я увидел дом, где каждая мелочь была сделана мастерски и с любовью, от обшитой панелью гостиной до весьма эффектной библиотеки на третьем этаже. Никогда не приходилось мне бывать в доме другого человека, где бы я сразу почувствовал такое удобство и удовольствие быть гостем. Жилище вызывало подъем настроения и находиться там было очень приятно.

После экскурсии по всему дому мы сели выпить по чашечке кофе и я рассказал ему, какое впечатление на меня произвели превосходные плотницкие работы и чудесный дизайн интерьера. Я сказал ему, что, по-моему, он сделал себе великолепный домик.

— Хорошее фань шу? — спросил Пол.

— Еще бы, — ответил я.

— Спасибо, — поблагодарил он, — я был вполне уверен, что нахожусь на правильном пути, но все равно рад, что ты это подтверждаешь. Это пока не совсем то, что надо. Я думаю, мне нужен еще один или два шкафчика, да и над расстановкой книг еще нужно поработать. Определенно чего-то недостает… каких-то декоративных элементов…

Видя, что я смотрю на него с недоумением, он пустился в объяснение:

— Мой дом и его содержимое — не просто эстетическая ценность и даже не просто пример применения обычного фань шу. Я добиваюсь такого уровня фань шу, или, вернее, чего-то сверх фань шу, о чем знают немногие на Востоке и о чем фактически никто на Западе даже не подозревает.

Мой по-прежнему непонимающий взгляд заставил его развивать тему дальше.

— Ты знаешь, что я был во Вьетнаме во время Новогоднего наступления? — Я кивнул, и он продолжал.

— Ну так в неразберихе я отбился от своей части в предместьях небольшого городка под названием Ба Нгои. Это всего в нескольких милях южнее моста Май Кэй на шоссе, которое французские легионеры когда-то называли Улицей Без Радости.

Я увидел неприятельское подразделение из местных, с мрачной решительностью марширующее в моем направлении. Я подумал, а вдруг они не заметили меня, и юркнул в первый же дом, который увидел. Но я ошибся. Дом принадлежал пожилому китайцу, местному рисовому магнату, и это с ним соседи-патриоты шли посчитаться.

Вот что я представил себе. Если в следующие несколько минут не высадятся десантники, я и старый китаец станем мертвечиной. Я дрожал, но этот старый человек действовал не так, как если бы наступили его последние мгновения. Он знал, в каком мы положении, но страха не испытывал. Он был совершенно невозмутим, пока ходил по дому, внося незначительные изменения в убранство комнаты, которая, как я успел заметить, показалась бы в высшей степени уютной при других обстоятельствах.

Он снял со стены свиток, изображавший рыбацкую деревню, и заменил его другим, являвшим окутанные дымкой горы. Потом он переставил на нижнюю полку книжного шкафа из дорогого дерева комплект книг в красных кожаных переплетах — романов Виктора Гюго на французском языке. Когда он переместил несколько великолепных фарфоровых статуэток, изображавших Восемь Бессмертных, я почувствовал легкую дурноту, которую приписал совершенно обоснованной реакции на близость неминуемой смерти.

Взяв себя в руки, я выглянул из окна и испытал большее потрясение. Местных мстителей нигде не было видно — это хорошо, но и местных видов там тоже не было, а это по меньшей мере тревожило. Вместо того, чтобы глядеть на предместья Ба Нгои, я смотрел на какой-то ошеломляюще прекрасный горный пейзаж.

Старик присоединился ко мне у окна. Он широко улыбался и указывал на оленя, пасшегося на дальнем лугу. Вслед за этим он жестом пригласил меня сесть. Потом приготовил восхитительный ароматный чай Локон, который мы пили маленькими глотками, наслаждаясь роскошным видом, звуками и запахами прекрасного горного ландшафта.

Когда мы покончили с чаем, старый человек снова улыбнулся, как бы давая мне знать, что все хорошо. Он встал со своего стула и снял свиток с горным пейзажем и заменил его свитком, который висел, когда я только вошел в дом старика. Потом он вернул книги Гюго в их первоначальное положение. Когда он переместил обратно статуэтки Восьми Бессмертных, у меня снова появилось то самое чувство дурноты. Глянув в окно, я увидел, что мы снова в предместьях Ба Нгои. Неприятель отступил, подошла моя часть, так что я и старик пережили Новогоднее наступление.

Когда оканчивалось мое пребывание во Вьетнаме, я, правду сказать, не слишком задумывался о моем сверхъестественном Новогоднем приключении. Уж очень многое из вьетнамского опыта было нереально. Еще один странный эпизод — ну и что? Однако, когда я вернулся в Штаты и наткнулся на труды по фань шу, я не мог не связать одно с другим. Сейчас я допускаю, что есть весьма реальная возможность, что под давлением очень трудной ситуации мой разум сыграл со мной шутку. С другой стороны, разве это не чудо, если произошло именно то, что я помню? Если это действительно случилось, может быть, я смогу сделать так, чтобы это случилось снова. Вот тогда я и начал серьезное изучение фань шу.

Сначала я пошел в неправильном направлении. Я пытался воссоздать копию дома старика. И я сделал это неплохо. Старик знал свое фань шу. До определенного момента все, казалось, шло хорошо, но в конце концов я понял, что из этого ничего не выйдет. Точная копия невозможна. Оригинал был в другом месте и времени. Еще более важно, что оригинал был результатом духовного постижения стариком его собственного физического и психологического окружения. Я мог быть любопытствующим седоком в экипаже старика, но, если я хочу стать водителем, мне нужно сделать свой собственный экипаж.

— Я близок к завершению корпуса моего экипажа, — продолжал рассказывать мне Пол в день моего визита. — Дизайн и исполнение моего дома — классический пример из учебника фань шу. Поток чи максимален, но мне нужно произвести тонкую регулировку двигателя моего экипажа, если я собираюсь вывести его за пределы обычно понимаемого уровня фань шу. Мне нужно, не становясь болезненно интроспективным, как можно глубже проникнуть в свои собственные физические потребности и духовные желания. Мне нужно понять, как на мои потребности и желания повлияли и как их отразили те книги, украшения и другие объекты, с которыми я взаимодействую. Если я смогу достичь гармоничного объединения материальной и духовной составляющих моего «я», манипулируя физическими символами моих инстинктов и стремлений, я смогу достичь того же, что совершил тот старый китаец так много лет назад в предместьях Ба Нгои.

Уходя от Пола, я думал, что, хоть он и был немного чокнутым, этот парень мне все равно нравился.

Прошло еще два года, Пол продолжал держать меня в курсе того, что я привык считать его безобидными и бесконечными романтическими поисками страны по ту сторону фань шу. Он рассказал мне, что решил поста— вить двухтомник по педагогике в мягкой обложке над книгами Клиффорда Д.Саймака. Саймак был его любимым автором, потому что он умел передать чудесное чувство любви к родным местам. Его собрание Сакса Ромера хранилось в особом книжном шкафу. Несколько абсурдные китайские романы Луиса Джордана Милна и Энн Бридж должны были уравновешивать книги Роберта ван Гулика и Лин Ютанг. Единственно верные места были найдены для Уэллса, Верна, Берроуза, так же как для Конрада, Киплинга и Лондона. Статуэтки в стиле династии Цин, с должной заботой об их достоинстве, были все на своих местах. Расписанному драконами кувшину было предназначено стоять наверху книжного шкафа для дешевых журнальчиков. Его коллекции монет, миниатюрных пингвинов, марок и пряжек были должным образом сложены или выставлены. Я могу продолжать еще и еще…

Наконец настал тот день, когда Пол вернулся с перерыва на завтрак с той самой картиной. Он позволил мне мельком взглянуть на нее, прежде чем быстро вернул на место бумажную обертку. Если человек может читать в душе другого человека, то на этой картине было место, куда хотелось Полу.

Когда Пол не появился в конторе на следующий день, мое настроение заметалось между фантастической надеждой и реальным страхом… Пол был так погружен в свою восточную магию в течение столь многих лет. Он так тяжко трудился. Я думал, что он просто будет упорно держаться своего, но что, если он вдруг разуверится… Я решил съездить к нему.

