Майгулль Аксельссон

Лед и вода, вода и лед

Mother, you had me

But I never had you

Oh, I wanted you

but you didn't want me[1]

John Lennon/Plastic Ono Band, 1970

«Один»

~~~

У нее в каюте кто-то побывал.

Она это знала, едва вставив ключ в замок, знала, еще не осознавая, еще не успев повернуть в нем ключ. Цилиндр прокручивался без малейшего сопротивления. Но она ведь заперла дверь, когда уходила? Ну да. Она всегда ее запирает, и уходя, и приходя, она даже на ночь запирается, хоть и говорят, будто бы тут опасаться нечего. Но сейчас дверь не заперта. Некто побывал у нее в каюте. Опять.

Помедлив, она оглядывается — направо, потом налево, — прежде чем положить ладонь на дверную ручку. В коридоре никого не видно, но из соседней каюты слышатся голоса и музыка. Там живут Магнус и Ула, кто-то из них громко хохочет, и от этого как-то спокойнее. Магнус — молчаливый гигант с синими глазами, Ула — улыбчивый матрос, проводящий в спортзале не меньше часа в день. Если закричать — они придут. Она в этом уверена. Почти уверена.

Но она медлит еще несколько секунд, прежде чем открыть дверь, а потом застывает у порога, задрав голову и по-собачьи принюхиваясь. Некто, входя в каюту, пока ее нет, обычно оставляет после себя запах, легкий след бензина или солярки, табака или лосьона после бритья, слишком отчетливый, чтобы его не заметить, и, однако, слишком неявный, чтобы кому-нибудь про это можно было рассказать.

Она перешагивает высокий порог и снова останавливается. Озирается, опять втягивает носом воздух — и брезгливо кривит рот. Сегодня тут пахнет не соляркой и не бензином, не табаком и не лосьоном. Здесь пахнет мочой. Хотя это, пожалуй, слишком прилично сказано. Потому что на самом деле воняет ссаками. Только такое грубое, омерзительное слово способно передать вот эту вонь.

На самом деле кто-то нассал у нее в каюте.

Стыд захлестывает ее. Волной прокатывается по телу и заставляет тут же захлопнуть дверь в коридор. Никто не должен узнать, как пахнет у нее в каюте, ни у кого не должно появиться основания подумать, что это от нее самой так пахнет, никому… Стараясь не дышать, она прислоняется спиной к двери. Нет, надо успокоиться. Рассуждать здраво и по существу. Надо осмотреть и зафиксировать все то, что он устроил на этот раз.

Всякий раз следы, оставляемые им — ведь это он, конечно? ведь наверняка мужчина? — достаточно явные, чтобы она поняла: он побывал здесь, — но едва уловимые, так что никто другой не смог бы их заметить. А вдруг она сама высыпала содержимое несессера на шершавую поверхность дивана, или сорвала покрывало и пододеяльник с только что застеленной койки и, скомкав, швырнула в кучу, или открыла шкаф и порвала чистое белье. Нет, это сделала не она. А кто-то другой. Некто, по меньшей мере четырежды забиравшийся в ее каюту и оставлявший по себе следы и запахи.

Судно качнуло, и она уперлась растопыренными ладонями в дверь за спиной, чтобы устоять. Движение — словно напоминание: рассуждать здраво и по существу. И вот она выпрямляется и делает несколько шагов вперед, чтобы оглядеться, широко ставя ноги на случай, если очередной раз качнет. Она в море всего восемь дней, но тело уже успело приноровиться. И потому она сидит в баре, расставив ноги, как мужчина, и потому дышит на костяшки пальцев, выйдя на палубу, прежде чем сунуть руки под мышки, и потому перескакивает через две ступеньки, когда в ботинках на мягкой резиновой подошве взбегает на верхнюю палубу, на ежедневное совещание с участием исследователей и капитана. Сама она редко говорит на этих совещаниях, только качает головой, так что волосы, собранные в хвост, щекочут шею. Все равно присутствие представителя художественного мира ничего не изменит. Само слово ее смущает. Это она-то — художник? Что-то сомнительно. Несомненно другое: она сидит там, потому что Маркус — настоящий художник — ходить на эти встречи отказывается. У него на такие вещи нет времени, он целиком поглощен тем, что обходит судно круг за кругом и бормочет себе под нос. Она сперва считала его одержимым, но, поговорив с ним несколько раз, поняла, что он бывает и спокойным, и вполне благоразумным. Просто он настолько захвачен стремлением все увидеть, что словно потерял способность слышать. Уже на третий день она перестала сообщать ему, что говорилось у капитана: вид у Маркуса делался до того растерянный, едва она только начинала рассказ, что скоро стало ясно — он уже напрочь забыл про эти ежеутренние сборища. Теперь они только кивают друг другу, чуть улыбаясь, при встрече на палубе или нечаянно столкнувшись в кают-компании.

Наверное, и ей пора перестать туда ходить. Сказать ей там нечего, и сама она не всегда слышит, о чем говорят другие, — слишком уж часто внимание у нее рассеивается. И она принимается скользить взглядом по лицам сидящих вокруг стола, задерживаясь то на одном, то на другом. Может, этот некто — кто-то из них? Вон тот бледный химик, например, краснеющий всякий раз, как к нему обращаются? Или Стюре, метеоролог, который вечно сидит, мрачно скрестив руки на груди, словно готовый к тому, что с него лично спросят за туман и качку? А может, вон тот доцент с забранными в конский хвост длинными седыми волосами — как его, она вечно забывает имя? Или кареглазый Фредрик, что всякий раз невозмутимо улаживает все разногласия и предлагает компромисс, — прирожденный дипломат, который зачем-то пошел в штурманы? Нет. Невероятно. С чего бы кому-то из этих мужчин, что каждое утро сидят за капитанским столом, захотелось войти в ее каюту и наследить там? Она никого из них не знает, а они — ее, им известно о ней только то, что писали в газетах, да и то не факт. А женщины за столом? Разве можно вообще представить себе, чтобы Ульрике, смешливому профессору океанографии, пришло в голову рыться в чужом белье? Или что в душе у Катрин — застенчивого гения, что говорит на пяти языках и защитилась и по физике и по химии, — за кротким фасадом клокочет лютая ненависть? Не говоря уж о Йенни, представляющей молодых докторантов, которая с глубочайшей серьезностью записывает каждое произнесенное слово, но прыскает, как школьница, от малейшей шутки?

Нет. Невозможно. Это не может быть никто из них. Однако некто этим вечером явно побывал у нее в каюте. Окно заперто. Дверь в туалет — нараспашку. Когда она выходила из каюты в бар, все было наоборот. И все-таки сквозь страх пробивается ехидная радость. Дверь открыта — значит, он заходил в туалет. Стало быть, получил ее послание. Наконец-то. Прищурившись, она вглядывается в проем двери. Крышка унитаза поднята. Сиденье тоже. Значит, точно мужик. Душевая занавеска задернута, белый пластик в желтый цветочек поблескивает в сумеречном ночном свете, колыхается от качки, как рапсовое поле под летним ветерком. Но за этим движением вполне можно не заметить другого. Что если кто-то стоит там за занавеской, готовый…

Глупости. В таком случае он трус и ничтожество, и она не позволит себе пугаться его идиотских выходок. И поэтому делает шаг вперед, не додумывая мысль до конца, отдергивает занавеску и убеждается: там никого нет. Наступает ошеломляющее облегчение — колени обмякли, приходится опереться о стену, переводя дух. Проходит несколько секунд, прежде чем она замечает, что обои возле ее плеча — полосатые, что бежевую их поверхность пересекают желто-коричневые штрихи, липкие штрихи, которых там раньше не было. Вот тварь! Не раздумывая, она срывает с себя свитер и швыряет в дверной проем. Выкинуть за борт, попозже вечером, стирка не поможет, никогда и ни за что она не наденет вещь, хоть раз соприкоснувшуюся с мерзопакостью, которую эта тварь…

Обхватив руками плечи, она поворачивается к зеркалу. Ага. Ее послание он получил, это очевидно. Перед тем, как выйти из каюты, она зашла в туалет и написала помадой на зеркале то же, что писала каждый раз все последние дни, выходя из каюты: Бог тебя видит, сволочь! Но эту весть явно не приняли к сведению. Он размазал помаду по всему зеркалу, стер надпись полотенцем, испортив его, а потом написал ответное послание той же самой помадой, только более крупными буквами: ПИЗДА!

Она сглатывает несколько раз, чтобы успокоиться. Блистательный ответ. Просто гениальный. Кроме всего, он еще, оказывается, сломал к чертовой матери ее помаду, единственную, которую она взяла с собой в экспедицию, единственный имеющийся у нее экземпляр Lancôme Long Lasting Juicy Rouge, тон № 132. Прибить гада! Как только он ей попадется — сперва уши ему отрезать, а потом убить!

Естественно, если сам он раньше ее не убьет. И к добру ли, что лицо, смутно различимое в зеркале, такое бледное, словно принадлежит какой-нибудь жертве убийства из ее романов?

~~~

Сразу после мыса Фарвель судно меняет курс. Вахтенный штурман выключает автопилот и кладет руку на штурвал — маленький джойстик, гораздо меньше автомобильного переключателя скоростей, управляющий движением всей этой желтой махины под названием ледокол «Один». Легко и осторожно он поворачивает нос корабля к северу; выверенность и сдержанность в каждом движении, в том, как рука сжала круглую рукоять штурвала, в легком изгибе локтя, в мягком сокращении бицепса. Но поворот получается не слишком плавный. Штурман управляет судном, но не волнами Атлантики — а они поймали корабль, едва тот лег на другой курс, и принялись играть с ним, как с очень маленьким ребенком, — в напускной свирепости, но на самом деле очень осторожно подкидывая его кургузый корпус к светло-серому ночному небу, чтобы в следующий миг опустить вниз, в темно-серую расселину между валами, то подбросят, то опустят, то подбросят, то опустят…

Штурман не замечает, что высунул кончик языка, словно помогая себе, покуда спина напрягается, а рука сжимается на штурвале. Он глубоко сосредоточен, но в морщинках у глаз прячется улыбка. Он хочет быть только здесь, и больше нигде. На самом деле, если бы он мог выбрать себе рай после смерти, то выбрал бы именно такой: вечная ночная вахта на ходовом мостике «Одина», когда судно поворачивается кормой к Атлантике и входит в Девисов пролив, оставляя Баффинову Землю где-то по левому борту и смутно виднеющийся западный берег Гренландии — по правому. Он мог бы провести целую вечность в этом одиночестве еще и потому, что оно — умиротворяющий покой: вокруг люди, их много, но не больше, чем он в состоянии сосчитать, и большинство спит в своих каютах. Только он сам да двое парней в синей форме, внизу, в машинном отделении, — вот все, кто сейчас бодрствует. Если, конечно, остальные не проснулись от этой качки и не лежат теперь, вцепившись изо всех сил в край койки и до смерти боясь с нее свалиться. Ну и пусть. Главное — никто из них не лезет на мостик и не омрачает штурману Лейфу Эриксону его счастливые мгновения.

Ну вот. Поворот выполнен. Курносый судовой нос смотрит точно на север, и качка прекратилась. «Один» — женственная посудина с именем мужского божества — спокойно, вразвалку идет вперед. По открытой воде судно движется, словно женщина на девятом месяце или боксер за канатами ринга. Но скоро, через несколько часов или дней, оно выйдет из этого неестественного для него состояния и скользнет во льды. Там — его стихия, их оно проходит легко и стремительно.

Лейф Эриксон включает автопилот и выпрямляется, чувствуя, как спадает напряжение. Рай? Да, черт возьми, чего только не взбредет в голову посреди ночи! Вообще-то он скорее попадет в ад. Что такое ад, он тоже прекрасно знает. Нескончаемый летний день в старой развалюхе под названием «дача», которую жена получила в наследство от родителей, палящий зной, когда надо чистить выгребную яму и красить окна, когда мегера не в духе, а виски на исходе, когда сын-подросток рвется домой в город, к своему любимому компьютеру…

Нашел о чем думать. Нет уж. Домой Лейф Эриксон вернется не раньше чем через полтора месяца, как раз лето кончится и дачку на зиму закроют. На этот сезон он опять отмотался. И уже расплатился сполна, жена полмесяца ходила с кислой мордой, когда он объявил дома, что завербовался в экспедицию, но сменила гнев на милость, как только он намекнул, что деньги, всякие там крутые надбавки, можно будет пустить на очередную байду. Она тут же перестает кукситься, если ей какую-нибудь хрень пообещаешь. Он уже забыл, на что именно в этот раз… Сменить кафель на кухне? Нет, кафель был в прошлом году. Домашний кинотеатр, точно. Вот же, мать твою! Стало быть, позже или раньше, а придется ему — не отвертишься! — штудировать инструкцию, страниц в четыреста с хвостиком. Надо будет позвонить завтра домой и сказать, пусть покупает эту хрень прямо теперь, с оплатой установки и всем, что положено…

Хотя нет. Неохота с ней разговаривать. Ему ни с кем неохота разговаривать. Единственное, что ему охота, — это сидеть совершенно одному на мостике «Одина» и с высоты шестой палубы вглядываться в горизонт. Может, айсберг покажется уже сегодня ночью. Хотелось бы. Айсберг, как и все в жизни, кажется и больше, и прекраснее, если смотреть на него в одиночестве. Он прищурясь вглядывается в серую бесконечность. Нет. Пока что ничего не видно, и в глубине души он знает, что еще рано. Завтра, может быть…

Судно вздрагивает. Лейф Эриксон хмурится и подается вперед, замирает на несколько секунд с поднятой вверх рукой, готовый, если понадобится, схватить штурвал, но ничего не происходит. Он опускает руку и выпрямляется. Можно и кофейку выпить. И черкнуть пару слов в вахтенном журнале.

Обхватив кружку обеими ладонями, он проходится по мостику, глядя на белую ночь за иллюминаторами. Полуночное солнце за тучей — словно серебряная монета. На мгновение реальность чуть смещается, кажется, будто он летит, — но тотчас же, сморгнув, он возвращается к обычной своей рассудительности. Никто никуда не летит, просто он сейчас очень высоко над морем, на самой верхней, шестой палубе, но он там твердо стоит, широко расставив ноги. Отсюда видно и бак, и ют, и правый, и левый борт, стоит только оглянуться, но сейчас он видит не все, потому что за большими иллюминаторами медленно поднимается к небу ночной туман, растворяющий все очертания. Пальцы зябнут, и он машинально бросает взгляд на термометр, хоть и знает — температура снаружи ни при чем. Он сиживал тут в одной рубашке, когда с той стороны был сорокаградусный мороз. Ходовой мостик «Одина» надежен в своем постоянстве. Даже когда буря завывает там, снаружи, здесь, внутри, все звуки мягко приглушены, и в самую сильную качку все оборудование, крепко привинченное, не сдвинется с места. Ни одна бумажка не упадет на пол, а если упадет, ее тут же поднимет тот, кто ближе. Он морщится. На суше небось придется провести не одно собрание, чтобы решить, кому за ней нагнуться. За что он и любит море. Звездежа тут гораздо меньше.

Ночь стала темнее, но дело скорее в тучах и тумане, чем в высоте солнца над горизонтом. И все-таки, кажется, похолодало, отмечает он, щурясь на ют. Кильватерный след, всего несколько часов назад кипевший серо-белой пеной, буквально превратился в серебро. Завитки волн расходятся лишь на несколько метров в стороны, останавливаются и пропадают, — слабое неуверенное движение, которое замирает, едва успев начаться. Лейф Эриксон, глотнув кофе, провожает их взглядом. Ледяное сало? Уже? Он поворачивается и смотрит вперед. Морская поверхность блестит, как вода, но почти не движется, находясь в том особом переходном состоянии, которое и не вода, и не лед.

Ага. Ясно. Значит, скоро и льды, будет что колоть ледоколу. Штурман кивает сам себе и снова опускается в кресло, откинувшись на подголовник и вперив взгляд в горизонт. И сидит так довольно долго, неподвижно, если не считать нескольких редких подрагиваний век, и теперь уже в молчании, в том числе и внутреннем.

Какое-то движение, уловленное самым краем глаза, заставляет его шевельнуться снова — выпрямиться так стремительно, что остывший кофе едва не выплеснулся из кружки. Он смотрит на палубу, щурится, чтобы лучше видеть. Кто там? И что она там делает в полвторого ночи? Отставив кружку, он наклоняется вперед и замирает в нескольких сантиметрах от стекла, трет уголки глаз большим и указательным пальцем, чтобы лучше видеть. Кто-нибудь из исследователей? Да нет. Первые заборы проб не раньше четырех утра, а до тех пор все эти ученые спят как сурки. И кстати, никто из этих самых химиков или океанографов или хрен их знает, как они там называются, не станет разгуливать по палубе в ночной рубашке… Потому что вы только полюбуйтесь! Женщина, идущая по баку, разумеется, одета в синюю ветровку Шведского секретариата полярных исследований, но накинула ее совершенно явно поверх белой ночной рубашки, а ноги сунула в коричневые ботинки. Прямо святая Люсия забрела с праздника! Идет, вытянув вперед правую руку, и несет двумя пальцами что-то белое, нет, черное, нет, черно-белое. Вышла на бак, влезла на смотровую ступень и, перегнувшись через фальшборт, ничтоже сумняшеся швыряет это черно-белое в море. Потом поворачивается, спрыгивает по-детски, обеими ногами, на палубу, сует руки в карманы и идет назад. И только когда порыв ветра взъерошивает ее кудряшки, Лейф Эриксон узнает, кто это. Ну да, та бледная личность, не человек, а сырая креветка, такая же полупрозрачная и бесцветная. Замкнутая. Определенно не из тех, на которых ребята из команды делают ставки и держат пари. Похоже, почувствовала, что ее заметили, — вдруг остановилась и смотрит на мостик, потом нерешительно поднимает руку в приветствии. Она не может его видеть, это ясно, никто, стоя на баке, не может видеть, что делается на мостике, даже днем, однако он не удержался и так же неуверенно поднял руку в ответ. В следующий миг женщины уже нет.

Лейф Эриксон снова опускается в кресло, морщится. Господи боже, да что это такое? Он бросает взгляд на часы. 01.34. Надо занести в журнал, и время тут важно. А там уж пусть капитан завтра разбирается и устраивает ей нагоняй. Нельзя же ничего выбрасывать за борт в этих водах, это же всем известно. Весь ледокол — замкнутая система, система, которая, разумеется, забирает морскую воду для лаборатории, но не оставляет тут никаких отходов человеческой жизнедеятельности. Еще чего! Зачем нужно такое исследовательское судно, которое само загрязняет исследуемые воды?

— Ну и дерьмо человек!

Штурман едва не вздрагивает от звуков собственного голоса. Их эхо еще вибрирует, так что делается стыдно, и сам факт, что он стыдится, раздражает еще больше.

— Чертово дерьмо!

Он берет кружку, идет к мини-кухне, выливает холодный кофе, наливает свежий, потом направляется обратно к панели управления, усаживается и пытается снова расслабиться. Не тут-то было. Вода вдруг сделалась просто водой, берег — только берегом, а небо — всего лишь небом.

Лейф Эриксон делает глоток из кружки. Угу. Вахта испорчена. Ну спасибо! Большое долбаное спасибо!

~~~

Солнце слепит. Едва встав с постели, Андерс заставляет себя прищуриться, глядя в окно. Совершенно осознанно. Как-то утром, не далее как полгода назад, он прочитал об этом Еве небольшую домашнюю лекцию. С каждым днем волокна позади глазного хрусталика утолщаются, объяснил он, а чем они толще, тем менее эластичным делается сам хрусталик. И когда-нибудь совсем перестанет адаптироваться к свету и темноте, но до этого пока еще далеко. Он надеется, во всяком случае. Надеется и верит и думает, что знает.

— Ты хочешь сказать, что слепнешь? — спросила тогда Ева. Она сидела на краю кровати и натягивала колготки. А сам он стоял у окна и застегивал рубашку. Она отвела глаза, когда он взглянул на нее. Впервые? Нет. Ее глаза уже давно избегают его взгляда.

— Да нет. Но если я проживу достаточно долго, у меня появится катаракта. Она у всех появляется. И у тебя будет.

Она не ответила, только поднялась и стала подтягивать колготки, неуклюже топчась, потом повернулась к нему спиной и взялась за дверцу шкафа. А он все стоял, дурак дураком. Ну зачем было брать такой поучительный тон? Ведь она уже много лет не одаривает его своим восхищением. Андерс опять отвернулся к окну, поднял жалюзи и распахнул глаза навстречу свету, к которому несколько минут назад стоял спиной. И ощутил в них слезы.

Он и теперь чувствует слезы в глазах, но сразу же смаргивает. Постепенная аккомодация глаза завершена, теперь можно смотреть в окно и позволить тому, что там видишь, захватить тебя целиком. Сверкающее море. Синее небо. А далеко-далеко — берег, отливающий глубочайшим фиолетовым цветом. Гренландия. Он, вздохнув, гладит себя по животу. Наконец-то. Восемь дней подряд «Один» качался на свинцово-серых волнах, прижатый к ним таким же свинцовым небом, восемь дней сам Андерс боролся с ощущением, что вот-вот растворится и превратится в серое ничто. Еще вчера он пролежал на койке, тяжко и неподвижно, всю первую половину дня, не в силах подняться и взяться за то, что хоть отдаленно напоминало бы работу, не в силах убедить себя, что все пройдет, что вся эта серость отступит и… Но вот и все. Сегодня девятый день, и небо уже синее. Они в Северо-Западном проходе. Теперь начинается настоящее путешествие.

Теперь он торопится, теперь он уже не может ждать. Поэтому отфыркивается под ледяным душем, натягивает свитер, толком не вытерев спину, и приглаживает ладонью мокрые волосы, уже открывая дверь и выходя в коридор. Там все, как обычно, в идеальном порядке, у двери каждой каюты стоят ботинки на толстой подошве и сапоги, аккуратно, в рядок на обувных полочках, и там же симметричные кипы затрепанных комиксов. Людей не видно. Никого в поле зрения. Никто его не видит. Поэтому Андерс идет, вытянув вперед руку, скользя кончиками пальцев по стенке. На всякий случай.

— Надо только помнить одну вещь, — говорил в тот день Фольке в больнице. — Когда ты на судне, одну руку всегда держи свободной. Всегда. Что бы ты ни делал. И поднимай ее при малейшей угрозе безопасности. Сколько у меня уже было сломанных рук и ног только потому, что человек не успел за что-нибудь ухватиться во время качки!

Андерс тогда не сдержал улыбки. Фольке заметил и усмехнулся в усы:

— Да, черт… Это-то как раз на суше случилось.

Фольке положили в одно из его же отделений, и вот теперь он лежал там со сломанной ногой на вытяжке, чуть затуманенный от щедро выписанной ему дозы обезболивающих. Медсестры и другие врачи забегали к нему в палату и выбегали, давясь от смеха и в то же время полные сочувствия. Ортопед загремел в ортопедию! Бедолага Фольке! Этим летом он не сможет поехать на полюс!

Он позвонил Андерсу меньше чем через час после госпитализации. И Андерс взял трубку после первого же гудка. Это стало привычкой, все последние недели он хватал трубку, едва услышав звонок. Но это была не она. Всякий раз это оказывалась не она.

— Чем занимаешься? — рявкнул Фольке.

Разогреваю концентратный суп из банки. Пялюсь в окно. Подумываю, не лечь ли в ванну со включенным тостером. Вот чем он занимался.

— А что?

— Не хочешь смотаться в Северный Ледовитый океан?

— Нет.

— А что так?

— А зачем мне туда хотеть?

— Затем, что я же рассказывал тебе, как это классно — отправиться во льды.

— Ага. А сам чего же?

— Небольшая дорожная авария. Если можно так выразиться.

— Что — травма?

— Можно и так сказать. Правая бедренная кость и локоть. Ну и с коленом некоторые осложнения.

— Что случилось?

— Рыбалка за городом. Поскользнулся на скале, когда уже вылезал на берег. Да это бы плевать, самое паршивое — что мне отправляться на «Одине» в следующий понедельник…

И только в машине, по пути в Хельсингборг, до него дошло, что Фольке наверняка в курсе. Иначе почему он сразу позвонил именно Андерсу? Наверняка ведь полно народу, куда более пригодного на роль судового врача научной экспедиции. Скажем, ортопеды и хирурги из клиники самого Фольке. Тогда почему же он выбрал какого-то занюханного районного врачишку, если не знал, что этого занюханного районного врачишку только что бросила жена и что очень высока вероятность, что этот самый врачишка сядет дома и будет все лето пережевывать свое горе? Люди, счастливые в семейной жизни, естественно, не захотят отправиться в полярную экспедицию, получив приглашение за три дня до отплытия. Стало быть, Фольке в курсе. А раз он в курсе, то в курсе и многие другие. Были признаки, указывающие на это, признаки, которые ему следовало заметить и понять, но которых он не уловил. Разве старшая медсестра на приеме не спрашивала на той неделе, склонив голову набок и с сиропом в голосе, как он себя вообще-то чувствует? Он уставился на нее со смешанным чувством отвращения и растерянности, но ничего на самом деле не поняв. И разве старик, владелец цементного завода, доедаемый раком, не хлопнул Андерса по спине всего несколько дней тому назад и с напускной бодростью не заявил, что человек никогда не должен сдаваться? «Да гляньте хоть на меня. Восемьдесят пять лет, уже наполовину помер, а не сдаюсь! И вы тоже держитесь, Андерс!»

Они все знали. Может, знали все с самого начала. Может, он единственный в городе, кто не подозревал об отношениях Евы с этим выскочкой. Может, и коллеги, и пациенты уже много месяцев подряд смотрели на него с презрением и сочувствием, может, шептались у него за спиной уже больше года. «Что, Ева Янсон правда путается с этим Бенгтсоном? О господи!»

Из-за этой мысли ему пришлось свернуть с шоссе на узкий гравийный проселок. Остановившись там, где дорога делала сильный изгиб и кусты были особенно густыми, он вышел и попытался сблевать в канаву. Но ничего не вышло, кроме нескольких холостых спазмов. Потом он стоял, прислонясь к капоту, тяжело опираясь на руки, зажмурив глаза и чувствуя, как солнце припекает спину. Он не знал, сколько так простоял. Может, пару минут. Может, полчаса или больше. Какая разница? А знал он только то, что простоял достаточно, чтобы понять — хватит врать самому себе. Пора признать, что каждый день в какой-то момент он теряет контроль над собой, и тогда глубоко, с облегчением вздыхает, ощущая, как щекочет под ложечкой от предвкушения — я свободен! — прежде чем снова навалится уныние. Он грустил, это правда, но правда ли, что он грустил о Еве? А не обо всех потерянных днях? И не о том глухом фасаде, которым он поворачивался к жителям Ландскроны на протяжении тридцати лет?

В общем, пришла пора принять решение.

Да. Надо ехать отсюда. Отправиться во льды. Пока они еще не растаяли.

Удача ему сопутствовала: кадровичка в Мальмё еще не ушла домой, хотя была уже пятница и четверть четвертого. Поворчала, но возражать не стала. У него накопилось больше восьми недель отпуска, да еще три недели отгулов, а то, что он так поздно ставит в известность администрацию, зная об острой нехватке персонала, — так ведь его временный заместитель уже на месте и…

А три дня спустя он взошел на борт. Руки тряслись, когда он ухватился за веревочную ступеньку трапа и карабкался с борта катера на палубу «Одина».

Первые дни были однообразны, но терпимы. Он бродил по судну и заглядывал в машинное и ремонтное отделение, заходил в большую судовую лабораторию и маленькие лаборатории-контейнеры, в которых ученые только-только начали распаковывать свое оборудование и толком знакомиться друг с другом. Потом посидел немного с орнитологом на третьей палубе, уставившись вдаль поверх моря, а затем с некоторым трепетом последовал за коком и поглядел на запас пива на камбузе. Назавтра он остался в медпункте, посвятив всю первую половину дня просмотру медикаментов и моля Бога, в которого не верил, упасти его рейс от инсультов, аппендицитов и пульпитов с воспалением надкостницы. А во второй половине дня, когда волны Северного моря сменились зыбью Атлантики, к его кабинету выстроилась небольшая очередь из позеленевших личностей. Он поставил всем им за уши пластырь от морской болезни, пытаясь при этом запомнить, как кого зовут. На третий день он отправил электронное письмо своей сестре в Стокгольм, в котором крайне коротко сообщил, что летом приехать не сможет, потому как — представляешь, как классно?! — он в данный момент движется в направлении Северного Ледовитого океана. На полученный ответ, содержавший немало вопросов, он уже не ответил, но когда после обеда открылся киоск, он купил карточку спутниковой связи и позвонил Еве на мобильный. В трубке прозвучало четыре сигнала, прежде чем Евин голос в автоответчике не предложил ему оставить сообщение. Он положил трубку, не дожидаясь сигнала, потом поднялся на палубу и долго стоял там, сунув руки в карманы брюк и глядя на горизонт.

— Ведь правда, красиво? — сказала женщина, торопливо проходя мимо. Пришлось напрячься, чтобы вспомнить ее имя — Ульрика. Новоиспеченный профессор океанологии.

— Конечно, — ответил он. — Еще бы!

Но он соврал. Он вовсе не считал, что это красиво. Просто масса воды, и все.

Настроение в кают-компании сегодня другое, голоса звучат звонче, а смех чаще. Стало быть, не он один чувствует облегчение оттого, что серая Атлантика осталась позади. Он берет вареное яйцо и сок и тщательно выбирает себе свежевыпеченный хлебец, прежде чем оглядеться. Еще несколько дней назад он уяснил для себя, что у команды есть собственный стол и что им не очень нравится, когда к нему протискиваются посторонние, поэтому он ставит свой поднос на столик, за которым сидят только ученые и гости экспедиции, и отодвигает стул, приготовившись выглядеть спокойным и жизнерадостным.

— Что, и вас тоже разбудило? — спрашивает женщина по ту сторону стола, и он судорожно шарит в памяти в поисках ее имени. Катрин.

— Что разбудило?

— Качка ночью. Когда мы меняли курс. Я чуть с койки не упала.

Молодой человек рядом с ней издает смешок. Эколог. Как зовут, неизвестно.

— Только Лейфу не говорите. Он будет злиться.

Катрин улыбается:

— Еще больше, чем всегда?

— Я просто хотел спросить, что происходит, а он только шипит…

— Вы, что ли, тоже проснулись?

— И лежал, вцепившись в край койки.

Андерс постукивает по яйцу ложечкой. Он не знает, о чем они говорят. Может, он крепко спал всю ночь, несмотря ни на что, а может, не спал, но видел сны. Такое уже бывало.

Ульрика улыбается из своего угла:

— Сегодня появятся айсберги.

Женщина напротив нее моргает:

— Что, правда?

Сюсанна. Так ее зовут. Он довольно быстро выучил имена почти всех шестидесяти семи человек, находящихся на борту. Значит, пока еще не в маразме.

— Я почти уверена. Их время. Правильно я говорю, Роланд?

Роланд, капитан и владыка «Одина», останавливается у их столика. Вид у него мрачный.

— Очень может быть, — отвечает он, холодно кивнув Ульрике, прежде чем перевести взгляд на Сюсанну. — А с вами я хотел бы поговорить сразу, как только вы поедите. Поднимитесь ко мне.

Вид у нее растерянный.

— Со мной? Но почему?

Глаза Роланда сужаются.

— Об этом я скажу, когда вы придете ко мне на мостик.

У него очень прямая спина, когда он удаляется.

— Ой, — говорит Ульрика и трясет правой рукой, словно обжегшись. — Елки-палки! Ну, будет выволочка… Что вы натворили?

— Ничего, — говорит Сюсанна.

Но голос ее звучит пронзительно, а щеки пылают. Значит, что-то натворила. Сразу видно.

~~~

И вот появляются айсберги.

Сперва лишь несколько глыб, проплывающих мимо, мягко закругленных ледяных островков, они обточены волнами и скоро совсем растают, но вдали, на горизонте уже показались великие шедевры: осколки белого, сверкающие на стыке более светлой небесной и темной морской синевы. И вот уже все палубы «Одина», пустовавшие восемь дней подряд, кишат публикой. Поток людей течет из больших лабораторий и маленьких лабораторных контейнеров, с мостика и из машинного отделения, из камбуза и мастерских, из кают и курилок. Некоторые уже во всеоружии, натянули синие куртки — экспедиционную униформу, и надвинули шапку на лоб, другие стоят в свитерках и легких брюках, зябко обхватив плечи на ветру. У них наготове фотоаппараты. Фотоаппараты наготове у всех. Воздух густеет от ожидания, разговоры все односложней, голоса глуше.

Первая по-настоящему большая ледяная гора — это амфитеатр, мерцающий амфитеатр с полом из синего льда. Он скользит всего в пятидесяти метрах от проходящего мимо «Одина» и медленно поворачивается, демонстрируя зрителям всю свою белую безупречность, словно желая показать, что на его поверхности нет ни пятнышка, ни трещины, что единственное, чего ему недостает, — это публики и актеров.

Голоса на борту замолкают. Щелкают фотоаппараты.

Другой айсберг — остров Капри в миниатюре, белые вершины гор тянутся к небу, грот у поверхности воды сияет чистейшей синевой. Под водой виднеется громадная бирюзовая льдина, удерживающая весь остров на плаву. Кто-то, вдруг вспомнив затасканную метафору подсознательного из популярной книжки по психологии, издает смешок, но тут же умолкает, спохватившись, и снова поднимает фотоаппарат.

Третий айсберг — это айсберг, просто ледяная гора, острая, гигантская и без малейшего кокетства, в отличие от двух предыдущих. Темные трещины зияют, словно раны, на белой поверхности, и снежные водоросли рисуют вокруг них что-то вроде бледных кровоподтеков. Он подходит совсем близко, в какое-то мгновение едва не чиркнув по борту «Одина», и все затаили дыхание. В головах стремительно проносится: неужели «Один» перевернется? Неужели айсберг такой величины сейчас пропорет дыру в трехсантиметровой сплошной металлической обшивке? Нет. Разумеется, нет. Они надежно защищены. Штурман, позволивший им подойти так близко к айсбергам, знал, что делает. А к тому же близость на самом деле иллюзорна, это становится ясно, когда молодой матрос протягивает руку, чтобы коснуться ледяной горы. Напрасно — расстояние до него намного превосходит длину человеческой руки.