Его там не было. На месте 522-го дома по 9-й улице, Юго-Восток, где Пол прожил двадцать лет, был просто свободный земельный участок. Соседи уверяли меня, что участок свободен с незапамятных времен. Я должен был догадаться, что произойдет именно так. Люди и дома не могут исчезать, не вызвав большого переполоха. Но для сил, которые заставили дом с его обитателем исчезнуть, невелик труд заставить людей забыть, что здесь когда-то был такой дом и такой человек.

На днях я проходил мимо участка, где раньше стоял дом Пола. Там строят дом из шлакоблоков. Я полагаю, это значит — Пол не вернется.

ТРАВА БЫВАЛА ЗЕЛЕНЕЕ

Прожив на Луне несколько лет, я страстно желал перемен. Когда проблема моего перевода на Землю на— конец разрешилась, я был счастлив. Я стал еще счастливее, когда узнал, что мое новое место службы будет в пяти минутах ходьбы от дома, где я вырос Я начал представлять себе этот дом и его окрестности, как я их помнил. Большой белый дом с яркой красной отделкой, напоминавшей рождественскую посылку в нарядной праздничной обертке Склоненные ветви плакучей ивы в покатом палисаднике заменяли и шалаш, и клуб, и все остальное, чего требовали наши игры Я проводил почти все свое время рядом с этим деревом. Я с нежностью думал о круге лесистых холмов, которые местная братия, по какой-то неизвестной причине, называла «Церковными Холмами». Летом дубы и орешник Церковных Холмов давали прохладную тень, а зимой их покрытые снегом курганы как нельзя лучше подходили для катания и других забав.

После показавшегося бесконечным путешествия на ракете я все-таки прибыл на Землю. Разница между силой тяготения на Луне и Земле изматывала, хотя я много и упорно тренировался. Тем не менее, не прошло и недели, как я, обосновавшись в своем новом жилище, выбрался осмотреть старую усадьбу, в которой жил раньше.

День был пасмурным и мрачным а морозный воздух пробирал до костей. К тому времени, как я дошел до внешнего края того мира, который знал ребенком, я окоченел от стужи. Я не мог удержаться, чтобы не сказать себе, что в контролируемой среде лунных куполов никогда бы не было так холодно.

Еще несколько минут ходьбы, и я оказался лицом к лицу с плоским пыльным полем, окруженным цепью ограждений. Я посмотрел вокруг, чтобы сориентироваться, и был потрясен, обнаружив, что не сбился с пути. Церковные Холмы были срыты! Почему кому-то хочется разрушить то, что может дать ребенку такую радость? Я получил ответ, когда увидел ряд качелей в углу этого поля. Столетние дубы и ореховые деревья были срублены, чтобы детям было где играть.

Может быть, игровая площадка пустовала из-за холода, но, скорее всего, дети нашли более подходящее место для своих игр. Я не сомневался, что ребячьим чутьем они отыщут в пригородном поселке подходящее местечко для своих забав. В конце концов, нашел же я свой зеленый рай в самом сердце Лунной Базы. Моя подружка и я частенько совершали вылазки на пикник в гидропонные сады Лунной Базы. Хотя инженеры-садоводы притворно протестовали против случайного ущерба растениям, мы понимали, что они сочувствуют нашим романтическим попыткам найти свой Эдем Плакучая ива больше не росла в палисаднике моего старого дома — это и прервало блуждание моих мыслей. Вместо нее во дворе красовался гниющий пень, отмечавший место, где некогда стояло прекрасное дерево.

С растущим унынием я посмотрел на дом. Он казался таким маленьким, намного меньше, чем мой жилой купол на Луне. Красная краска пошелушилась, а белая стала серой с грязными потеками С крыши исчезла кровельная дрань, окна были темны.

Контраст между этим обветшавшим старым домом и моим теплым, веселым лунным куполом был слишком разителен. Я затосковал по моему старому дому на Луне с его блестящим металлом и неизменно ярким пластиком… Но больше всего я думал о том, что не должен был оставлять свою подружку на Луне.

МАГАЗИН ДАРОВ СТАРОГО СВЕТА

Мы с женой, поразмыслив, решили, что парочки каменных скульптур — может быть, тех самых традиционных львов — как раз и недостает, чтобы подчеркнуть изящество балюстрад по обеим сторонам лестницы, ведущей к парадной двери нашего дома. Я извлек телефонную книгу, и обнаружил, что единственное заведение у нас по соседству, значившееся под рубрикой «Садовые статуи», называлось «Магазин Даров Старого Света».

Когда я позвонил, голос со странным акцентом произнес: «Здравствуйте, я вас слушаю». Поскольку простым «здравствуйте» не принято отвечать в деловом мире, я спросил, действительно ли разговариваю с «Магазином Даров Старого Света», и мне сказали — да, так и есть. Потом тот же голос сообщил, что садовые статуи у них еще имеются, и объяснил, как к ним добраться.

«Магазин Даров Старого Света» оказался большим викторианским особняком; его темно-зеленые с сединой стены очень нуждались в ремонте. В самый дом посетителей не впускали. «Магазин Даров» давно закрылся. Теперь продавались только садовые статуи, выставленные на крыльце особняка и в большом огороженном запущенном саду, окружавшем дом.

Когда мы подошли ближе, невольно показалось, что это — кладбище, давным— давно заброшенное, где тут и там стояли треснувшие, поломанные памятники. Потом, очутившись в гуще статуй, мы поняли, что, будь это действительно кладбище, оно было бы поистине вселенским: там были изваяния всех времен и стран. Там были будды, христианские святые, восточные богини, мифические звери, эльфы и даже египетский сфинкс.

И всем этим вселенским зверинцем распоряжался какой-то старик, от которого, казалось, как и от статуй, веяло чем-то неуловимо чужестранным. На старике и его каменных подопечных лежала печать усталости, как если бы они только остановились передохнуть здесь на долгом пути, конец которого неблизок.

У старика был по меньшей мере один попутчик из плоти и крови, воплощенный в образе собаки с усыпанным серебром черным ошейником. Собака словно бы беспристрастно наблюдала за теми, кто пришел взглянуть на выставленные статуи. Старик и его собака смотрели на посетителей, возможно, с надеждой что-то продать, и, в то же время, с полнейшим смирением к любому исходу дела.

Мы бродили среди статуй, но не могли найти ничего такого, к чему бы нас потянуло. Охваченные необъяснимым сочувствием к старику, мы очень хотели отыскать что-нибудь, но отчего-то были уверены: купив нечто не подходящее для нас, мы не облегчим путь старика и не поможем выполнить предназначение этого странного, околдованного места. В полнейшем отчаянии мы еще и еще кружили по лабиринту изломанных статуй, но ничего не помогало: эта испорчена, та — слишком высока, те две — не в счет.

В конце концов мы взошли по шатким ступенькам на открытое крыльцо, полукругом огибавшее викторианский особняк посредине парка «Магазина Даров Старого Света». Старик последовал за нами, и там, среди множества статуй, показал нам четыре фигуры херувимов. Каждый херувим олицетворял один из сезонов года.

Все они нам понравились, но разместить мы могли лишь пару. «Ну, ладно», — сказал старик, — «берите Весну и Осень, Обещание и Исполнение. Но не забудьте, что вы выбрали. Захоти вы когда — нибудь дополнить коллекцию, я не вспомню, что вы брали.»

Старик вызвал молодого человека в тенниске и джинсах, которые поддерживал черный, усыпанный серебром пояс, чтобы загрузить изваяния Весны и Осени в нашу машину. Мы расплатились со стариком и отправились в путь домой. Удовлетворенные, мы с женой выезжали из ворот «Магазина Даров Старого Света». Мы знали, что успешно прошли какое-то хитроумное испытание, если нам позволили найти жизнерадостных и верных стражей для дверей нашего дома. Когда «Магазин Даров Старого Света» исчез из зеркала заднего вида нашей машины, нас заставил вздрогнуть мимолетный порыв ветра. Мы на миг задумались — но лишь на миг — какова судьба тех, кто не выдерживает экзамена в саду «Магазина Даров Старого Света».

ПОВЕСТЬ О ЖАДЕИТОВЫХ ДРАКОНАХ

Чайная «Тридцать три удовольствия» стала привычным местом встреч для нескольких удалившихся от дел мужчин, живших неподалеку. Может, и вы там бывали. Это совсем рядом с Хеннесси Роад; в 1984-м заведение снесли — там проложили ветку подземки Ванчай.

Однажды народу было особенно много, и к нам подошел кто-то из официантов и спросил, не будет ли возражать наша компания, если к облюбованному нами столу подсядет еще один пожилой джентльмен. Мы с готовностью согласились, и официант привел незнакомца.

Тот поблагодарил нас и сказал: «Мы с женой пошли по магазинам, и она отослала меня сюда, чтоб я не путался под ногами — ну, вы знаете, как это бывает.» Мы все улыбнулись и кивнули понимающе.

Официант вернулся с чашечкой чая на блюдце для вновь прибывшего. К тому времени, когда он подцепил дымящуюся корзинку мясных клецок с тележки, курсировавшей между столиками, мы продолжили беседу.

Предметом разговора, как часто бывает со стариками, стали дни нашей юности. В промежутках между глотками превосходного салата из креветок и освежающего, словно ручей, рулета мы прихлебывали чай По Ли и говорили о времени печали Китая. Мы в который раз поведали друг другу знакомые истории о жестоких полководцах и ужасах гражданской войны. Мы поговорили о безжалостных солдатах восходящего солнца, опустошивших когда-то величавую Поднебесную Империю. Как подходило нам древнее проклятие: «Чтоб тебе жить в эпоху перемен».

Засим наступила тишина, и мы повернулись ко вновь прибывшему в надежде, что у него найдется какая— нибудь занимательная история, которую мы не слышали раньше; каждую нашу мы уже слыхали сотню, а то и больше, раз. Предчувствуя наше желание, он сказал:

— Досточтимые господа, ваши истории всколыхнули во мне одно воспоминание — и ужасное, и чудесное.

— Ужасное? — переспросил один из завсегдатаев.

— Однажды я убил человека, — объяснил незнакомец.

— А, — отозвались мы.

— Чудесное? — переспросил другой.

— Ну, — ответил вновь прибывший, — там была одна девушка, знаете ли. Такая красота вдохновляла Сучоу. Умная и храбрая юная леди.

— А… — вздохнули мы.

— Я был очень молод тогда, и пытался добраться по раздираемой войной стране до сравнительно безопасного Гонконга, где жил мой дядя. Я дошел-таки до берега Южно-Китайского моря и в ту самую ночь собирался засесть в старой заброшенной прибрежной беседке. Вы знаете эти беседки, которые строят прямо посреди воды, так что их пол лишь на несколько футов возвышается над морем; те самые, что соединяет с берегом вымощенная камнем дорожка, где осенними ночами обычно собирались поэты, чтобы восхвалять отраженную морем красоту прелестной богини луны, Шьюн Ан. Там, в уединенной беседке, я собирался присоединиться к другим беженцам, надеявшимся, что туда же пристанет какая-нибудь лодка, которая отважится на рискованное путешествие к острову Гонконг.

Я провел день, прячась в низком кустарнике на краю какого-то поля. Примерно через час после заката я осторожно пробрался сквозь скалистое ущелье, по которому только и можно было дойти до каменной дорожки, которая вела к беседке. Перед тем, как двигаться дальше, я приостановился, и, напрягая зрение, попытался разглядеть, не таится ли впереди опасность. Силуэт беседки замер над стлавшейся по воде дымкой, вызванной прикосновением прохладного ночного воздуха ко все еще теплому морю. Выглядела эта картина вполне мирно. И я зашагал снова — ничего другого не оставалось.

Войдя в беседку, я обнаружил там двоих людей, мужчину и женщину; они с тревогой глядели на меня с дальнего стороны беседки. Они схватились за холщовые узлы, похожие на тот, который держал я и в котором находились мои пожитки.

Я приблизился к ним. Последовала неловкая тишина: мы оценивающе смотрели друг на друга. Одежда незнакомцев — юнца вроде меня и почти девочки — хоть и подпорченная в скитаниях, выглядела добротно. Их манеры и видимая беззащитность выдавали людей, знававших лучшие времена. Впрочем, можно ли было не сказать того же о каждом в те тревожные дни?

Я разглядел поистине редкостную красоту девушки. Ее облегающее платье выгодно подчеркивало ладную фигурку. На ней не было украшений, кроме изысканной пары древних жадеитовых висячих сережек в виде драконов. Я немного удивился, что она открыто носит драгоценности в такие времена.

Мы признали очевидное. Нас привела сюда надежда встретить какую-нибудь лодку, чтобы попасть в Гонконг. Потом мы обменялись легкомысленными шутками. Я узнал, что его звали Мин, а ее — Вин Юн. Будучи столь молодым, я пришел в беспричинный восторг, уяснив, что Вин Юн приходится Мину сестрой и пока не замужем. Необычайные обстоятельства придали храбрости, и я отважился высказать совет: ее явно дорогие серьги надо бы спрятать, чтобы не искушать чрезмерно людской слабости, которой тогда имелось множество свидетельств. Благоразумно отрицая сколь-нибудь значительную ценность сережек, Мин сказал, что это Вин Юн настояла надеть их.

— Этих жадеитовых драконов дала мне бабушка, — объяснила Вин Юн. — Драконы — могущественный талисман. Бабушка сказала, что, пока я их ношу, с нами ничего не случится.

— Глупая девчонка, — отозвался Мин.

— А разве эти драконы-близнецы не берегли нас по пути сюда? — с вызовом ответила Вин Юн, надув губы, чем тотчас завоевала мое сердце.

Мы снова погрузились в молчание; Вин Юн не сняла свои сережки, но я с удовольствием отметил, что она распустила свои прекрасные длинные волосы, и украшения совершенно скрылись из виду. Тьма убегала за часом час, и все росло наше волнение: продолжится ли наша дорога? Мы понимали, что должны бы найтись и еще путешественники, но больше никто не прибыл. А еще важнее — не появлялась лодка, которая доставила бы нас в безопасное место. Едва мы задумались, не благоразумней ли вернуться в укромные места, где мы про— вели день, как глухой удар привлек наше внимание к правой стороне беседки. Чья — то рука появилась из окружавшей беседку темноты и схватилась за перила. Прибыло наше средство передвижения.

Здоровенный лодочник, которого я окрестил Буйволом, перемахнул через перила и схватил конец веревки, брошенной снизу, из лодки, его товарищем. Закрепив суденышко, к нам в беседку влез второй лодочник.

Одежда висела на нем, словно он весь состоял из прутьев, так что я, естественно, мысленно назвал его Пугалом.

— Вас что, всего трое? — задал вопрос Буйвол. — А где остальные?

— Наверно, с ними приключилась какая-то беда, — ответил я.

— Черт бы побрал их беды! — разразился он проклятьем. — А я? Только трое седоков, только трое заплатят! Я мог потерять и лодку, и жизнь. Ради чего я рисковал?

— Ночь еще не прошла, — умолял Мин, — может, седоки еще подойдут.

Буйвол недовольно заворчал, но в конце концов сказал:

— Подожду полчаса, не больше.

Лодочники уселись на перила и принялись придирчиво нас разглядывать. Глаза у всех привыкли к темноте, да еще взошла, отражаясь в чистой воде, яркая полная луна, так что мы неплохо друг друга видели.

Кровь моя вскипела от негодования, когда я заметил, как долго эти грубые ребята разглядывали девушку. Немного погодя лодочники о чем-то зашептались друг с другом. Нам осталось лишь ждать дальнейших событий.

Беженцев не прибавлялось, и, наконец, лодочники, поднявшись со своего насеста, объявили:

— Пора.

Мину и мне следовало бы оставаться начеку, но, охваченные волнением от близости окончания нашего путешествия, оба не смогли проявить той осторожности, которая помогала нам прежде. Мы схватились за наши узлы, и через мгновение Буйвол оказался у меня за спиной, приставив мне к горлу лезвие ножа. В тот же миг Мин ощутил спиной укол кончика обоюдоострого ножа Пугала.