А потом все привыкают. Ребята из машинного, вынув руки из карманов, переминаются с ноги на ногу, не то в нетерпении, не то ради приличия, они и сами не понимают, им ясно только, что пора возвращаться в их громыхающую повседневность. Это движение передается дальше: одна из буфетчиц взглядывает на часы — «Боже, пора картошку ставить!» — а двое исследователей так же мгновенно спохватываются, что пора брать пробы. Один за другим все устремляются прочь, сперва команда, потом ученые. Некоторые из тех, что проходят по расплывчатой категории «гости», плетутся следом: тележурналист с оператором на четвертую палубу, в поисках лучшего ракурса, художник-рисовальщик — на ют, чтобы еще немного понаблюдать за третьим айсбергом.

Наконец на передней палубе остаются только двое. Женщина с вьющимися волосами и врач. Люди, у которых нет в настоящий момент никаких дел. Они стоят каждый на своей смотровой ступени, на некотором расстоянии друг от друга, перегнувшись через высокий фальшборт. На них налетает прохладный ветер, щекочет его голую шею и мигом лохматит ее непослушные волосы.

— Ну и как там было, у капитана? — интересуется Андерс.

Сюсанна глядит вдаль. Приближается много новых айсбергов, они, сверкая, лежат у самого горизонта, как кристаллы горного хрусталя.

— Мне влетело. За то, что я засоряю Северный Ледовитый океан.

Андерс поднимает брови:

— Вы? Как вам это удается?

Проходит мгновение, прежде чем она отвечает, торопливо глянув на него:

— Нечаянно бросила свитер в море. И полотенце. Это было недоразумение.

— Нечаянно бросили свитер и полотенце в море?

— Это было недоразумение.

Ее ответ звучит резко. Наступает молчание. Андерс сощурясь смотрит на горизонт.

— Видели?

Она поворачивает голову, смотрит на него:

— Что именно?

— Фонтан. По-моему, там впереди кит…

Он роется в кармане в поисках бинокля, который одолжил у Фольке. Великолепный, настоящий «сваровски», превосходный, стоит больше тысячи крон, и поэтому Андерс держит его мертвой хваткой. Но не видит никакого кита. Наверное, обманулся. Что-что, а это он умеет.

— Нет, — говорит Сюсанна.

Андерс не отвечает, просто переводит бинокль на остров вдалеке. Только что остров был сиреневым, но в бинокле он стал коричневым. Голая земля. Может, еще лишайники. Арктическая пустыня.

Он продолжает прижимать бинокль к глазам, когда она снова начинает говорить:

— Я не ослышалась в первый день — вы ведь из Ландскроны?

Голос у нее уже не такой сердитый. Андерс опускает бинокль.

— Нет, не ослышались.

— А я в Ландскроне родилась. Хотя не была там уже больше десяти лет.

— Вы мало потеряли.

Она смеется:

— Я вам верю.

Приближается новый айсберг, модернистская скульптура с острыми зубцами и ярко-синими пустотами. Оба молча рассматривают его, покуда тот проплывает мимо.

— А вы какой врач? — наконец произносит Сюсанна.

— Общей практики.

Он спускается на палубу и засовывает бинокль в карман, собираясь уходить. Она по-прежнему стоит на смотровой ступени, но повернулась к океану спиной.

— Значит, вы разбираетесь во всем понемножку?

Он чуть улыбается. Надо же, как лестно можно выразить эту мысль!

— Хм, можно сказать и так.

— И в психиатрии?

Он начинает догадываться, к чему она клонит. Нервная дамочка. Тему лучше бы свернуть.

— Ну да, — говорит он. — И в психиатрии. Когда-то даже в психологи собирался. Да потом взял и бросил, не дожидаясь диплома. — Андерс снова улыбается, чтобы скрыть то, что думает дальше — «Сам бросил, как мне кажется!» — но не говорит.

— Но это ведь так хорошо, когда на борту врач с двумя специальностями.

Она по-детски, двумя ногами, спрыгивает на палубу и прячет ладони в рукава куртки. Андерс, чуть склонив голову вбок, ждет продолжения.

— А что в этом хорошего? — спрашивает он наконец.

Она в ответ чуть улыбается:

— Да просто хорошо, и все.

И тоже уходит.

Через несколько часов все уже по-другому. В баре полно народу, хотя еще только четыре часа дня. Магнус опустошает кружку пива в один прием, кружка большая, и на это уходит какое-то время, а вокруг столпились ученые и команда. Все бьют в ладоши, ритмично, в быстром темпе, все смотрят на Магнуса и его кружку, они улыбаются, но взгляды ничего не выражают — все глубоко захвачены движением и ритмом. Когда же кружка наконец опустела и Магнус торжествующе поднял ее к потолку, ликование вырывается наружу. Да! Он сделал это!

Андерс прислоняется к стойке и хватает свою кружку, стараясь не слышать песню, гремящую из динамиков стереосистемы. I'm a Man of Constant Sorrow…[2] Нет. Он всего лишь подвыпивший врач общей практики, только что обрившийся наголо. Он осторожно проводит правой рукой по макушке, она гладкая и холодит ладонь. Не то чтобы большая разница, брить-то было особо нечего, но если его голый череп может стать дополнительным развлечением, то почему бы и нет? Всю свою взрослую жизнь, практически с того дня, как он не без некоторого чувства вины взял и женился на своей пациентке, Андерс старался держать с людьми профессиональную дистанцию. Теперь он больше не женат, ну разве что формально, и на профессиональную дистанцию ему плевать. Теперь ему более или менее плевать даже на сохранение самого себя в трезвом виде. Если кто-нибудь сегодня вечером возьмет и сломает ногу, сам будет виноват. Доктор не намерен накладывать ни шину, ни гипс. Доктор намерен нажраться как следует.

В половине третьего «Один» пересек полярный круг, а через пятнадцать минут на борту появился морской царь Нептун со своей морской царицей, то есть переодетый старший механик в короне и с трезубцем и буфетчица в серебристом бикини и с черными накладными ресницами. Исследователей и гостей собрали в курилку и заперли вместе с несколькими ящиками баночного пива, а потом пришли мужики из команды, наряженные пиратами, и вывели их всех, одного за другим. Хохочущих, со связанными за спиной руками, их препроводили на палубу, чтобы макнуть макушкой в корыто с ледяной океанской водой, потом проводили в спортзал, к тоже ряженому штурману с большим секатором в руках. А теперь стричь волосы! Ученые-женщины, зажмурившись и вереща, сидели на полу, покуда один из матросов тянул их за волосы, а штурман щелкал секатором в воздухе. Возможно, и с мужчинами он поступал так же. Видимо, именно поэтому Андерса и встретили таким ликованием, когда он наконец, по-прежнему со связанными руками, был приведен в бар, где надлежало выпить ритуальный стакан морской воды. «Смотрите! А доктора-то наголо побрили!»

А теперь крещение прошли уже все, и веселье в разгаре, гремит музыка, научная работа на сегодня закончена, и в баре полно народу. Некоторые из бывалых полярников уже танцуют. Ульрика покачивает бедрами перед молодым химиком, одна из буфетчиц, закинув голову, улыбается молодому штурману, Стюре, зажмурившись, пытается танцевать медленный танец с чиновницей из Секретариата полярных исследований, притом что музыка совсем к тому не располагает.

— Ну, угар! — Ула поднимает свою кружку навстречу Андерсу. — Ладно, будьте здоровы!

— И вы.

— Так вас побрили?

— Ага.

— И его вон тоже.

Ула кивает на немолодого мужчину с седым конским хвостом. Андерс закрывает глаза и пытается вспомнить имя. Роберт. Химик-аналитик, доцент Упсальского университета.

— Надо же! — отвечает Андерс. — А по-моему, у него еще много осталось.

В ту же минуту Роберт задирает водолазку и демонстрирует свою обнаженную грудь Йенни, смешливой докторантке. Та взвизгивает от восторга. Роберт с довольной улыбкой поворачивается, чтобы всем было видно. Среди седых волос у него на груди аккуратно выбрит кружок — буква «О». Как в слове «Один».

— Все девки — его, — замечает Ула. — А вроде уж не молоденький.

Это такая ирония? Или просто пиво на Андерса плохо действует? Он отпивает глоток из кружки и решает сменить тему.

— Вы первый раз в экспедиции?

Ула качает головой:

— Нет. В третий.

— И что — всегда такой дурдом?

— Да бывало и похуже. Гораздо хуже. Посмотрим, как дальше пойдет, ближе к ночи. Думаю, все угомонятся.

Взгляд Андерса скользит вокруг. На угловом диване теснота. Молодые ученые и такие же молодые члены команды уселись там так плотно, что каждое движение волной прокатывается по всей группе. Кажется, всех это устраивает. Американский профессор ласково улыбается из своего кожаного кресла напротив, а рядом на подлокотнике балансирует единственная женщина-матрос, пытаясь не нарушить дистанции. В другом кожаном кресле сидит Мартин с Софией на коленях. Смазчик и буфетчица. Они, конечно, признанная пара, Андерс видел, что они живут в одной каюте, кажется, они даже женаты. Но недавно в таком случае — оба на вид не старше двадцати пяти. В третье кресло опускается Магнус, и кожаная обивка скрипит под его громадным корпусом, он ставит на стол очередную кружку с пивом, угрожающе оскалив зубы в сторону Маркуса, пытающегося присесть на подлокотник. Совершенно очевидно, что он не желает столь тесного соседства другого мужика, тем более художника, узкоплечего и кудрявого. Маркус поводит глазами и поднимается, отворачивается и направляется прочь, к стойке. Снаружи у двери стоит Сюсанна, прислонившись к стене. Она обхватила двумя ладонями бокал красного вина, ее взгляд мечется туда-сюда, вперед-назад, словно она кого-то выискивает. Андерса царапнуло легкое раздражение. Ищет проблем на свою голову, типичный случай.

— Пошли, доктор! Потанцуем!

Это Ульрика берет его за запястье и улыбается. На миг — искушение покачать головой и сказать «нет», но он отставляет кружку на стойку и улыбается в ответ. Глаза Ульрики блестят, она широко улыбается. И к дьяволу эту профессиональную дистанцию.

— Да я не мастер танцевать…

— Зато я мастер, — говорит Ульрика. — Так что в среднем выйдет норма.

На танцполе такая теснота, что оценить упомянутое мастерство Ульрики невозможно. Все жмутся и толкаются, кто-то — что ли, этот Роберт? — так пихает ее в спину локтем, что Ульрика теряет равновесие. Андерсу приходится подхватить ее за обе руки, чтобы не дать упасть ничком. Это хорошо. Если держать друг друга за руки, стоя и подергиваясь, то не видно, какой ты скованный. Ева отказывалась танцевать с ним в последние годы. Говорила, это как танцевать с роботом. Так что если вдруг случались танцы на вечеринках, куда их обычно приглашали, то он сидел на диване, пил коньяк и разговаривал, пока она прижималась то к одному, то к другому. А когда возвращались домой, она всегда его хотела. Танцы ее возбуждали.

Но Ульрика вроде не возбудилась, только отводит челку со лба, как только смолкает музыка, со злостью взглядывает на Роберта и получает такой же взгляд в ответ, а потом кричит:

— Все, хватит угара! Теперь поставьте что-нибудь старенькое для нас, старичков!

Андерс поднимает брови. Старичков? Да ей едва стукнуло пятьдесят. Хотя немало, конечно, для этой компании, во всяком случае, достаточно, чтобы ее послушались. На какое-то время делается тихо, пока кто-то роется в дисках, а затем по бару скользит знакомый вступительный аккорд. Андерс улыбается и подхватывает Ульрику, прижимает ее к себе. She Belongs to Me. Давний шлягер, державшийся на первом месте в «Десятке хитов» Шведского радио два месяца подряд, когда сам он еще был на последнем курсе Каролинского института.

— Как же я ненавидел эту музыку, — говорит он и скользит щекой по волосам Ульрики. — Просто не выносил.

Она смеется в ответ и чуть откидывает голову, отчего волосы отлетают в сторону, а когда приближается снова, ее щека чуть касается его щеки. По спине Андерса пробегает дрожь.

— А я ее любила.

— Понятно — как все девчонки.

— По Бьёрну Хальгрену мы же все с ума сходили… Ну, какое-то время.

Замерев, он не отвечает. Ульрика на мгновение отстраняется и смотрит на него:

— Что такое?

— Это был Бьёрн Хальгрен?

— Да. Он же был солистом в «Тайфунз». Перед тем, как все это случилось.

Он перестал танцевать, но по-прежнему не отпускает Ульрику, лишь чуть покачивается на месте, словно пытаясь сохранить видимость танца. Так это был Бьёрн Хальгрен, он пел эту композицию… Адам потерянного Евиного рая. Как он мог забыть. С другой стороны, Ева никогда не желала слушать эти пластинки, когда Андерс бывал дома, раздражалась, даже когда он пытался их поставить. Наверное, ставила их сама, когда он был на работе. Что-то она ведь делала, пока он был на работе.

Ульрика прижимается щекой к его щеке и делает шаг, мягко понуждая Андерса продолжить танец. Теперь она его ведет.

— Хотя, наверное, не самая уместная песня сейчас, — говорит она, понизив голос.

Он старается, чтобы голос звучал как можно равнодушнее:

— Почему это?

— Потому что его сестра здесь. И вид у нее немножко грустный.

Она разворачивается, так чтобы ему стало видно пространство за дверью. Там по-прежнему стоит Сюсанна, по-прежнему прислонившись к стене и обхватив бокал обеими ладонями, но глаза ее теперь закрыты.

— Это его сестра?

— Да. Двоюродная, что ли, или сводная, как-то так.

— Откуда вы знаете?

— Читала где-то. Подойдем к ней?

— Нет, — отвечает Андерс и крепче прижимает к себе Ульрику. — Лучше оставить ее в покое.

— Да. Хотя, наверное, она уже с этим свыклась, — говорит Ульрика. — Столько лет прошло…

Он уже готов ответить, когда внезапный крик перекрывает все звуки и голоса:

— Кровь! Боже, кровь идет!

Это Катрин. Она стоит возле стойки, прижав ладонь к горлу. Рядом стоит Роберт. Его правая рука — красная от крови. Однако он не выпускает из нее ручку разбитой пивной кружки, просто стоит неподвижно, уставясь в стойку. Она усыпана битым стеклом.

Андерс делает виноватое лицо, и Ульрика тотчас отпускает его руку. Ничего не поделаешь. Доктору надо идти работать.

~~~

Иллюминатор по-прежнему открыт, за ним океан. Простыни на койке так же расправлены и белы, как и были, когда она уходила вниз на вечеринку. Зеркало в туалете — только что протертое и блестит. От легкого запаха жидкости для стекла щекочет в носу. Сюсанна вздрагивает и закрывает иллюминатор, мгновение стоит и смотрит на айсберг, проплывающий мимо, и размышляет о том, как странно — вот уже эйфория первых часов прошла, вот уже ее глаза, всю жизнь ожидавшие этого невероятного, успели к нему привыкнуть. Потом она пожимает плечами и, обхватив их руками, несколько раз закрывает и открывает глаза. Пытается понять себя. Почему она вернулась в каюту? И зачем?

Чтобы спрятаться. Потому что там была кровь, на барной стойке.

Спрятаться. Потому что они поставили ту песню.

Спрятаться от воспоминаний, пробужденных той музыкой. Они теперь шевелятся у нее в голове, ползают и переплетаются друг с дружкой, улыбаются своей извечной улыбкой и шевелят в воздухе раздвоенными язычками.

Сюсанна опускается на койку, сбрасывает туфли и ложится. Зажмуривается. Ищет темноту. Но под закрытыми веками нет темноты, там красно, характерный красно-серый оттенок, разрываемый желтым кругом при каждом ударе сердца. Можно чуточку поглядеть на те воспоминания. Просмотреть их и попытаться забыть.

— Этого еще не случилось, — говорит она вслух сама себе. — Ничего еще не случилось.

Утешительная мысль. И правильная. Потому что если прошлое в самом деле живет в нас, если оно неистребимо, то в этом прошлом есть все. В том числе и места, где и правда ничего еще не случилось. Вроде той оконной ниши на лестнице, принадлежавшей только Сюсанне. И больше никому.

Разумеется, вся семья это признала. Никто другой не смог бы уместиться там, выпрямившись под сводчатым потолком, сидя с ногами на узком подоконнике. Все остальные были слишком большие. Поэтому они только улыбаются ей, пробегая мимо по лестнице.

— Здорово, дозорный, — говорит Бьёрн, сбегая на первый этаж в туфлях на тонких кожаных подошвах. — Доложите обстановку!

— Зеркальце, зеркальце на стене, — говорит Инес, спешащая в ванную со стопкой свежих полотенец. — Ну, видела что-нибудь интересное?

— Ну хоть кто-то взялся нести вахту на этом корабле, следующем в вечность, — говорит Биргер, хромая вниз по ступенькам с портфелем в одной руке и номером «Ландскрона-Постен» в другой. Сюсанна не отвечает, только следит за ним взглядом, чтобы посмотреть, как он споткнется. Ну да. И сегодня он тоже споткнулся.

Она улыбается ему вслед, потом медленно поворачивает голову и смотрит в окно. Там снаружи, на Сванегатан — Лебяжьей улице — уже сумерки. Вокруг фонаря появился нимб, и пока что перед домом никого нет. Еще много лет до того вечера, когда начнут приходить девушки. И пока еще ничего не случилось.

Однажды осенним вечером

~~~

Девушки появились в сумерках.

Поначалу, задолго до того, как то, чего не могло случиться, все-таки случилось, их было немного, случайная стайка, трое-пятеро-семеро, вынырнувших из тени и старательно делавших вид, что они просто шли мимо и по чистой случайности остановились на тротуаре перед этим домиком из красного кирпича. Они обращали свои бледные лица к окнам, одновременно роясь в карманах в поисках сигарет и спичек, а потом стояли вплотную друг к другу, пуская дым в желтый конус света от уличного фонаря.

— Вот, значит, они какие, — сказала Инес и опустила штору на кухне. — Черные глаза и белые губы. Прямо как привидения. Тут начнешь темноты бояться. Бррр.

Она открыла шкафчик и достала четыре тарелки, протянула их Сюсанне и продолжала:

— А как одеты! Одни как будто явились с какого-нибудь военного склада, а другие щеголяют в мини и нейлоновых чулках. В конце-то ноября! Чулки небось к ногам примерзнут, и вообще они себе цистит заработают, а цистит — это, я тебе скажу, ничего хорошего…

Биргер, который уже уселся за стол в ожидании ужина, приподнял локти, чтобы Сюсанна могла поставить тарелку.

— Пожалуйста, без подробностей!

Инес улыбнулась через плечо:

— Правда? Ах, как жалко! А у меня как раз столько интересных подробностей!

— Не сомневаюсь, дорогая! Но есть ситуации и ситуации…

Инес шваркнула на клеенку подставку под кастрюлю.

— То есть эта ситуация — неподходящая?

Биргер не успел ответить, потому что в дверях уже стоял Бьёрн, а Инес улыбалась ему, одновременно развязывая фартук:

— А вот и виновник торжества…

— Да ладно тебе, — сказал Бьёрн и уселся на свое обычное место.

Инес провела рукой по его длинным темным волосам, остриженным «под пажа».

— Ага! Мокрые. Опять голову мыл.

— Ну хватит! — сказал Бьёрн.

— Слишком часто мыть голову — это вредно.

Бьёрн запустил ложку в кастрюлю с овощным пюре.

— Ты можешь облысеть раньше времени. И заработать отит.

— Инес, ну пожалуйста! — сказал Биргер.

Она лишь рассмеялась:

— Я пошутила.

— Я знаю. Но мальчик будет переживать.

— Не-а, — сказал Бьёрн. — И не подумаю.

Когда чуть позже Сюсанна открыла дверь на улицу, по группе под фонарем пробежал легкий трепет, трепет был готов перерасти в крик, но пресекся и застыл, когда девушки увидели, кто вышел на крыльцо. Сюсанна захлопнула за собой дверь, привычно пихнув ее бедром, она старалась казаться невозмутимой, несмотря на тревогу, шевелившуюся словно тысячи муравьев под кожей. Застегнула зимнюю парку на молнию, глубоко засунула руки в карманы. Куда теперь смотреть? Сумеет ли она пройти через сад до калитки, ни разу не взглянув на этих девчонок? Да, сумеет. Это совершенно необходимо, потому что стоит поднять на них глаза, и не устоишь перед инстинктивным желанием извиниться за то, что из дому вышла всего лишь ты.

— Это его сестра, — раздался голос под фонарем. — Младшая сестричка.

Сюсанна скорчила рожу гравию на дорожке. Еще бы! Они же не знают, кто она ему на самом деле, а поправь она их — разозлятся. Люди всегда злятся, когда понимают, что не правы. Особенно девчонки.

— Ее зовут Сюсанна, — отозвался другой голос. — Привет, Сюсси! Приветик!

Она уже была у калитки, та открылась с жалобным скрипом. Две девицы протиснулись вперед, улыбаясь. Высокие девицы с высокими прическами и узкими плечами. Сюсанна узнала обеих, хотя не знала их имен. Одна, с темной челкой и розовой косынкой, искусно повязанной на шее, обычно торговала в киоске на вокзале. Говорили, что она подкладывает в прическу круглую французскую булку, а косынкой маскирует вечные засосы на шее. Другая была ученицей из парикмахерской на Артиллеригатан. Стригла Сюсанну три месяца тому назад, еще до того, как Бьёрн стал знаменитостью, а сама Сюсанна — близкой родственницей знаменитости. От челки тогда осталась жалкая бахрома по краю лба, так что Сюсанна пару недель старательно избегала всех зеркал в доме. И поэтому Сюсанна теперь непроизвольно отступает назад, словно ждет, что парикмахерская ученица выхватит ножницы из кармана и снова набросится на ее челку.

— А правда он сейчас дома?

Парикмахерша улыбалась перламутровыми губами и желтыми зубами. Изо рта у нее пахло жевательной резинкой и сигаретным дымом. Киоскерша прикрыла голубые веки и чуть трепетала толстыми негнущимися ресницами.

— А он уже купил себе «кадиллак»? В «Бильджурнале» писали, что он должен купит себе «кадиллак».

Сюсанна издала некий неопределенный звук, который можно было толковать и как «да», и как «нет». Да, он дома. Нет, он не купил «кадиллак». Никто не расслышал ее или не понял, девушек настолько переполняли собственные вопросы, что места для ответа не оставалось. Блондинка с длинной, закрывающей весь лоб, челкой как у модов,[3] протиснулась вперед.

— А остальные? Где остальные ребята?

Сюсанна пожала плечами, по-прежнему не вынимая рук из карманов. Она понятия не имеет, где остальные ребята.

— Ой, а они правда едут в субботу в Англию?

— А он сегодня еще выйдет?

— А девушка у него есть или…

Сюсанна поднимает плечи и смотрит на асфальт. Что тут ответишь? Она не знает, что Бьёрн собирается делать сегодня или в субботу, они даже не успели поговорить, когда он пришел домой. Другая модиха протиснулась вперед, выглядит странно — некрасивая и в то же время клевая. Сюсанна узнала ее. Она ходит в первый класс гимназии, на классическое отделение, и в дождь носит черный мужской зонт, а не цветастый, как остальные. Непонятно почему, но это внушало уважение.

— А где его окно? — спросила она, положив квадратную ладонь Сюсанне на плечо. Голос был низкий и повелительный.

Сюсанна в ответ показала рукой. Вон там! Слева наверху. Вот та комната с белыми занавесками и люстрой сороковых годов.

Девицы подняли взгляд и испустили общий вздох, а тем временем Сюсанна выскользнула из-под руки модихи, пробормотав, что спешит, и почти бегом припустила прочь.

Лишь добежав до кладбища, она остановилась в темноте между двумя фонарями, широко расставив ноги и прижав руку к солнечному сплетению, словно запыхавшись или почувствовав там спазм. Она сама толком не понимала, почему сбежала, но ощущала облегчение оттого, что это ей удалось. Сделав глубокий вдох, такой глубокий, что он показался почти вздохом, она посмотрела на блестящий асфальт и вспомнила время, когда все было естественным, обычным и настоящим. Бьёрн был тогда чем-то простым и домашним, пусть и бесил ее иной раз, но он ведь жил с ней в одном и том же доме, жил там всегда, с самого начала. Этого больше уже не будет. Никогда. Теперь он стал другим, существом из иного, далекого мира, мира звезд и блеска, мира, который навсегда останется закрытым для таких, как Сюсанна, сколько бы они ни барабанили в его двери. Она вздрогнула, потом сердито нахмурилась сама на себя. Чем она, собственно, занимается? Она ведь спешит. Поэтому, поправив новенькую сумку-ягдташ, настоящую «Скай», о которой мечтала больше года и наконец получила в подарок на день рождения, выпрямилась и пошла дальше. Ингалиль ведь ждет. И «Фрёкен Фреш».

~~~

Бьёрн стоял в нерешительности на пороге своей комнаты. Может ли он погасить лампу? Хотелось хоть немного побыть в темноте, но было ясно — больше он уже не волен делать то, что хочется. Каждое действие следует взвесить и измерить, прежде чем осуществить, а потом представить себе возможную реакцию девчонок на улице. Сейчас они носятся с ним, они вознесли его так высоко, что можно уже дотянуться до облаков, но Карл-Эрик из звукозаписывающей компании раз за разом давал понять, что и упасть он тоже может их же властью. Поэтому обращаться с ними надо с предельной осторожностью. Приближаться к ним Бьёрну следует ровно настолько, чтобы поддерживать их грёзы, но в то же время держаться на достаточном расстоянии, чтобы не испачкать эти грёзы чем-то, хоть отдаленно напоминающим действительность. Так что оставалось только одно. Он поправил водолазку, решительно провел рукой по волосам, затем твердым шагом прошел через освещенную комнату к окну и сделал вид, что чем-то занимается за письменным столом. Всего через мгновение девчонки обнаружили его присутствие и испустили крик — тот крик, что колеблется меж ликованием и плачем, крик, уже неделями преследовавший его и который он втайне представлял себе в виде тюремной решетки. Он изобразил удивление и выпрямился, потом выглянул в окно и улыбнулся, приветственно подняв руку. И тут же отвернулся и ушел, словно кто-то вдруг позвал его или вдруг появилось какое-то срочное дело.

Нет. Свет тушить нельзя. Не теперь, пока они там еще стоят. Могут понять как недружественный жест. С другой стороны, он не может позволить им смотреть на себя досыта, тогда он скоро превратится в самого обычного парня в самом обычном доме, а для того, кто только что касался облаков, это глубокое унижение. Он еще мгновение постоял у окна, уронив руки, а потом прижался к стене и боком стал продвигаться к двери, стараясь, чтобы его тень не была видна. Можно прилечь ненадолго в комнате у Сюсанны. У нее свет уже выключен. И девчонки в ту сторону не смотрят.

Ей подарили новое покрывало на кровать. Белое. Кружевное. Похожее на те кружевные салфетки-снежинки, которые вечно вяжет ее бабушка, мать Биргера. Может, это сотня бабушкиных салфеток срослась в один большой подарок на день рождения? Пожалуй, так и есть. В таком случае он тоже скоро получит новое покрывало. Хотелось бы надеяться, что не черно-белое. Бабушка Сюсанны дарила ему черные и белые салфетки восемь лет подряд, с тех пор как он в одиннадцатилетнем возрасте сообщил ей, что это цвета футбольного клуба «Ландскрона-БоИС» и что он будет там играть, когда вырастет. Салфетки были такие уродские, что Бьёрн их немного боялся.

Он лег, заложив руки за голову, и лежал неподвижно, пытаясь не думать об этих девчонках перед домом и обо всех остальных девчонках. Чего им надо? В самом деле? И почему им надо этого именно от него? Они никогда так не визжали по поводу остальных парней из их группы, и крики перед их выходом на сцену всякий раз переходили в вой перед его собственным появлением. Это был факт, — факт, которые они, все пятеро, пытались игнорировать, факт, тем не менее будоражащий, дразнящий и вызывающий раздражение. Не далее как позавчера на репетиции Томми прервался прямо посреди композиции и объяснил довольно прохладно, что это само по себе, конечно, прикольно — быть таким невдолбенным красавчиком, но если бы еще и мелодию не врать, то было бы не хуже. Никлас и Буссе рассмеялись, а Пео выбил стремительную дробь на своем барабане, прежде чем поймал взгляд Бьёрна, и выкрутился только тем, что поднял палочки и принялся снова отсчитывать такт той же композиции. A-one-a-two-a-three…[4]

Композиция-то была дерьмовая. Пошлятина. Дешевка. Наигрыш. Но Карл-Эрик решил, что она будет на следующем сингле, а как Карл-Эрик решал, так и было. Всегда. Это ведь Карл-Эрик еще полгода назад решил, что «Тайфунз» станут сенсацией, и он же определил, как именно это произойдет. Прежний вокалист должен уйти и прийти новый, таково было условие, которое Томми — а заодно Никласу, Пео и Буссе — пришлось принять. Они никогда не рассказывали, почему или как это происходило, но, когда Пео с Бьёрном прибыли в Стокгольм на прослушивание, закивали уже после пары песенок, давая понять, что принимают новичка. Карл-Эрик потер руки уже во время первой песни, но о своем мнении ничего не сказал. Прежде надо задать ряд вопросов. Скажем, а почему Бьёрн живет в этой Ландскроне? И каким ветром Пео, родившегося и выросшего в более-менее цивилизованном Тэбю, занесло на местный рок-фестиваль в эти дикие края? Пео прокашлялся и попытался объяснить, что приехал навестить свою бабушку, но был бесцеремонно прерван взмахом руки. Вопрос был риторический, и если Пео сейчас выйдет и посмотрит в словаре, что значит это слово, то будет неплохо, потому что сейчас Карлу-Эрику нужно серьезно потолковать с юным Хальгреном. Откуда у него, например, более или менее приличный выговор, а не кваканье, как у всех в этом Сконе? Ах, вот как. Мама родом из Гётеборга. Что ж, уже легче. А хоть какое-никакое музыкальное образование имеется? Не-а. Ясно. Хоть на каком-то инструменте играем? Нет. А ноты читаем? Тоже нет. А как со сценическим опытом? Скромно. Ясненько. Стало быть, самородок, природное, так сказать, дарование. С другой стороны, есть внешние данные и голос приятный, так что…

И вот под вечер, спустя всего неделю, Бьёрн и Биргер уже сидели в посетительских креслах стокгольмского офиса Карла-Эрика. Бьёрн — со свежевымытой головой и в самых протертых своих джинсах, а Биргер с явными признаками недавней стрижки. Он моргал, глядя на золотые диски на стене, разок погладил палисандровую столешницу, а потом устремил взгляд на Карла-Эрика, который с милостивой улыбкой восседал, откинувшись на спинку своего роскошного кресла, похожего на трон. На одно мгновение Биргер превратился в карикатуру на самого себя: занудный школьный учитель истории и обществознания, который обстоятельно, но без возражений принимает условия лежащего перед ним контракта. Разумеется, у него, как неофициального исполняющего обязанности представителя интересов мальчика, есть известные опасения, но поскольку Бьёрн уже выказал — гм! — некоторые признаки усталости от школы и поскольку для мальчика это важно, и — чего не следует забывать! — поскольку очевидно, что и для звукозаписывающей компании, и для мальчиков из оркестра его согласие не менее важно, то он, Биргер, предпочитает вынести эти опасения за скобки. Слава богу, сейчас и взрослый человек может получить образование, так что если дверь школы сейчас закроется за Бьёрном, то потом так же точно и откроется. Его единственное сомнение вызвано тем фактом, что так и не удалось связаться с матерью мальчика, она за границей, очень далеко, в настоящее время даже не ясно на самом деле, где именно, но он исходит из того, что возразить ей было бы нечего. Потому что — хехе! — то, что соединили случай и звукозаписывающая отрасль, человек разъединять не должен. Нельзя ли воспользоваться вашей авторучкой?

Так все началось. И теперь ничего остановить было нельзя. Бьёрн стал частью «Тайфунз». Нет, больше. Он стал звездой «Тайфунз». И однако — но в этом можно признаться только себе самому, лежа в темной комнате Сюсанны, — не принадлежал к ним. По-настоящему. Так, как остальные музыканты группы. Те знали друг друга с начальной школы и играли вместе четыре года, у них были общие истории и общие воспоминания. А кроме того, Роббан все равно оставался с ними, хотя они никогда не говорили о нем, даже не упоминали его имени. Но он все равно там был. Тот, начинавший с ними вместе. Которого забраковали. Которым пожертвовали.

Они скучали по нему? Или его стыдились?

И то и другое. И этого хватало. По крайней мере для Томми, а то, что думал и чувствовал Томми, то думали и чувствовали также Никлас, Пео и Буссе. С другой стороны, Томми очень хорошо сознавал, что они никогда бы не стали теми, что теперь, не будь Бьёрна. Группой, не только занявшей первую, третью и седьмую строчки в «Десятке хитов», но и оказавшейся семнадцатой в английском рейтинге, так что теперь в субботу их покажут по телевидению. По британскому телевидению! Из Лондона.

В это едва верилось. Но однако это было так. И за все это им надо благодарить Бьёрна Хальгрена. Голос Бьёрна Хальгрена. Лицо Бьёрна Хальгрена. Шевелюру Бьёрна Хальгрена.

И все же иной раз это очень утомительно — быть Бьёрном Хальгреном. Поэтому он закрыл глаза и отключил все мысли, свел себя к четырем чувствам: обонянию и осязанию, вкусу и слуху. И тогда удалось ненадолго скрыться от Бьёрна Хальгрена и побыть собой, человеком без имени и возраста, телом, обитавшим в этом доме, сколько он себя помнит, и каждое утро вдыхавшим его запахи, чьи кончики пальцев знают на ощупь каждую поверхность, чей язык помнит каждый вкус, чьи уши узнают шаги каждого…

Кто-то прокрался на цыпочках по холлу, и в дверях неожиданно возник Биргер со стопкой синих тетрадей под мышкой. Он вопросительно поднял брови:

— Это ты тут лежишь?

— Да.

На мгновение стало тихо. Биргер прислонился к дверному косяку.

— Ты не заболел? — спросил он наконец.

— Нет.

— Ну что, об этом ты мечтал?

— Не совсем.

— То-то, — сказал Биргер. — Так оно и бывает. Никогда не случается в точности так, как человеку кажется. Лучше ли, хуже ли — но не так…

Бьёрн вместо возражения прикрыл глаза. Как сказать. Иногда человек в точности представляет себе, что будет. Например, что Биргер споткнется, сбегая вниз по лестнице.

— Не бывает, — повторил Биргер и приподнял в руке стопку тетрадей. — Ладно, мне еще надо эти шедевры проверять.

— Ммм.

— Ну, пока.

— Пока.

Бьёрн лежал с закрытыми глазами и ждал. Вот Биргер сделал пять шагов по холлу в сторону лестницы. Чуть скрипнула верхняя ступенька, зашаркали кожаные подошвы — одна из которых была гораздо больше другой — о вытертое дерево ступенек.

Бьёрн не открыл глаза, только тихонько считал про себя. Восемь, девять, десять…

— Помогите! Айй, ччерт!

Глухой удар, это упал Биргер, шелестящий звук — тетради рассыпались по лестнице. Бьёрн улыбался в темноту. Да. Некоторые вещи происходят в точности так, как ты их себе представлял. Что и следовало доказать.

— Прошу прощения, — крикнул Биргер. — Споткнулся нечаянно.

Никто не ответил. В доме было совершенно тихо.

~~~

Но Инес, которая была матерью Сюсанны, но не Бьёрна, подняла брови, убирая масло в кладовку. Ага. Снова-здорово. Споткнулся. Выругался. Извинился.

В мире не так уж много нового. Некоторые вещи остались такими же, какими были всегда, хоть Бьёрн и стал кумиром подростков. Левая нога Биргера, требовавшая обуви 44-го размера, по-прежнему несколько раз в неделю ставила подножку правой, смиренно довольствовавшейся 39-м. Вообще говоря, и с этим жить можно, притом что всякий раз приходилось покупать две пары обуви разного размера. Труднее было переварить то, что в подвальном чулане стояло 13 ненадеванных правых ботинок 44-го размера и столько же левых 39-го. Об этом как-то раз — единственный раз! — зашла речь за ужином. Непарная обувь не должна выкидываться. Нельзя же выбрасывать совершенно новые и ненадеванные ботинки, даже если им нет никакого применения, утверждал Биргер. Другие вопросы он был готов обсуждать и дискутировать, смягчать формулировки и идти на компромиссы, но в том, что касалось непарных ботинок в подвале, стоял насмерть. Их выкидывать нельзя. Когда-нибудь применение им обязательно найдется.

Инес давно уже раздражали эти ботинки, поэтому на нотацию Биргера она ответила довольно ядовито. Ну еще бы, сказала она. Конечно, береги свои непарные ботинки. В любой миг может явиться такой же точно человек, только у которого, наоборот, правая нога большая, а левая маленькая. Тут они с Биргером обменяются обувкой и заживут долго и счастливо до скончания дней. А поскольку эта счастливая встреча состоится не раньше, чем рак на горе свистнет, то…

Биргер замер, не донеся вилку до рта.

— Ты чего? — спросил он изумленно. — Не в духе?

— Почему не в духе? Я просто…

Инес замолчала, не договорив, вдруг осознав, что зашла слишком далеко. Бьёрну и Сюсанне это не показалось смешным. Они сидели, опустив глаза, как сидели много раз прежде, уставившись в облезлые цветы на стареньких тарелках, старательно не встречаясь взглядами с Инес. Слезы навернулись ей на глаза, когда она вдруг поняла, что Бьёрн сидит и думает, как бы сбежать от нее, что он хочет подняться из-за стола и уйти, хочет спрятаться — где угодно в доме, лишь бы там не было слышно ее голоса. Считает, что она сегодня еще невыносимей, чем всегда. Все трое думают, что она еще невыносимей, чем всегда.

И они, наверное, правы. Потому что в эти дни Инес стало еще невыносимее, чем всегда. Раздражение ощущалось во всем теле, оно зудело под корнями волос, щекотало в дыхательном горле, от него отекала слизистая в носу и на пересохшей коже появлялись тысячи новых невидимых трещинок. Оно неописуемо раздражало, это раздражение, эта невозможность хоть как-то найти облегчение. Хотя она пыталась. Вчера, до прихода Бьёрна, она приняла горячую ванну, а потом смазала все тело жирными кремами, сделала маску для волос с ланолином, обернув голову теплым полотенцем, а еще тайком слопала взбитые сливки, оставшиеся от торта, который она испекла для Бьёрна, чтобы отметить его возвращение. Подсознательно ей казалось, что все это белое, жирное и кремообразное пропитает ее, проникнув снаружи внутрь и изнутри наружу, и она отмякнет и будет нежной и всем приятной. Но это не помогло. Кожа оставалась такой же сухой и шершавой, у корней волос она шелушилась, и всюду саднило от раздражения. И в голове, прежде чем Инес успела удержаться, пронеслась запретная мысль. Он мой!

Нет. Нельзя позволять себе так думать. Она закрыла глаза и погрузила свои растрескавшиеся руки в посудную раковину с горячей водой и стояла неподвижно несколько мгновений, глядя, как они краснеют, потом ее взгляд блуждал по веснушчатым предплечьям, пока она задумчиво закусила нижнюю губу и оторвала от нее клочок сухой кожи. Обнаженное мясо поблескивало, как очищенная от кожицы мякоть винограда, пока из пор не выступила кровь. Хорошо, что жжет и щиплет, пусть напоминает, что надо сдерживаться. Не позволять себе раздражаться. Или быть не в духе. Надо быть доброй, теперь, когда Бьёрн наконец вернулся. Доброй и ласковой, мягкой и тактичной. Надо, хоть умри.

— Я обещаю, — сказала она вполголоса самой себе, но тут же осеклась, обратив взгляд в себя.

И, взявшись за посуду, увидела там, внутри себя, как Элси, ее сестра-близнец и копия, мама Бьёрна, но не Сюсанны, стоит на палубе, пока американский атомный ледокол «Туайлайт» пробивается сквозь паковый лед где-то в полярных широтах. Кто-то положил шершавую руку Элси на шею, приподнял вьющиеся, характерно-бесцветные волосы и торопливо поцеловал белую кожу под ними. Элси притворилась, что не заметила, только чуть ниже наклонилась над планширом, так что ледяной ветер обжигал теперь щеки.

— A penny for your thoughts…[5] — проговорил мужчина за спиной Элси и обнял ее обеими руками, так крепко, что она не могла пошевелиться. Она попыталась вывернуться, но он даже не обратил внимания.

— Я думаю о красном кирпичном домике, далеко-далеко.

Ветер подхватил ее слова и умчался с ними прочь. Мужчина наклонился вперед, так что его губы оказались возле самого ее уха.

— What? I couldn't hear you.[6]

Слова щекотали барабанную перепонку. Элси уперлась руками в планшир, оттолкнулась и высвободилась.

— Nothing. Let's go inside. It's freezing out here.[7]

Инес вздохнула, закрыла глаза и еще глубже погрузилась в свои фантазии.

~~~

Потому что это были только фантазии. На самом деле сейчас Элси сидела в кафе на Лайм-стрит в Ливерпуле, уставившись взглядом в кафельную стену. Никто ее давно уже не целовал в шею, и ледокола «Туайлайт» никогда не существовало, она сама его когда-то выдумала — в письме к сестре, много лет назад, и уже почти забыла и думала теперь совсем не о красном кирпичном домике, далеко-далеко. А думала об этой самой стенке. Зачем было все кафе отделывать изнутри кафелем? Непонятно. Может, на ночь его сдают под бойню, а по утрам моют стенки из шланга? Или устраивают тут ночные вакханалии, оставляющие антисанитарные следы? Усмехнувшись, она помешала ложечкой в чашке. Британская оргия с джином и чинной распущенностью — это, наверное, неплохо. Если кто любит, конечно. Если не предпочитает одиночество и более тихие радости.

И вот теперь Элси могла спокойно предаться этим радостям, поскольку сегодня днем списалась на берег и до сих пор не уяснила сама для себя, чем ей заняться в следующий момент. Встать, выйти на перрон и сесть в поезд — на север, доехать до Ньюкасла и оттуда паромом в Швецию — или на юг, в Лондон? А может, наоборот, выйти в город через вот эту стеклянную дверь и поискать гостиницу, где-нибудь поблизости? Она не знала. Но считала, что занятно поглядеть, что же она выберет. Она решила тщательно проследить за процессом принятия решения, посмотреть, чем именно оно принимается — ногами, желудком или какой-нибудь неведомой маленькой железой, запрятанной глубоко в мозгу.

С другой стороны, она не знала, ноги ли, желудок или эта самая неизвестная железа заставили ее сегодня списаться на берег. Не далее как неделю назад Элси полагала, что после нескольких дней в Ливерпуле она вернется через Атлантику на теплоходе «Нордик Стар». Она списалась бы на берег где-нибудь в Канаде, забрала бы зарплату больше чем за год, а потом с туго набитым кошельком поехала бы поездом на юг — в Нью-Йорк. Ей так хотелось в Нью-Йорк! Однако чемодан она достала уже три дня назад, а когда покидала каюту, заступая на последнюю свою вахту, тот был уже полностью сложен. Капитан оказался недоволен. Мало того. Он ругался так, что у нее волосы в буквальном смысле шевелились и щекотали уши.

— Но почему? — спрашивал боцман, когда они курили, стоя на палубе, пока судно заходило в коричневые воды реки Мерси. — Я-то думал, ты любишь наше судно.

Элси сделала несчастное лицо. Ответить по существу ей было нечего. Конечно, она любит судно. Этот теплоход вообще один из лучших, на котором ей приходилось ходить, но все равно она знала, что изменить решение не сможет.

— Домой хочу, — произнесла она наконец. — Больше года не была в Швеции.

— И что, не можешь еще месяц потерпеть?

Элси раздавила окурок о белый поручень, ветер сдул прочь пепел, но черное пятно осталось. Она машинально натянула рукав кителя на правую ладонь и стерла пятно, потом с недоумением глянула на голубой габардин. Пятно никуда не исчезло. Просто сменило место.

— У меня есть сын, — сказала она.

Боцман поднял брови:

— Правда? И сколько ему?

— Девятнадцать.

— И ты с ним не виделась больше года?

— Вот именно.

Боцман бросил окурок в реку.

— Ага, — сказал он. — Понятно тогда.

Стало тихо. Впереди уже показалась набережная Пир-Хед и башенки, увенчанные птицами. Опознавательный знак Ливерпуля.

— Он живет у моей сестры, — сказала Элси. — Сестры-близнеца. Мы с ней однояйцевые. Полные копии.

Боцман пожал плечами. Его это не касается.

Но на самом деле Элси понятия не имела ни о том, отправится ли она через несколько дней в Швецию, ни даже заночует ли в Ливерпуле. Может быть. А может, и нет. Вообще-то она думала подождать до весны, потому что в мае у Бьёрна выпускные экзамены, и тогда, конечно, хотелось быть с ним. При условии, что экзамены состоятся. А состоятся они, в свою очередь, при условии, что он по-прежнему ходит в гимназию и наконец сделал хоть что-то ради приличных оценок. Этого она не знала. Уже много месяцев они не говорили друг с другом, да и последний-то раз общались по трескучей рации, так что оба с трудом могли разобрать отдельные слова. Элси прокричала что-то про туман и лед и наступающую зиму, хотя за иллюминатором радиорубки блестело по-летнему голубое море Лабрадор. Бьёрн рассказывал, что поет в какой-то новой группе, что у группы куча концертов и скоро выйдет диск, но Элси не расслышала, что он сказал в ответ на ее вопрос про отметки и подработку в летние каникулы. Потом трубку схватила Инес и выкрикнула, что у них все в порядке, и у нее, и у Биргера с Сюсанной, вот только у Лидии заскоки появились. Не то чтобы совсем стала плоха, но все-таки хорошо бы Элси не очень тянула с возвращением. А то Лидия ее не узнает.

В тот раз Элси не могла решить, верить или нет. Лидия не такая старая, еще даже на пенсию не вышла, и еще год назад была как стеклышко. Но ведь Инес, несмотря ни на что, сестра и близнец Элси, и кроме того, когда-то была ее лучшим другом, человеком, которого она вроде бы знала и понимала лучше всех на свете. Неужели Инес правда может насочинить такое про их родную мать, только чтобы Элси встревожилась?

Последним глотком Элси опорожнила чашку с кофе и усмехнулась про себя. А разве нет? Инес может выдумать что угодно, чтобы сделать ей чуточку больно. Это Элси знала, потому что сама много лет разбрасывалась намеками и полуправдами, чтобы поддразнить сестру и вызвать у нее зависть. Как тогда, когда они мыли посуду после дня рождения Лидии пару лет назад. Элси наклонилась над столом у раковины, вытирая бокалы, и, понизив голос, доверительно сообщила Инес, что кожа у негров, оказывается, прохладная, как шелк, ну, на ощупь, в смысле, — и вообще все, что про них рассказывают — опустим подробности, но Инес ведь понимает, — на самом деле чистая правда. Инес, шея которой пошла красными пятнами, старательно не смотрела на сестру.

— Ты с ума сошла, — сказала она, пристально глядя в раковину с посудой.

Элси рассмеялась и подняла бокал против лампы, разглядывая его из-под полуопущенных век.

— Уж поверь. Я знаю, о чем говорю.

— Как его звали?

Элси порылась в памяти в поиске подходящего имени.

— Эйб, — сказала она наконец.

Эйб? Откуда? Единственный Эйб, которого она знала, был морщинистый шотландец, несколько лет назад оказавшийся с ней вместе на борту. С тех пор она не подумала о нем ни разу. Не имела к тому оснований. У них не было практически ничего общего, и он вряд ли являл собой достойный объект эротических фантазий. Но Инес повелась. Она всегда велась, когда Элси ее искушала.

— Где это ты его нашла?

— В Новом Орлеане.

— В южных штатах? А вы хоть вместе-то могли показаться, на Юге?

Элси улыбнулась и убрала в шкафчик последний бокал, потом принялась складывать полотенце. У Инес, разумеется, были отдельные полотенца для стекла и остальной посуды. Плюс еще одно, которое лежало, жестко накрахмаленное и наглаженное, на обеденном столе в ожидании вилок, ложек и ножей. Ясно. Маленькая фрёкен Благоразумие выросла в большую фру Хозяйственность.

— А мы нигде и не показывались, — сказала она и потянулась за другим полотенцем — для прочей посуды. — Мы же были с ним вместе на одном судне.

— Ты с ума сошла, — повторила Инес.

~~~

С детства Элси и Инес закутывались в фантазии друг друга, заворачивались в них и туда врастали, так что, возвращаясь мыслями в детство, они вспоминали именно фантазии. Фантазии и свет. Казалось, словно все детство они провели, зарывшись под свои одеяла в комнате с коричневыми обоями, называвшейся детской, словно они годами лежали под красными ватными одеялами с белыми пододеяльниками, заключенные в мутно-желтый свет тяжелой латунной лампы с пергаментным абажуром, которая стояла на письменном столе между двумя кроватями. Мира не существовало, они не слышали ни трамваев, скрежещущих по рельсам снаружи, ни шепота радио в гостиной, ни бормотания матери, ни кашля отца.

— А давай, как будто у нас у каждой есть собственная птица, — сказала Элси. — И мы как будто полетели на них…

— Чур только не гуси, — сказала Инес. — Лебеди. У каждой как будто свой лебедь.

— И мы полетели высоко-высоко…

— Через огромный лес, совершенно черный лес…

— Хотя на земле лежал белый снег.

— И горы вдали. Черные горы с белыми вершинами.

— А на вершине самой высокой горы как будто стоит замок. Хрустальный.

Потом они лежали молча, Инес на спине, а Элси на животе, и смотрели, как лебеди кружат над замком. Там внутри виднелись какие-то смутные фигуры. Сквозь толстый хрусталь не разглядеть ни как они выглядят, ни чем занимаются, но по ссутуленным спинам и медленным движениям можно было понять, что они грустят.

— Королева плачет, — сказала Инес. — Но не хочет, чтобы кто-нибудь это увидел.

— Но король не плачет, — подхватила Элси.

— Он надеется.

— Да. Гадалка сказала ему, что надежда есть.

— Если кто-нибудь отведет его к роднику в лесу, то он выздоровеет…

— Но он не знает, где этот родник.

— И из замка невозможно выйти, если ты не умеешь летать.

— И король считает, что никто на свете не может ему помочь. И тут появляемся мы.

Они усадили короля на одного лебедя, а сами уселись вдвоем на другого, велели королю держаться покрепче, а потом приказали своим птицам взлететь. А через несколько минут — когда король уже выпил глоток воды из волшебного родника и тут же выздоровел — они позволили птицам взмыть еще выше. Они двигались сквозь облака, похожие по вкусу на сахарную вату, дергали за хвост комету, едва не задевая звезды, прежде чем повелели лебедям возвращаться назад в замок, где их ждала королева. Как же она обрадовалась, что Элси и Инес вылечили короля! И так она радовалась каждый вечер.

Когда в следующий миг Лидия прокралась в комнату, чтобы выключить лампу, Инес и Элси лежали с закрытыми глазами. Они никогда не говорили о том, что думают, когда наступает темнота, но иногда позволяли друг дружке догадываться.

— Почему Бог такой глупый? — всхлипывала Инес в тот день, когда упала и больно ударилась.

Элси ответила не сразу, сперва огляделась, удостоверилась, что никто не слышал то, что сказала сестра.

— Я сама хотела бы это знать, — сказала она, помогая Инес счистить мелкие камешки со ссадины. — Честно.

Большего сказать было нельзя.

Конечно, они помнили и другое — то, что называлось действительностью, хотя и не так отчетливо. Мир вокруг них был не вполне осязаем, пока они не пошли в школу. А до этого они жили, обратясь друг к другу, играли в одни и те же игры, слушали одни и те же сказки, думали одни и те же мысли.

Они редко встречались с другими детьми, а когда такое изредка случалось, Инес и Элси терялись. Другие дети были странные. Они не умели играть, играть по-настоящему, то есть — как Элси и Инес. А хуже всего были мальчишки, особенно один, по имени Готфрид. Мама привела его, высморкала и пригладила мокрой щеткой волосы, но не успела она скрыться в библиотеке, чтобы выпить чаю с Лидией, как он опять разлохматился и рассопливился. Играть в его понимании было носиться по детской, опрокидывая все на своем пути. Сестры забрались с ногами на кровать Элси, откуда неодобрительно наблюдали за ним. С чего он вдруг решил, что это так весело — тыкать пальцем во все книги со сказками и пихать их в самую глубь шкафа? Или выкинуть на пол палочки для «микадо», если ты в него играть не собираешься? Или зачем, кряхтя и пыхтя, забираться на письменный стол, чтобы тут же спрыгнуть оттуда на пол? Можно ведь стукнуться, уж это даже Готфрид мог бы понять. Но видимо, так и не понял, потому что сидит теперь на полу и шмыгает носом, а сопля свесилась из носа до самой губы. Он просто дурак. Невозможный дурак. Обе решили не обращать на него внимания.

— Может, сыграем в савойанг? — спросила Элси у Инес.

Инес хлопнула глазами, она никогда раньше не слышала этого слова, но сразу сообразила.

— Давай, — ответила она. — Сегодня же четверг, значит, будем играть в савойанг.

Готфрид замер, где стоял — у кукольного домика, целиком поглощенный тем, что поднимал и опускал черную крышку унитазика. Домик был, естественно, самый современный, Эрнст сам его смастерил, когда в последний раз был в санатории. И даже провел туда электричество, но лампочку разрешил зажигать только по воскресеньям. Иначе батарейка слишком быстро сядет.

— Чего? — спросил Готфрид.

Инес обняла руками куклу и прижала к животу, Элси поправила заколку.

— Что за саво… — спросил Готфрид. — Ну, что вы сказали.

Инес глянула на Элси:

— Он не знает, что такое савойанг.

Элси подняла брови:

— Конечно не знает. Ведь это секретик.

— А особенно от мальчишек.

— Да, потому что мальчишки не понимают…

Готфрид наконец отпустил унитаз.

— Ой, смотри, — сказала Инес. — Он поставил толчок в гостиной.

— Может, это у них дома толчок стоит в гостиной…

Инес засмеялась:

— А плита в уборной!

— Что, правда? У вас толчок в гостиной, а плита в уборной?

Готфрид шмыгнул носом:

— Неправда. Но что такое саво… Что вы сказали.

— Секрет.

— Мы же сказали.

— Который мальчишкам знать нельзя.

— Особенно таким, у которых толчок стоит в гостиной…

Готфрид сперва глядел на них, разглядывая одинаковых сестер Хальгрен, сидящих на кровати прислонившись друг к другу белокурыми головами, — у Инес заколка справа, у Элси слева, — одетых в совершенно одинаковые белые блузки с круглым воротничком и мягкие мятые синие юбки. Потом поколебался, сравнивая свою силу с их и оценивая собственные шансы, когда вдруг Элси и Инес одновременно улыбнулись ему двумя зияюще-черными и довольно вредными улыбками. Молочные зубы выпали у обеих, естественно, одновременно. Готфрид сдался.

— Мама! — заревел он. — Мама!

И появилась мама, и стояла в дверях детской, улыбаясь своей робкой улыбкой. Из-за ее спины выглядывала расстроенная Лидия.

— Ну Готфрид! Что такое, Готфрид?

Готфрид лежал на полу и сучил ногами, еще сопливее, чем был.

— Они дуры! У них свои секретики!

Мама поставила его на ноги и, точно фокусник, выхватила платок из кармана платья.

— Еще бы у них не было секретов, — сказала она, вытирая ему нос. — Они же близнецы.

И в самом деле. Инес и Элси были близнецами, к тому же однояйцевыми близнецами, и этим объяснялось почти все. Посторонним соединяющая их связь казалась такой же загадочной, как их отъединенность от всех остальных. Все знали двойняшек Хальгрен, но никто не знал, кто из них Элси, и никто не узнавал Инес. Они почти всегда были вместе, а если пару раз разлучались и каждая вдруг оказывалась одна, то ощущала пустоту и одиночество. Улыбки взрослых гасли, взгляды равнодушно скользили мимо. Словно только то, что они двойняшки, укореняло их в мире и подтверждало факт их существования. Когда Лидия повела их в театр на рождественский спектакль, спустя всего несколько дней после того, как им исполнилось семь, то шорох пронесся по толпе других матерей, едва Инес и Элси сняли пальто и стали видны их платьица из голубой тафты — Ой! Какие прелестные девочки! — и девочки тут же схватились за руки, словно решив сделать образ еще более совершенным. А во время школьной переклички фрёкен Бергстрём улыбнулась им особенно тепло и тут же запомнила их имена, притом что в ее устах они звучали как одно — Инесиэлси! Заходите! Это не говоря уже о Фритцсоне из фруктовой лавки, который чуть не каждый полдень выглядывал оттуда и протирал глаза, когда они шли мимо из школы домой. — Ой! У меня, кажется, в глазах двоится! — и приглашал их внутрь, выбрать себе яблочко. Выбранное он клал на белый мрамор прилавка и резал пополам острым ножом и улыбался в ответ на их «спасибо» и глубокие приседания, снимая очки и протирая их фартуком. Не за что! Ему одно удовольствие. Маленькие девочки одним своим появлением вносят радость в такие вот унылые деньки, а если девочек целых двое, так, стало быть, и радости тоже!

Получалось, близнецы — это нечто особое, отдельное в буквальном смысле, отделенное от всего остального. В этом были свои преимущества. Когда другие первоклашки в первые осенние недели трусливо жались в раздевалке на перемене, Элси и Инес не раздумывая надевали пальто, сдвигали береты на затылки и выбегали на школьный двор. Чего им было бояться? Они единственные во всей школе близнецы, и скоро уже все прекрасно знали, даже семиклассники, эти мальчишки с землистыми лицами, большими коленками и шансами наконец устроиться рассыльным, кто такие двойняшки Хальгрен, хотя, разумеется, до разговоров о них не опускались никогда. В отличие от девчонок-семиклассниц, кажется, никогда не вынимавших рук из волос, будто рассчитывая устроить там волны и кудри с помощью одних только пальцев и силы воли. Эти присаживались на корточки перед Инес и Элси и, наклонив голову вбок, принимались сюсюкать. Ой, какие мы сладкие-плесладкие… Инес и Элси улыбались, показывая ямочки на щеках, отчего большие девчонки верещали уже на октаву выше. Ой, сладкие! И все они решили — Сульвей и Эбба, Эльса и Гунхильд, Сигне и Инга, — что когда вырастут, все заведут себе близнецов, сладких белокурых девочек-двойняшек с кудряшками и ямочками. В точности как близнецы Хальгрен.

~~~

Все замечали нас, подумала Элси и подняла чашку. И тем не менее…

Она забыла, что уже выпила кофе. Рука опустила чашку обратно на блюдце так стремительно, что раздалось легкое дребезжание. Вот теперь тело определилось с выбором, это было очевидно, оно подняло ее из-за стола и заставило потянуться за кителем, висящим на спинке стула. Правая рука коснулась макушки и удостоверилась, что фуражка сидит там, как положено, потом колени согнулись, а левая рука схватила чемодан. Ноги пошли в направлении стеклянных дверей, выходящих на Лайм-стрит.

Ага. Значит, она заночует в Ливерпуле. Но кем или чем было принято это решение, Элси по-прежнему понятия не имела.

~~~

Со своим белым фасадом и бархатно-алым нутром отель «Сторк» казался памятником некой иной эпохи, ее обломком, случайно застрявшим посреди наступившей новой эры. Тут, внутри, словно не существовало шестидесятых, тут ничего даже отдаленно не напоминало о поколении «Битлз» и «Мерси Бит». Приглушенный свет, отдающий желтизной, толстые ковры, которые поглощали звук, очень коротко стриженный швейцар в красной униформе козырял у входа, а за стойкой ожидал молодой портье в полосатых брюках, визитке и красной потертостью на шее от крахмального воротничка. Он чуть поклонился, подавая Элси ключ. Завтрак с семи до десяти, но если она желает что-нибудь прямо сейчас, то…

Но она ничего не желала. Кроме того, чтобы попасть наконец к себе в номер. Мальчик-швейцар подхватил ее чемодан прежде, чем она успела помешать ему — чемодан ведь такой тяжелый! — и поволок к лифту. Потом распахнул дверь и с преувеличенно учтивым поклоном пропустил ее вперед.

— Excuse те, madame, — произнес он, разглядывая ее униформу. — Are you in the Navy?[8]

Элси рассмеялась:

— Нет, я радистка. И не в военном флоте — на обычном торговом судне.

— Ага, — сказал мальчик. — Когда мне исполнится восемнадцать, я поступлю в мичманскую школу.

— Значит, собираешься стать капитаном?

— Или боцманом. Мой папа боцман.

— Но это тяжелая работа…

Он глянул на нее. Видимо, она невольно задела его, дала понять, какой он маленький и щуплый. Она попыталась улыбнуться, загладить свою вину.

— Как тебя зовут?

— Малькольм.

— Из тебя наверняка выйдет замечательный боцман, Малькольм.

Он снова придержал дверь лифта, и она шагнула в коридор, покрытый цветастым ковром. Умеренно чистым.

— Собираюсь увидеть весь мир, — сообщил Малькольм. — Мой папа бывал только в трех частях света, а я намерен увидеть все пять. А вы, мэм, во скольких частях света побывали?

Элси раздумывала, пока он отпирал дверь ее номера.

— В четырех, — ответила она наконец и шагнула внутрь. — Европа, Азия, Австралия и Америка. Плюс Северный полюс.

Он втащил чемодан в комнату.

Северный полюс! Я бы все на свете отдал, чтобы попасть на Северный полюс! А там правда потрясающе?

Она улыбнулась. Как знакомо!

— Правда. Совершенно потрясающе.

— Большие айсберги?

— Нет, там их нет. Обычные плоские льды. Но это бывает очень красиво, особенно летом. Тогда на льду появляются такие озерца, маленькие аквамариновые озера…

— Аква… чего?

Элси сняла китель и огляделась. Номер был весь в цветах. Алые розы на ковре, розовые — на обоях, бежевые — на шторах.

— Небесно-голубые. Такого оттенка, как небо в ясный летний день. Погода была прекрасная в тот день, когда я впервые их увидела, и я решила, что просто небо в них отражается и оттого такой цвет, но уже на другой день я заметила, что они голубые и при пасмурной погоде. Тогда они на самом деле еще красивее.

Мальчик стоял, вытянувшись по стойке «смирно», только чуть щурился, будто всматриваясь куда-то очень далеко. Элси глянула на него, прежде чем опустилась на кровать. Матрас оказался жестковат, но сейчас это было не важно, сейчас она находилась на Северном полюсе вместе с маленьким швейцаром.

— А потом я узнала, что этот цвет создает время. С каждым годом льды делаются все синее… В Швеции, откуда я приехала, лед всегда белый, потому что летом он тает, а в Северном Ледовитом океане он голубой. Ярко-голубого цвета. Он никогда не тает, только летом озерца появляются на поверхности. Голубые озера на белом снегу, кажется, что кто-то сложил гигантский пазл из белого и голубого.

Открыв сумку, она принялась искать кошелек. Пора дать на чай. Но Малькольм словно ничего не замечал.

— А вы видели белых медведей, мэм?

Она вытащила несколько пенсов и протянула ему.

— Да, только не на полюсе. Там даже белые медведи жить не могут. Они водятся гораздо южнее.

Она чуть тряхнула рукой, так что монеты звякнули. Он, моргнув, протянул к ней сложенную лодочкой ладонь.

— Когда-нибудь я туда доберусь, — сказал он.

Элси улыбнулась в ответ:

— Сколько тебе, Малькольм?

— Пятнадцать.

Пятнадцать? Она бы дала двенадцать. От силы. Хотя говорить этого, разумеется, не стала.

— Тогда у тебя все впереди. Успеешь увидеть и Северный полюс, и все пять частей света.

— Да, — серьезно ответил Малькольм и сунул чаевые в карман брюк. — Я думаю, надо стремиться их увидеть. Теперь, пока ты еще здесь.

Элси подняла брови:

— Здесь?

— На земле, — сказал Малькольм и поспешно козырнул. — Надо успеть увидеть как можно больше, пока ты еще тут, на земле.

Она выключила люстру, когда он ушел, и включила ночник, потом долго сидела, вынимая шпильки из прически-«ракушки», почесала голову, встряхнула распущенными волосами, так что шее стало щекотно, а потом легла, подложив руки под голову, и стала разглядывать тени от лепнины на потолке. Было очень тихо, так тихо, что ей в какой-то момент сделалось не по себе и захотелось обратно на борт, к ритмичному стуку моторов, успокаивающему, как биение сердца. Ей всегда было нелегко сходить на берег, а с каждым годом становилось все тяжелее привыкать к новым улицам и домам, краскам и предметам, чьим-то внезапным появлениям и таким же внезапным исчезновениям, ко всем лицам и нарядам, всем голосам и звукам и — не в последнюю очередь — к той тишине, которая порой становилась настолько плотной, что пробуждала Элси от самого глубокого сна, заставляя в один беззвучный миг поверить, что детский кошмар стал явью, что она осталась на земле одна, что все, даже Инес, забыли о ней и куда-то ушли.

Жизнь на борту казалась проще во всех отношениях. Море и небо меняли цвет, но горизонт оставался все там же, немногочисленные обязанности были понятными, иерархия — четкой и не подлежащей сомнению. Когда вахта кончалась, Элси запиралась у себя в каюте, простой и опрятной, как монастырская келья. Это был мир, где глаза и чувства могут получить отдых, где дыхание становится размеренным, а мысли наполняет покой… При условии, конечно, что до всей команды дойдет наконец — от капитана до последнего юнги, — что она не собирается спать ни с кем из них. Ни с одним.

Уже за первые месяцы в море она усвоила, что мало просто сказать «нет», что это «нет» на самом деле должно присутствовать в выражении твоего лица и в интонации — с первого твоего мгновения на борту и еще много месяцев потом. Любая улыбка может привести к стуку в дверь каюты среди ночи, каждый смешок — к тому, что кто-то попытается затащить тебя в какую-нибудь уборочную каморку и притиснуть губы к твоему рту, любой брошенный взгляд — к тому, что чужие ладони обхватят твою грудь, а щетинистый подбородок станет царапать шею. Много раз ей приходилось отбиваться, в слезах, пунцовой, со спазмом ужаса под ложечкой и панической дрожью в голосе. Однако на самом деле страшили не настойчивые руки и сопящее дыхание. А скрытая за всем этим ненависть. Мужчины, до такой степени охваченные вожделением, наверняка ведь презирают ту, которая его вызвала. А потому женщина, которая не хочет, чтобы ее презирали, должна не дать себя любить, отключить собственную тоску, закрыться изнутри от собственных страстей и запечатать двери, иначе ее тут же начнет преследовать глумливый шепот, тот, что всегда преследует буфетчицу или радистку, открывшую двери своей каюты. Капитанова сучка! Штурманова блядь! Шалава Нильсона! Те самые слова, которые шелестели в Ландскроне вслед девушке, которая…

Нет! От одной мысли о тех словах бегут мурашки, она не желает думать о них, помнить, что они есть. Внутри вдруг защемило. Бьёрн! Она скучает по Бьёрну. Вот почему она стремительно села в постели, схватила телефон и, не думая, набрала номер коммутатора.

— Я бы хотела заказать международный разговор, — сказала она. — С Ландскроной. В Швеции.

— Oh dear,[9] — пролепетала телефонистка. — Боюсь, я не совсем расслышала, как называется город. Вы не повторите по буквам?

— Это не нужно, — сказала Элси. — Я знаю код..

И пожалела, едва положив трубку, но было уже поздно. Цепочка телефонисток уже заработала, от коммутатора отеля «Сторк» в Ливерпуле до Лондона, от Лондона до Стокгольма, от Стокгольма до Ландскроны. Она так и видела их, как они сидят в своих наушниках за пультами, длинная череда женщин в тугом перманенте и девушек с подведенными глазами, которым меньше чем за десять минут предстояло соединить ее реальность с реальностью Бьёрна.