Все застыли в недвижном безмолвии, пока Буйвол не рассмеялся и не сказал:

— Ах да, мы забыли вам объяснить. Мы решили, что у вас найдется плата лишь за одну поездку, — и он рявкнул, обращаясь к Вин Юн: — Шевелись, принцесса! Полезай ко мне в лодку!

— Я не двинусь с места, пока вы не бросите свои ножи! — гневно отпарировала она.

Не успели слова слететь с ее губ, как разум начал проникаться безрадостностью нашего будущего. Она быстро поняла: чтобы Мин и я вырвались, лодочников надо отвлечь. Ее вера в силу жадеитовых драконов — защитников, подаренных бабушкой — оказалась столь велика, что она точно знала, как поступить.

Она встала, горделиво выпрямившись, почти улыбаясь, подняла левую руку, сдвинула за плечо свои длинные волосы, и взгляду Буйвола во всей красе открылась изумительной резьбы жадеитовая серьга, свисавшая с ее левого уха. Он тяжело задышал, оценив украшение, и крикнул товарищу:

— Разрази меня гром, это удача висит у нее в ухе! Затем Вин Юн повторила свой жест правой рукой, открыв Пугалу жадеитового дракона, качавшегося у ее правого уха.

Может быть, явная ценность украшений приковала взоры грубых лодочников к жадеитовым драконам Вин Юн. Возможно, лишь игра лунного света на множестве замысловато вырезанных граней жадеитовых драконов создала впечатление, что эти древние фантастические существа ожили. Возможно, то был лишь обман зрения, что драконы скорчились, выгнули спины, рассерженно глянули на Буйвола и Пугало. Возможно, на самом деле крошечные драконьи лапы не тянулись к лодочникам, вырастая все больше и выставляя огромные крючковатые когти.

Взявший меня в плен, охваченный жадностью или завороженный ужасом — не узнать, чем именно — невзначай позволил лезвию ножа отплыть от моего горла. Ненамного, но достаточно, чтобы дать мне ту возможность, которой я дожидался. Я схватил его руку, державшую нож, и дернул вниз. Одновременно, припоминая уроки кун фу, врезал Буйволу затылком по лицу. Вопя от мучительной боли, он выронил нож и повалился на спину, схватившись за лицо руками.

Тут пришел в движение и Мин. Кончик ножа упирался ему в спину, поэтому он оторвался от противника, бросившись вперед, и в то же самое время, точно мул, внезапно сокрушительно лягнул Пугало в пах. Пугало сразу согнулся пополам и упал. Полностью выбыв из борьбы, он, хныча, лежал на полу беседки.

Буйвол, однако, быстро оправился от потрясения, вызванного моей первой атакой, и встал в низкую стойку, готовый к защите или нападению. Видя, что я пытаюсь ощупью найти оброненный нож, он решил прыгнуть на меня, надеясь сбить с ног, пользуясь преимуществом в силе. Заметив его бросок, я дернулся навстречу, под его падающее тело. Когда он оказался прямо надо мной, я изо всех сил прыгнул вверх. Буйвола отбросило. Он перевернулся в воздухе и рухнул поясницей на перила с таким тошнотворно громким хрустом, что даже погруженный в себя Пугало поднял глаза. Казалось, Буйвол вечность балансировал на перилах, а потом медленно, ногами вперед, соскользнул в воду по стене беседки, и было это, словно непотребная пародия на похороны в море.

Пугало, подтащившись к краю беседки, закричал в истерике:

— Он пропал! Пропал! Утоп, как камень!

Мин ответил:

— Так случится и с тобой, если ты не уберешь с моих глаз свой отвратительный скелет.

Потом он схватил Пугало за воротник, рывком заставил его встать на ноги и дал такого тычка, что лодочник, спотыкаясь, побежал по дорожке прямо в хаос тогдашнего Китая.

К счастью, Мин кое-что понимал в лодках, а дорога была мне немного знакома по предыдущим поездкам в Гонконг Вот так, с моей и Мина помощью (не имевшей большого значения, нехотя допустила Вин Юн), жадеитовые драконы благополучно переправили нас к месту назначения. А там началось такое приключение, которое навсегда изменило бы…

И в эту минуту занимательное повествование гостя нашего стола прервало приближение женщины, чьи сумки отягощали покупки. Хотя волосы у нее были совершенно седые, шла она твердо. Ее глаза, казалось, излучали неиссякаемую уверенность, искрились чем-то таким, что я могу описать лишь как некое забавное озорство.

С явной гордостью и довольством наш застольный гость-рассказчик сказал:

— Джентльмены — моя жена.

Когда она кланялась, отвечая на наши приглушенные приветствия, у мочек ее ушей закачались жадеитовые драконы-близнецы. Ритм жизни. Ужасное и чудесное.

АЛЫЙ ПРАХ

Для кого-то Алый Прах был лишь переменой, более или менее интересной, в обычном течении их жизней. Для других Алый Прах стал кричащим взрывом смерти в ночи. Для меня Алый Прах слился с женщиной.

На первых порах, конечно, Алый Прах немного значил для каждого из нас. Это было всего лишь название одной из недавно переоткрытых планет. В первый раз мы услышали о нем, когда были призваны в Звездную гвардию Галактической Лиги Свободной Торговли.

— Величайшая честь для вас, — сказал нам офицер-инструктор Лиги, — помочь заново объединить разрозненные племена людей теперь, когда успехи технологии сверхсветовых перелетов сделали возможной упорядоченное продвижение по всей галактике. Вы, сыны Земли, снова в движении Миры, колонизированные пионерами тысячу лет назад в том первом великом потоке, будут связаны золотой сетью торговли в единое человечество под руководством Лиги со штаб-квартирой на Земле.

Нашей задачей было не допустить, чтобы склонное к насилию меньшинство населения Алого Праха удержало Алый Прах вне Лиги.

Может, так должно было быть, а может, и нет. У оказавшегося между Лигой и противостоящими ей силами Меншиса большинства народа Алого Праха никто не спросил, чего оно хочет.

Достойна ли цель своей цены? Возможно, нет человека, который смог бы ответить на этот вопрос. Если, однако, достаточно людей скажут, чего они хотят, может быть, можно будет выработать решение. То, что видел я, была одна женщина.

Я встретил ее через несколько месяцев после того, как впервые посетил городок вблизи нашего форта, городок, основанный властями для развлечения мужчин, лишенных вдали от их родных миров женского общества.

Она сидела на пороге какой-то маленькой зеленой лачуги. На ней была свободного покроя темно-синяя блузка с набивными голубыми и пурпурными цветами и черные брюки. Ее очень длинные черные волосы были зачесаны назад в «конский хвост» и удерживались на месте алой лентой, завязанной красивым бантом.

Я спросил, можно ли мне ее сфотографировать, если я принесу ей фото в следующий раз, когда буду в городе. Она посмотрела на меня как-то испуганно и печально, и сказала «хорошо». Она встала, чуть поправила волосы, и я сделал снимок. Потом она исчезла в маленькой боковой улочке.

Я даже не спросил ее имени, но это было неважно. Я решил звать ее Олененком, потому что, как молодые олени моей родной Земли, она выглядела красивым, но ранимым созданием.

Когда я вернулся в город несколько недель спустя, я пошел к хижине, где первый раз увидел Олененка.

На стук в дверь вышел маленький мальчик, и я показал ему фото Олененка, спросив, нет ли ее поблизости. Он сказал, чтобы я посидел в соседнем баре, а он ее приведет.

Я сел на стул на веранде этого бара, заказал выпивку и делал все, от меня зависящее, чтобы убедить девочек из бара, что в тот момент мне не нужна была ничья компания. Через некоторое время появилась Олененок, и я дал ей сделанную мной фотографию. Она поблагодарила меня и сказала, что, когда я снимал, она не думала, что я действительно вернусь и дам ей фото. Я сказал, что она должна была мне поверить, потому что я ей обещал. Она посмотрела на меня со странно отсутствующим лицом и сказала, что люди часто дают обещания, которых не сдерживают.