— Он мой, — сказала она сама себе вполголоса. — На самом деле он мой.

~~~

Трубку взяла Инес.

Она как раз поднималась из подвала со стопкой выстиранного белья, когда раздался звонок. Она хмыкнула. Наверняка какая-нибудь девица или, что еще хуже, несколько девиц, которые, затаив дыхание и хихикая, попросят позвать к телефону Бьёрна. Проведали, значит, что он уже несколько дней дома. Когда она вернулась из школы, телефон звонил все время, и каждый раз это оказывалась очередная девица, желающая поговорить с Бьёрном. Первые четыре раза он подходил к телефону, терпеливо выслушивал девчачье хихиканье и заикающиеся голоса и отвечал несколькими любезными фразами, но когда позвонили в пятый раз, вздохнул и попросил Инес не брать трубку. Они сидели молча друг напротив друга за столом на кухне и слушали, как телефон звонит снова и снова. Когда он наконец замолчал, Инес встала, пошла в холл и сняла трубку. И положила ее снова, только когда часы в гостиной пробили восемь. Все ведь знают, что не положено звонить посторонним людям после восьми вечера, во всяком случае, всем следует это знать. Хотя эти девицы…

Однако она машинально ответила, хотя и довольно холодным тоном. Голос телефонистки тоже был сух:

— Вас вызывает Ливерпуль. Одну минуточку.

Ливерпуль? Инес присела на стул возле столика в холле. Очень осторожно — она боялась помять белье. Большей частью это трикотаж, разумеется, он практически не мнется, но трикотаж ведь Бьёрна, и ей хотелось положить все тщательно наглаженные трусы и майки аккуратной стопкой к нему на кровать. Ведь это же послание. Хотелось, чтобы он понял, как она рада, что он наконец дома, что он должен простить ее, что он слишком много значит для нее, что он…

— Инес?

От голоса, такого знакомого, задрожало внутри, но Инес поспешно подобралась и отвечала таким же тоном:

— Элси?

— Да. Как у вас дела?

Покалывающее ощущение торжества во всем теле. Она не знает! Элси не имеет ни малейшего понятия о том, что происходит с ее собственным сыном.

— Спасибо, хорошо. А у некоторых из нас даже еще лучше!

Тишина.

— Что ты имеешь в виду?

— Бьёрн прямо гремит.

Элси по-прежнему не понимала.

— Гремит? Чем он гремит?

— Его оркестр. Его поп-группа. Держаться на первом месте в этой, как ее, в «Десятке хитов», четыре недели подряд. И поедут в Англию. Ты не в Англии сейчас?

— Ну да.

— Он туда едет. Прямо в субботу они едут в Лондон. Их по телевизору покажут…

— Но…

Элси осеклась, совершенно очевидно не зная, что сказать. Инес улыбалась в черный бакелит трубки.

— О нем все газеты пишут.

Никакого ответа. Инес нагнулась над трубкой, прижав губы к самому микрофону:

— Алло! Ты здесь?

В трубке зашуршало, наверное, телефонистка подключилась и слушает, наверное, все время подслушивала. Люди стали до того любопытные, просто сил никаких! Тон Инес стал резче:

— Элси! Ты слышишь меня?

Легкое покашливание.

— Я тут. Просто я так удивилась. Он тут? Можно мне с ним поговорить?

— Конечно.

Инес прикрыла ладонью трубку и крикнула наверх:

— Бьёрн! Подойди к телефону! Это Элси!

Элси. А не «мама». Получай! Инес, на секунду закрыв глаза, прислушивалась к шагам Бьёрна наверху и продолжала:

— Он сейчас подойдет. А ты-то как? Скоро приедешь?

— Не знаю, — сказала Элси. — Посмотрим.

Инес скривилась. Кто бы сомневался!

Бьёрн, скользя в одних носках, сбежал по ступенькам, протянул руку к трубке, едва влетев к холл, и, улыбаясь, выкрикнул:

— Ты уже слышала?

Повернувшись спиной к Инес, он зажал трубку между плечом и ухом. Инес осторожно положила всю стопку наглаженного белья на нижнюю ступеньку лестницы и вышла в кухню. Ей хотелось быть рядом. На самом деле у нее есть полное право находиться рядом, притом что ей бы и в голову не пришло подслушивать. Никогда в жизни. Подслушивать — это гнусность, а гнусностей следует избегать, если не из моральных соображений, то из чувства самосохранения. Человек, опускающийся до гнусностей, сам гнусен по определению, и от одной мысли об этимологии этого слова Инес передергивает. Гнусный. Гнус. Бррр.

Бьёрн рассмеялся в холле, и она направилась к мойке, ища, чем бы громыхнуть, чтобы не слышать, немытый стакан, например, которым можно стукнуть о раковину, полоща его в горячей воде, но, естественно, не нашла. Кухня была в том же полнейшем порядке, в котором Инес ее оставила меньше часа назад. Вытертая досуха раковина сверкала, разделочный столик блестел, на черных горелках плиты не было ни пятнышка, как и на окружающей их белой эмали. Но вытерла ли она обеденный стол как следует? Она схватила посудную тряпку, повешенную для просушки на кран, и стала медленно выводить ею знак бесконечности на сером пластике. Знак бесконечности лежит в основе всякой уборки, это она объясняла своим ученицам в начале каждого учебного года. Будь то кухонная или половая тряпка, швабра или пылесос, — что бы и чем бы ты ни убирала, следует выписывать все ту же лежащую восьмерку — нет лучшего способа убедиться, что ты прошелся всюду и что теперь на самом деле стало чисто…

Бьёрн рассмеялся снова. Надо же, как им с Элси весело. И все еще разговаривают. Нет, не то чтобы это плохо, но ведь и в самом деле странно, как у Элси хватает денег на такие длинные звонки из-за границы. Не говоря уже обо всех подарках и одежде и духах и темно-красной помаде, всем, чем она имеет обыкновение разбрасываться, когда в один прекрасный день соблаговоляет появиться…

Инес выпустила тряпку из рук, села на стул и закрыла глаза. Что с ней творится? Обещала ведь себе быть мягкой и всем приятной, почему же она не может выполнить своего обещания? Надо, обязательно надо быть веселой и доброжелательной, даже внутренне, надо избегать недобрых мыслей, нельзя поддаваться злобе и ярости или потакать зуду раздражения. Надо быть бдительней, держать себя под тщательным контролем, следить за каждым словом и интонацией, каждым жестом и каждой мыслью, иначе потеряешь Бьёрна. А Инес не хотела его терять. Такой утраты ей не вынести.

Утрата Элси была длительным процессом. Долгим и порой мучительным. Инес только не знала, когда именно он начался, иногда казалось, что это произошло в тот день, когда они появились на белый свет, сперва Инес, а сразу после — Элси. Эрнст всегда утверждал, что Элси держала Инес за пятку, когда они родились, и всякий раз это утверждение заставляло Лидию поднимать брови. Глупости. Не было ничего подобного. И вообще откуда Эрнсту знать, что происходило во время рождения Инес и Элси, его же там не было и близко. Его отправили в санаторий в Урупе, когда Лидия была только на четвертом месяце, и он оставался там так долго, что и Инес и Элси успели научиться стоять и ходить, прежде чем впервые увидели отца. Врачи не испытывали особого восторга от идеи отправить пациента со вторичным туберкулезом домой — сколь бы там ни было просторно, — где живут двое маленьких детей. Разумеется, Инес и Элси оказались в числе первых в Швеции детей, вакцинированных БЦЖ, об этом-то Лидия позаботилась, но лучше бы поберечься на всякий случай.

Инес и Элси никогда не были вполне уверены в первых своих воспоминаниях об Эрнсте. Может, это и не воспоминания даже, может, девочки сами вообразили себе картинки по рассказам Лидии. Как мог годовалый ребенок помнить оглушительный кашель отца, а двухлетний — его блестящие глаза? И неужто они правда вошли как-то в ванную и увидели раковину, полную крови? Сомнительно. Ведь не только Лидия, но и все остальные взрослые изо всех сил пытались оградить их от инфекции. Когда они ездили навещать отца в санатории, им не разрешалось даже близко подходить к корпусу, это Инес и Элси помнили точно, притом что их самые первые воспоминания были смутные, словно сны. Инес запомнились главным образом новые клетчатые платья, желто-белые, в которые их с Элси одели перед самой поездкой. Эти клеточки словно покрывали собой всю картинку того первого посещения Урупа. Они, словно решетка, ложились на парк, на белый корпус и бледное лицо Эрнста, когда он тянулся через балконные перила и махал рукой дочерям.

Настоящие воспоминания, уже действительно их собственные, были не о кашле и кровотечениях, а о том, другом и странном, что начало происходить примерно через месяц после возвращения Эрнста из санатория. Пронзительный смех среди ночи, эхом отдающийся в квартире. Мешок с подарками, вытряхнутый на пол в детской, хотя это не Рождество и не день рождения. Растерянная улыбка Лидии, когда Эрнст упал на колени и целовал ей ноги. Ее чуть дрожащий голос, когда она обнимала Инес и Элси, прижимала к себе и уверяла:

— Девочки, папа просто пошутил! Он просто пошутил!

Когда кашель возвращался, шуткам приходил конец. И так бывало каждые несколько недель, иногда несколько месяцев, но всякий раз повторялось одно и то же. В промежутках между приступами кашля Эрнст делался все молчаливее, все землистее, все худее, пока наконец однажды утром вообще не отказался встать с постели. Какой смысл? Все равно он обречен и скоро умрет, и никакой надежды… Когда его уносили в машину «скорой помощи», он даже не поднял руки на прощание, только зажмурился и ушел в себя. Его ожидает еще год в санатории. Если повезет.

Его архитектурное агентство разорилось, когда девочкам было восемь, но они узнали об этом лишь много лет спустя. А тогда они знали только, что Лидия пошла работать в школу для девочек, что она вела английский и французский и что за ними присматривала домработница Анна-Лиза. Это была плотная девушка с кукольным лицом, розовыми щеками и ярко-голубыми глазами — роскошный образчик шведской крестьянской породы, по выражению Эрнста, — но молчаливая и угрюмая. Когда Инес и Элси приходили домой из школы, она ставила на стол булочки и какао с молоком; девочки сидели, болтая ногами, на стульях с реечными спинками и молча ели, разглядывая ее. Анна-Лиза, похоже, была единственным на свете человеком, совершенно безразличным к тому, что Инес и Элси не только близнецы, но у них еще и ямочки на щеках и кудряшки от природы. Налив какао, она даже не смотрела в их сторону, а подкладывала полено в плиту, потягивалась и потирала поясницу, а когда девочки, вежливо приседая, благодарили за еду, посматривала в ответ недоверчиво, словно ожидая подвоха, а потом указывала на дверь:

— Ладно-ладно. Марш за уроки!

Несколько часов спустя Лидия приходила из своей школы и опускалась на стул в передней. Какой-то момент она сидела неподвижно, уставившись в пустоту, потом нагибалась, чтобы развязать шнурки, затем обхватывала и растирала свои ноги, вечно заключенные в толстые коричневые чулки, прежде чем поднять глаза, увидеть дочерей и совладать со своим лицом. Следует быть веселой. Нельзя уходить в собственные беды и заботы, какой бы ты ни была усталой и расстроенной.

— Здравствуйте, девочки, — говорила она. — Вы сегодня что-нибудь ели на полдник?

Инес и Элси кивали, стоя в своих домашних платьицах в шотландскую клетку с белыми воротничками, чистенькие, нарядные, разве что чулки штопаные-перештопаные да пушистые вьющиеся прядки выбились из косичек.

— Скоро Пасха, каникулы, — говорила Лидия. — Тогда поедем в Уруп.

В санаторий они ездили каждые каникулы, и даже в санитарные дни в школе, и всякий раз им приходилось вставать в полшестого утра, залпом выпивать стакан молока с бутербродом на кухне, пока Лидия носилась по квартире, хватая то одно, то другое — то новую книжку, которую папа, наверное, хочет почитать, то его старый свитер, по которому папа там, конечно, скучает. Девочки еще не успевали выйти в переднюю, когда она, уже в шляпке и застегнутом пальто, стояла, положив руку на дверную ручку, и подгоняла. Надо спешить! А то на поезд опоздаем. Папа ждет их именно сегодня, и если они не приедут в то время, когда обещали, он начнет волноваться, а это ему вредно, очень вредно…

Лидия забывала прятать свою тревогу только во время этих поездок в Уруп, зато уж забывала полностью. Едва поезд отъезжал от Гётеборга, она принималась переживать насчет пересадки в Лунде, руки у нее начинали трястись, а голос звенеть. У них только семь минут, представляете, вдруг не успеем добежать до другого перрона? А? А такое вполне может случиться, в Лунде вокзал гораздо больше, чем вы думаете, там множество платформ, и девочки пусть обещают слушаться беспрекословно, бежать, когда Лидия им скажет бежать, но очень, очень осторожно, чтобы не упасть на рельсы. Страшнее, чем упасть на рельсы, ничего не может быть, вы ведь знаете? Поэтому обещайте слушаться маму, торопиться, но все время слушаться маму…

Может быть, именно эта тревога впервые надорвала связь, соединявшую Инес и Элси, тревога, не имевшая названия, однако существовавшая постоянно и нараставшая день ото дня, от недели к неделе, от месяца к месяцу, и ставшая наконец такой тяжелой, что каждая из сестер была уже не в силах видеть бремя, которое несет другая, потому что иначе пришлось бы признать, что и сама сгибаешься под той же самой тяжестью.

Ясно это сделалось, когда они остались вдвоем в Урупском парке, после того как Лидия, сделав им несколько рассеянных замечаний, отвернулась и пошла к корпусу. Едва она поставила ногу на первую ступеньку, как Инес и Элси, как по команде, отпустили руки друг друга и, повернувшись в разные стороны, начали бесцельно бродить по газонам и гравийным дорожкам.

— В приемной смерти, — пробормотала Элси, поддернув рукав пальто. Уже наступил октябрь, и несколько недель тому назад Лидия достала с чердака их прошлогодние пальто и объяснила, что они сгодятся и на следующую зиму.

— Что? — спросила Инес и выпрямилась. Оглядела сестру критическим взглядом. Полы пальто у Элси были неровные. Девочки сами отпускали подпушку, потому что им ведь уже тринадцать, совсем большие, но Элси или не померила как следует, или криво приметала. Поленилась. Как обычно.

— Что ты сказала? — снова спросила Инес.

— Не твое дело…

— Ты сказала «В приемной смерти».

— Это книга такая.

— А вот и нет.

— А вот и да. Про нее есть в учебнике шведского.

Инес не ответила, а провела ботинком по гравию, и под серой поверхностью обнажилась полоска коричневой и влажной земли. Элси сунула руки в карманы и нахмурилась:

— Боже, какая ты еще маленькая.

Инес по-прежнему не отвечала и продолжала возить ногой по гравию. Будет рана, думала она, рана в самой земле.

— Приемная смерти, — снова проговорила Элси, теперь уже совершенно отчетливо. — Это говорится про санаторий.[10]

Инес не отрывала глаз от коричневой полоски.

— Папа почти выздоровел.

Элси фыркнула:

— Неужели? А почему он тогда тут?

— Потому что он родился тут, в Сконе. Вот и хочет быть там, где родился.

Элси снова фыркнула, отвернулась и что-то пробормотала, тоже принявшись разгребать ногой гравий. Инес замерла. Она не расслышала, что именно сказала Элси, но уже и так это знала. Он хочет умереть там, где родился?

— Что-что?

— Не твое дело.

— Я маме скажу…

— Ты же ничего не слышала.

— Я достаточно слышала. И все расскажу маме.

Элси вздохнула:

— Давай-давай! Кто бы сомневался. На это у тебя смелости хватит!

— Соплячка.

— Сама такая.

И обе, всхлипнув, повернулись спиной друг к другу.

Одиночество явилось новым опытом. Дома в Гётеборге оно имело и свои преимущества. Иногда бывало здорово, что вокруг тихо, что можно поднять голову от уроков и прислушаться к тому новому, что вдруг заполнило всю квартиру. Тишина имела множество оттенков, она могла быть мягкой, как застиранная байковая ткань, могла тихонько гудеть или петь или отдаваться эхом ударов твоего собственного сердца. Инес вдруг стала слышать то, что думает, можно было, например, закрыть глаза и проследить собственную мысль до самого конца. Это было очень приятно. А еще приятнее стало, когда Инес вдруг осознала тот факт, что никто, даже Элси, не может знать ее мыслей. Они — только ее. Поэтому стало можно позволять себе некоторые вольности, например, можно было сидеть тихо-тихо и делать вид, что слушаешь радио, и в то же время лупить сестру, расцарапывать ей физиономию и обзывать обезьяной.

С другой стороны, у Элси тоже были свои тайны. Почему она шепталась с мамой в ванной? И почему на другой день не взяла в школу мешок с физрой? Инес предпочитала не задавать вопросов, но закравшееся легкое подозрение по дороге в школу стало расти. Неужели Элси будет сегодня сидеть в спортзале у стенки, вместе с теми девчонками, которые раз в месяц подходят к училке и что-то шепчут? Может ли такое быть? Как это могло произойти с Элси, если до сих пор не произошло с ней самой?

Однако произошло именно это. Точно. Элси важно шествовала на несколько шагов впереди Инес, прямая как палка, не удостаивая сестру взглядом. Когда они подошли к школе, Элси еще и подбежала к Асте, противной девчонке с широкими бедрами и колыхающейся грудью, и зашепталась и с ней тоже. Аста улыбнулась своей фальшивой улыбочкой и, склонив голову набок, взяла Элси под руку. Инес пнула камешек на дороге и отвернулась. Смешно! Две четырнадцатилетние дуры корчат из себя взрослых баб…

Прошло целых восемь месяцев, прежде чем и у нее появился повод шептаться с училкой по физре, а к тому времени все успело перемениться. У Элси уже имелась грудь, настоящая грудь и шелковый бюстгальтер лососевого цвета, а Инес по-прежнему каждое утро натягивала на себя белую хлопчатую майку. Кроме того, они переехали. Они жили теперь не в просторной квартире на Васагатан в Гётеборге, а в тесной квартирке в Ландскроне. По дороге домой с пасхальных каникул в Урупе, где Инес и Элси несколько часов стояли и мерзли в парке, Лидия закрыла дверь в купе и серьезным голосом сообщила, что так больше не пойдет. На банковском счету не осталось больше ни кроны, небольшое наследство, которое она получила от родителей, кончилось, а ее зарплаты внештатного преподавателя не хватает на большую квартиру в Гётеборге, с домработницей и всем прочим. Увы. Будем по одежке протягивать ножки. Анну-Лизу она уже рассчитала и уже получила ставку адъюнкта в гимназии Ландскроны, там ведь оклад на несколько сот крон в год больше, чем здесь. Переезжаем, как только начнутся летние каникулы. Осталось только найти подходящее жилье, но с этим трудностей не будет. Эрнст уже переговорил с однокашниками из Лундского университета, они живут в тех краях и, конечно…

Переезжаем? Инес и Элси уставились на нее, не говоря ни слова, прежде чем повернуться друг к дружке и увидеть собственный ужас в глазах сестры. В этот миг узы между ними снова были такими же крепкими, как раньше.

— Мама говорит серьезно? — спросила Инес.

Лидия сняла перчатки и теребила брошку на лацкане жакета.

— Разумеется, вполне серьезно.

— Мы же никогда не были в Ландскроне, — сказала Элси.

— Я знаю, — сказала Лидия. — Я сама там тоже никогда не была.

— А мы думали, мама не любит Сконе, — сказала Инес.

— Мама говорила, что в Гётеборге гораздо лучше, — сказала Элси.

Глаза Лидии блеснули, она достала носовой платок, поднесла к носу и откашлялась.

— Очень может быть. Но в Гётеборге у меня нет работы. Вот папа поправится, и мы, может быть, переедем обратно. Он уже делает эскиз нашего нового дома.

Лидия села, положив ногу на ногу и обхватив ладонями колено. Улыбнулась. Элси попыталась ответить такой же улыбкой, но безуспешно. Инес смогла повторить мамино движение, но не сумела так же высоко держать голову.

— Ладно, — сказала она, чуть задирая подбородок. — Мама ведь говорит, что жизнь такова, как ты к ней относишься.

Лидия улыбнулась еще шире.

— Вот именно, — сказала она. — Правильно. Все зависит только от отношения.

Однако к жизни в Ландскроне отношение у них было неважное. У всех троих. Уже в первые недели там Лидия все чаще забывала, что нужно казаться веселой, а Инес и Элси начали ссориться в открытую.

Их новая комната была как минимум вдвое меньше их детской в Гётеборге, сюда едва втиснулись две кровати и тумбочка — такая крошечная, что на ней помещалась только старая латунная лампа с пергаментным абажуром. Кровати стояли у противоположных стен, но, лежа на одной постели, можно было рукой дотянуться до другой. Притом что ни Инес, ни Элси и не думали протягивать руку, наоборот, расстояние между ними делалось все больше — теперь, когда приходилось жить вплотную друг к дружке.

— Разобрала бы свои вещи, — буркнула Инес, сняв кучу одежды со своей кровати и швырнув ее на пол.

Элси выпятила верхнюю губу.

— Ты ведешь себя как маленькая!

Наклонившись над кучей на полу, она вытащила оттуда лифчик и сложила так, что одна чашка вошла в другую.

Инес фыркнула:

— Я вообще-то старше тебя!

— Конечно. На целых две минуты. Только что-то не заметно!

— Ты противная!

— А ты завидуешь!

— Пф! Чему это?

— Сама знаешь, — сказала Элси и вышла в переднюю с лифчиком в руке, чтобы сунуть его в комод.

Остальная квартира была тоже очень маленькая. Ничего никуда не влезало. Слишком громоздкая мебель съедала и без того небольшое полезное пространство, а свет из огромных окон безжалостно обнажал все ее дефекты. В большой спальне двуспальная кровать стояла впритык к поцарапанному письменному столу Лидии, покрывало вдруг выцвело, оборки на нем оборвались во многих местах. В гостиной обеденный стол почти упирался в потертый плюшевый диван, а в передней приходилось втягивать живот, протискиваясь между книжным шкафом и комодом восемнадцатого века, который достался Эрнсту в наследство. Никакой ванной не было. Желаешь мыться — бери полотенце под мышку и отправляйся в подвал в маленький закут, один на всех квартиросъемщиков. Их в принципе было немного, в доме жили всего три семьи. Плюс две медсестры в мансарде, каждая в своей комнатушке с мини-кухней. В первый же вечер Лидия заставила девочек совершить вместе с ней краткий ознакомительный тур — они звонили в квартиру за квартирой, протягивали руки и вежливо приседали, а сама Лидия стояла сзади, склонив голову набок и излучая благожелательность. Благожелательности у нее резко поубавилось, когда по возвращении в квартиру она услышала, как девочки хихикают над выговором соседей. Не сметь так себя вести! Прекратить раз и навсегда!

Телефон им провели только три недели спустя, и едва его поставили, как Лидия позвонила Эрнсту в Уруп. Потом он попросил дать ему поговорить с девочками, они стояли голова к голове и слушали его краткую хвалебную речь, посвященную Ландскроне. Им конечно же там будет хорошо! Ландскрона ведь так похожа на Гётеборг, она вообще Гётеборг в миниатюре, есть и судоверфь, и это яркое атлантическое освещение, и море тоже рядом.

Инес и Элси такого сходства не видели. Взять хотя бы мужчин. Мужчины в Гётеборге — это дамские парикмахеры и портные, профессора и изобретатели, художники и артисты… На любой вкус. А в Ландскроне, кажется, нет такого мужчины, который бы не работал на верфи. Утром по гудку улицы заполнялись докерами на велосипедах — сотни или тысячи мужчин в синем, с картонными коробками для бутербродов на багажнике въезжали на территорию верфи и исчезали там, оставляя город на женщин, а с вечерним гудком устремлялись обратно, словно гигантский косяк рыбы. В Гётеборге такого не бывает, верфи там, конечно, есть, и даже гораздо больше, чем судоверфь в Ландскроне, но они не поглощают все мужское население. А тут казалось, что весь город — заложник судоверфи. Кроме того, в Гётеборге нет дачных участков прямо в городской черте. А в Ландскроне есть, с домиками-скворечниками, клумбочками и огородами, всего в нескольких сотнях метров от площади, считающейся центром города. Очень странно. А море? Разве сравнишь Эресунн с настоящим морем, таким, как, скажем, Северное море у Гётеборга? Нет, конечно. Тут ведь Дания рядом. К тому же оно тут слишком мелкое, с песчаным берегом, и пахнет гниющими водорослями. А вот в Гётеборге…

Все вокруг стало иным, а девочки были все еще слишком маленькими, чтобы понять — так оно и останется навсегда и всегда будет таким, что бы ни случилось. Они продолжали мечтать о том, что вчера еще было обыденностью, как другие мечтают о выигрыше в лотерею или любви с первого взгляда. В любой день все вдруг может стать как было. Папа поправится, и они тут же переедут обратно в Гётеборг, в их большую квартиру. Представляешь, как станут смеяться одноклассники, когда им изобразишь, как эти местные тут прямо захлебываются в своих гласных!

— Все, — однажды сказала Лидия. — Хватит с меня. Не желаю больше слышать вашего нытья. Пошли вон обе!

Инес осеклась на полуслове, Элси сидела, разинув рот. Лидия, которая никогда в жизни не… Но Лидия уже встала из-за письменного стола, за которым просиживала дни напролет, готовясь к началу учебного года, и теперь стояла перед ними, уперев руки в боки, как какая-нибудь баба-поломойка, и орала:

— Я кому сказала? Вон! Убирайтесь!

Так появилась привычка — удирать, как только Лидия усаживалась за письменный стол, и спустя неделю они поняли — это освобождение. Каждый день, управившись с утренними домашними делами, Инес и Элси торопливо бормотали «пока!» и уходили. Они шли рядом, пока их было видно из окна спальни. А потом коротко кивали друг другу и расставались. Они ни о чем не разговаривали, им было не о чем говорить. Все и так ясно. Им нужно отдохнуть друг от друга.

Инес обычно брела в сторону парка Свандаммен с книгой и шерстяным пледом под мышкой; она нашла место под старой ивой, где можно спрятаться от мира. Словно закрыться в птичьей клетке, волшебной клетке, которая позволяет ей видеть людей, проходящих по другую сторону поникших веток, но делает ее саму невидимой для них. Иногда она забывала про книгу и погружалась в мечты. А что, если кто-нибудь — парень, который скоро пойдет в первый или второй класс гимназии — как-нибудь заглянет за ивовую завесу и обнаружит ее…

Впрочем, этот парень так и не пришел. Он отправился другой дорогой и вместо нее нашел ее сестру.

~~~

Инес моргнула. Разговор, похоже, закончился. Бьёрн стоял улыбаясь в дверях.

— А мы с мамой в Лондоне увидимся!

Инес тщательно выкрутила тряпку, чего вообще-то не требовалось, и повесила на кран. Щеки были как каменные, когда она улыбнулась в ответ:

— Правда? Вот здорово!

— Позвоню Карлу-Эрику, пусть закажет ей номер в нашем отеле.

— Как хорошо! Вы ведь давно не виделись.

— Да. Она понятия не имела, что…

— Нет, естественно. А что, она обрадовалась?

— Само собой. Правда, насчет школы немножко волнуется.

— Ну да. Правда, сама-то до выпускных так и не доучилась.

— Ага. А я сказал, что теперь есть гимназии для взрослых.

— Она что, не знала?

Неправильная реплика. Бьёрн уловил в ней критику.

— А откуда она могла это знать?

Инес снова попыталась улыбнуться:

— Я просто хотела сказать…

— Ладно, — сказал Бьёрн и отвернулся. — Я выйду на минутку. Пойду подышу.

Инес продолжала стоять, опираясь на стол возле мойки, внезапно оцепенев, не в силах пошевельнуться. Сумела только чуть повысить голос:

— А тебе разве можно? Разве ты уже можешь выйти из дому?

— Да, конечно, — ответил Бьёрн из холла. — Они все разошлись уже. Нет ни одной.

И он открыл наружную дверь и вышел.

~~~

Ингалиль, как условились, ждала на повороте на Мидхемсвэген, но повернулась спиной и пошла, едва увидела Сюсанну.

— Опаздываем, — крикнула она через плечо. — Уже двадцать пять минут.

Сюсанна перешла на бег. Сумка-ягдташ лупила по бедру.

— Знаю. Но собралось столько девиц…

Ингалиль остановилась и обернулась:

— Что за девицы?

Наконец Сюсанна с ней сравнялась. Остановилась и перевела дух, прежде чем приноровиться к темпу Ингалиль. Это было совсем не просто — ведь Ингалиль гораздо выше ростом и шаги у нее длиннее.

— Да просто девицы. Толпились у нашего дома.

Ингалиль наморщила лоб:

— А кто?

Сюсанна пожала плечами:

— Одна из киоска на вокзале. И эта с классического, у которой мужской зонт. Еще какие-то. Не знаю, как их звать.

— А что они делали около вашего дома?

Сюсанна уже запыхалась.

— Ждали Бьёрна.

— А зачем?

Зачем? Тоже вопрос, кстати.

— Понятия не имею.

Наступило короткое молчание. Слышался только звук их шагов по асфальту.

— Интересно, она сегодня будет читать по учебнику? — спросила наконец Ингалиль.

Сюсанна опять пожала плечами:

— Да какая разница?

— Но если ведешь курсы, то надо, наверное, следовать учебнику?

— Хотя всем гораздо интереснее краситься.

— Мало ли что.

Сюсанна скорчила рожу за спиной у Ингалиль. Они уже пришли, Ингалиль спускалась по лестнице в подвальное помещение, которое «Фрёкен Фреш» арендовала у Ассоциации рабочего образования. Курсы были популярные, настолько, что пришлось сделать две группы, а остальным желающим записываться в очередь на следующий семестр. Фру Саломонсон могла вести курсы только два вечера в неделю, больше у нее не было времени. Надо ведь заниматься и собственным парфюмерным магазином. Да и педагогического опыта ей не хватало, сразу было видно. В первый же вечер она быстро пролистала учебник и, захлопнув, отложила в сторону, пожав плечами. И так все знают, что надо чистить зубы и мыть под мышками. Зато — сказала она и наклонилась всем своим затянутым в «грацию» корпусом и пыхтя поставила на стол большой саквояж с косметикой — далеко не все знают, как надо правильно краситься. Но этому они научатся. Лица четырнадцатилетних учениц за столом просияли. Наконец-то!

После этого все занятия пошли по заведенному образцу. Фру Саломонсон, полная, начесанная, налаченная и тщательно подмазанная, вплывала в помещение, тяжело нагруженная товарами и бесплатными пробниками из своего магазина. Девушки устанавливали зеркальца на столе перед собой и ждали. Фру Саломонсон сидела не шевелясь, дожидаясь полной тишины, после чего поднимала тщательно наманикюренный указательный палец и произносила вступительное слово:

— Правильная очистка кожи, юные дамы, это основа любых косметических процедур. Воды и мыла для этого недостаточно, имейте в виду. Мало ли что пишут в книгах.

Она бросала презрительный взгляд на единственный экземпляр учебника, который Ингалиль упорно выкладывала рядом со своим зеркалом. Все остальные учебник с собой носить перестали. Сюсанна полистала его несколько раз и вздохнула — как можно интересные вещи превратить в такое занудство? Она соглашалась с фру Саломонсон. Неужели кого-то нужно учить есть яблоки и менять нижнее белье? Это все вроде бы и так умеют. А Сюсанна хотела научиться быть красивой, настолько, чтобы при виде ее у парней в школе захватывало дух, такой красивой, чтобы никогда в себе не сомневаться, такой, чтобы проходить по школьным коридорам с гордо поднятой головой, не опуская глаз…

— Вот поэтому, юные дамы, необходимо подобрать хороший очищающий крем. Такой, как Soil Adsorbing. Он вообще самый лучший.

Она пустила флакончик вокруг стола, и девушки, одна за другой, наливали немного белой жидкости из него на кончики пальцев и принимались осторожно намазывать на лицо. Фру Саломонсон поднялась и стала расхаживать вокруг стола, заложив руки за спину, как настоящая учительница. Она говорила медленно и четко:

— Говорят, что якобы у некоторых девушек от Soil Adsorbing появляются прыщи. Но это, замечу, не вина молочка. Наоборот — это свидетельство его эффективности, крем как бы вытяаа-а-гивает грязь из кожи, и тогда, конечно, могут выскочить прыщи. Так что не следует прекращать им пользоваться, наоборот, надо потерпеть. Через несколько недель прыщи пройдут.

Однако у Ингалиль они не прошли. Наоборот. Таких ужасных прыщей у нее никогда не было. Фру Саломонсон взяла ее за подбородок уже на третьем занятии.

— Ты правда пользуешься Soil Adsorbing?

Ингалиль прикрыла веками блеснувшие глаза и что-то пробормотала в ответ. Ну да. Сюсанна тут же кивнула, подтверждая. Ингалиль действительно купила маленький флакон крема в магазине фру Саломонсон и честно им пользовалась. Но теперь флакон почти закончился, а прыщей стало еще больше. Дело в том, что у Ингалиль никогда не хватит денег на следующий флакон. У нее и карманных-то денег не было — мама в разводе и не имеет постоянной работы. Подрабатывает уборщицей по вечерам, но такой зарплаты не хватит на очищающее молочко и помаду. Только когда вдруг появлялся папа, причем достаточно поддатый, Ингалиль могла перепасть какая-то денежка, но говорить об этом вслух не следовало. Как и о том, что сейчас он в «сушилке», так что рассчитывать особо не на что.

— Видимо, у тебя кожа очень нечистая. — Фру Саломонсон сокрушенно покачала головой. — Попробуй еще протирать лицо лосьоном. Для жирной кожи…

Сюсанне лосьон не требовался. Прыщей у нее не было, но, с другой стороны, все ее внешние достоинства этим и исчерпывались. В остальном похвастаться нечем, думала она, щурясь на свое отражение. Слишком круглые щеки, слишком много веснушек, а глазки маленькие. Не говоря уже о дурацком носе, упрямо торчащем кверху. Ингалиль говорит, что Сюсанна похожа на пупса.

Но думать об этом сейчас было некогда, потому что в кабинет как раз вплыла вперевалку фру Саломонсон. С собой у нее был сюрприз, очень стройный и белокурый сюрприз, и фру даже чуть пыхтела от восторга, представляя:

— Это моя дочь Ева. Ей восемнадцать лет, давайте она сегодня побудет с нами, а то она все боится, вдруг я не понимаю, что теперь модно…

Еву все узнали, все ведь побывали в магазине у фру Саломонсон на Стура-Норрегатан и видели ее дочь за прилавком — в очень элегантном розовом нейлоновом халатике от «Тони-Ли», с приподнятым белым воротничком и рукавами, небрежно завернутыми на четверть длины. С неизменно безупречным макияжем и маникюром, тщательно вымытыми и причесанными волосами, всегда благоухающая и сдержанная, — видимо, именно поэтому ее побаивались. Иногда, особенно когда несколько девочек лет тринадцати — четырнадцати заходили в магазин всей компанией, она могла метнуть на них такой взгляд, что те пугались. Но не теперь. Теперь она стояла за спиной у матери, сверкая доброжелательной белозубой улыбкой.

— Подводка для глаз, — произнесла она чуть глуховатым голосом и обвела взглядом стол, будто что-то ища, — подводка для глаз — это изобретение, с которым пожилые дамы не очень умеют обращаться.

Фру Саломонсон фыркнула в притворном возмущении:

— Пожилые дамы! Вот спасибо так спасибо!

Ева просунула руку ей под локоть и дружески его пожала.

— Я пошутила!

Фру Саломонсон взглянула на дочь и положила свою ладонь на ее.

— Я знаю, Ева. Знаю!

— Хорошо бы все представились, — сказала Ева и снова обвела взглядом стол. — Чтобы я знала, кто из вас кто.

Она выбрала Сюсанну. Не Бритт-Мари. Не Анн. Не Лиллемур или Ингалиль или кого-нибудь еще. А Сюсанну.

— Так-так, — сказала Ева, открыв свой саквояж и порывшись в нем. — Видите, что у меня тут? Да, это лента для волос, я ее сделала из старого нейлонового чулка. Отрезаем полоску шириной в пять сантиметров от верхнего края — и получаем приспособление, не дающее волосам падать на лицо во время нанесения макияжа.

Она надела обрезок чулка на голову Сюсанне, обнажив ее белый лоб.

— Ты ведь хорошенькая, — произнесла она, серьезно глядя на ее отражение. — Кожа великолепная. Вот только цвет, может, чуточку цвета…

И она выдавила капельку тонального крема.

Сюсанна задержалась у зеркала в раздевалке и разглядывала собственное лицо, пока натягивала парку. Ну как — похоже на девочку, брат которой — ну двоюродный брат, не важно — держит первое место в «Десятке хитов»? Да. Вполне. Она едва себя узнала в зеркале, но то, что она там увидела, ей нравилось. Ева провела толстую черную полоску по краю века и завершила ее каллиграфической стрелкой. Она же подобрала ей черную тушь для ресниц и розовую перламутровую помаду. И поэтому Сюсанна выглядела наконец как настоящая девочка-подросток — то ли длинноволосая Твигги, то ли совсем молодая и белокурая Джейн Эшер. И все это заслуга Евы. Это Ева превратила ее из невзрачного пупса-переростка в по-настоящему хорошенькую девушку. Да. На самом деле. Правда хорошенькую.

Но Ингалиль, естественно, накуксилась. Ингалиль теперь все время куксилась.

Сюсанна натянула сапоги и вздохнула. Вид у Ингалиль был кислый, еще когда Сюсанна только пришла на курсы, и не стал менее кислым, когда Ева начала красить Сюсанну. Теперь Ингалиль стояла, натянув шапку на лоб, и застегивала пальто.

— Ну что, долго еще будешь смотреться? — спросила она.

Сюсанна поправила капюшон парки. Остальные девчонки уже поднимались вверх по лестнице, а Ева с матерью только вышли из кабинета для занятий. Обе улыбались Сюсанне.

— Ничего странного, что ей хочется теперь посмотреться в зеркало, — сказала фру Саломонсон, — теперь, когда она стала такая красивая…

— На, возьми. — Ева протянула ей бумажный пакетик. Сюсанна едва не сделала книксен — удержалась в последний момент.

— Спасибо.

— Это просто бесплатные пробники. Вот тут подводка, которой я тебя красила. Чтобы ты могла дома потренироваться…

— Спасибо огромное!

Ева рассмеялась, как будто Сюсанна сказала что-то смешное.

— Не за что. Ты где живешь?

Сюсанна снова едва не присела в книксене. Надо взять себя в руки, Ева всего на несколько лет ее старше.

— На Сванегатан.

— Надо же, какое совпадение! Мне сейчас тоже на Сванегатан. К подружке. Можно составить тебе компанию?

Теперь сдержаться не удалось. Сюсанна чуть присела, но совсем чуточку, просто чтобы этот порыв вышел наконец из тела наружу. Ева, казалось, ничего не заметила, но Ингалиль, стоявшая возле лестницы, фыркнула.

— Ладно, я пошла, — громко произнесла она. — Ты слышишь, Сюсанна? Я пошла домой.

Сюсанна махнула ей рукой:

— Пока! До завтра.

~~~

Тьма поджидала снаружи, холодный безветренный мрак, проколотый лишь светом маленькой круглой лампочки входа в помещение курсов. Сюсанна уставилась на нее, пока Ева отстегивала велосипед от стойки и выкатывала его. Велосипед был вишневого цвета. Сюсанна и не знала, что бывают вишневые велосипеды.

Ева была не такая, как другие взрослые девушки, — в ней не было ни придирчивости, ни высокомерия, ни жеманства, ни любопытства. Она просто шла рядом и вела свой велосипед и поначалу не сказала ни слова о Бьёрне. Вместо этого начала рассказывать о себе, сперва чуть глуховатым голосом, потом все оживляясь. Иногда она думает, не пойти ли в Институт красоты в Стокгольме, чтобы выучиться на профессионального косметолога, а иногда кажется, что это какая-то несерьезная специальность. Правда. Может, лучше стать медсестрой — профессия, о которой она мечтала, когда была совсем маленькой? Экзамены за среднюю школу она сдала неплохо, и ее бы взяли, но тут ведь мама с магазином, она же не может все бросить на маму. А кем, кстати, мечтает стать Сюсанна? И почему у нее выговор красивее, чем у остальных? Она откуда-то с севера? А что, она такая же музыкальная, как ее брат? Ведь, если Ева правильно поняла из разговоров других девочек, Сюсанна — сестра Бьёрна Хальгрена? Сюсанна глянула на нее:

— Я ему не сестра. Не родная сестра. Хотя мы выросли вместе.

Вид у Евы сделался удивленный.

— Неужели? Но где тогда твои родители?

— Мы живем как раз с моими родителями. Это у Бьёрна мама ушла в дальнее плавание, так что он живет у нас. И всегда жил.

Ева задумчиво кивнула, и ненадолго наступила тишина. Было слышно только, как хрустит гравий под ногами.

— Я всегда мечтала иметь сестру или брата, — произнесла наконец Ева. — Младшую сестренку. Или старшего брата.

Сюсанна пробормотала что-то в ответ, засунула руки глубоко в карманы и погладила правой ладонью бумажный пакет с пробниками. Ей бы и в голову не пришло мечтать о брате или сестре. Наверное, она какая-то неправильная. Но Ева ничего не заметила, только улыбнулась, и вид стал у нее чуть мечтательный.

— Но если твой двоюродный брат всегда жил у вас, значит, у тебя все-таки есть старший брат. Фактически.

Что ж, это выход. Сюсанна потихоньку вздохнула с облегчением.

— Ну да. В общем, есть.

— Везет же некоторым!

Они остановились у калитки и немного поговорили. Ева закончила школу несколько лет назад и теперь хотела знать, какие у Сюсанны учителя и что она о них думает. Эта белозубая улыбка помогла преодолеть застенчивость, и, оживившись, Сюсанна рассказала, что ее папа преподает историю и обществознание — Биргер Симонсон, точно — а мама — учитель домоводства в школе Тюппаскулан, что, кстати, жизнь совсем не упрощает. Наоборот. Стоит ей или Бьёрну сказать что-нибудь про других учителей, так мало не покажется. Но ведь некоторые из учителей правда настоящие придурки, далеко ходить не надо. Взять хоть эту противную Ингеборг, химичку, которая, бывает, так глубоко задумается прямо на уроке, что начнет сама себя гладить по груди. Не говоря уже про Бертиля-Бабу, который никогда не умел поддерживать порядок на уроках, а только рявкал — по-немецки, потому что вел именно этот язык. Ева, кивнув, хихикнула:

— Я знаю. Он и у нас был. Schweigen! Habe ich nicht gesagt dass Sie schweigen sollenl![11]

Ее спина при этом сгорбилась и стала точно как у Бертиля-Бабы, рука, наполовину сжатая в кулак, угрожающе поднялась, а в голосе, перепуганном и визгливом, послышалась дрожь. Сюзанна расхохоталась. Ну точно! Один в один!

— Над чем смеемся?

Сюсанна обернулась. Бьёрн стоял на крыльце, закуривая сигарету.

— Это Ева. Она может изобразить Бертиля-Бабу.

— Ага. Хотелось бы посмотреть.

Бьёрн медленно, скользящим шагом приближался по садовой дорожке. Он застегнул на пуговицы свое старое суконное пальто-дафлкот и поднял капюшон. Те, кто не знал, что это он, теперь бы его не узнали. А Ева узнала — однако совершенно не выказала ни идиотского восторга, ни смущения, как другие девицы, только улыбнулась, не пряча лица.

— На бис? — переспросила она. — Да ну, не знаю. Что мне за это будет?

— Ничего, — сказал Бьёрн. — Но я терпеть не мог Бертиля-Бабу.

Он откинул капюшон и положил руку на плечо Сюсанне, чуть приобнял и заговорил, понизив голос:

— Иди-ка ты домой. Время полдевятого, Инес уже на взводе.

Сюсанна вздохнула. Ева склонила голову набок:

— Тебе надо идти? Как жалко. Но мы ведь увидимся на той неделе, правда?

Сюсанна молча кивнула.

— Вот и хорошо, — сказала Ева. — А ты правда ужасно хорошенькая.

Бьёрн подался вперед, разглядывая лицо Сюсанны.

— Да, — произнес он чуть удивленно. — Вообще-то да.

— Спасибо, — сказала Сюсанна, изо всех сил стараясь не делать книксен.

Когда она вошла, Инес стояла в холле и, прижавшись лбом к маленькому окошку, сощурясь смотрела наружу.

— Кто это там?

— Ева, — сказала Сюсанна и стала стягивать ботинки на «манной каше», не развязывая шнурков.

— Что за Ева?

— Ева Саломонсон. Это ее мама ведет у нас курсы.

— Из парфюмерного, что ли?

— Ммм.

— Но эта девушка ведь старше тебя?

— Ей восемнадцать.

— Откуда она знает Бьёрна?

— Они незнакомы.

— Понятно. А почему тогда они стоят и беседуют у калитки?

— Потому что мы с ней стояли там, когда Бьёрн вышел. И мы втроем разговорились. Но в полдевятого я должна была идти домой…

— Ясно. Хитрая девица.

— Что?

— Ничего.

Инес вдруг повернулась к Сюсанне, взглянула на нее и скривилась:

— Ты похожа на раскрашенный труп.

И рассмеялась. Потому что ведь это была всего только шутка.

Нужно срочно спрятать косметику, полученную от Евы. Это было очевидно, настолько очевидно, что не требовало размышлений. Едва прикрыв за собой дверь, едва перешагнув порог, Сюсанна встала на коленки и принялась рыться под матрасом. Свет она не зажигала, хватало фонаря за окном. Да ей особенно и не нужно видеть, чтобы найти тайник, — пальцы сами нащупают его мягкую поверхность и сами его откроют. Дневник был на месте, она опознала его сквозь тонкую хлопчатую ткань, но рука чуть дрожала, когда тянула за шнурок.

Она села с ногами на кровать и открыла старый физкультурный мешок. Старый-престарый: оба затягивающихся хлопчатобумажных шнурка в нем так истерлись, что их соединяло только несколько ниток, а стежки из белой вышитой монограммы начали вылезать. Скоро «Э. Х». превратится в «Э. У.», но это даже хорошо. Тогда никто не увидит, что Сюсанна присвоила старый теткин мешок из-под физры, никто не обвинит ее в краже. Потому что она ведь его не крала. Не совсем то есть. Просто стала пользоваться вещью, которая лежала в комоде. Если ей достался комод Элси, то значит, и все то, что в нем лежит, тоже, ведь так? Ну да, вроде бы логично. Хотя с другой стороны, никогда ведь не знаешь, как на это посмотрит Инес, так что пускай тайна останется тайной.

Вещей в этом мешке у нее немного. Старый снимок парня, в которого она была влюблена в шестом классе. Крохотный пузырек из-под духов, который Элси как-то собиралась выкинуть. Он был пустой, но аромат в нем остался, а в этом аромате умещалось множество картин: ночной клуб в Париже, красное вечернее платье в Нью-Йорке и торопливое прощание в аэропорту… Аромат был сильнее даже запаха кожи от красной обложки дневника — самой большой, самой главной тайны, хранящейся в мешке. Сюсанна очень осторожно раскрыла его и положила на колени — пусть полежит, — пока она аккуратно складывала физкультурный мешок и запихивала под правую ляжку. Там его не заметят, если кто-нибудь вдруг откроет дверь. А дневник она сунет под свитер в ноль секунд…

— Ты рассуждаешь, как детектив, — сказала как-то Ингалиль. — У тебя всегда есть алиби…

Неправда, и Сюсанна это понимала уже тогда. Потому что алиби нужно не детективам. А убийцам.

Она перевернула дневник и погладила указательным пальцем свою шпионскую хитрость. Она всегда приклеивала снизу кусочек скотча, крохотный кусочек, который отклеится и отвалится, если кто-то посторонний откроет дневник. Она ощущала тяжесть самого слова — посторонний. Посторонним вход воспрещен. Так им и надо.

Но посторонние не касались дневника, это точно. Скотч на том же месте, куда она его приклеила несколько дней назад. Хотя ведь ничего нельзя знать наверняка. Возможно, посторонние вычислили ее хитрость и наклеили скотч на то же место, прочитав дневник… Только думать об этом нельзя. А то рехнешься.

Сюсанна вяло пролистала дневник. Надо ли записать про то, что произошло сегодня? Про девиц возле дома? Про Еву? Про это необыкновенное ощущение — избранности? Про свое новое лицо?

Нет. Не нужно. Когда пишешь, воспоминания исчезают, остается только запись, — а этот вечер действительно хочется сохранить в памяти. Поэтому Сюсанна отложила дневник, запустила руку под свитер и стала пальцами открывать бумажный пакетик, который получила от Евы и моментально сунула под лифчик, едва закрыла за собой калитку и направилась к дому.

В пакете лежало пять маленьких тюбиков с кремом, две помады в пластмассовых патронах, настоящая подводка для глаз и три — три! — пробирки с духами. Бесплатные пробники, это было видно, несмотря на слабый свет, потому что все, кроме подводки, было крошечное. Столбики помады, выдвинутые из патронов, не превышали двух сантиметров, а все тюбики оказались не длиннее ее мизинца. Ничего страшного. Даже наоборот. Когда Сюсанна была маленькая, то не существовало для нее на свете лучшего занятия, чем играть в старый кукольный домик Инес и Элси. Внутри замирало от восторга, когда удавалось разложить маленький шезлонг или расставить на столике микроскопический чайный сервиз. Евины подарки стали продолжением этой старой игры, Ева как будто знала, что Сюсанна по-прежнему обожает все кукольного размера.

Она посмотрела на свое богатство и чуть вздохнула. Осмелится ли она показать это Инес? Нет, нет, нельзя, вдруг Инес разозлится и все конфискует? Но прятать под матрасом тоже не хотелось, тогда невозможно будет пользоваться всем этим, новым. Это означало бы предать Еву. А Сюсанна предавать Еву не собиралась.

В портфель, конечно. Взять одну помаду и тюбик с тональным кремом и сунуть в карман портфеля. Прекрасно. Тогда можно будет накраситься в телефонной будке по дороге и явиться в школу в клевом виде.

Теперь придется включить свет, иначе не выбрать помаду, поэтому она встала и протянула руку к декоративному светильнику на окне. Но замерла на полпути. Бьёрн и Ева по-прежнему стояли у калитки. Они напоминали парочку из кинофильма, он с блестящими темными волосами и она с освещенным лицом, они болтали и курили, словно были знакомы всю жизнь. А когда Сюсанна зажгла светильник, оба повернули к ней свои лица, улыбнулись, и оба подняли руку в приветственном жесте. Словно они оба любили ее. Словно она в самом деле нравится им обоим.

Почему вдруг захотелось плакать?

Потому что она дура, конечно. Как выразилась бы Ингалиль. Хотя нет, теперь уже не выразилась бы, так Ингалиль выражалась год назад, а может, два. Теперь она скорее ответила бы, что Сюсанна безнадежно сентиментальна. С ударением на «безнадежно».

Вот Бьёрн что-то сказал Еве, она кивнула улыбаясь, и они еще раз помахали Сюсанне, а потом повернулись спиной и пошли. Ева сунула руки в карманы, ее белокурая голова все время была в движении, словно Ева рассказывала нечто очень важное, нечто, требующее подтверждения в виде многочисленных кивков и покачиваний головой. Бьёрн, казалось, ловил каждое слово, одной рукой придерживая капюшон, а другой ведя вишневый велосипед.

Сюсанна провожала их взглядом, пока оба наконец не исчезли во тьме.

~~~

Они слышали море, но видеть его не могли. Вечер тяжко навалился на Эресунн, новый, еще более пронзительный холод охватил пальцы Бьёрна, которыми он держал руль Евиного велосипеда. Ничего. Он упивался этим тонким острым холодом, упивался настолько, что в какой-то миг все забыл о самом себе — что ли, я болел? — прежде чем вспомнил, почему он так долго не дышал свежим воздухом. Он стал жертвой успеха. Он был заточен в машинах и гостиницах, клубах и дансингах много месяцев подряд. Но не теперь. Теперь он свободен, он дома и идет с девчонкой по Линьен — длинной аллее, идущей вдоль моря, где всегда прогуливались влюбленные из Ландскроны. Фонари, освещавшие узкую гравийную дорожку, стояли редко — ну и что? Ему нравилось переходить из света во мрак и из мрака в свет, смотреть на Еву, приближаясь к фонарю, и быть невидимым, когда тот оказывался за спиной. Он знал этот свет и этот мрак, он много раз ездил на велосипеде по Линьен поздно вечером, знал, что где-то тут слева за своими рвами затаилась Цитадель[12] и что достаточно повернуть голову чуть вправо, чтобы увидеть далекое звездное небо по ту сторону воды, которое зовется Копенгаген.

— Лед, — сказал он, остановившись возле лужи.

— О, — сказала Ева и вонзила острый маленький каблук сапога в тонкую пластину. Та лопнула с легким хрустом, трещины образовали на поверхности белый паутинный узор. Бьёрн рассмеялся и повторил движение, но каблук у него не был ни маленьким, ни острым, поэтому вся льдина разломилась и утратила цвет, превратившись в мелкие осколки в бурой жиже.

— Думаешь, это инстинкт? — спросила Ева.

— Что?

— Что человек не может не наступить на лед в каждой луже, которую видит?

— Неужели правда не может?

— Я не могу. И ты тоже, судя по всему.

Он улыбнулся Еве, уже не прячась от ее взгляда.

— Мы немного похожи.

Торопливая улыбка, теперь уже Ева отвела глаза.

— Возможно.

Они пошли дальше, но теперь медленнее, и паузы между репликами стали длиннее.

Она до сих пор ни слова не сказала о «Тайфунз». Ни единого слова. Это было прекрасно и в то же время досадно, каким-то непонятным ему самому образом. Ведь в последнее время он явно не испытывал недостатка в девицах, желающих поговорить о «Тайфунз». Они были везде, в гостиницах и клубах, в народных парках и на открытых эстрадах, в парке Грёна Лунд в Стокгольме и Лисеберг в Гётеборге, у дверей студии звукозаписи и в гастрольном автобусе. В придорожном кафе в Гренне вообще целая школьная экскурсия, или по крайней мере ее женская часть, собралась под дверью туалета, пытаясь заглянуть внутрь. Когда Бьёрн увидел их, то побледнел от дурноты и отказался выходить. Пео, который как раз заходил в сортир, ухмыльнулся, естественно, но, сообразив наконец, что дело серьезное, пробился сквозь толпу девчонок и нашел Хассе, их роуди. И Пео, и Хассе могли пройти сквозь кучу девчонок, не опасаясь, что их исцарапают, а одежду разорвут в клочья. Бьёрн этого не мог, и ему уже немного надоело каждый вечер промывать следы от ногтей раствором хлоргексидина. Некоторые из девиц в самом деле были ядовитые, настолько, что рана начинала распухать и пульсировать всего через несколько минут после того, как они проводили своими острыми ногтями по его коже.

Впрочем, он и пользовался вовсю. От него этого ведь и ждут, понимал он и осуществлял ожидания. Он переспал с семью девушками в течение двух месяцев. С некой Анн-Мари в Векшё, некой Маргаретой в Норчёпинге, какой-то Агнетой в Стокгольме и Лиселотт в Сундсвале. Как звали остальных трех, он уже не помнил, запомнил только, что девица из Йончёпинга была дочь городского архитектора. Она повторила это минимум четыре раза за ночь, даже в самый момент близости, словно власть ее папаши над планом городской застройки могла сделать ее самое более желанной. Но возможно, просто у нее любимая тема была такая необычная, большинство девиц ведь тоже болтали, не закрывая рта, даже раздеваясь, что само по себе иной раз оказывалось занимательным зрелищем. У той Маргареты был такой лифчик, что груди в нем торчали, как ядерные боеголовки, а у Лиселотт — пояс с резинками для чулок, видимо, раньше принадлежавший ее мамаше. И все они говорили про «Тайфунз» и про успех «Тайфунз», про другие группы и других звезд, про собственные мечты об успехе и — по крайней мере в двух случаях — про других исполнителей, с которыми хотели бы переспать. С Полом Маккартни, например. И с Херманом из Herman's Hermits. А потом удивленные лица — «ой, ты что? расстроился? Да я не то имела в виду…». Господи! Сколько же на свете идиотов!

Ева взглянула на него:

— Ты что-то сказал?

— Ничего. Только подумал.

— Ясно.

Она больше не задавала вопросов, не пыталась ни отгадать, ни выведать его мысли. Хороший знак. Если только она не презирает его на самом деле — вполне заслуженно! — не считает его глупым, как музыка «Тайфунз» и их чересчур юные фанатки. Хотя, возможно, она вообще не знает, кто он такой. Тогда это плохой знак. Тогда он ей, пожалуй, неинтересен и безразличен. Тогда он для нее, может быть, обычный парень, кто угодно, с кем она пошла, просто чтобы не идти одной. Он торопливо взглянул на часы:

— Жалко.

— Что такое?

— Уже десятый час. А то можно было бы зайти куда-нибудь перекусить. А теперь все уже закрыто.

— А ты что, можешь?

— Что именно?

— Вот так зайти перекусить. Там на тебя не накинется свора девиц?

Значит, по крайней мере знает, кто он. Хорошо. Он пожал плечами:

— Ничего страшного.

Она тут же улыбнулась в ответ:

— Точно? А посмотришь, как эти девицы набрасываются, так правда делается страшно.

Он хотел остановиться, но поборол порыв и пошел дальше.

— А ты что, это видела?

— Конечно. Много раз. Обожаю музыку.

— Мою музыку?

Тьфу. Не надо было этого говорить. Она могла подумать, что он напрашивается на комплимент. Но если так, она этого не показала, ее голос был совершенно серьезен, когда она ответила:

— Всякую музыку. Я вообще-то не особенно музыкальная. Но все равно музыка для меня многое значит. Это ведь чувства. Правда же?

Что на это отвечают? Легкая тревога холодком пробежала по позвоночнику, Бьёрн снова пожал плечами и что-то пробормотал. Оба шли так медленно, что велосипедная фара начала мигать. Сам не зная зачем, он вдруг наклонился и отстегнул динамо от колеса. Они уже прошли ресторан «Страндпавильон» и вот-вот выйдут к порту и в город.

— Где ты живешь?

Теперь она снова улыбнулась, глаза блеснули.

— А что?

Он не мог устоять перед этой улыбкой, не улыбнуться в ответ.

— Да ну, я думал, ты идешь домой. И что я бы тебя проводил.

Она рассмеялась:

— Ладно. Если у тебя сил хватит.

— Что, так далеко?

Еще один сияющий взгляд.

— Возле Лазарета.

Он изумленно поднял брови:

— А почему ты пошла этой дорогой? Такой крюк?

Она схватила его за локоть и прижалась щекой к шерстяному рукаву.

— Ты сам так захотел, — сказала она и рассмеялась. — А я хотела того же, что и ты.

Тогда он остановился возле фонаря, наклонился и поцеловал ее.

~~~

— Пойду-ка я укладываться, — сказал Биргер и ухватился за подлокотник кресла.

Инес не отрывала взгляда от телевизора.

— Да, давай.

— А ты?

— Мне спать не хочется.

Биргер продолжал сидеть, готовый встать, но не вставая.

— Будешь его дожидаться?

Инес взглянула на него отсутствующим взглядом, попыталась изобразить безразличие.

— Что? Да нет, просто пока спать не хочется.

Биргер все никак не вставал.

— Обычно в это время тебе уже хочется спать.

Инес пришлось сделать глубокий вдох, чтобы обуздать собственное раздражение. Спокойно, все хорошо. Надо сохранять спокойствие.

— Возможно. А сегодня что-то неохота.

На миг стало тихо. Она не смотрела на него, но все равно знала, что он продолжает сидеть в той же позе. Он так делает, когда хочет настоять на своем. Он всегда так делал. Оттого что она говорила громче и больше, ее считали главной в семье — но это было не так. Они были как стекло и резина. Она из стекла — жесткая, но ломкая. Биргер был из резины. Толстой резины. Мягок, податлив, но прочен. Он терпел все. Все выдерживал. И пересиливал всех.

Впрочем, Биргера в свое время воспитывали для другого. Ему предстояло стать не преподавателем истории и обществознания, человеком поразительной целеустремленности, а унылым сапожником, копией собственного отца и продолжателем его дела, человеком, отвергнувшим надежду. То было наследие куда более важное, чем деньги за усадьбу, принадлежавшую родителям матери, те десять тысяч крон, что превратились в счет в Сберегательном банке Ландскроны и которые нельзя было трогать, даже когда отцу после пятидесяти лет понадобилось вставить зубы. Старик предпочитал питаться размоченным в воде хлебом, складывая пятикроновые бумажки одну к другой в пыльную стеклянную банку, стоявшую в самом темном углу его похожей на пещеру мастерской. Когда он накопил на вставные зубы, то уже почти разучился жевать.

Дома у сапожника угрюмость была первым жизненным правилом, а следом шла недоверчивость. Ревнивые боги денно и нощно несли дозор над этим кровом, готовые поразить и покарать всякого, кто засмеется слишком громко или предастся чересчур легкомысленным мечтам. Поэтому мама Биргера расплакалась, когда он в десять лет сумел уговорить учительницу прийти к ним домой, чтобы уговорить его родителей дать сыну полное среднее образование. Это был осознанный стратегический ход, объяснял он Инес много лет спустя. Уже в десять лет он знал, что получит высшее образование, но знал и то, что отец никогда не позволит ему подать заявление в гимназию без чьего-нибудь авторитетного вмешательства. Не то чтобы та учительница являлась каким-то особенным авторитетом, она ведь была «благодатница», как называли в Ландскроне сектантов, посещавших молитвенные собрания в церкви Троицы, а сапожник — атеист и социалист — говорил, будто презирает «благодатников». Но Биргер знал уже тогда, что все это одни разговоры. На самом деле сапожник робел, едва человек мало-мальски образованный — да хотя бы закончивший среднюю школу — приближался к его мастерской. И только когда такие клиенты закрывали за собой дверь, он принимался в полный голос обличать этих заносчивых графьев.

Инес настолько часто возвращалась в мыслях к тем событиям, что словно уже их сама видела. Она знала, что все вообразила сама и эти образы вряд ли соответствуют реальности. И все равно не могла отделаться от ощущения, что именно так все и было. Вот бледная и тощая женщина с пучком на голове топчется на свежевыстиранном тряпичном половике в кухне у мамы Биргера. Без уверенности и без особого желания, потому что этот сын сапожника не настолько уж одаренный, просто очень прилежный и невероятно упрямый, настолько, что она даже сама не понимает, как ему удалось преодолеть ее сопротивление и заставить отправиться в эту экспедицию. Но обещание надо держать, особенно тому, кто сподобился встретить Иисуса, поэтому она наконец откашливается и начинает говорить.

У посудного столика стоит мама мальчика и промокает уголок глаза подолом фартука, она стесняется, что она — это она и что живет где живет, что у нее течет из носа, и что в раковине картофельные очистки, и что сапожник швырнул газету на обеденный стол — это так неопрятно! — и что сын подвел ее, приведя домой свою учительницу, не предупредив, не дав матери возможности еще раз отдраить полы и перестирать занавески.

А у обеденного стола сидит небритый сапожник и посасывает щеки, он бормочет о расходах на школу и дорогих книжках, но лишь до того момента, пока учительница его сына не заговорила о благотворительном фонде «Рождественские гномы», таком щедром к малообеспеченным ребятам. Когда-то в детстве сапожнику и самому пришлось походить в полосатом костюмчике — пожертвовании благотворителей, — и с того дня он возненавидел «Рождественских гномов» так люто и глубоко, что наконец выпрямляется и встает, уперевшись кулаками в обеденный стол. Он — едрена корень! — не такая рвань, как кажется. И еще не зная, как все сложится, ухитряется в следующей фразе сам себя убедить, что у него ведь достаточно средств, чтобы малец и дальше ходил в школу, хоть и до самых выпускных экзаменов. Пусть намотают себе на ус все эти старухи из «Рождественских гномов» и все остальные бабки в этом городе!

А в дверях стоит очень бдительный мальчик десяти лет, в коротких штанах и длинных чулках домашней вязки, и теребит кепку, переводя взгляд с одного на другого. Он не говорит ничего, но он управляет ими всеми. Таков он сам, и такова его власть. И такой она была всегда.

Правда, в самом конце сороковых Биргера повергло в некоторую оторопь появление в гимназии Ландскроны удивительных близнецов Хальгрен с их кудряшками и колыхающимися юбками, но эта оторопь быстро перешла в восхищение и глубочайшую решимость. Одна из двойняшек достанется ему. Элси или Инес, все равно, — Элси, кстати, всегда это знала, — лишь бы одна из них.

Не то чтобы такое решение принял только он один, это сделали еще минимум четыре гимназиста второго класса и шесть первого еще в начале учебного года. У большинства из них стартовые условия были куда лучше. Некоторые получили прекрасное воспитание и умели так держаться с девушками, что те краснели от восхищения, другие были состоятельные и самоуверенные, иные имели недурные внешние данные, а кое-кто уже обладал шармом киногероя и природным даром соблазнителя. Биргер ничего из этого не имел. Это был довольно нескладный гимназист-второклассник, который вечно спотыкался о собственные ноги — одна из них перестала расти после перенесенного в двенадцать лет полиомиелита. Невысокий и заурядный, он, кроме того, обладал способностью нагонять скуку, подробно сообщая, что нового узнал в школе. Когда ему наконец удалось пригласить Инес в кондитерскую, что произошло только в начале весеннего семестра в третьем классе, он минут тридцать рассказывал ей о предпосылках Великой французской революции, но тогда это дела не меняло: катастрофа уже произошла, и остальные поклонники отпали сами собой. Биргер оказался самым терпеливым — как всегда. Он никогда не ослаблял хватки. И победил — пять лет спустя он получил магистра философии в Лундском университете и Инес в качестве супруги.

Первые годы после свадьбы бывало, что Инес роняла рукоделье, сидя рядом с Биргером на сером диване в гостиной, и с некоторой долей восхищения разглядывала мужа. Как получается, что он всегда всех одолевает, что он сумел одолеть ее, как прежде одолел полиомиелит и сапожника, школу и университет, а теперь неизменно одолевает директора и педсовет? Он никогда не повышал голоса и редко высказывал собственное мнение, наоборот, он внимательно слушал, склонив голову набок, улыбался и кивал, а потом вставлял единственную реплику — вопрос или утверждение, заставляя ее замолчать и усомниться в своей правоте. Потом ей редко удавалось вспомнить, что именно он сказал. Она замечала только, что день за днем, год за годом делает то, чего совершенно не хотела и никогда не собиралась делать. Как, скажем, вышло, что она оказалась на курсах домоводства? Она ведь никогда не увлекалась домашним консервированием, она тоже собиралась учиться в Лунде. Хотя справедливо ли взваливать всю ответственность за это на Биргера? Он ведь кивал и поддерживал ее, когда она говорила, какое это счастье — заниматься историей литературы — «Представляешь — заниматься всю жизнь чтением романов!», — стиснул ее руку и даже поцеловал костяшки пальцев, прежде чем склонить голову набок и негромко произнести четыре коротких слова:

— А как же Бьёрн?

Это была мысль, которую она сама в ту пору не смела подумать, напоминание об ужасном выборе, стоявшем перед ней, который она оттягивала и пыталась избежать. Но так продолжаться не может. Она посмотрела на Биргера и смигнула слезы, и увидела неизбежное в том, что он сказал, и смирилась. Хотя до Лунда всего четыре мили, но это другой мир, явиться в который студентке с маленьким ребенком в пятидесятые годы было немыслимо, даже если она смогла бы доказать, что ребенок — результат распущенности не ее, а сестры. Оставить Бьёрна Лидии и Элси точно так же было немыслимо. Они могут отдать его в детский дом. Или в приемную семью. Не то чтобы кто-то из них говорил что-нибудь подобное, но Инес знала, они думают именно так, и Лидия думала именно так, когда отправляла Элси из города, чтобы та родила тайно, и то же самое думала Элси, когда вернулась, опустошенная, утратившая решимость и волю к жизни. Ее выдавала самая манера прикасаться к Бьёрну, не глядя на него, и чуть вздыхать, когда он кричал, и, нахмурив брови, следить взглядом за Инес, прижав младенца к груди и водя губами по его пушистой макушке. Они хотят отнять Бьёрна у Инес. А она этого не переживет.

— В Ландскроне есть курсы домоводства, — сказал Биргер таким же негромким голосом. — Дополнительный год для тех, кто хочет вести домоводство в школе.

— Да, — ответила Инес и снова моргнула. — Ты прав.

Этот ответ определил ее жизнь. Тогда она этого не понимала. Только много лет спустя до нее дошло, что были возможны и другие ответы, лучше этого. Потому что в Ландскроне была и настоящая семинария для учительниц. И училище медсестер. Но тогда это просто не пришло ей в голову, словно у нее оставался единственный путь — путь, указанный Биргером. Он принял решение за нее, а она этого не поняла. Ей казалось, что тут задействованы некие иные силы, могучие силы, с которыми никому из людей не дано совладать.

Потому что ведь даже Биргеру, наверное, не одолеть любви и смерти?

И у любви, и у смерти была широкая улыбка, но у любви было к тому же землистое лицо и застегнутое на все пуговицы пальто. Инес видела эту улыбку только раз, и то мимолетно, прежде чем она погасла, а тень растворилась среди других теней.

— Элси? — неуверенно окликнула она другую тень. — Ты?

Сперва ответа не было, потом в световой конус у подъезда скользнула Элси. Без шапки и растрепанная.

— Я.

Больше полутора лет прошло с тех пор, как они переехали в Ландскрону, и за это время молчание между сестрами сделалось твердым, как камень. Они больше не ссорились, наоборот, чаще всего они бывали друг с другом необыкновенно предупредительны, беседовали вполголоса о школе и уроках, о Лидии и Эрнсте, об одноклассниках и учителях, но не пускали друг друга в собственную жизнь. У обеих имелись тайны, хотя Инес и казалось иногда, что тайны Элси таинственнее, чем ее собственные. Ведь Элси протестовала гораздо больше, когда Лидия хотела, чтобы сестры по-прежнему одевались одинаково. В тот вечер, например, Лидия предложила им надеть синие шерстяные платья на школьный танцевальный вечер, и Элси сразу пошла наперекор. Ни за что на свете! Если Инес собирается надеть синее, то Элси наденет клетчатое. Или наоборот. Не важно — лишь бы не ходить с сестрой в одинаковых платьях. Хватит с нее! Она — отдельная личность.