Я не встречался с ней довольно долго по причине возросшей активности сил Меншиса. Как диспетчер транспорта боеприпасов одного из артиллерийских дивизионов, я все время был очень занят. Когда я навестил ее снова, то был поражен, увидев, что она по крайней мере на восьмом месяце беременности.

Она наверняка заметила, как я таращусь на ее живот, потому что спросила меня полунасмешливо: «Ты не знал раньше?». Я не сказал ничего. Я не мог ничего сказать. Она взяла мое лицо в свои маленькие ладони, ее голова чуть всколыхнулась от короткого смешка, который заставил ее волосы мягко упасть с обеих сторон ее лица, и исчезла. Она больше ничего не сказала, но я чувствовал, что она думала: «Ты милый, но такой глупый мальчишка.»

Я встретил Олененка через несколько месяцев во время визита в город, когда мне случилось заглянуть в боковую дверь какого-то бара и увидеть ее сидящей в холле посреди покрытых паразитами пустых бутылок. На стуле рядом с ней был рожденный ею ребенок. Она безуспешно пыталась защитить ребенка от похожих на мух насекомых соломенной шляпой. Подвыпившие Звездные гвардейцы шатались рядом и норовили ее ухватить, в то время как она старалась стать меньше, прижавшись к стене.

Она рассказала мне, что не могла какое-то время работать из-за ребенка и ей негде было жить. Владелец этого бара позволил ей спать на одной из кроватей, которые были обычно не заняты, поскольку Звездным гвардейцам не разрешалось быть в городе ночью.

Я дал ей денег снять комнату и сказал, что вернусь и навещу ее, когда выдастся случай.

Когда я увидел ее снова, я был не слишком взволнован, узнав, что Олененок согласна убежать из бара, пока не было владельца. На самом деле это было не так плохо. Произошла лишь одна рискованная встреча. Какой-то наемник из союзных Звездной гвардии войск с планеты Кангор настаивал, что Олененок пойдет с ним в одну из задних комнат. Я был столь же непреклонен, что она не пойдет. К счастью, он был более пьян, чем я, так что я смог сбить его с ног доской, которую оторвал от стены непрочно сооруженного бара.

Примерно через неделю я был с Олененком, когда она получила письмо. Она прочла его, и вся кровь отхлынула от ее лица. Я спросил ее, в чем дело, и она сказала безжизненным голосом: «Моя мать пишет, что я ей больше не дочь».

Она села на край своей кровати, устремив взгляд вперед, но ни на что не глядя. Я сел рядом с ней. Внезапно она порывисто обвила меня руками, спрятала лицо у меня на груди и неудержимо зарыдала. Все муки галактики сосредоточились в этом маленьком теле, дрожавшем у меня в руках.

Когда я в следующий раз был в гостях у Олененка, она выглядела намного лучше. Она ничего не сказала о своей матери, так что я не спрашивал.

Я принес ей несколько банок консервированных фруктов, одежду и игрушки для ребенка, которые мои родные прислали мне с очень большими расходами с самой Земли. Она очень обрадовалась фруктам; она, без сомнения, первой в своей семье попробовала их с тех пор, как ее предки эмигрировали на Алый Прах тысячу лет назад.

Одежда для ребенка Олененка вся смотрелась красиво и была почти впору. Игрушки стали у ребенка первыми, и мы наслаждались его ликованием.

Случилась только одна неприятность, испортившая наш день — спятил какой-то Звездный гвардеец. Он забрался на крышу бара и отказался спускаться. Он вообразил, что вокруг — люди Меншиса, и что он им попадется, если слезет. Его лицо обезображивали глубокие рубцы, так что он, возможно, заново переживал какой-то случай из прошлого. В конце концов его сняла полиция Звездной гвардии. Они надавали ему по голове дубинками, как у них принято, и уволокли его.

Прошли месяцы, и я виделся с Олененком всякий раз, как только выдавался случай, но конец моего пребывания на Алом Прахе подступал все ближе.

Она догадывалась о моих думах, потому что как-то раз спросила: «Отчего ты так печален? Тебя что-то тревожит. Расскажи мне. Ноша, разделенная с другом, вполовину легче прежней.» Я сказал ей, мол, думаю, она, может быть, уже разделяет эту ношу. Она взяла колоду карт и сказала: «Пусть они расскажут.» Потом выложила семь карт, из них две фигуры. Ее лицо будто заволоклось тучами и стало напряженным, когда она увидела, что лица на этих двух картах повернуты в разные стороны друг от друга. Я сказал, что карты могут рассказать нам лишь то, что мы уже знали. Ее большие карие глаза увлажнились и она спросила: «Когда?» Как только я ответил, она прижала кончики пальцев к моим губам и сказала: «Не говори больше ничего. До тех пор, пока ты не уйдешь, мы будем только улыбаться. Хорошие воспоминания во время печали — как пища для голодного.»

Слишком скоро настал тот день, когда я пришел увидеться с Олененком, чтобы сказать «до свиданья». Она сняла с полки на стене в своей комнате бумажную сумку и вручила ее мне, сказав, что в ней — подарок для моей родни, который, она надеется, выразит им ее благодарность за заботливо обдуманные подарки, которые они послали ей и ее ребенку.

У нее был и прощальный подарок для меня — белый носовой платок, на котором она вышила свое и мое имена. Она сказала, что сделала его для меня уже очень давно.

Мы поговорили немного. Она сказала, что намерена покинуть город, когда меня не будет. Она надеялась найти работу в деревне, чтобы ее ребенок рос в каком-нибудь месте поздоровее, и дала мне адрес одного своего родственника, который я мог использовать, чтобы связаться с ней.

Когда наконец мне нужно было идти, Олененок прошла со мной до городских ворот. Я пошел вдоль забора из колючей проволоки, окружавшего город. Олененок шла рядом со мной, но нас разделяла колючая про— волока. Так мы шли до тех пор, пока не дошли до угла забора из колючей проволоки, и она не смогла идти дальше. Мы остановились и посмотрели друг на друга, и она просунула руку сквозь колючую проволоку, и я взял ее руку в свою… какая маленькая у нее была рука… с длинными пальцами, прекрасная, нежная рука.

Я отпустил ее руку и сказал ей, что никогда ее не забуду. Я сделал несколько шагов, и она сказала «Я очень тебя люблю.» Я оглянулся и она прикусила губу, а ее глаза стали мокрыми. Она глубоко вздохнула, попыталась улыбнуться и сказала: «До свиданья.»

Я сказал «До свиданья, Олененок, до свиданья» и пошел дальше. Каждый раз, оглядываясь, я видел ее стоящей в углу изгороди из колючей проволоки, смотревшей, как я ухожу. Наконец расстояние и слезы в моих глазах взяли верх, и я больше не видел Олененка.

Возвращение мое на Землю было утомительным, долгим и одиноким, а в других отношениях лишенным происшествий. Я много думал об Олененке и ее ребенке во время того путешествия через пустоту. Я знал, что должен связать себя договором на десять или больше лет, чтобы купить билеты до Земли для Олененка и ее ребенка, если, правда, такие билеты можно было купить. Это еще если она думает, что сможет жить на Земле. Если она захочет приехать. Да…

Переселившись, я написал Олененку. Я писал снова и снова, но не получал ответов. В конце концов я решил написать в контору Лиги на Алом Прахе. В конечном счете, рассудил я, я теперь гражданский человек и, возможно, имею кое-какие права.

Более чем пять месяцев спустя я получил скверный ответ от какого-то служащего Лиги по связям с об— щественностью. Он говорил, что писал Олененку по адресу, которым я его снабдил, и просил ее прийти к нему в контору, но она не появилась.

Прошло еще время, и я получил другое письмо от того служащего Лиги по связям с общественностью. Он прислал список, состоявший из четырех пунктов сведений об Олененке, которые ему предоставил некий человек, назвавшийся ее братом.

1. Она была не в состоянии передвигаться по причине ран ее ноги, и потому не пришла в контору Лиги.

2. Ее ребенок скончался.

3. Она не хочет ехать на Землю.