И вот теперь у Инес под пальто было клетчатое платье, а у Элси — синее. В тот вечер они расстались, едва придя в школу, и Элси тут же куда-то исчезла. Инес поглядывала по сторонам между танцами, но так и не увидела сестру среди гимназистов в школьном спортзале.

— Ты не идешь домой? — спросила ее Инес уже теперь, у подъезда.

— Пока нет.

— Но…

— Я сейчас приду, — сказала Элси. — Скажи, что я туфли в школе забыла и пошла за ними. Ну, или еще что-нибудь.

Инес бросила взгляд на тень за спиной сестры:

— Не знаю…

Элси пожала плечами:

— Ну и плюнь тогда.

Тень у нее за спиной шевельнулась, едва заметно — рука, сунутая в карман, переминание с ноги на ногу, — но этого было достаточно, чтобы Элси отшатнулась назад и сама превратилась в тень, а Инес отвернулась и вошла в подъезд боком, плечом вперед.

Она поднималась по лестнице медленно и словно через силу, по дороге стащила с рук перчатки и развязала шарф. На полпути остановилась и посмотрела на часы. Без пяти одиннадцать. То есть у Элси там, у подъезда, есть в запасе пять минут, пять минут, которые смогут защитить их обеих от кары и проклятия, если предположить, что кара и проклятие ожидают их за дверью квартиры. Точно так же там могут ожидать их радость и похвала, вне зависимости от времени дня, в которое они соизволят появиться. Предугадать невозможно. Ничего вокруг них было теперь невозможно предугадать. Потом она вспомнила и улыбнулась про себя: ведь Эрнста нет дома. Он еще днем уехал в Гётеборг представлять проект своим прежним коллегам и приедет не раньше завтрашнего утра.

Эрнст наконец выздоровел, но в то же время он не был вполне здоров. Полгода назад он вернулся в Ландскрону с раскрытыми объятиями и медицинским заключением, из которого следовало, что он фактически спасен. Полностью избавлен от туберкулезных бактерий благодаря новому революционному комплексному методу. Да здравствует химиотерапия! Да здравствует современная наука! Жизнь начинается снова.

Первые недели девочки его немного смущались. Отец ведь не жил с ними много лет и никогда не бывал в их новой квартире, но он так легок в общении, внимателен и мил, и всегда в хорошем настроении. Он заражал своим энтузиазмом, своим воодушевлением и с каждым днем словно делался все живее. Казалось, за годы, проведенные в санатории, у него накоплена целая сокровищница планов, шуток и замыслов, а теперь он ее приоткрыл и показал ее сверкающее содержимое. Лидия улыбалась, а дочери смеялись его затеям, но через несколько месяцев эта постоянная веселость начала тяготить. Не очень удобно, когда невозможно спокойно сидеть за обеденным столом на кухне и учить уроки, когда Эрнст постоянно мешает, появляясь, как кукушка из часов — как однажды утром выразилась Элси по дороге в школу, — чтобы сообщить то одно, то другое. Они должны переехать в Мальме как можно скорее, потому что в архитектурном бюро Мальме как раз требуются новые сотрудники. Да нет, вообще-то он откроет свое собственное бюро, и теперь он хотел бы только знать, по-прежнему ли их сиятельства, графини Инес и Элси, желают вернуться в Гётеборг или хотели бы остаться в Сконе? Им решать, он оставляет это целиком и полностью на их усмотрение. У виллы, которую он начертил в Урупе и которая скоро будет построена, вне зависимости от того, куда они переедут, немало достоинств — ха, если уж честно, то это маленький шедевр, — но сейчас ему хотелось бы знать, согласны ли девочки жить одна над другой в маленькой башенке. Обзор, конечно, у одной будет лучше, чем у другой, но выход есть, можно ведь каждый месяц меняться комнатами. А? Фу, какие они скучные, только и знают, что корпеть за книжками! Сам он умел пожить в их годы…

Через пару месяцев у Лидии появились синяки под глазами и две глубокие морщины между бровей. Кроме того, она ходила теперь по дому с извиняющейся улыбкой, обхватив обеими руками чашку кофе. Ей нужен был кофе, много кофе, иначе она с ног валилась. Девочки знали, отчего это, но знали и то, что об этом нельзя говорить. Лидия не имела возможности спать по ночам. Сам Эрнст обходился все меньшим количеством сна — рекордом стал час с четвертью — и когда не был занят своими планами и проектами, то желал любить — шумно, долго и энергично. Инес и Элси обе просыпались от его рева, но никогда не говорили на эту тему, просто прятали под подушку скривившиеся от омерзения лица, пытаясь не впускать эти звуки внутрь себя.

Но сегодня ночью, по крайней мере, будет тихо, думала Инес, прикоснувшись к квартирной двери. Если только у Эрнста не появится очередная блестящая идея в Гётеборге. Например, позвонить в три часа ночи и сообщить, что он решил отправиться в Южную Америку или Индию на каком-нибудь корабле. Она бы ничуть не возражала. И не слишком скучала бы.

Лидия уже была в ночной рубашке и разобрала постель на ночь, но еще не легла — сидела у стола в халате и тапочках. Проверяла контрольные. Она всегда проверяла контрольные.

— А где Элси? — спросила она, глянув на Инес поверх очков.

— Сейчас придет, — сказала Инес и отвернулась, вешая пальто. — Она туфли забыла…

Лидия не ответила, лишь кивнула и снова наклонилась над контрольными. Инес, опершись о стенку, стала стаскивать резиновые боты. На всю жизнь она запомнит это мгновение, свою белую руку на серых обоях, пальто, раскачивающееся на плечиках, нечаянно задетое, собственную гримасу при виде поехавшей петли на чулке. Третья за месяц. А сдавать чулки в мастерскую, поднимать петли — это деньги…

В этот самый миг позвонили в дверь. Инес замерла, потом глянула в спальню. Лидия сидела, открыв рот, но не поднимаясь и не откладывая авторучки. Пораженная. Так же, как и Инес. Кто может быть настолько невоспитан, чтобы позвонить в дверь в одиннадцать вечера?

На этот вопрос был, разумеется, только один ответ, Инес знала его, хоть и не позволяла себе такой мысли. Тот, кто приходит, когда сам пожелает. Некто с самой широкой улыбкой на свете.

Инес шагнула к двери и открыла ее. На пороге стояли пастор и полицейский.

— Добрый вечер, — сказал пастор. — Просим прощение за беспокойство. А фру Хальгрен дома?

Инес зажмурилась, делая книксен и впуская их, но это не помогло. Она не могла спрятаться от вскрика Лидии, донесшегося из спальни. Лидия тоже все поняла.

Эрнст оказался перед самым трамваем, и его переехало. Непостижимо, но факт. Все произошло в паре сотен метров от вокзала. Он стоял на тротуаре, сдвинув шляпу на затылок, осмотрелся, потом вдруг шагнул на проезжую часть, прямо на трамвайные рельсы. Шагнул спокойно, судя по рассказам очевидцев, не бросился — что нет, то нет, они вовсе так не считают. Скорее казалось, что он искал дорогу. Но трамвай был всего в нескольких метрах, и вагоновожатый — который, кстати, сам в глубоком шоке — не имел возможности затормозить. Может быть, у архитектора Хальгрена были проблемы со зрением?

Лидия неподвижно сидела на бархатном диване, не говоря ни слова. Инес взяла ее руку и гладила.

— Нет, — тихо произнесла она. — Не со зрением.

Биргер отпустил подлокотник и снова откинулся на спинку кресла, но не уступил.

— Вот уж не знал, что тебя интересует искусственный интеллект, — сказал он.

Инес выпрямилась, только через несколько секунд до нее дошло, что по телевизору идут «Новости науки и техники». Передача об искусственном интеллекте.

— Я просто задумалась, — ответила Инес.

Биргер улыбнулся:

— Понимаю. Но ведь уже время укладываться?

Инес удивилась собственному сопротивлению:

— Ты иди укладывайся, — произнесла она самым ласковым тоном. — А я посмотрю про искусственный интеллект, мне интересно. Очень интересно.

Вид у Биргера сделался удивленный, а потом он пожал плечами.

— Да, — проговорил он. — Пожалуй, в это стоило бы вникнуть.

И устремил взгляд на экран.

— Хотя, честно говоря, — продолжал он, — я не очень-то понимаю. А ты?

Инес закрыла глаза, капитулируя. Ей сегодня вечером от Биргера не отделаться. Пока он не заснет.

— Нет. — Она непроизвольно вздохнула. — Ты прав. Пора укладываться.

~~~

Ночь обхватила ладонями красный кирпичный дом. Иней вполз в сад и, стелясь по газону, покрыл глазурью каждую травинку, поймал и отделил каждую водяную каплю от темной земли клумбы, взял двумя пальцами и превратил в бриллианты, потом проворно, как ящерица, скользнул к стволам деревьев и обвел черные контуры ветвей сверкающим серебром.

Инес лежала без сна и смотрела в потолок спальни. Биргер уже спал рядом, он что-то бормотал, и ступни его двигались. Наверное, он бежал во сне, гнался за кем-то или убегал от погони. Это не важно. Когда наступит утро, он все равно будет уверять, что ему ничего не снилось, он всю жизнь утверждает, будто вообще не видит снов. Инес прочитала ему уже немало нотаций насчет неразумности такого утверждения, но Биргер оставался непоколебим. Он снов не видит. Точка. Все.

А она лежит, закинув руку за голову, и дышит медленно-медленно. И сама эта поза — ложь, давняя ложь, к которой Инес прибегала, еще когда дети были маленькие. В то время ей приходилось притворяться спящей, чтобы не подпускать к себе Биргера, это был единственный способ избежать его рук, его голоса и его настойчивости. А Инес нужно было хоть чуть-чуть времени для самой себя, каждый вечер, хоть немного времени, чтобы приблизиться к той, кто она есть на самом деле. Днем она была веселая, деловитая и острая на язык, женщина с румянцем на щеках и смеющимися глазами, уравновешенная и надежная, современная мама с багажником над передним колесом велосипеда, учительница домоводства, у которой ни разу не возникало проблем с порядком в классе. Но по ночам, прежде чем приходил сон, она колебалась и медлила, сомневалась и недоумевала. Может, она вообще не женщина? А всего лишь маленькая девочка, испуганная и расстроенная, толком не понимающая, что происходит вокруг и то и дело поневоле глотающая слезы?

Эта девочка существует до сих пор, она живет в Инес и вместе с Инес, но тщательно прячется и никогда не показывается днем. И никогда ничего не говорит, даже когда темно и Биргер спит. У дня есть слова, а у ночи только настроения, но эти настроения заставляют Инес часами лежать без сна, моргая в темноте, и раз за разом пытаться проглотить ком в горле. Она не знала, откуда он там взялся. И не хотела знать.

Этой ночью все было как обычно и, однако, иначе. Внимательней, чем обычно, она вслушивалась в тишину. Какое-то время назад в гостиной часы с маятником пробили двенадцать. Значит, он идет домой, в любую минуту может послышаться визг калитки и хруст его шагов по гравийной дорожке в саду.

Может, встать и встретить? Сделать ему пару бутербродов? Налить стакан молока?

Нет. Он не хочет, чтобы она о нем заботилась. Если Инес будет сидеть и дожидаться его на кухне, это вызовет только раздражение, он рассердился бы, даже узнав, что она лежит без сна в темноте и прислушивается к его шагам.

Это вполне естественно. Она знает. Точно так же было бы, будь он действительно ее сыном. Он же взрослеет, а если учесть, что он всего лишь сын ее сестры, то другого ждать не приходится. Он ведь не ее. Она должна это помнить. И никогда не забывать.

И все-таки он — ее. Он был ее с того мгновения, когда она впервые его увидела, тем дождливым апрельским вечером девятнадцать лет назад, когда землисто-бледная Элси вернулась домой и положила маленький сверток на кровать сестры.

— Не хочу, — сказала она, стягивая перчатки. — Это — ошибка, забрать его сюда. Я думала, что хочу, а на самом деле нет…

Она была чужая. Страшно чужой человек, не имевший даже отдаленного сходства с ее сестрой-близнецом. Голос тихий и монотонный, волосы обвисли, спина чуть сгорблена. Инес не сводила с нее глаз, но Элси этого не замечала. Она лишь расстегнула пальто, стащила его с себя и уронила, провела рукой по голове, так что помятая шляпка соскользнула и покатилась по полу, потом одним движением стянула с себя туфли вместе с ботами и легла на свою кровать, простоявшую пустой восемь с лишним месяцев.

— Я думала, что хочу, — повторила она. — Но они были правы. Я не хочу на самом деле…

Инес по-прежнему не издала ни звука, она стояла, немо и неподвижно, глядя то на сестру, то на заботливо упакованный кокон, лежащий на ее собственной кровати. Элси больше ничего не говорила, она накрыла лицо маленькой подушкой-думкой и дышала в коричневую ткань. Инес присела на край своей кровати и чуть наклонилась над коконом. Видно было не так уж много, только крохотный носик и закрытые глаза. Очень осторожно она принялась разматывать верхний слой — синее шерстяное одеяло, завернутое так хитро, что его было почти невозможно развернуть. Под ним оказалось серое одеяло, тоже шерстяное, но такое застиранное, что Инес видела собственные пальцы сквозь редкие нитки. Третий слой представлял собой байковое одеяльце, голубое с рисунком в виде белых кошечек. Явно новое. Инес взяла его за край двумя пальцами и стала разворачивать.

Он был совершенен. Даже сегодня она помнит, что тогда подумала именно так. Совершенство. Крохотная круглая ступня с пальчиками-бусинками. Коротенькие ножки. Маленький животик, который поднимался и опускался в такт глубокому сонному дыханию. Полуразжатые ладошки, похожие на распускающиеся цветы. Тень на щеках от длинных черных ресниц. Красиво очерченные губы.

Она безотчетно наклонилась к нему и поцеловала полуоткрытый ротик. У его слюны был вкус родниковой воды. Нет. Она тут же поправилась: вкус его слюны был как мечта человека о родниковой воде. Нет на свете родника с такой вкусной водой…

Он поднял веки и устремил на нее взгляд темно-синих фарфоровых глаз, но не заплакал и не пошевелился, продолжал лежать неподвижно на ее кровати, младенчески согнув ручки и ножки, и смотрел на нее. Она осторожно провела указательным пальцем по его щеке. Какой маленький! Она впервые видела вблизи такого маленького человека, и впервые — такого совершенного.

Неожиданно подступили слезы. Всхлипнув, она попыталась сморгнуть их — ведь глупо, нельзя же вот сесть и разреветься, — но это не помогло. Она полезла в рукав кофты за платком, шумно высморкалась и напомнила себе, что всего неделю назад написала в дневнике длинную филиппику о самых ненавистных ей словах, обо всех этих словесах, начинающихся на «чу».

Например, «чудовищно». Такое лакомое для сплетниц, для тех, кто мог часами, с постной рожей и закатывая глаза молоть всякую ерунду о том, что их не касается. А в этом паршивом городишке, где ты имела несчастье очутиться, сплетницы с упоением приправляли свои излияния чувствительностью. Бедные девочки, такое несчастье, так потерять отца… Бедная вдова, и с девочкой у нее такое несчастье… Ужасно, ужасно! Ой, ой! Бедные, бедные! Не говоря уже о слове «чувственность», постоянно витавшем среди гимназисток выпускного класса. Теперь всем полагалось быть чувственными, полуслепыми от чувственности, и челка у всех должна, разумеется, падать на один глаз, как у Риты Хейворт в роли Гильды, даже если придется из-за этого ходить ощупью. И мало того — все должны непрерывно пребывать в состоянии тихого сладострастия. Некоторые круглые дуры ухитрялись страстно вздыхать, даже рассуждая о латинских глаголах или овощном пюре со свиной рулькой. Не говоря о том, как они кривлялись, говоря о мальчиках. Они влюбленный! Они таак люююбят! Все до одной, кроме Инес. И так будет всегда. Она поклялась укусить себя за ногу — а гибкости ей на это хватит, она проверяла, — в тот день, когда сама станет чудовищно чувствительной и чувственной. Правда, риск был невелик. Ей было уже восемнадцать лет и восемь месяцев, она встречалась с мальчиком по имени Биргер, и встречалась со многими другими мальчиками до него, но ни разу не влюблялась. Никогда прежде. Она снова высморкалась. Да. Увы. Надо себе признаться. Теперь она влюбилась. Она любит. И тот, кого она полюбила, — это трехмесячный мальчик, крохотное существо в вязаных штанишках поверх подгузника и в одной голубой пинетке. Не отводя от него взгляда, она стала нашаривать рукой другую пинетку, нашла и осторожно надела ему на ногу, затянула тонкую шелковую ленточку, завязала бантиком и вздохнула. Вот что она хотела бы от этой жизни. Только это. Ничего больше. Что не означает — она выругалась про себя, снова сморкаясь, — чудовищной чувствительности или чувственности.

Она взглянула на сестру. Вот, пожалуйста! Вот что бывает, если забудешь о благоразумии и позволишь этим словам на «чу-» тебя поглотить: все кончится тем, что будешь лежать на кровати и прятать лицо под думкой, притворяясь, что тебя нет.

Инес взяла свою собственную думку и положила рядом с мальчиком, она не знала, может ли такой маленький самостоятельно перевернуться и упасть на пол, но решила не рисковать. Потом подняла пальто и шляпку Элси с пола, взяла двумя пальцами туфли с ботами и вышла с ними в переднюю. Когда она вернулась, мальчик снова заснул, она обернула голубым байковым одеялом его голые ножки, а потом присела на край кровати сестры.

— Ну, — сказала она, — так чего ты не хочешь?

Из-под подушки послышалось бормотанье.

— Я не слышу, — сказала Инес. — Убери подушку.

Элси сдвинула думку со рта, но по-прежнему оставила на глазах.

— Не хочу его, — сказала она. — Правда не хочу.

— А я хочу, — сказала Инес.

Элси сняла с лица подушечку и посмотрела на сестру:

— Он не твой.

— Я знаю. Но я хочу, чтобы он был у меня.

— С ума сошла, — ответила Элси и снова спрятала лицо.

Это был их самый длинный разговор почти за целый год.

~~~

Он стоял у калитки и смотрел на звезды. Голова чуть кружилась.

Полупальто было расстегнуто, и он чувствовал, как холодный воздух забирается под свитер, но не застегивался. Пальцы окоченели, но это было все равно, потому что он не собирался шевелить ими. Хотел просто постоять под звездами. Совсем неподвижно. Совсем один. Совсем без слов.

Но слова не давали себя уничтожить. Они мерцали в сознании, загорались, вспыхивали и гасли. Свобода. Покой. Вечность. Он чуть покачал головой, отгоняя их, но это не помогло. Длинные волосы коснулись щек, словно гладили. Свобода. Покой. Вечность. Кажется, он начинает верить в Бога. Или сходит с ума.

Он опустил взгляд чуть ниже, огляделся. Слова погасли, но в окружающем мраке и тишине по-прежнему было что-то, чего нельзя нарушить. Не хотелось открывать калитку и слышать ее скрип. Не хотелось идти по тропинке к дому и слышать хруст гравия под ногами.

Поэтому он очень осторожно перелез через забор в сад. Толстые ботинки — настоящие «трактора» — оставляли черные следы на белой траве. Он остановился, глядя на них в отсвете уличного фонаря, и видел, как торопливо выпрямляются придавленные к земле травинки и как быстро стужа снова покрывает их белизной. Словно бы он и не проходил там. Словно бы его не существовало.

Он улыбнулся сам себе, плотнее запахивая дафлкот. Он существует. Редко когда он бывал в этом уверен больше, чем нынче ночью. Наверное, он будет существовать всегда.

Ожидание

~~~

Резаная рана кисти. А как же! В точности по закону мирового свинства.

Кисть совершенно не та штука, которую зашивают на живую нитку. У себя в поликлинике Андерс не стал бы и пытаться, остановил бы только по возможности кровотечение, а потом позаботился бы, чтобы пациент попал к кистевому хирургу раньше, чем успеет отбарабанить свой личный номер. Ковыряться самому в том, что отвечает за самую тонкую из всех человеческих двигательных функций, совершенно не входит в каждодневные обязанности обычного врача общей практики, и даже в обязанности обычного хирурга. У кистевиков свои отделения при университетских клиниках, собственная культура и свои конференции, они — микрохирурги, в чьих глазах люди вроде Андерса Янсона совсем ненамного превосходят в квалификации обычного бойскаута. С другой стороны, хирургов-кистевиков в Северном Ледовитом океане как-то негусто, а вертолет до Канады стоит двадцать пять тысяч в час. Можно вызвать, если только речь идет об угрозе жизни.

А тут речь об угрозе жизни не идет. Только об угрозе дальнейшей возможности пользоваться правой рукой.

Роберт наконец затих и закрыл глаза, он неподвижно лежит на зеленой кушетке и дышит спокойно. Первый шок, похоже, прошел, и анестезия заработала. К тому же алкоголь берет свое. Выяснилось, что Роберт был пьянее, чем казался, он тяжело повис между Улой и Андерсом, когда они то пихали, то волокли его к медпункту, но тогда хоть по крайней мере молчал. И только когда они усадили его на кушетку и он увидел свою собственную болтающуюся окровавленную кисть, то закричал. Андерсу пришлось попросить Улу крепко держать Роберта, пока он сам раскладывал на столе все необходимое — иглы, пинцеты и нити.

— Отпусти, долбаный урод! — вопил Роберт у него за спиной.

Андерс глянул через плечо. Ула стоял согнувшись над Робертом и прижимал его плечи к зеленой клеенке, одновременно уклоняясь всем корпусом и отворачивая лицо. На лице было омерзение. Временная повязка — чистое кухонное полотенце, позаимствованное в баре, свалилось на пол, и Роберт махал рукой, так что брызги крови летели во все стороны. У Улы было уже три кровавых пятна на свитере и одно на щеке.

— Пусти! Пусти, сука, кому говорят!

Но Ула не отпускал, только оглянулся на Андерса:

— Вот назюзюкался! Сколько же надо было выпить?

Андерс кивнул и развернул зеленое операционное покрывало. Внезапный страх — а вдруг у меня какой-нибудь штуковины не хватит? — тут же отступает. Фольке снабдил медпункт всем, что только может потребоваться, и даже большим. Андерс сделал глубокий вдох, закрыл глаза и попытался вспомнить названия всех двадцати четырех кистевых костей, расположение сухожилий, направление медианного нерва и лучевой артерии, словно только для того, чтобы вдруг увидеть лекцию профессора Хиллена, лекцию, на которой старик использовал собственную морщинистую, в коричневых веснушках, руку в качестве примера идеальной кисти…

— Да отпусти, кому говорю! Мудила сраный! Убийца, бля!

Голос сделался визгливым, Роберт вырывался и выворачивался из рук Улы, но тот навалился на него всей тяжестью и вид имел злорадный.

— А ну-ка успокоился! А то вон Андерс идет со шприцем!

— Только легкая анестезия, — объяснил Андерс. — Ничего страшного!

— А я и не боюсь! — рявкнул Роберт.

— Хорошо. Но прежде, чем ввести анестезию, я попрошу вас сжать кулаки и снова растопырить пальцы.

— Только если он меня выпустит!

Ула выпрямился:

— Уже выпустил.

Взгляд Роберта блуждал, несколько секунд казалось, что он вот-вот закатит глаза белками наружу и потеряет сознание, потом он словно собрался с силами и вытянул вперед обе руки. Бархатисто-белая левая, с ухоженными ногтями, почти женская по цвету и форме, разжалась и сжалась, как положено, но заляпанная алым правая, кровь на которой уже начала сворачиваться в складках кожи на суставах пальцев, сжиматься отказывалась. Изумленный Роберт посмотрел на свои руки, снова выпрямил пальцы и опять попытался сжать. Безуспешно. Мизинец на правой руке упрямо торчал вперед.

Андерс выругался про себя — твою мать! — сохраняя непроницаемое лицо. Ну натурально! Ясное дело, повезло как утопленнику — перерезано сухожилие. Даже самые искусные кистевые хирурги не всегда могут с гарантией восстановить подвижность, если повреждено сухожилие. К тому же еще вопрос, что там с чувствительностью… Хотя тут уж он ничем помочь не сможет. Ладно, теперь его дело — остановить кровотечение.

— Ну, как?

Роберт сделал глубокий вдох, пока игла входила в тело.

— Нормально, — сказал он и закрыл глаза. — А вы не можете попросить этого урода подвинуться.

— Ладно, — сказал Андерс и посмотрел на Улу. — Вы слышали, да?

Ула сделал шаг назад, поморщился:

— А почему он называет меня уродом?

— Потому что ты урод, — ответил Роберт, не открывая глаз. — Долбаный урод!

После этого стало тихо. Роберт лежал в полузабытьи, а Ула сидел в углу наготове, пока Андерс вынимал осколки из самой большой раны. Кровотечение продолжалось, но уже не такое сильное, радиальная артерия все-таки вроде не повреждена. Теперь осталось отыскать каждый из миллиметровых осколков, спрятавшихся в ране, раз за разом промывая ее и захватывая их пинцетом. Внезапно по телу прокатывается теплая волна. И чего было тревожиться? Уж это-то он умеет.

— Вот ведь паршивое стекло, как крошится, — произносит он вполголоса.

Ответа нет. Ула, видимо, заснул в своем углу. Андерс глянул туда и удивился. Улы нет. Взял и ушел. Наверное, обиделся на урода больше, чем показалось Андерсу. Внутри заворочалось легкое чувство вины. Ула никакой не урод. Напротив. Он по-настоящему красивый матрос, тридцатипятилетний, темноволосый и мускулистый, на самом деле бесконечно красивее этого Роберта, лежащего на операционном столе, с седыми обвислыми патлами и морщинистым лицом, как у глубокого старика. Наверное, надо было что-то сказать, когда Роберт особо разошелся. Хотя вообще-то не его это дело — заботиться, чтобы у всех было хорошее настроение, его забота — чтобы моторика у Роберта по возможности не нарушилась. Он нагибается над раной еще ниже и внимательно рассматривает, промывает ее физраствором и пододвигает лампу, чтобы лучше видеть.

— Помочь?

Это Ульрика. Андерс стоит спиной к двери, но словно бы видит, как она прислонилась к дверному косяку. Темноволосая и кареглазая. Бледные следы веснушек на переносице. Ясные глаза. Тяжелые груди. Он торопливо взглядывает через плечо:

— Спасибо, было бы неплохо.

— Что мне делать?

— Надеть перчатки и помочь мне держать его руку. А то мне не достать.

Она сама находит коробку с пластиковыми перчатками, не шаря по шкафам и не задавая вопросов, натягивает их весьма профессиональным движением и приближается к Андерсу.

— Как держать?

— Возьмите тут и чуть поверните, чтобы я мог подобраться вот сюда сбоку…

Он берется за уголки раны и сжимает, рана раскрывается, как удивленный рот. Там в глубине прячется маленький треугольный осколок. Андерс не нашел бы его, если бы не помощь Ульрики.

— Как это могло случиться? — спрашивает она вполголоса. — Он что, нажал ладонью на осколки?

Андерс хватает осколок пинцетом и бросает в лоток, потом снова склоняется над раной и принимается искать сухожилия и влагалища сухожилий.

— Понятия не имею.

Ульрика досадливо мотнула головой, он ощущает это, не видя.

— Ффу. По-моему, он ничего не чувствует.

Андерс не отвечает. Только склоняется над раной, разведя ее края, промывает еще раз и щупает пинцетом. Есть там сухожилие? Да, вот оно. С одной стороны по крайней мере. Он молча кивает и выпрямляется.

— Вот тут не подержите? — Он показывает где.

Ульрика не отвечает, но, кивнув, делает, что сказано.

Андерс, потыкав в рану пинцетом, находит другой конец сухожилия. Решающий момент! Он вытягивает его и вводит иглу. Мизинец сгибается, Роберт открывает глаза.

— Какого хрена? — произносит он. И тут же закрывает их снова.

Андерс вздыхает. Пора снова вводить анестезию.

Час спустя он стоит один на передней палубе. Вечер промозглый и туманный, но ветер улегся. Судно уже не качает, как прежде, и каскады воды больше не обрушиваются на его нос. Мир вокруг судна сделался серым: низко нависла туча, море блестит, как расплавленный металл, несколько грязно-белых льдин проплывает мимо. Далеко у горизонта темнеет какая-то тень. Туча, наверное. Набрякшая снегом.

Ульрика сидит теперь возле пациента, и будет сидеть, пока Андерс не вернется. Другие помогли им посадить Роберта, потом, поддерживая под обе руки, отвели в каюту Андерса и положили на койку, которая с самого начала плавания стояла наготове, свежезастланная, возле Андерсовой. Дело не в ранах — те уже не кровоточат, и даже не в том, что Роберт настолько пьян; его поместили туда ради самого Андерса, чтобы тому не беспокоиться. Чтобы Роберт все время был под присмотром.

Ульрика уложила его, а потом повернулась к Андерсу:

— Устали?

Он не знал, что отвечать, только покачал головой. Разве это усталость? Чувство, что тебя ошпарили под кожей открытым огнем? Да. Нет. Это что-то другое.

— Вы бледный, — сказала Ульрика. — Может, вам поесть?

Она была права, ему надо поесть, он пропустил ужин. А потом — спать. Крепко и долго.

— Пожалуй, — сказал он и удивился, что голос звучит, как обычно. — Вы не посидите с ним, пока я не вернусь?

Во время еды стало лучше, он буквально ощущал, как растет сахар в крови, а вместе с ним оптимизм. Он ведь сделал все, что нужно, то же, что и любой хирург-кистевик. Сшил сухожилие в раскрытой ране, выбрал все осколки, все промыл и наложил восемь швов на одну рану и соответственно шесть и четыре на две другие. Чего еще можно пожелать?

После еды он вышел на палубу подышать. И вот теперь стоит там один, поставив локти на поручень, смотрит и ощущает, как судно словно бы теряет скорость. Может быть, причиной тому лед. Они вошли в зону, полную льдин, больших и маленьких. Ледяные глыбы уворачиваются из-под носа ледокола, это зрелище гипнотизирует, невозможно отвести взгляд. Некоторые из них сперва окунаются в воду, а потом выныривают, смыв с себя снег, ярко-голубые и сияющие, словно они…

— Здрассьте!

Сердце заходится. Эта чисто физическая реакция изумляет Андерса, и он тут же пытается сам себе ее объяснить. Он думал, что он один на палубе. Но оказалось, что нет. Ула стоит чуть в стороне, у него сигарета в левой руке и стакан с янтарной жидкостью в правой. И он улыбается.

— Напугал я вас?

Андерс делает извиняющееся лицо:

— Я тут задумался…

Ула отпивает из своего стакана, глаза его чуть сужаются.

— Что, заштопали этого?

— Да.

Ула, кивнув, отводит от него взгляд и глубоко затягивается. И едва успевает выдохнуть, как дым улетает прочь.

— Хорошо.

Молчание, Андерс лихорадочно ищет, что бы такое сказать, что-нибудь, не имеющее отношение к Роберту и тому, что произошло сегодня, но не успевает. Ула заговаривает первым:

— Он скользкий гад, этот тип…

Андерс поднимает брови:

— Потому что назвал вас уродом? Да это просто спьяну…

Ула взглядывает на него:

— Тьфу. На это я плевать хотел.

Андерс не отвечает, только пожимает плечами. Бесполезно. Ула не смотрит на него, но и не умолкает.

— Видывал я таких…

— Аа.

— Так что сразу раскусил, что за тип. Едва он появился на борту.

Снова молчание, и в какой-то момент Андерс думает, не уйти ли, но не двигается с места, он стоит совершенно неподвижно и смотрит на Улу, который поднял свой стакан, но взглядом увяз где-то далеко-далеко.

— Такие не… Упс!

Судно, вздрогнув, замирает. От этого совсем небольшого толчка Ула едва не падает — но успевает схватиться левой рукой за поручень и ухитряется, спружинив, не пролить ни капли виски из стакана.

— Ловко, — улыбается Андерс.

Ула ухмыляется:

— Правда, а?

— Почему мы остановились?

— Резолют. Остров, вон. Там ледовый лоцман.

Андерс оборачивается и вглядывается в сторону горизонта. То, что недавно казалось очень темной тучей, опустилось на водную поверхность и превратилось в остров. Черный остров.

— А когда он прибудет?

— Завтра, — говорит Ула. — Когда будет посветлее. Чтобы вертолет смог сесть.

Опять наступает молчание, оба стоят рядом неподвижно, глядя на остров.

— А вы не знаете…

Ула говорит другим голосом, увереннее, чем только что, и в то же время тише, но фразы не договаривает. Андерс, подождав, переспрашивает:

— Да?

Ула сперва не отвечает. Он стоит не шевелясь и смотрит на остров, а потом пожимает плечами.

— А! Забыл, что хотел сказать.

Ладно. Андерс не возражает. Бритой голове уже холодновато.

— Мне пора, — говорит он, сунув руки в карманы. — Увидимся еще.

Ула гасит окурок о поручень, по-прежнему уставившись на остров на горизонте.

— Ну да, конечно, — произносит он.

~~~

Сколько она еще просидит вот так?

Выпрямив спину и зажав обе ладони между ляжками. И неподвижно глядя перед собой. Притом что смотреть особо не на что, кроме собственной идеально прибранной каюты. Такой опрятной, что кажется необитаемой. Двери шкафа закрыты и заперты. Все поверхности чистые и пустые. Ноутбук засунут между спинкой стула и письменным столом и закреплен тугой резинкой. Даже случись ураган, ничто здесь не сдвинется с места, даже если «Один» поднимется на воздух, перевернется пару раз, шлепнется на воду и несколько раз подскочит, ничего не изменится. А кстати. Постельное белье взлетело бы. А сама бы она стукалась бы, как мячик для пинг-понга, о потолок и стены.

Но никакого урагана не будет, наоборот, полный штиль и серый туман за окном. Море лежит серое, как железо, среди белых льдин, темные тучи тяжко нависают над ним, туман и мгла застилают горизонт. Словно небо уже не может больше держаться наверху, словно оно решило опуститься вниз и лечь, как одеяло, на землю, словно оно хочет напомнить ей, что вся эта поездка — недоразумение, что это иллюзия — полагать, что можно хоть ненадолго сбежать из мира. Северный Ледовитый океан находится в мире. И «Один» принадлежит миру. У того, кто желает оставить мир, есть только один выход. Но об этом она обещала себе не думать.