4. Она получала письма от вас, а ее брат отвечал, но не знал, получаете ли вы эти письма.

Не знаю, сколько дней я видел только черные равнины, черные горы, черное небо, красное солнце, Олененка и себя вместе с ней и с ее мертвым ребенком у наших ног.

Я продолжал писать Олененку, и однажды получил один конверт с Алого Праха, в котором было два письма. Одно письмо было от Олененка. Другое — от ее брата.

Она писала… «У меня сейчас в самом деле нет для тебя слов, потому что я теперь принадлежу только этому саду.»

Он писал… «Она инвалид; у нее ампутировали левую ногу и сейчас она живет в деревне в крытом соломой доме, который я построил для нее.»

Она писала… «С того дня, как ты улетел домой, все во мне переменилось. Эта война вызвала много несчастий, и сегодня я едва жива.»

Он писал… «Она теперь просто сидит дома, смотрит за садом или кормит скотину. Ей нужна чья-то помощь во всем. Она не настолько бедна, чтобы жаловаться. Мы поддерживаем друг друга и, хотя мы небогаты, у нас есть достаточно, чтобы жить день за днем. Положение Алого Праха и ее положение не может позволить ей жить счастливо, поскольку она должна жить такой, какая она есть сейчас.»

Она писала… «Я думаю, этого достаточно для тебя, чтобы понять. Я заканчиваю прямо здесь.»

Он писал… «Она будет жить и умрет в своем собственном мире. Пожалуйста, поймите ее. Она принимает свою судьбу. У нее есть ее воспоминания. Этого достаточно.»

Для кого-то Алый Прах был лишь переменой, более или менее интересной, в обычном течении их жизней. Для других Алый Прах стал кричащим взрывом смерти в ночи. Для меня Алый Прах слился с женщиной.

ИНТЕРВЬЮ С БОГОМ

Нам необходимо определить, должен ли быть установлен контакт с жителями планеты Родак. Результаты предварительного изучения выглядят не слишком достоверно.

Как Главный антрополог (ГА) группы по изучению планет нашего звездолета, я начинаю стандартную процедуру оценки культуры, проводя интервью с местным богом. В данном случае его зовут Мотоко и он являет собой великолепный, хотя и типичный образчик гуманоидной, антропоморфной разновидности божества Зрелых лет, но в превосходной физической форме, он дышит уверенной силой и, располагаясь на своем мраморном троне, излучает величие, вполне соответствующее его должности.

ГА: Мотоко, когда вы впервые появились на Родаке?

Мотоко: Я появлялся в разное время разным людям по разным причинам.

ГА: Как так?

Мотоко: Когда человек нуждался в объяснении того, что он не мог понять, родился я. Я был силой, стоявшей за ветром и волнами. Я был огнем вулкана и яростью сотрясающейся земли. Я был всеми ликами природы и даже более.

ГА: Ясно, это мы называем культурой Первого типа.

Мотоко: Для тысячи человеческих нужд тысячекратно рождался я. Всякий раз, когда человек хотел управлять поведением своих собратьев, рождался я. Будь он святой или дьявол, если он говорит от имени Мотоко, всегда найдется кто-то, чтобы выполнить его просьбу.

ГА: Второй тип.

Мотоко: Вы расспрашивали меня. Позвольте мне задать вам, которые приходят из-за звезд, вопрос, ибо я ощущаю перемены и меня все больше страшит будущее. Теперь на Родаке немногочисленны те, которые стремятся ко мне, чтобы я принес весенние дожди и обеспечил щедрый урожай. То, что вы называете культурой Первого типа, почти исчезло. Большинство еще стремится ко мне, как к оправданию дел, которые они уже собрались сделать. А кроме того, уже начала разрушаться какая-то часть типа, называемого вами Вторым. Что, если должно прийти такое время, когда не будет ни Первого типа, ни Второго? Что станется с моим народом и со мной?

ГА: Такое время может и не прийти. Вы сейчас в основном Второй тип, и Родак уже приближается к та-

кому уровню технологического развития, который даст возможность самоуничтожения. Если при этом ваш на— род не откажется от присущих Второму типу привычек, то доведение Родака до радиоактивного шлака каким— нибудь местным мессией во имя Мотоко становится лишь вопросом времени. Не будет людей, а без людей не будет Мотоко.

Мотоко: Ужасная перспектива, но приходится с ней считаться. Однако, даже если верования Второго типа будут отброшены, Родак все равно может быть взорван.

ГА: Да, может; так, вероятно, и будет, если верования Второго типа не будут заменены ничем, кроме какого-нибудь пустого материализма, какого-нибудь несостоятельного детерминизма или любым из тысячи других «измов», которые все классифицируются как культура Третьего типа.

Мотоко: Но что еще остается? Как жить моему народу? Что будет со мной?

ГА: За пределы Второго типа ведет трудная дорога, и очень тяжело избежать ловушек Третьего типа.

Поверьте мне, я знаю. Я уже повидал достаточно почерневших, мертвых миров, чтобы точно знать, как это трудно.

Мотоко: Что я могу сделать? Чем я должен стать?

ГА: Вы должны стать некой возможностью в умах вашего народа.

Мотоко: Возможностью?

ГА: Да. Видите ли, мы, культура Четвертого типа, не нашли истины за пределами Третьего типа. У нас нет ответов. Мы имеем лишь некоторое представление о том, что, возможно, есть некий смысл в человеческой жестокости и какое-то оправдание тысячелетиям наших страданий. Мы уже научились использовать наилучший из наших собственных взглядов в тех обстоятельствах, в каких мы находимся. Мы знаем, что каждый раз, когда действуем, мы делаем так, основываясь на неадекватной информации, но мы уже научились стараться делать все, что можем, для самих себя и для наших собратьев, не зная, значат ли что-то наши усилия, не говоря уже о том, могут ли эти усилия содействовать каким-то положительным образом некой цели, находящейся за пределами нашего понимания.

Мы уже научились жить, зная, что мы не знаем. Если ваши люди смогут принять эту реальность, если они смогут прийти к вере в вас как в некую возможность, они будут жить и, через них, вы будете жить в их преобразованных сердцах.

Живите, Мотоко! Выживайте, если сможете, а мы вернемся. Мы разделим простую веру в то, что наши усилия могут иметь значение, которое, возможно, когда-нибудь осуществится.

Живите, Мотоко! Выживайте, если сможете, так что два наших народа, быть может, возьмутся за руки и пойдут вместе в поиске истины.

ВЫБОР ГИЛЬДИИ ЗВЕЗДНЫХ МОРЯКОВ

Гильдия Звездных Моряков выбрала двоих очень разных людей, чтобы положить конец господству ужаса, который спустил с привязи Старн со своей базы в системе Артоса. Старн разработал какое-то излучение, которое испаряло команды звездолетов, оставляя нетронутыми богатые грузы — с тем, чтобы их извлекли его роботы.

Снабженные пока еще неиспытанными шлемами, предназначенными для того, чтобы нейтрализовать лучи Старна, солдат фортуны Драго и капитан звездолета Смит были готовы бросить вызов могуществу Старна. Если они преуспеют в этом на подступах к базе Старна, им все еще будут противостоять его легендарные гипнотические способности в состязании умов, исход которого был отнюдь не предрешен.

Капитан Смит хотел взяться за это задание, потому что искал мщения. Его единственный брат был на одном из кораблей, которых задел луч Старна. Что касается Драго, то для него это была просто очередная работа. Он продавался за вполне определенную плату и продавался тому, кто платил больше всех.

Циничная позиция Драго раздражала Смита, и он еще раз попытался понять, почему Гильдия выбрала такого человека.

— Как я могу доверять тебе? — выпалил Смит. — Представь, что Старн предложит больше, чем Гильдия? Ты согласишься?

— Возможно.

— Таким образом, ты продашь товарища!

— Как всякий другой, — ответил Драго, — если цена приемлема.

Смит умолк, расставаясь с надеждой, что у Гильдии была некая веская причина для того, чтобы выбрать Драго.

Путешествие к базе Старна близилось к концу, и два человека с волнением осознали, что шлемы, предоставленные Гильдией, нейтрализовывали излучение Старна. Их приземление не вызвало противодействия и, когда двое людей покинули свой корабль, Старн вышел из пещеры, приютившей его излучатель.

Без приветствия и предупреждения Старн выстрелил в Драго из замаскированного игольного пистолета. Смит инстинктивно толкнул Драго вбок, принимая в свою левую руку то, что должно было войти в сердце Драго. Драго был ошеломлен, но быстро оправился, как и подобает профессиональному солдату, которым он был. Он перекатился, выхватил свой пистолет и выстрелил в Старна. Выстрел, сделанный в спешке, не оказался смертельным, задев Старна в плечо и заставив его выронить игольный пистолет.

Старн, безоружный теперь, пустил в ход свои гипнотические способности. Едва Смит приготовился выстрелить в него, Старн преобразился в глазах Смита в его любимого брата. Смит дрогнул. Он знал, что это был трюк, и все же не мог заставить себя выстрелить в столь реальное и такое желанное видение; Старн умело играл на его тоске.

Оставив сбитого с толку Смита, Старн перенес свое внимание на Драго, проецируя в сознание наемника видения безграничных богатств и могущества.

Но что-то было не так, к своему ужасу понял Старн. Рука Драго, держащая пистолет, не опускалась. Палец Драго продолжал неуклонно давить на курок. Боль и смерть взорвались в груди Старна.

Они подошли к его кровоточащему телу. Видения постепенно оставили их одновременно с тем, как жизнь постепенно оставила Старна. Драго и Смит посмотрели друг на друга с удивлением и с уважением, которого до этого не чувствовали.

Драго осознал, что Смит спас его жизнь, в то время как мог позволить ему погибнуть и использовать возможность выстрелить в Старна. Это была возможность того сорта, которую привык использовать Драго. Смит мог справиться с этой задачей, а мог и потерпеть неудачу, ведь он был капитан звездолета, а не солдат.

Старновы видения богатства и могущества почти ослепили Драго, но тут уголком глаза он увидел Смита, беспомощного во власти Старна. Смит не воспользовался возможностью покончить со Старном, а спас жизнь Драго. Этот, по мнению Драго, потрясающе самоотверженный поступок Смита дал солдату фортуны первую настоящую силу, какую он когда-либо имел — силу отбросить личную выгоду для блага другого.

Гильдия Звездных Моряков действительно мудро расценила этих двоих людей. Гильдия знала, что каждый извлечет из другого наилучшее, и знала: понадобится лучшее, что есть в обоих, дабы уничтожить то зло, каким был Старн.

ЛИХОРАДОЧНЫЙ БРЕД

Полоснувший по ушам телефонный звонок в 2.00 ночи призвал меня к смертному одру Билла. Вы знали его как профессора Уильяма Б.Джонстона. Он был блестящей половиной команды, которая проводила столь знаменательные исследования так называемого «фонового шума вселенной», или «ФШВ». Этот статический ФШВ в радиодиапазоне восполнял ранее необъяснимый недостаток уровня энергии, необходимого для того, чтобы сделать теорию создания вселенной в результате «большого взрыва» правдоподобной. Я — Джон Фостер, другая половина команды.

Билл, несомненно, бредил. По крайней мере, его слова словно бы доносились из лихорадочного бреда, когда он стиснул мою руку, притягивая меня поближе, чтобы я услышал его последние слова.

«Я слышал Бога», сказал он. Видя, что на моем лице, должно быть, появилось снисходительное выражение, Билл закричал: «Не потому что я умираю, идиот! Я слышал его до моего приступа. Это была какая-то замысловатая структура излучений в пределах ФШВ. Я наконец понял это, и это есть последняя сознательная мысль Бога, Джон. Подумай, что это значит!»

Билл рухнул обратно на постель и сунул мне в руку клочок бумаги, на котором его рукой было нераз— борчиво написано следующее:

Я НЕ БУДУ ТЕМ КЕМ Я ЕСТЬ И БЫЛ ВСЕГДА. Я ПОДАВЛЮ СВОЕ САМОСОЗНАНИЕ ПО— СРЕДСТВОМ УНИЧТОЖЕНИЯ МОЕГО ВСЕЛЕНСКОГО СУЩЕСТВА. Я СТАНУ ВСЕМ БУДУЧИ ВСЕМ ЧТО МОЖЕТ БЫТЬ.

Видя мой вопросительный взгляд, оторвавшийся от бумажки, Билл приподнялся и пустился в страстное объяснение. «Это было то самое, Джон! Неужели не понимаешь? Большой взрыв! Все, что существует, включая нас самих — осколки Бога. Это так прекрасно. Это объясняет все. Страдание есть незнание вселенной, это определяет неправильное восприятие. В той степени, в какой мы понимаем взаимоотношения этих осколков, мы доходим до знания Бога. Если все эти осколки осознают друг друга и останутся верными в полной гармонии, Бог родится заново. Он достигнет Своей цели быть всем, что было, что есть и что может быть. Он будет вечным совершенством!» Сказав мне это, Билл умер.

Сначала, конечно, я мало задумывался о последних словах Билла, отгоняя их от себя как плод его бреда. Если бы я не натолкнулся в лаборатории на его заметки по поводу эксперимента через несколько недель после похорон, я, может быть, просто забыл бы исступленные утверждения Билла. Я чувствовал себя дураком, но мое уважение к Биллу как ученому и моя любовь к нему как другу все-таки одолели это ощущение. Я принял решение попытаться воспроизвести результаты его экспериментов.

После нескольких недель изучения заметок Билла я, наконец, почувствовал, что знаю, что искать в ФШВ. Когда ко мне пришло убеждение, что я понял его запутанные идеи, пришло и решение употребить часть имевшегося у меня времени на работу с университетским радиотелескопом и попытаться подтвердить существование билловой «замысловатой структуры излучения». Это захватило меня всего. Я совсем не думал о том, какое значение может иметь эта структура, если она действительно существует. И определенно я не питал надежд, что любая такая структура может представлять собой чью бы то ни было последнюю мысль, не говоря уже о Господней.

Я настроил аппаратуру и ждал, но ничего не было. Вообще ничего такого, что можно было бы истолковать как структуру. Всякий раз, когда я пытался, результат был одинаков. Ничего не было.

Я уже потратил так много ценного времени телескопа на этот бесполезный поиск, что мне стало хлопотно оправдывать любые дальнейшие усилия. Потом это случилось. Распечатка показала изменения. Первые, что я когда-либо видел. Это случилось лишь однажды и никогда больше не повторялось. Некая последовательность пиков и с виду случайных «плато».

Уверившись, что эта причудливая распечатка — не результат сбоя аппаратуры, я почувствовал минутный подъем. Билл в самом деле наткнулся на что-то. Но что? Как это объяснить? Что это значит? У меня не было ответа, и ни у кого не было. Это было странно, возможно, многозначительно, но совершенно необъяснимо.

Я принял на работу научного сотрудника, Нэнси Чан, поскольку не делил больше лабораторию с Биллом. Именно Нэнси нашла ответ, который удовлетворяет меня, хотя большинство других отбрасывают его в недоумении. Настроенные благожелательно говорят, что это лишь комбинация совпадений, немного насилия над данными и принятия желаемого за действительное с нашей стороны. Другие не столь вежливы, и возможно, они правы. Может быть, я немного безумен, и мое безумие уже затронуло Нэнси.

Как бы там ни было, хобби Нэнси — связь и история связи, тот интерес, который Билл, очевидно, разде— лял. Увидев распечатку, ничего не значившую для меня, она была прямо сражена. Пропуски между пиками бы— ли разной длительности. Появилась некая последовательность длинных и коротких пропусков. В этих пропусках она распознала точки и тире азбуки Морзе! И во что же складывались эти точки и тире? В слова ну просто самые изумительные из всех когда-либо прочитанных. ЭТО ПРАВДА ДЖОН Вопросы остаются. Что стало с Биллом? Как он смог внедрить свое послание ко мне в ФШВ? Как смог Билл воспроизвести первоначальную «замысловатую структуру излучений», в которой обнаружил так много смысла? На этот счет в его записках ничего нет. Несомненно, Бог не думал в кодах Морзе. Конечно, есть еще много вопросов, но ответы будут найдены. Невзирая на критиков, я знаю, что те три слова, которые Нэнси об— наружила в распечатке, подлинны, и что они исходили от Билла. Это слова подтверждения великого ученого и дорогого друга, и, если так, я принимаю их.