— Обострение, — произносит она вслух и, прижав кулаки к глазам, трет так отчаянно, что алая тьма становится черной. А открыв глаза, понимает, что судно вроде бы остановилось. Кругом так тихо, только откуда-то снаружи доносится приглушенная музыка. Вечеринка, видимо, продолжается. Хорошо. Тогда она не будет тут сидеть и пялиться в пространство. Тогда она станет вести себя как обычный человек, который живет настоящим. Благоразумный. Совершенно нормальный. Она просто причешется и спустится вниз, чтобы общаться с остальными. Потому что спать сейчас еще рано, а работать уже поздно, да и мысли все время будут ускальзывать в прошлое.

— Хватит, — говорит она вслух самой себе.

И это именно то, что ей нужно было услышать, потому что в следующую секунду она уже в душе, она стоит под струями воды, она красит губы тем, что осталось от помады, не удостаивая мыслью того некто, кто это сделал, и расчесывает волосы щеткой. И все это почти в одно мгновение. Она улыбается отражению, брызгаясь духами. Вот так. Теперь она хорошенькая. А в кармане брюк лежит нечто, похожее на стилет, на случай, если она вдруг покажется чересчур хорошенькой. Риск, правда, невелик, но все же…

Сюсанна всегда носила с собой этот стилет, который на самом деле нечто иное. Начиная с пятнадцати лет, когда она нашла его в комнате у Бьёрна, в комнате, в которой тогда уже никто не жил больше полугода. Стилет лежал в его черной гастрольной сумке, пустой и пыльной, стоявшей на дне шкафа. У Сюсанны в тот день была температура и то странное состояние, когда кожа словно отстает на сантиметр от мышц и костей, отчего все казалось ненастоящим. Как во сне.

А потом это и в самом деле казалось сном, то, что она впервые за много месяцев открыла закрытую дверь комнаты Бьёрна и вошла, что она стояла в своей ночной рубашке посреди холодного утреннего света и смотрела по сторонам. И не сразу сообразила, что Инес пересоздала эту комнату, сделав из нее мемориал скорее гимназиста, чем рок-звезды. Учебники аккуратной стопкой лежали на столе, словно Бьёрн вот-вот войдет и сядет делать уроки, но на стенах не было ни одной фотографии «Тайфунз», а на полке ни одной их пластинки. Сюсанна медленно повернулась и обнаружила, что стоит перед шкафом. Мгновение она смотрела на него, прежде чем решила протянуть руку, повернуть ключ и открыть дверцу.

Казалось, в шкафу время застыло еще более плотно. Там висели немного поношенные рубашки Бьёрна, еще гимназического времени, его старый вельветовый пиджак и красивый черный свитер из ламы. На верхней полке лежала белая футболка, тщательно наглаженная и сложенная аккуратно, словно в магазине, рядом его трусы, такие же ослепительно-белые, тоже сложенные и наглаженные. А внизу стояла его гастрольная сумка, большой черный кожаный баул, с которым он почти год не расставался. Сумка скалила свои серебристые зубы, будто в глумливой усмешке, и Сюсанна, встав на коленки, запустила руку в черную пасть и стала там шарить в поисках чего-нибудь, чего угодно, что снова сделало бы Бьёрна реальным.

Стилет торчал из-под черной картонной подкладки на дне. Он был очень тонкий, и, впервые ощутив кончиками пальцев прохладную поверхность металла, Сюсанна решила, что это авторучка. Она не сразу смогла вытащить его, а когда наконец вынула, то не поняла поначалу, что это. Небольшой металлический предмет со щелью по всей длине и кнопочкой внизу. Не авторучка. Сюсанна нажала на кнопку большим пальцем, но ничего не произошло, кроме того, что она по неловкости выронила этот предмет на пол. Вообще-то ничего страшного. Дома она была одна, и никто не услышал бы, чем она занимается. Но она все-таки подняла этот предмет, спрятала в руке и устремилась назад в свою комнату и в постель. И только пролежав там неподвижно довольно долго в ожидании, что кто-то, кто угодно, откроет дверь и уставит на нее обвиняющий перст, посмела наконец разжать кулак и разглядеть поближе эту штуку.

Что это такое?

Маленький кусочек серебристого металла. Щель. Кнопка внизу. Сюсанна нажала ногтем, на этот раз сильно и решительно, и в тот же миг выскочило лезвие, тонкое и узкое лезвие, с полосатой поверхностью и очень острым концом. Это мог быть стилет, будь у лезвия режущий край. Но это была просто-напросто пилка для ногтей, длинная пилка в виде выкидного стилета. Не то чтобы Сюсанна когда-либо до этого видела такие стилеты. Она только слышала о них, и все ее знания сводились к смутным образам и странным ассоциациям. Мэкки-Нож, например. Итальянская мафия. И картинка, как один человек прижимает стилет к животу другого человека и нажимает на кнопку…

Но зачем Бьёрну пилка, похожая на стилет? И откуда он ее взял? Подарок от какой-нибудь фанатки? Или от Евы? Может, она взяла ее из парфюмерного магазина? Бьёрн бы сам ее, во всяком случае, никогда не купил. Насколько ей известно.

Сюсанна заправила лезвие пилки обратно и сжала стилет в ладони, ладонь сунула под подушку, а сама тем временем повернулась на бок и закрыла глаза. И вдруг он появился, вдруг он стоял перед ней в ее комнате. Вернее, он стоял на какой-то дороге, посыпанной гравием дороге, идущей через лес, но он видел ее, видел Сюсанну так же отчетливо, как она видела его, и улыбался, и поднял руку в приветственном жесте. Я тебя прощаю! Ты же моя сестренка, и я тебя прощаю…

Мгновение Сюсанна стоит неподвижно, глядя на свое отражение, потом, морщась, отворачивается. Что произошло — то произошло, и к тому же произошло очень давно. И в другом мире, которого больше нет, в мире, который большинство ныне живущих людей даже вспомнить не сможет. Они тогда были слишком маленькими. Или вообще еще не родились.

Вечеринка, ах да. Ей надо идти на вечеринку.

Танец продолжается, но остались только самые заинтересованные. Молодые моряки и такие же молодые ученые парами скользят по кругу, полузакрыв глаза, тесно прижимаясь и поглаживая друг друга. Двое бывалых полярников — у стойки бара. Сюсанне приходится прищуриться, чтобы разобрать, кто это. Лейф Эриксон. Штурман. И хмурый Стюре. Метеоролог. На кожаном диване сидит Ларс, один из орнитологов. С ним она могла бы поговорить, но он спит.

Нет. Тут не с кем общаться. Ей во всяком случае.

Она не переступает порог бара, а постояв в коридоре, поворачивается и уходит. Она пойдет в библиотеку — так звучно называются шесть набитых книгами книжных шкафов, которые стоят в кают-компании, и поищет что-нибудь почитать. Проходя мимо курилки, она слышит голоса, и в какой-то миг появляется искушение заглянуть туда, но, во-первых, она не курит уже восемь лет, а во-вторых…

— Привет!

Мужчина, стоящий перед ней, широко улыбается. Она отвечает улыбкой, тем временем обшаривая все складки и тайники мозга в поисках зацепки. Кто это? Исследователь или член команды? Гость? Ответа она не находит.

— Привет.

— Сюсанна? Правильно?

Она молча кивает. У мужчины белые волосы и голубые глаза, блестящие голубые глаза, которые слишком часто моргают. Он, видимо, выпил.

— Пошли в курилку.

Она делает извиняющееся движение, легкий кивок, трансформирующийся в попытку всего тела как-то проскользнуть мимо.

— Мм. Я не курю…

Он не двигается с места, но тем не менее все-таки неуловимым образом двигается. Загораживает ей путь. Он высокий и плотный. Ей придется прижаться к стенке, чтобы пройти мимо.

— Плевать. Пошли все равно.

Он обнимает ее за плечи, мягко подталкивая к дверям. Она тут же хватается за стилет в кармане брюк, не забывая вежливо улыбаться этому незнакомцу, и выскальзывает из его хватки. Давно уже чужие руки на плечах не означают для нее ни сладострастия, ни соблазна. Но мужчина за спиной не уступает, едва она вывернулась, как его правая рука снова ложится ей на плечо. И слегка сжимает — а левой он взмахивает, когда оба переступают порог:

— Это Сюсанна.

Компания в курилке собралась небольшая. В двух креслах дремлют парни из машинного. В третьем — буфетчица София на коленях своего вечного спутника Мартина. На одном диване — пара молодых докторантов из Америки. На другом — Винсент, судовой ремонтник, пожилой, уже явно пенсионного возраста.

— Здравствуйте, Сюсанна, — произносит он.

Сюсанна с улыбкой кивает, окидывая помещение взглядом. Раньше она тут не бывала — табачная вонь из двери заставляла ее проходить мимо, не задерживаясь, но теперь окно приоткрыто, и вонь превратилась в аромат. Действительно приятный. И само помещение выглядит приятно. По-домашнему. Не считая, разумеется, переполненных пепельниц.

— Move,[13] — говорит мужчина рядом с ней докторантам-американцам, и те поспешно отодвигаются. Сюсанна с извиняющейся улыбкой опускается рядом с ними, мужчина втискивается рядом, так что американцами приходится еще потесниться.

— Не знаете, почему мы остановились? — спрашивает Сюсанна.

— Из-за ледового лоцмана, — объясняет мужчина рядом с ней. — Должен завтра прибыть на борт.

— С Резолюта, — уточняет Мартин.

Сюсанна молча кивает. Мужчина рядом с ней щелчком выбивает сигарету из пачки и протягивает ей, жестом из рекламы времен шестидесятых — и Сюсанна видит, как ее рука тянется за этой сигаретой и берет ее. В теле щекотно от удовольствия, сотни тысяч, нет, миллионы нейронов сладко потягиваются и озираются спросонок — никотин? Что, правда никотин? — пока она вставляет сигарету в рот и позволяет этому безымянному рядом с ней поднести ей зажигалку.

Оо!

Наслаждение веером расходится по телу. Сюсанна закрывает глаза. Надо же, как ей на самом деле хотелось курить! Восемь долгих лет она ходила с этой жаждой и даже не подозревала о ней.

— Решительный, — произносит мужчина рядом с ней.

— Что?

София, это должна быть София, это она, хоть Сюсанна ее и не видит. Надо затянуться еще раз с закрытыми глазами. А потом она возьмет в баре бокал вина.

— Резолют. Это значит «Решительный».

Мартин. Сюсанна открывает глаза и смотрит на него. Он красив. Оливковая кожа. Карие глаза. София перехватывает ее взгляд:

— Что с вами?

— Ничего. Просто я восемь лет не курила.

Она закрывает глаза и затягивается в третий раз. Ощущение меняется: наслаждение глубже, но от вкуса табака во рту ощущается легкая тошнота и тут же перемещается в желудок. Ладно, ничего страшного.

— Правда?

Мужчина рядом с ней кладет руку на диванную спинку у нее за спиной. Пусть. Почему бы и нет?

— Правда.

— Господи, если бы я знал, то…

Она открывает глаза и чуть улыбается ему:

— Не беспокойтесь. Я эту выкурю — и все.

— Точно?

— Точно. Ну, может, еще одну.

Он посмеивается и покачивает головой. Сюсанна улыбается шире. Где-то в глубине души крошечная женщина, сидящая на корточках, уже поднимается в знак протеста. Курение убивает! Сюсанна дает ей пинка, так что та летит вверх тормашками. Ну убивает, и что с того? Мы ведь идем навстречу смерти, как и шли, и если от единственной сигареты чувствуешь такую легкость и такое счастье, забываешь самое себя и собственную жизнь, то насколько счастливее можно стать, выкурив двадцать?

— Кому-нибудь чего-нибудь принести?

Это Винсент, он приподнялся и тянется за своей пустой пивной кружкой.

— Да, — говорит Сюсанна. — Бокал белого вина.

Когда он ушел, наступило молчание, и это хорошо.

Телу нужно время, чтобы насладиться, оно теперь совершенно расслаблено, кожа мягкая, как разношенная перчатка, мышцы тяжелые и теплые, наполненные кровью. Она откидывается назад, теперь ее затылок покоится на руке незнакомого мужчины. Мелькает мысль — кто-то заходит в мою каюту. Может, это он? — но Сюсанна присматривается к ней без страха. А если и так? Что она может сделать?

— Прошу. — Винсент ставит перед ней бокал. Она выпрямляется.

— Вы ведь на мой счет записали, надеюсь?

— Конечно. Не беспокойтесь.

Она молча кивает и поднимает бокал, обводя курилку взглядом, пока пьет. Оба парня из машинного совсем заснули, они сидят, склонив головы набок и симметрично уронив руку вниз вдоль свободного края кресла. Американцы молча курят. Мартин и София пытаются выбраться из своего кресла, она разглядывает их, досасывая остаток сигареты, потом поднимает руку в молчаливом приветствии.

— О, — говорит она, протягивая руку, чтобы загасить окурок, — а я и не подозревала…

Мужчина рядом с ней курил медленнее, но он повторяет ее движение и гасит свою наполовину выкуренную сигарету. Теперь он серьезен.

— Не подозревали о чем?

— Что мне так хотелось курить.

— Знал бы я, то никогда бы…

Она чуть отодвигается, добавляя к расстоянию между ними еще дециметр.

— Меня и раньше сигаретами угощали. Но тогда я отказывалась. А теперь взяла.

Становится тихо, они сидят не шевелясь рядом на диване. Его левая рука по-прежнему лежит позади Сюсанны, но Сюсанна больше не облокачивается на нее, она чуть повернулась в сторону и разглядывает его. Профиль грубый, нос широкий и курносый, подбородок округлый и решительный. Поначалу он не замечает ее взгляда, просто молча сидит, уставившись в пространство. Но стоило ей чуть шевельнуться, как он поворачивается и устремляет глаза на нее и рассматривает так долго, что она под конец отворачивается.

— Пошли на палубу? — предлагает он.

Снаружи — ночь. Серый сумрак летней полярной ночи. Они медленно обходят судно, застегнув молнии курток почти до подбородка и засунув руки глубоко в карманы. Здесь очень тихо, если не считать обрывков мелодии, время от времени долетающих из бара.

Теперь она знает, как его зовут. Йон Нурдстрём. Когда она заходила за курткой в каюту, то заглянула в «портретную галерею», которую в свое время аккуратно убрала в папку со сведениями о судне, выданную всем участникам экспедиции, и вот он пожалуйста. Йон Нурдстрём. Профессор Гётеборгского университета. На два года моложе ее.

Они шагают в такт, хоть и в полуметре друг от друга. Их резиновые подошвы глухо шлепают о палубу. Куртки шелестят, когда рукава задевают о полы.

— Мне кажется, что я вас почти что знаю, — вдруг произносит Йон.

Сюсанна поворачивается к нему и разглядывает его профиль. Ему бы постричься, густые белые волосы топорщатся над воротником.

— Правда?

Он кидает взгляд в ее сторону и улыбается:

— Я люблю детективы.

Ага. Она кивает.

— Тогда понятно.

— Особенно ваши.

Она улыбается любезнейшей из своих улыбок. Профессиональной улыбкой.

— Спасибо. Как приятно слышать!

Снова молчание. Что бы такое сказать? Она прокашливается:

— А вы сами что?

Он не отвечает, какое-то время они идут рядом молча.

— Написали бы лучше что-нибудь другое, — вдруг говорит Йон.

Сюсанна резко останавливается, делает вдох и снова принимается идти.

— Вы полагаете?

И слышит, как это звучит. Обиженно.

— Не обязательно детектив…

— Вы же только что сказали, что любите детективы.

— Не только.

Он остановился и роется в карманах, ищет сигареты, а сам глядит вдаль, поверх льда и воды. Сюсанна следит за его движениями, чувствуя, как все ноет внутри, просит никотина. Завтра она с этим завяжет. Да. Обязательно. А сейчас она закурит, сейчас пальцы проворно схватили сигарету из протянутой им пачки.

— Да, — произносит он, после того как дал ей закурить. — Другое бы что-нибудь.

Ноющее раздражение — ну сколько можно? — она проглатывает после первой затяжки. Теперь она больше не чувствует табачного вкуса. Занятно.

— Посмотрим, — отвечает она дипломатично и делает шаг вперед. Осторожный, разумеется, но все же шаг. Он несколько секунд стоит неподвижно и вглядывается в окружающее их серое пространство, прежде чем последовать за ней.

— Как вас сюда занесло?

Она пожимает плечами, ей вдруг совершенно расхотелось что-либо рассказывать ему, особенно про Элси, женщину, ушедшую в море.

— Подала заявку на участие в творческой программе, и меня взяли. Вот и все.

Она торопливо взглядывает на него. Он кивает.

— Значит, действие нового детектива происходит на борту «Одина»?

Ее затрясло от раздражения. Чертов трепач! Замолчит он или нет?

Они уже у трапа, ведущего на бак, Сюсанна торопливо протискивается впереди него, старательно повернувшись к Йону спиной. Она сейчас покурит и уйдет к себе в каюту. А завтра и послезавтра и все дни потом она станет делать все, чтобы избегать с ним встречи. Сама покупать себе сигареты. Никогда не садиться за один столик. Только кивать и улыбаться издали.

Он медленно поднимается по трапу следом за ней, но вдруг останавливается. Какой-то миг она не понимает почему. Тишина. На мгновение мир вокруг погружается в тишину, не слышно ни мотора, ни музыки, ни ветра, ни воды, пока слабый рокот бас-гитары не просачивается из бара, заставляя Йона снова пошевелиться.

— Слышите? — спрашивает он.

Она кивает, но не отвечает. Он, словно бы не заметив этого, делает два шага вверх по трапу и вот уже стоит возле нее на баке.

— Редко теперь услышишь, — говорит он, улыбаясь.

— Да уж, — отвечает Сюсанна.

На передней палубе пусто, но в лаборатории горит свет. Кто-то там двигается. Наверное, какой-нибудь докторант, слишком застенчивый или чересчур старательный, чтобы сейчас веселиться в баре со всеми остальными. Выйдя на самый нос, они останавливаются чуть поодаль друг от друга, каждый — встав на свою смотровую ступень.

— Последний свободный вечер, — помолчав, говорит Йон.

Сюсанна кивает, не глядя на него, она переводит взгляд на темную тень у горизонта. Остров, совершенно очевидно. С белыми кубиками у самого берега. Должно быть, это дома. Может, большие дома. Как сараи в том лесу. Или маленькие. Как домики дачного поселка посреди Ландскроны. Определить невозможно. Расстояние слишком велико и сравнить не с чем. Ни единого дерева. Ни даже куста.

Йон все говорит и говорит:

— С завтрашнего утра начинаем проверять прибор — в круглосуточном режиме.

Возражение выскакивает само:

— Но ведь так невозможно!

Он поворачивается к ней, улыбается:

— Ничего, у меня еще два докторанта. Будем посменно работать.

Она торопливо взглянула на него:

— А что за прибор?

— Отображатель рельефа. Если можно так выразиться. Будем картировать рельеф дна в проливе Пила или Мелвилла. В зависимости от того, куда пойдем. Пока это только отладка оборудования. Главное — это карты хребта Ломоносова.

Словно забывшись, она стремительно поворачивается к нему:

— А мне можно посмотреть?

— Конечно.

Он кивает и подвигается ближе, а потом выпускает из пальцев окурок, и тот летит в море. Сперва плывет, а потом исчезает подо льдиной. Сюсанна снова еле сдерживает раздражение. Она делает шаг в сторону, чтобы снова увеличить расстояние между ними, и смотрит на окурок, который держит в руке. Еще одна затяжка. Или две. А потом она отпустит его в море; в это серо-стальное море с белыми льдинами, и окурок будет падать сквозь сотни, а может, тысячи метров водной толщи, пока не достигнет дна, о котором она ничего не знает. Может, оно галечное. Или песчаное. А может, там совершенно иной мир, полный существ, которых ни один человек не видел. Прозрачных. Светящихся. Студенистых. Существ с огромной пастью, единственная функция которых — поглощать пищу, покуда они сами не станут пищей для других. Маленькие красные червеобразные штуковины, которые даже за миллионы лет не решили, что они такое — растения или животные. Темно-синие медузы, плывущие сквозь мрак, мигая, как маленькие маяки.

— Смотрите, — вдруг говорит Йон. — Видите?

— Что?

— Фонарик. Кто-то ходит с фонариком. Там, на берегу.

Она смотрит в сторону острова. Фонарь виден отчетливо, он заметно покачивается, вероятно, в руке человека. Но самого человека, который его несет, не видно. Только огонек скользит по направлению к берегу. Этот остров лишен какой бы то ни было жизни. Кроме человеческой. Маленькой колонии инуитов, деревни посреди пустыни. Деревни под названием Решимость. Резолют.

Сюсанна и Йон молча стоят и смотрят, как огонек движется, следят за его перемещением сквозь серый сумрак вниз, к темному берегу, видят, как он скользит туда-сюда вдоль кромки воды, а потом, покачиваясь, снова поднимается на пригорок. И вдруг исчезает.

Сюсанна поворачивается и смотрит на Йона. Он встречает ее взгляд и не отводит глаз. Мелькает мысль, кажется, они оба подумали ее в один и тот же миг. Что я тут делаю, рядом с этим чужим мне человеком?

Оба непроизвольно делают шаг назад. Сюсанна прячет ладони в рукава куртки. Йон дергает за молнию уже застегнутой куртки, словно чтобы убедиться, что горло прикрыто. Сюсанна торопливо улыбается.

— Ладно, — говорит она и чуть притопывает на месте. — Пора, пожалуй, спать укладываться. Спасибо за компанию.

Взгляд Йона блуждает.

— И вам спасибо! — произносит он наконец. — Спокойной ночи.

~~~

Андерс просыпается и засыпает и просыпается снова.

Может, это потому, что он в каюте не один, что тут лежит посторонний человек — на койке рядом с его собственной. Андерс приподнимается на локте и смотрит сквозь опущенную между ними решетку. Роберт все еще спит. Похоже, ему что-то снится — глазные яблоки стремительно двигаются под веками, и он вдруг приподнимает раненую руку сантиметров на десять над подушкой, прежде чем, скривившись, уронить ее обратно. Полпятого. Значит, анестезия отходит. А похмелье набирает силу.

Андерс взбивает свою подушку и опять ложится, закрывает глаза и пытается снова заснуть. Не получается. Он переворачивается и предпринимает новую попытку, заставляет себя выкинуть все мысли из головы, но это, естественно, тоже невозможно, потому что под сиюминутными мыслями таятся другие, невербальные образы, витающие в голове — улыбка Евы, давно, когда они были молоды, ее издевательский смех, ее спина и затылок — а этого он не хочет ни видеть, ни помнить. Он переворачивается на спину и начинает обратный отсчет от тысячи, но где-то в районе восьмисот пятидесяти сдается. Заснуть нет никаких шансов. Открыв глаза, он смотрит на потолок. Никакой усталости больше нет, скорее наоборот. А может, это тишина вокруг мешает уснуть. Судно по-прежнему стоит на месте и не слышно ни звука. Музыка в баре наконец затихла. Все спят.

— О! — произносит Роберт совершенно внятно, только гораздо более высоким голосом, чем когда бодрствует. — Ооо!

Андерс немедленно вскакивает, но в тот миг, когда он склоняется над койкой пациента, Роберт уже опять спит так же крепко, как и раньше. Андерс садится на свою койку и сидя трет лицо, а потом вдруг обхватывает плечи руками. В каюте холодно, намного холоднее, чем вчера. Мир за окном по-прежнему серый от тумана. Андерс встает и идет к шкафу, открывает его как можно тише, натягивает халат и носки, потом стоит, сунув руки в карманы. Что теперь? Сказать, что книга, которую он вчера взял в судовой библиотеке, скучная, — это ничего не сказать. Остается компьютер. Можно, скажем, написать письма. Кому-нибудь. Кому угодно.

Он очень осторожно ослабляет резиновый ремень, удерживающий стул возле стола, приподняв, беззвучно переставляет стул, потом садится и открывает ноутбук, даже не забыв заранее отключить звук. Странное ощущение, когда почтовый ящик открывается беззвучно. Какое-то нереальное.

Но конечно же все реально. У него три новых сообщения. Одно от сестры. И два от Бенгта Бенгтсона. Он тянется ближе к экрану, зажмуривает глаза и трет лоб, но, когда он открывает их снова, факт остается фактом. У него три письма. Из которых два — от Бенгта Бенгтсона. Причем тема письма ни в том ни в другом не указана.

Он откидывается на спинку стула и пытается собраться, снова закрывает глаза и опять открывает. Бесполезно. Имя соединено с образом. Бенгт Бенгтсон. Человек, уезжавший когда-то из Ландскроны самым бедным и вернувшийся туда самым состоятельным из ее жителей. Человек, купивший самый большой из старинных особняков на Страндвэген и сделавший внутри полную перепланировку, который, кроме того, получил разрешение на строительство дачи всего в нескольких метрах от эресуннского пляжа. Человек, год имевший тайную связь с Евой. А теперь живущий с ней совершенно открыто. У всех на глазах. Человек, который, стало быть, опустился до того…

Глупости. Андерс моргает и расправляет плечи. Он ведь не вспоминал об этом мужике ни разу с той минуты, как ступил на борт, выпихнул его из своего сознания и запретил возвращаться и не намерен менять своего решения. А Ева? Он на самом деле даже рад от нее отделаться. Скорее рад, чем нет, во всяком случае. Так что он нагибается к экрану и читает письмо от сестры:

Привет, братец! Извини, что снова тебя дергаю, но я хотела только сказать, что Ева тут недавно звонила и требовала сказать, где ты. Рассказала мне, что вы расстались. Довольно-таки ядовитым голосом. Что там у вас вообще стряслось? Я дала ей твой мейл. Надеюсь, это ничего? Ты там осторожней, и напиши, когда сможешь. Лисбет.

Ага. Кое-что проясняется. За спиной снова стонет Роберт, но Андерс не оборачивается и переводит курсор на строчку ниже.

Дорогой Андерс. Этот адрес мне дала твоя сестра. Ты где вообще-то? И когда вернешься домой? Нам надо с тобой кое о чем поговорить. Буду поэтому признательна, если ты позвонишь мне как можно скорее. Или ответишь на это письмо. Или хотя бы скинешь номер, по которому тебе можно позвонить. Это важно! На самом деле не все в жизни так, как кажется. С теплым приветом. Ева.

Роберт снова стонет. Андерс машинально поднимается и подходит к его постели. Тот по-прежнему спит, но белый свет из иллюминатора уже лег на нижнюю часть его лица. Кожа землистого цвета, шея кажется зернистой. Да. Андерс кивает сам себе, словно взрослый, одобрительно кивающий наблюдению ребенка. Точно сказано! Не в бровь, а в глаз! Кажется, будто кто-то не поленился зашить тысячи маленьких зерен — саго, может быть, или рисовых — под белую, поросшую щетиной кожу Роберта. Что ж — возраст. Может, и у него самого видны такие же зерна под кожей при определенном освещении. Он задергивает занавески и снова разглядывает Роберта. Белая кожа стала розовой, в цвет занавесок. И зернышки пропали. Почти совсем.

Он возвращается к компьютеру и переводит курсор на следующую строку.

Слушай, Андерс! Почему ты не отвечаешь? Уже много часов прошло с моего первого мейла, а ты до сих пор не ответил. Надеюсь, с тобой все в порядке…

Андерс непроизвольно смотрит на часы. Без десяти пять. Что она себе вообразила? Что он сидит за компьютером ночь напролет и ждет ее письма?

…и ты не считаешь, что я что-то такое задумала? Поверь, это не так. Совершенно. Просто я считаю, что нам надо бы многое сказать друг другу, прежде чем предпринять какие-то конкретные действия. Мы ведь как-никак прожили вместе больше двадцати пяти лет, и я не хочу, чтобы мы стали врагами. Я хочу, чтобы мы были друзьями, чтобы мы поговорили друг с другом, как разумные люди, и в самом деле могли бы высказать то, что у нас на сердце. Твоя Ева.

Андерс откидывается назад на спинку стула, смотрит на стенку и проводит рукой по подбородку. Надо побриться. Вот о чем он думает. Вот то единственное, о чем он в состоянии думать.

Потом он выключает компьютер, закрывает его, встает, беззвучно задвигает стул под стол и закрепляет резиновым ремнем, потом какое-то время стоит в изножье койки Роберта, глядя прямо перед собой и пытаясь поймать мысль.

Что он собирался сделать?

Побриться.

Ага.

В следующее мгновение он стоит в ванной и смотрит себе в глаза. Взгляд вроде как обычно, разве что зрачки, пожалуй, несколько расширены. Ничего странного, с учетом того, что в каюте темно. Кажется, он видит, как они с каждой секундой уменьшаются на десятые доли миллиметра от яркого света в ванной…

Нет. Надо взять себя в руки.

Он тянется за пеной для бритья и с глубоким вздохом прыскает себе в ладонь. Значит, дала все-таки о себе знать. Спустя — сколько там? — почти месяц она дала наконец о себе знать. Грандиозно. В тот день он вернулся с работы, а в доме четыре платяных шкафа совершенно пусты, и пустой сервант — что там стояло, он, правда, тоже не помнит, — в гостиной нет картин на стенах, и сперва он решил, что их ограбили. Каков идиот! Бегал туда-сюда и звал ее по имени, смертельно боясь, что она лежит где-нибудь, раненая или убитая. Да. Он помнит те свои фантазии так отчетливо, словно все произошло на самом деле, картинки, рисовавшиеся воображению, когда он протягивал руку к двери ванной, отчетливо видя перед собой то, что он, как ему казалось, увидит, едва открыв эту дверь — Ева в луже крови на полу! — и свое собственное изумление, свое полное ошеломление, — когда открыл дверь и обнаружил, что в ванной никого нет. Он помнит даже, что моргнул несколько раз, чтобы убедиться, что ее действительно там нет, что она не лежит на бело-голубом, в шашечку, полу, глядя невидящими глазами в потолок…

Разочарование!

Слово проносится в голове и заставляет замереть именно в тот момент, когда он собрался размазать пену по щеке. Он видит это в зеркале, видит, как стоит с поднятой рукой и вдруг пытается спрятаться от собственного взгляда.

Плевать. Он решительно взглядывает себе в глаза. А если бы и так? Кто посмеет его обвинить? Никто. Абсолютно никто. Если он и ощутил нечто вроде разочарования в тот короткий миг, то оно тут же исчезло. Потому что именно тогда, именно в ту минуту в ванной до него наконец дошло. Он открыл шкафчик и увидел, что Евины полки пусты. Опустошены. Исчезли все ее тюбики и баночки, единственное, что осталось, — это грязный стакан для полоскания рта, стакан, который он взял и куда заглянул — только для того, чтобы увидеть серую пленку на дне. Отвратительную серую пленку, так контрастировавшую со всем остальным в этой сверкающей, блестяще-голубой ванной. Он посмотрел в этот стакан, а потом опустился на унитаз. Ева!

Письмо лежало в кухне на обеденном столе. Вернее, записка. Там было всего несколько строк, слова, которые сейчас он не смог бы припомнить, слова, которые он вообще никогда не смог бы вспомнить, потому что скомкал и выбросил записку, едва прочитав. Она была слишком мерзкая, слишком нашпигованная журнальной пошлятиной. Вот имя Бенгта Бенгтсона он запомнил. И что во всем виноват Андерс. Что она была вынуждена искать любви…

Он корчит отражению рожу. Какого хрена! Не желает он думать о той записке и о том, как повел себя потом. Как он едва не заплакал. Как звонил ей на сотовый, а тот все время был выключен! Как несколько дней подряд названивал на домашний номер Бенгта Бенгтсона после каждого приема, всегда днем, никогда вечером, словно у него были причины бояться этого выскочки, словно это он сам — любовник, а у Бенгта Бенгтсона — все права законного супруга, и как Ева бросала трубку, едва услышав, что это он…

А вот теперь она пишет. Хочет поговорить. Хочет, чтобы они были друзьями.

Нет уж, спасибо. Большое, блин, спасибо! Он вытягивает шею и проводит бритвой по щетине, наслаждаясь ощущением свежести после каждого движения лезвия. Он знает, как Ева устроена, прекрасно знает, что она готова лгать себе и всем остальным. Он прожил с ней и ее ложью почти тридцать пять лет, и с него достаточно, он получил столько лжи, что хватит на всю оставшуюся жизнь. Она всегда лгала о времени, словно не в силах признаться себе самой, что оно идет и его ход не изменишь. Они прожили вместе не двадцать пять лет. Они прожили тридцать один год, то есть ближе к тридцати пяти, чем к двадцати пяти, а женаты были тридцать. На самом деле тридцатая годовщина их свадьбы случилась меньше чем за месяц до того, как она его бросила, и того дня, нет, той ночи…

Он откладывает бритву и опирается руками о раковину. Спокойствие, все хорошо. Дышать медленнее. Просто постоять тут, остыть, проанализировать и попытаться понять, что же она хочет сказать. На самом деле не все в жизни так, как кажется. Ну да. И что сие означает? Что она на самом деле не живет с Бенгтом Бенгтсоном? И чего ей, собственно, нужно?

Ответ очевиден. Она хочет заполучить их обоих, его и Бенгта Бенгтсона. Хочет, чтобы Андерс имелся про запас где-то с краешка ее жизни, всегда готовый утешить и понять, на тот случай, если Бенгт Бенгтсон окажется не готов постоянно утешать и понимать. Если только она не желает его сохранить в качестве статусного символа — мой бывший муж! — для ужинов на Страндвэген. В следующий миг он видит, как Ева прижимается к Бенгту Бенгтсону и позволяет ему положить руку себе на талию, как она стоит в заново обставленной гостиной и улыбается группе гостей, особенно ему, стоящему с краю и пытающемуся совладать с собственным лицом.

Естественно. Именно этого она и хочет. Он даже слышит улыбку в ее голосе: Мой муж и мой бывший муж. Мы замечательно дружим, все втроем!

Нет. Он выпрямляется и смотрит на себя в зеркало. Этому не бывать. Он не позволит этому случиться.

— Нет, — говорит он вслух. — Никогда.

~~~

Утро унылое, день еще унылей.

Невеселое настроение распространяется уже за завтраком. Над столом команды уже с самого начала висит угрюмая тишина, и с появлением нескольких слегка похмельных ученых веселее не становится. Некоторые едва здороваются, что не остается незамеченным, хотя никто ничего вслух не комментирует, но многие переглядываются, и этого достаточно. Ученые помоложе в силах влить в себя разве что немного кофе, некоторые потому, что их подташнивает, некоторые — оттого что ощущают в себе неприятную легкость после ночи любви. Однако все они нетерпеливы. Им хочется как можно скорее подняться на палубу и опустить в море розетту, но те, кто постарше, особого энтузиазма не выказывают. Они знаю то, чего не знают молодые, что сегодняшнее взятие проб имеет главным образом педагогический смысл, но этого говорить не стоит. Они просто дольше, чем обычно, пьют свой кофе, достаточно долго, чтобы нетерпение у тех, кто моложе, успело перейти в открытое раздражение. В конце концов они встают и выходят из кают-компании, и тут же тележурналист и еще некоторые из гостей тоже поднимаются и отправляются следом.