Билл услышал исходившее от Бога. Он слышал саму правду Бога, и это чудесная правда. Какое великолепное подтверждение призвания ученого! Какое грандиозное логическое обоснование для всех, кто ищет понять вселенную, в которой мы все будем необходимой частью. Каждая птаха, каждая скала, каждый ребенок есть частица дремлющего Бога. Когда мы узнаем, как тайны в песчинке и жизненном цикле пчелы соотносятся с могучими излучениями пульсара и грохотом прибоя, тогда все факты будут познаны, все пробудится и все будет Бог.

ВОЗДАЯНИЕ

Победа была так близка, когда я вышел на траекторию снижения, но напряжение в весьма и весьма по— держанном кристаллоиде двигателя моего корабля оказалось слишком велико. С разбитым кристаллоидом у меня не было энергии. Только благодаря удаче я благополучно посадил свой корабль на Ордон, мою родную планету.

Я был жив, но у меня не осталось надежды. У меня не было оснований надеяться получить замену кристаллоиду среди той дикости, в которой я приземлился. Без кристаллоида я не смогу поднять свой корабль, а значит, не смогу сбросить бомбу. Я потерпел неудачу.

Я сел на большой валун неподалеку от своего бесполезного корабля и стал думать обо всех тех впустую потраченных годах, что привели меня к этому времени и месту окончательного поражения.

Я был еще ребенком, когда захватчики вышли из космоса и напали на мой мир, Ордон. Они сеяли смерть с помощью оружия, которое было в то время далеко за пределами понимания любого из нас, живших на Ордоне.

Мои родители вошли в число первых, сказавших сопротивление, и в число первых погибших. Я, дитя безмашинной культуры, не знал ничего о мотивах тех могущественных существ, которые пришли овладеть природными богатствами Ордона, но о мне жила несложная детская ненависть и какая-то чистая детская вера в то, что однажды я отомщу за моих убитых родителей и освобожу свой народ от тирании захватчиков.

Я некому не говорил о своей мечте об отмщении, опасаясь быть выданным чьим-нибудь необдуманным словом. Я терпел презрение, которым народ Ордона покрыл меня, когда я поел служить захватчикам в их мощную крепость, поскольку, чтобы победить захватчиков, мне сначала нужно было изучить понять их.

Когда месяцы превратились в годы, я стал первым туземцем с Ордона, который сознавал, что захватчики — тоже смертные люди. У них было большее знание, но они не владели большей мудростью. Я узнал, что захватчики, почитаемые народом Ордона за богов с неба, на самом деле — не более чем обноски, слабовольные неудачники с технологически более развитых планет.

Как только я получил представление о своем враге, я составил себе план. Я покину Ордон и овладею знаниями и умением управлять удивительными машинами моих врагов. Я поставил себе цель, и я оказался в нужном месте в нужное время, когда очередная из не слишком редких ссор между захватчиками вывела из строя одного из рядовых членов экипажа на корабле, груженом награбленным, который был готов к отбытию. Я добился места раненого члена экипажа и верхом на столбе огня понесся к звездам, которые были так далеки от Ордона.

Я соскочил с корабля на первой же планете, обладавшей нужной мне технологией и все еще достаточным беспорядком, характерным для пограничья, чтобы у меня была возможность этой технологией овладеть. Потратив много лет, я в конце концов получил работу, необходимую для осуществления моего плана — должность начальника ремонтной мастерской космопорта.

Как только мое положение начальника мастерской укрепилось, я перешел к тому, что кто-то назвал бы невозможным. Из выброшенных деталей отремонтированных кораблей, забытых корпусов и даже просто полностью изношенного барахла я собрал пригодный к работе звездолет.

Оказалось, что заряд взрывчатого вещества, достаточно мощный, чтобы вытряхнуть ту крепость захватчиков — не проблема. На пограничной планете компактные мощные взрывные устройства требовались в горном деле и при подготовке участков для строительства, и их вполне возможно достать по определенной цене, конечно.

В конце концов пришел тот день, когда все было готово. С трудом веря, что не разорвался на кусочки при взлете, я с ревом устремился в космос со своим смертоносным грузом. Как великолепно я себя чувствовал, когда плавно вел свой ручной работы корабль назад к Ордону. Как счастлив я был, что подчинил себе механизмы, способные разбить ту крепость захватчиков на атомы. Каким глупцом я себя почувствовал, когда моей мечте положил конец разбившийся кристаллоид.

Мои мрачные мысли внезапно прервало появление в поле моего зрения какого — то старика, шедшего, шатаясь, в мою сторону и согнувшегося почти пополам под тяжестью ящика, привязанного ремнем к его спине. Увидев меня, одетого в непривычную одежду и сидящего около того, что было для него одной из великих огненных колесниц, старик спросил меня со страхом и почтением в голосе:

— Ты — один из НЕБЕСНЫХ БОГОВ?

— Нет, — ответил я, — я точно такой же человек, как и ты.

Старика разочаровал этот ответ, поточу что его избрали смертником для какой-то неприятной и опасной работы, с которой хотел покончить как можно скорее. Он сказал мне:

— Тогда то, что я несу — не для тебя. Это только для НЕБЕСНЫХ БОГОВ, — Он начал, шатаясь, уходить от меня, говоря: — Я должен отнести это воздаяние НЕБЕСНЫМ БОГАМ. Так нужно сделать, чтобы умиротворить ярость НЕБЕСНЫХ БОГОВ.

Углы ящика с воздаянием глубоко врезались в плоть старика, и я не мог понять, почему, учитывая его состояние, он так стремился продолжить свой путь.

— Эй, старый дурак, брось этот ящик! — закричал я. — С каждым шагом ты себя убиваешь. Почему ты продолжаешь идти?

— Я сказал, почему, — ответил он, — потому что я должен.

Потом, понимающе глядя, он спросил меня:

— Почему ты, здесь, где ничего нет, называешь меня старым дураком?

Я не философ, но после мгновенного замешательства я понял, что он имел ввиду. Мы все довольно часто делаем лишь то, что должны.

Он пошел дальше и споткнулся. Он упал вперед, и это стало причиной того, что ящик, который он нес, с треском раскрылся. Я побежал помочь ему, и, сделав это, увидел, что в ящике для воздаяния был самый совершенный кристаллоид из всех, какие я только видел.

Я взял старика с собой на корабль и перевязал его раны. Я показал ему чудеса своего корабля, и он пришел к пониманию, что могущество НЕБЕСНЫХ БОГОВ — лишь результат большего знания тех законов природы, которые могут быть использованы, для добра или зла, кем угодно, кто их понимает.

Старик смеялся, когда помогал мне заменять разбитый кристаллоид в двигателе моего корабля. Я тоже смеялся. Своей жестокостью и жадностью захватчики посеяли семена собственного разрушения. Мы сделали то, что должны были сделать, этот старик и я, и последнее воздаяние народа Ордона было сброшено на НЕБЕСНЫХ БОГОВ.

Content

Джозеф М. Ши
СТРАНА ПО ТУ СТОРОНУ ФАНЬ ШУ

СЛЕДЫ КОГТЕЙ

СТРАНА ПО ТУ СТОРОНУ ФАНЬ ШУ

ТРАВА БЫВАЛА ЗЕЛЕНЕЕ

МАГАЗИН ДАРОВ СТАРОГО СВЕТА

ПОВЕСТЬ О ЖАДЕИТОВЫХ ДРАКОНАХ

АЛЫЙ ПРАХ

ИНТЕРВЬЮ С БОГОМ

ВЫБОР ГИЛЬДИИ ЗВЕЗДНЫХ МОРЯКОВ

ЛИХОРАДОЧНЫЙ БРЕД

ВОЗДАЯНИЕ