Когда Андерс спускается к завтраку, в кают-компании почти пусто. Только за столом команды сидят двое мрачных матросов, а за другим столом — одна Сюсанна. Вареные яйца кончились, остался один половник овсянки на дне кастрюли. Андерс выскребает себе, сколько может, берет еще хлеба и сыра и не без легкого вздоха садится за столик Сюсанны. Тщательно выбрав место: спиной к корме, поскольку она сидит к ней лицом, но не напротив. Скорее наискосок. Может, так она сообразит, что он не склонен беседовать.

— Здравствуйте, — произносит он, стараясь казаться дружелюбней, чем на самом деле.

Она поднимает на него глаза, моргает, словно сперва не заметила его присутствия, потом отвечает:

— А, здравствуйте.

Наступает молчание. Андерс сосредоточился на овсянке, он хочет любой ценой избежать мыслей о том, о чем он не может себе позволить никаких мыслей, — о Еве и ее письмах. Он так и не ответил. И хотя замедлил шаг, проходя мимо кабинки со спутниковым телефоном, но так и не остановился. Не стал заходить и набирать ее номер. Впервые. Вообще впервые за почти тридцать пять лет он не дал о себе знать, когда Ева попросила. Время, конечно, всего полдесятого, но понятно, что уже ничего не изменится. Он не будет отвечать на ее мейл и не позвонит ей. Сегодня, во всяком случае. Может, и завтра тоже. Может, вообще никогда.

От этого появляется ощущение довольства собой. И одновременно — легкая тревога. Какой станет его жизнь без Евы? Почему без нее возникает пустота? Разве он не смог бы жить один? Или, скажем, с кем-то еще?

Нет. Он не будет об этом думать. Надо думать про другие вещи. Быть здесь и сейчас.

От Сюсанны помощи ждать не приходится. Она сидит молча, обхватив обеими ладонями чашку с кофе, и смотрит вдаль. В конце концов Андерс сам, отодвинув тарелку, тянется за чашкой кофе и начинает беседу:

— А где все?

Она опять моргает и смотрит на него, немного удивленно, словно уже забыла, что он сидит тут, совсем рядом.

— На палубе. Готовятся спускать розетту, думаю.

Андерс замирает с чашкой в руке:

— Розетту?

Сюсанна чуть улыбается:

— Зонд для взятия проб воды. У них есть такая штука, ее погружают в море и берут пробы, когда мы стоим на месте. Называется «розетта».

Он морщится:

— Зачем это? Я думал, тут постоянно закачивают воду в лабораторию…

Она кивает:

— И это тоже. Но там другое. Они берут пробы с разных глубин. Смотрят соленость, температуру и все такое. Я, правда, не очень в этом разбираюсь. Просто пересказываю, что слышала от Ульрики. Не уверена, что я все поняла.

Она отставляет чашку и отводит взгляд. Но Андерс не унимается.

— А почему называется «розетта»?

Она смотрит на него:

— Вот уж чего не знаю.

На миг наступает молчание, оба отводят глаза.

— Как ваш пациент? — спрашивает наконец Сюсанна.

Андерс пожимает плечами:

— Ничего нового. Проснулся потом, ему было здорово нехорошо.

— Похмелье.

Это не вопрос. Скорее констатация.

— Типа того. И еще боль, конечно. В кисти.

— Да. Это я понимаю.

— Хотя сейчас он ушел и лег в своей каюте.

— Ага.

Она, похоже, не особо заинтересовалась, и снова наступает молчание. Вдруг он вспоминает, что Сюсанна — сестра Бьёрна Хальгрена, и торопливо прикидывает, спросить ее об этом или нет. Она словно почувствовала это и решает не дожидаться вопроса. Встает, идет к кофейному столику, медленно наливает себе еще чашку и возвращается.

— Это было так здорово, — произносит она затем.

Он поднимает глаза, смотрит на нее. Сегодня у нее совсем другой вид. Глаза блестят. Щеки порозовели, совсем немного, правда, но она уже не выглядит такой удрученной.

— Что именно?

— Когда Ульрика рассказывала о разных уровнях в море. Получается, в океане много океанов, у каждого своя соленость и температура. Словно один слой воды лежит на другом, будто это и не вода. А металлы. Или горные породы.

Она замолкает с чуть смущенным видом, поспешно хватает свою чашку и делает несколько больших глотков. Андерс смотрит в сторону, не желая еще больше ее смущать.

— Неплохо сказано, — говорит он.

— Да, — произносит она и вдруг улыбается, глядя ему в лицо. — Совсем даже неплохо.

Мир вокруг по-прежнему окутан туманом, но теперь уже белого, дневного оттенка. При этом туман кажется гуще, чем ночью. Не видно горизонта, только несколько метров воды вокруг судна.

На шканцах один из матросов закрепляет кабель-трос, который будет удерживать розетту. Это непросто. Ульрика стоит внизу, выкрикивая инструкции и размахивая руками, все остальные исследователи держатся на почтительном расстоянии, наконец кабель-трос закреплен как следует и натянут как надо — тогда все бросаются вперед, каждый к своим батометрам.

Йон стоит чуть в стороне и наблюдает. Он курит. Когда Сюсанна поднимается на палубу, то останавливается чуть в стороне и в свою очередь наблюдает за ним. Сегодня он выглядит старше. Лицо сероватое. И волосы скорее седые, чем белые. Она торопливо приглаживает собственные волосы, курчавые, песочного цвета, которые, кажется, никогда не изменят ни цвета, ни структуры. Что, и она кажется такой же старой? Или еще старше? Мысль неприятная, и Сюсанна ее прогоняет, на смену появляется другая. Зачем они это делают, думает вдруг Сюсанна. Зачем люди хотят измерить и взвесить океан?

Она поспешно качает головой, самой себе в ответ, потом подходит к Йону и постукивает его по спине.

— Привет, — говорит она и улыбается, когда тот оборачивается. — Не угостите меня сигареткой? Пока киоск не открылся?

Он ухмыляется — что-то среднее между улыбкой и гримасой.

— Вот черт!

Сюсанна отступает на шаг:

— Что такое?

— Да сбил я вас с пути. Простите!

Сюсанна, сунув руки в карманы, поднимает плечи. От желания курить зудит под кожей. Она широко улыбается:

— А, ничего страшного. Брошу, как только захочу.

Он слышит то, что хочет услышать.

— Как только вернетесь на сушу?

— Точно.

И наконец он вынимает пачку из кармана. Сюсанна приказывает себе не вынимать руки из карманов, крутит и вертит в пальцах стилет, пока Йон не завершит свое движение. Только теперь она протягивает руку, хватает сигарету и наклоняется над его зажигалкой. Наслаждение острее, чем вчера, но теперь его сопровождает нечто другое. Нечто, несущее в себе одновременно тяжесть и облегчение. Затянувшись еще раз, она поворачивается к Йону:

— Вы уже начали делать свои компьютерные картинки?

Он качает головой:

— Нет, это только когда двигаться начнем.

Он пожимает плечами и смотрит в сторону розетты. Теперь она болтается в воздухе на белом фоне тумана.

— А когда начнем?

— Не знаю. Зависит от того, когда мы сможем отправиться. Что, в свою очередь, зависит от ледового лоцмана. Вопрос, когда он доберется…

Сюсанна морщится, но ничего не говорит. Оба стоят неподвижно и смотрят, как розетта, покачиваясь на кабель-тросе, начинает медленно опускаться к морской поверхности. Вот она со всплеском скользнула в воду, лязгнула цепь, лебедка начинает крутиться. Сюсанна поднимает плечи. Холодно.

— Вы про туман?

— Да, — отвечает Йон. — Про туман.

Но туман не расходится, наоборот, к полудню он густеет и, похоже, в дальнейшем станет еще плотнее. По судну распространяется нетерпение. А в лаборатории вдруг выясняется, что содержание ртутных паров в воздухе несообразно высоко, и на срочно созванном собрании принимается решение: виноват Виктор, застенчивый молодой докторант, занимающийся исследованиями ртути. Он наверняка допустил какую-нибудь утечку, и бесполезны все его попытки объяснить, что это не так, что вся его ртуть надежно закрыта. Пусть уходит. Забирает все свои вещи и возвращается к себе в контейнер, как бы это ни было хлопотно и обидно. Никто не хочет загрязнения собственных проб. Все. Пусть уходит.

На четвертой палубе сидит и мерзнет Ларс, уставившись в туман. Ни единой птицы в поле зрения, в какую бы сторону он ни поворачивал свой бинокль. Йоран, который сидит в радарной на шканцах, с энтузиазмом уверяет по рации, что вокруг судна кружит стая чаек.

— Не вижу. — Ларс шипит в трубку. — Прием!

— На без четверти два летят, заразы! — кричит Йоран. — Ну прямо рядом с тобой! Прием!

— Да клал я на них. Не видно ни фига. Прием!

— А чего ты такой злой? Прием!

— Ничего я не злой. Просто не вижу никаких чаек. И не слышу. Прием!

— Ну и положи тогда на них. Прием!

— Я это и сделал. Прием!

Бернхард и Эдуардо, тележурналист и его оператор, ругаются на мостике. Исследователи и команда притворяются, что не слышат. Все вдруг необыкновенно сосредоточенно начинают всматриваться в мониторы своих ноутов, делать записи в журнале или разглядывать в бинокль туман, но все внимательно слушают. Хотя и не понимают, из-за чего сыр-бор.

— Я же сказал! — рычит Бернхард.

— Да знаю, что ты сказал, — резко отвечает Эдуардо. — А я говорю — не пойдет!

— Дай мне камеру!

— Иди ты знаешь куда? Она стоит полмиллиона. И вообще она моя.

— А на кого договор, забыл? А?

Бернхард уже поднял руку и потянул было камеру к себе, когда вмешивается Фредрик, он выглядывает из-за экрана радара и улыбается.

— Обед уже вообще-то, — говорит он. — Может, сцены насилия отложим на вторую половину дня?

Бернхард и Эдуардо оглядываются и вдруг понимают, что они не одни. Бернхард поспешно проводит рукой по волосам, Эдуардо прижимает камеру к груди. Вид у обоих немного смущенный.

— Кроме того, — говорит Фредрик, — похоже, туман скоро разойдется.

И он оказывается прав. После обеда, когда Сюсанна выходит на бак уже с собственной пачкой «Мальборо» в одной руке и свежеприобретенной зажигалкой в другой, туман начинает рассеиваться. Поднимается ветер. Белые клубы делаются тонкими, как тюлевые занавески, и постепенно раздвигаются, приоткрывая мир впереди. Вода выглядит как вчера, темная, с металлическим блеском, но льдины на ней сделались белее. Скоро станет видно остров.

Сюсанна перегибается через фальшборт, блаженствуя одной половиной своего «я» и стараясь не видеть, что происходит с другой. Знает ведь, что курить смертельно опасно, фактически ощущает это каждой клеткой тела, даже догадывается, как мучительно умирать от курения, — и все равно блаженствует. Глубоко затягивается и закрывает глаза. Она скоро бросит. Как только вот эта пачка, которую она купила, кончится.

А открыв глаза, она уже видит остров. Сегодня он темно-серый.

Два часа спустя с Резолюта поднимается вертолет, и вновь на передней палубе делается людно; команда, исследователи и гости столпились у бортов и смотрят, как то, что на расстоянии казалось крошечной стрекозой, обретает все более внушительные формы и все более красноватый оттенок. Все поворачивают головы, когда машина проходит над ними, точно дети в далекие, едва знакомые с авиацией времена, и видят, как секундой позже она исчезает за шестипалубной надстройкой «Одина», чтобы приземлиться на вертолетную площадку на корме.

После чего все устремляются в кают-компанию. Там ждет послеобеденный кофе.

— Вы раньше ходили в этих водах? — спрашивает Андерс Ульрику, когда они уже стоят в очереди.

Она оборачивается и смотрит на него, сперва в легком изумлении, потом с улыбкой.

— Привет!

— Привет! Ну так ходили или нет?

Она, балансируя, относит свою чашку на стол, прежде чем ответить. Он следует за ней, не отставая. Когда она ставит чашку на стол, он видит тонкое золотое кольцо у нее на левом безымянном пальце. С маленьким синим камнем. Значит ли это, что она замужем?

Она выдвигает стул и качает головой.

— В других местах Северного Ледовитого — да. А именно тут — ни разу.

— А ледовый лоцман знает, куда идти?

Она смеется:

— Не думаю. Никто уже лет пять не заходил в пролив Пил, насколько я знаю. А в пролив Мелвилла все восемь.

Он кивает с понимающим видом, одновременно пытаясь вспомнить карту.

— Я думал, все уже решено. Кто вообще решает, куда именно мы пойдем?

— Роланд хочет в пролив Мелвилла. Просто чтобы показать, какой он крутой. Лед там слишком толстый. Посмотрим, что лоцман скажет. А как ваш пациент?

— Думаю, спит. Он с утра ушел к себе в каюту, и больше я его не видел.

— Хм, — отвечает Ульрика. — Интересно, кто займется его пробами.

— Понятия не имею, — отвечает Андерс.

Ледовый лоцман является спустя пятнадцать минут. Роланд сопровождает его в кают-компанию, по такому неординарному случаю в белой рубашке и при галстуке под синим форменным пуловером. Ледовый лоцман — высокий, худощавый и очень ухоженный мужчина, пожалуй, даже более высокий, худощавый и ухоженный, чем Роланд, и улыбается так же любезно, когда Роланд рекомендует ему только что выпеченные Марией булочки. Шведское национальное блюдо! Очень вкусные. После чего оба усаживаются за стол, за которым уже полно исследователей и гостей, и любезная улыбка переползает еще на четырнадцать лиц. Соответственно все переходят со шведского на английский, и градом сыплются заинтересованные вопросы. Долго ли он ждал их на Резолюте? И каким путем они пойдут теперь? Проливом Пила или Мелвилла? Трудным путем или еще более трудным?

— We'll see,[14] — дипломатично отвечает лоцман, надкусывает свежую булочку, а затем любезно кивает Роланду. Он прав. Булочка в самом деле необыкновенно вкусная.

Остается два часа до того, как машина заработает снова, а пока лоцман и Роланд стоят на ходовом мостике, склонившись над морской картой, и меряются друг с другом. Они разговаривают тихим голосом и бесконечно вежливы, но постепенно улыбки теряют любезность, а затем и вовсе гаснут. Ледовый лоцман не стал бы советовать пролив Мелвилла. Там давно уже никто не ходил, а последним шел, хотелось бы подчеркнуть, атомный ледоход. Никто не знает, что может случиться, если обычный ледокол столкнется с этими льдами. Он, разумеется, не может запретить «Одину» идти этим путем, но застрянете — так застрянете, а затраты на вызволение судна и людей составят, по приблизительным подсчетам, не меньше…

Роланд со своей стороны очень хотел бы обратить внимание на то, что «Один» мощнее любого другого неатомного ледокола и что судно иногда, не всегда, это надо признать, но в некоторых случаях удивляло всех своей способностью пробиваться сквозь самые толстые льды, даже, между прочим, в районе Северного полюса. Кстати, он ведь рассказывал, что «Один» четырежды побывал на Северном полюсе? И что планирует сделать это в пятый раз во время данного рейса?

— Да, — отвечает лоцман. — Но все-таки… Толщина льда в проливе Мелвилла может достигать семи метров. Или около того.

— Хм, — говорит Роланд.

Оба стоят неподвижно, каждый опирается рукой о стол. Молчание длится не менее минуты. Потом Роланд выпрямляется и едва улыбается тонкой улыбкой. Решение принято. Пролив Пил.

— На самом деле, — говорит лоцман, отведя взгляд от Роланда и устремив его в огромные иллюминаторы мостика. — На самом деле ни одно судно никогда не ходило проливом Пил в это время года.

— Well, — произносит Роланд. — В таком случае будем надеяться, что все получится.

Весь корпус чуть вздрагивает, едва судно начинает движение, и этот толчок передается во все стороны, как стартовый сигнал. Ульрика наклоняется над свежими пробами воды в лаборатории и регулирует настройки. Андерс промывает ссадину парню из машинного отделения и налепляет пластырь. Винсент запускает токарный станок у себя в мастерской и предпринимает первую попытку скопировать гайку. Фредрик прикрепляет полосатую черно-желтую рейку к леерному ограждению, чтобы измерять расстояние до льдов. Йон вставляет ключ в замок своего контейнера с оборудованием и распахивает дверь, чуть улыбаясь, словно желая представить «рыбку» двум докторантам и двум матросам, которым предстоит вытаскивать ее на палубу. Никто из них не улыбается в ответ, все молчаливо сосредоточены на том, как правильно взяться за этот тяжелый агрегат. Его отправят в море еще до полудня, а до того надо протестировать всю электронику.

«Один» меняет курс и поворачивает в пролив Пил. Позади черный остров Резолют превращается в серое облако и тяжело опускается за горизонт.

~~~

На следующее утро «Один» уже во льдах. В настоящих льдах, которые и в июле мощной толщей лежат между островами. Пятиметровым слоем без единой трещины. Пять метров в толщину при полном отсутствии пространства для огромных глыб, которые судно выламывает и пытается растолкать в стороны.

— Тугой лед, — говорит Роланд на утреннем совещании, окидывая взглядом собравшихся. — Необычная консистенция. Как резина.

Ульрика хмурит лоб:

— Плохо колется?

— Очень.

Наступает молчание. За иллюминаторами сверкает открыточный зимний пейзаж. Небо высокое и синее, с отдельными белыми облаками, а лед внизу пытается, как может, уподобиться небу, но ему это удается не вполне. Скорее у него получается негатив — белая гладь и кое-где синие озера воды поверх льда, будто белое ледяное небо и синие облака.

— Сегодня больше трех-четырех узлов вряд ли получится, — сообщает Роланд. — А потом посмотрим, может, там, дальше пойдет побыстрее.

Никто не отвечает.

— На этом, собственно, все.

Блокноты захлопываются. Приглушенный звук придвигаемых стульев. Кто-то помогает Роберту с перевязанной рукой задвинуть его стул под стол и получает вежливый кивок в ответ. Утреннее совещание окончено.

А потом Сюсанна стоит на баке, захваченная зрелищем раскалываемого льда. Солнце сверкает в озерцах талой воды на поверхности. Сюсанна заключена в просторный круг горизонта, круг без начала и конца, и все, что ей видно, — это белое и синее, сине-белое небо над бело-синим льдом. Она не может сдержать улыбку. Вот он, предел ее мечтаний. Она вне мира. Внутри надежной пустоты, тотальной бессобытийности, того, к чему она стремилась и чего боялась всю свою жизнь. Сейчас ей абсолютно все равно, если она никогда больше не увидит ни дома, ни газеты, ни фонарного столба, что она никогда больше не сможет пойти на вечеринку, купить новые носки или поговорить с другим человеком. Она готова отречься от всей цивилизации ради блаженства — стоять на баке ледокола и глядеть, как тот протискивается сквозь льды.

Она перегибается через фальшборт и смотрит, как вода из-под «Одина» выплескивается на лед и как в следующую секунду курносый нос ледокола вползает на мокрую поверхность и давит на нее всей тяжестью. Тотчас по льду на несколько метров вперед пробегает трещина, но он пока не раскалывается, на его поверхности приоткрывается только небольшая рана, влажная ранка, обнажающая бирюзовое нутро. Попятившись, «Один» снова набирает скорость, наваливается всеми своими девятью тысячами тонн, и вот наконец-то — гигантская глыба откалывается и превращается в огромные льдины, неохотно расступающиеся в стороны. Они успевают показать свое стеклянно-голубое нутро, прежде чем их засосет черная вода под килем, а в следующее мгновение они появляются снова, справа или слева по борту, голые и громадные, злобные и жаждущие мести, но уже бессильные. «Один» протискивается вперед, вскрывая и взламывая то, что десятилетиями было заперто и сокрыто. В первые секунды с края льдин низвергаются маленькие водопады. Но скоро все заканчивается. Взломанный лед поворачивается к небу изломанным брюхом и замирает. Позади судна льдины смыкаются в гряду, которая всего через несколько часов окрепнет от стужи так, что пробиться через нее будет немыслимо.

Сюсанна поворачивается лицом к солнцу и закрывает глаза, наслаждаясь грохотом моторов и ледяной крупорушки «Одина», как раньше наслаждалась тишиной в своей каюте. Так вот куда она шла все это время. Вот о чем мечтала. Об упоении — взламывать лед, разбивать вдребезги безмолвие Арктики, оставляя за собой рану в ландшафте, который годами пребывал нетронутым и нерушимым. От этой мысли она улыбается. Ну, может, не совсем так. Но что-то в таком духе.

Когда она снова открывает глаза, то взгляд цепляется за желтоватое пятнышко на льду. Спустя мгновение она понимает, что это белый медведь. Первый в ее жизни белый медведь! Она поднимает и наводит бинокль. Медведь застыл с открытой пастью, чуть в стороне, неподвижно, как чучело в музее, и смотрит на ледокол, прежде чем очень медленно подняться на задние лапы.

Он смотрит не отрываясь на Сюсанну, а Сюсанна на него.

Спустя минуту палуба снова полна народа, щелкают фотоаппараты, все толпятся у борта, говорят и смеются. Медведь подошел, вперевалку и косолапя, к самому носу, но потом остановился и снова поднялся на задние лапы и теперь стоит совершенно прямо и внимательно смотрит.

— Смотрите, самец!

— Видно, молодой еще.

— Молодые самцы — самое страшное. По-настоящему опасно для жизни. Вот на Шпицбергене…

— Да. Наверняка самец, молодой и глупый и чересчур смелый.

— Хотя бывают и самки со сформировавшимся пенисом.

— Почему?

— Химия, наверное. Все это попадает сюда.

— Он что, нам угрожает? Он поэтому встал на задние лапы?

— Нет. Просто смотрит. Угрожая, они боком поворачиваются.

— И выгибают спину.

— А он этого не делает. Не понимает, что «Один» больше…

— Откуда вы знаете?

— Они так устроены. Им нечего бояться, никаких природных врагов.

— Черт, да мы же его сейчас задавим…

— Ничего, сам удерет, когда разглядит как следует.

В тот же момент медведь утрачивает всякий интерес к «Одину», становится на четыре лапы и, потоптавшись, поворачивается спиной и вперевалку уходит прочь.

— Какой симпатичный, — говорит Йон, обращаясь к Сюсанне.

— Да. — Она улыбается в ответ. — Ужасно милый.

Оба умолкают и смотрят вдаль на лед. Медведь внезапно пропал. Никто не понимает, куда он подевался.

— Как у вас дела с картой? — спрашивает Сюсанна.

— Не особо, — отвечает Йон. — Тросы затирает льдами, сложно управлять положением «рыбки».

— Рыбки?

— Локатора.

— Надо же! — удивляется Сюсанна.

Все-таки он выполняет свое обещание и проводит для Сюсанны учебную экскурсию. Сперва они стоят на шканцах и вглядываются в разбитый лед, и видят, как он трет и толкает кабель-тросы, удерживающие «рыбку» в правильном положении глубоко под водой. Йон, крепко схватившись за трос, высовывается и смотрит вниз. Вид у него расстроенный.

— Есть риск, что совсем перетрет, — говорит он.

Сюсанна кивает, но не слушает. Она пристально смотрит на ледяной гребень, остающийся позади, и на низкую, открытую корму. Тут нет даже леерного ограждения. А осадка у судна так велика, что можно с легкостью выйти, поставить ногу на какую-нибудь из этих огромных глыб и ухватиться за нее, а потом осторожно перелезть в сторонку, на нерасколотый лед. И там стоять — она стояла бы там совершенно неподвижно и смотрела бы, как судно исчезает за горизонтом.

А потом? Ну… Судно идет не настолько быстро, чтобы она не смогла его догнать. Разумеется, если только не повстречаешься с белым медведем. Улыбнувшись про себя, она поворачивается к Йону. Тот продолжает говорить, но она не слышала, что он сказал.

— …во всяком случае, на приборах.

Он уходит. Ага. Значит, сейчас они пойдут в его лабораторию-контейнер и посмотрят на эти приборы. Сунув руки в карманы, она идет следом.

Картинки еще не готовы. Пока что на экране только цифры и черточки, цифры и черточки, кажущиеся Сюсанне абсолютно непостижимыми. Кто-то из докторантов Йона пытается объяснить, но на совершенно непонятном языке. Чирп? Сонар? Многолучевой эхолот? Она тем не менее кивает, изображая полное согласие, прежде чем Йон не вмешивается. Он включил другой компьютер.

— Идите сюда, Сюсанна, — говорит он. — Вот тут можно посмотреть, как они будут выглядеть…

Картинка как будто из компьютерной игры. Ярко-желтые горы. Ядовито-зеленые долины. Пронзительно-красные горные хребты.

— Что это?

— Один залив в стокгольмских шхерах, — объясняет Йон, не сводя глаз с картинки. Сюсанна стоит у него за спиной, так близко, что ощущает тепло его тела. Она склонила голову набок и старается не выдать разочарования. Картинки показывают скрытую реальность, но совсем не ту, какая ей представлялась. Это не фотографии, а просто компьютерный рисунок. Ни растений, ни подводных существ, ни затонувшей Атлантиды.

— Цвет передает глубины, — объясняет Йон. — Красный — мелководье. Зеленый — места поглубже. А синий — это по-настоящему глубоко.

Она молча кивает у него за спиной, а потом наклоняется вперед, притворяясь, что ей интересно.

~~~

Экскурсия в лабораторию помогла разрешиться от бремени, но Сюсанна сознает это не сразу. Только войдя в свою каюту, она замечает, что фигурки у нее в голове начали двигаться. Она их видит. Ей слышно, как они разговаривают друг с другом. Она улыбается своему отражению в зеркале. Наконец-то. Можно работать. Нужно работать.

Стремительным движением она срывает резинку с хвостика и встряхивает волосами. На долю секунды в зеркале словно показывается лицо Элси — тот же цвет, та же морщинка между бровями, тот же прищур, — а потом Сюсанна отворачивается и устремляется к письменному столу.

И останавливается, замерев. Проходит несколько мгновений, прежде чем она понимает, что увидела. Что-то лежит на койке. Женское тело без женщины.

Темно-синие гольфы симметрично смотрят в разные стороны.

Над ними — белые хлопчатые трусы.

Белый лифчик, с чашечками, набитыми чем-то, тоже белым, салфетками, что ли, или туалетной бумагой…

Ремень, туго затянутый там, где должно быть горло.

И лицо, грубо намалеванное на наволочке. Лицо из комикса, с черными крестиками вместо глаз и темно-красным разинутым ртом.

Некто опять побывал у нее в каюте. Но на этот раз никакого запаха не оставил.

Зимним днем

~~~

Ночные образы по-прежнему мелькали перед его закрытыми глазами: белокурая девушка бежит по дороге, сзади на нее пикирует черная птица, из ниоткуда явилось слово «нигде» и парализовало его. Он провел рукой по глазам, чтобы прогнать эти картинки, пока вытаскивал бумажник из заднего кармана.

— Что такое? — спросил таксист.

— Ничего, — сказал Бьёрн. — Просто я не совсем проснулся.

Белокурая девушка бежала по… Он зажмурил глаза и открыл снова. Чуть улыбнулся, принуждая себя увидеть то, что он видит в действительности. Уличные фонари. Церковь Софии-Альбертины за пеленой снега с дождем. Толстого мужчину в черной кожаной куртке, который, чуть пожав плечами, ищет в кошельке сдачу.

— Да. По-хорошему спать бы еще в это время…

Бьёрн отогнал черную птицу и заставил себя ответить:

— Да все пройдет.

— Да, — сказал таксист, протягивая сдачу. — Все пройдет. Верно.

Волосы еще не просохли после душа, влага холодным шлемом сжимала голову. Слово «нигде» проплывало перед глазами, но он не позволил ему себя поймать и парализовать, только натянул капюшон, пока такси трогалось и отъезжало, потом оглянулся на порт. Паром уже стоял там, он стоял там всю ночь, но пассажиров на борт пока не пускали. Они выстроились в небольшую очередь, группа съежившихся мужчин с поднятыми воротниками. Он немного постоял, вглядываясь в них, — нет, риска никакого. Никто из них его не узнает, поэтому он наклонился, взял сумку и направился в их сторону. Никто не оглянулся. Никто не посмотрел на него. Он встал в конец очереди, поглубже засунул руки в карманы дафлкота и стоял неподвижно, как остальные, глядя в темноту. Наслаждение ощущать себя никем. И наслаждение знать, что ты все-таки не никто. А солист «Тайфунз» и звезда такой величины, какая только возможна в шведских масштабах. Вот сейчас он пересечет пролив на пароме, а дальше возьмет такси до аэропорта Каструп. И уже успеет пройти регистрацию, когда остальные ребята только прилетят стокгольмским рейсом.

Белокурая девушка бежала по дороге, черная птица пикировала на нее сзади, из ниоткуда явилось слово «нигде» и парализовало его. Он мотнул головой, отгоняя картины, и шмыгнул носом, словно напоминая себе, что он не спит, что он на самом деле не спит уже сорок пять минут. Почему же он не может отделаться от этого сна? О чем он?

Он порылся в карманах в поисках сигарет и повернулся вбок, прикрывая огонь зажигалки ладонью. Может, все дело в тексте, в том самом тексте, который он уже спел столько раз и будет петь сегодня вечером на английском телевидении. Он произнес одними губами: Once there was a girl that I…[15] Внутри подсасывало от сценической лихорадки. Вдруг он собьется? Вдруг замолчит? Или вдруг вступит не там и будет стоять, как идиот, перед английской телепубликой, не в силах попасть в мелодию, которую пел сотни раз.

Он закрыл глаза и глубоко затянулся. Этого не произойдет. Этого никогда не случалось и в этот раз тоже не произойдет. Он — Бьёрн Хальгрен. Нельзя об этом забывать. А Бьёрн Хальгрен не сбивается. Просто надо про это помнить. Он сменил позу, перенеся центр тяжести с левой ноги на правую, и, выпустив дым, смотрел, как тот расплывается в темноте, словно маленькое облачко. Но, думал он, чуть улыбаясь давно знакомой мысли, кто, собственно, такой Бьёрн Хальгрен?

Сирота… Слово стремительно проносится сквозь беззащитное сознание, так что проходит секунда или две, прежде чем он успевает его отогнать. Никакой он не сирота. У него же есть мать, с который он, между прочим, сегодня встречается. А где-то на белом свете ведь и папаша имеется, хоть и давно уже этот гад на ум не приходил. В подсознании шевелятся детские фантазии — король, футболист, актер, — Бьёрн морщится. Ну конечно. Куда вероятнее, что его отцом был старый докер-алкаш или моряк на досрочной пенсии. Скоро, надо думать, сообразит, что он — папаша рок-звезды, и явится, как другие пропавшие папаши, предъявить claim to fame.[16] Но Бьёрн с ним встречаться не намерен. И не собирается отвечать на некоторые вопросы журналистов, а если и сделает это — именно что если, — то укажет на то, что заслуги старикана весьма скромны. Один сперматозоид. А этого недостаточно, чтобы встретиться с Бьёрном Хальгреном. Совершенно недостаточно.

Он снова поднес ко рту сигарету и обнаружил, что она погасла. Как он не подумал, что надо было прикрыть ее рукой от дождя? Наплевать. Он отшвырнул окурок и пожал плечами. Так кто же тогда Бьёрн Хальгрен? Он снова улыбнулся.

Год назад Бьёрн Хальгрен был восемнадцатилетним девственником. Довольно нервозным типом с отвратительными оценками, который ночами не спал и все думал, приведется ли ему когда-нибудь переспать с девушкой, слабак, не решавшийся сойти со сцены на школьных танцах, где всегда выступал со своей группой «Мунлайтерз», жалкий сопляк, который просто-напросто не решался ухватить какую-нибудь из девчонок, что стояли там и томились ожиданием… Пока та Анн-Софи в Хельсингборге, можно сказать, не затащила его в девчачью раздевалку позади спортзала и все не устроила. На все про все ушло две минуты, но это были две очень памятные минуты. Во всяком случае, для него.

Он сразу стал другим. Парни в группе заметили и ухмылялись. Девчонки в школе одаривали его долгими взглядами. А Инес целую неделю провожала глазами. На лбу у нее постоянно лежала морщинка, тонкая морщинка, выдававшая, что Инес знает: он уже развязал свой поводок и удрал. Только Сюсанна и Биргер ничего не замечали, но это для них нормально. Сюсанна была слишком маленькая. А Биргер дальше собственного носа не видит. И никогда не видел.

Так кто такой Бьёрн Хальгрен? Если абстрагироваться от звездности. Просто парень, который трахнул Анн-Софи? Нет. Парень, который трахался потом еще с семью — нет, с восемью девчонками. И к тому же парень, который стоял, небрежно прислонясь к стене у подъезда на Стура-Норрегатан, у парфюмерного магазина Саломонсон, парень, видевший, как осветилось и засияло лицо Евы, едва она вышла из магазина и заметила его.

— Бьёрн!

Он вздрогнул и обернулся, гоня прочь мысль о том, что он, пожалуй, умеет вызывать людей силой воображения.

— Ева? Ты? — Он уставился на нее.

Сегодня она не сияла и не светилась. Лицо было бледное, почти белое, а глаза — огромные и черные. Или подведенные черным.

— Да, — выдохнула она, а потом, словно охваченная внезапным смущением, потупила взгляд. — Это я.

— Что ты тут делаешь?

Он почувствовал бесцеремонность в собственном вопросе и попытался смягчить ее извиняющейся репликой:

— Ведь еще так рано.

Она подняла на него глаза, темные и блестящие.

— Я просто хотела проводить тебя. До самолета.

Бьёрн поднял плечи и чуть отступил назад. Едва заметное движение, тайное установление дистанции, — но его было достаточно, чтобы лицо Евы через мгновение сделалось совершенно непроницаемым. Потом она вдруг улыбнулась, сверкающей белозубой улыбкой, в глазах появился озорной блеск.

— А, да я просто пошутила. Мне все равно сегодня ехать в Копенгаген. И я решила воспользоваться случаем и проводить тебя.

Его плечи опустились, но спина по-прежнему оставалась прямой и напряженной. И он не придвинулся ближе.

— А что ты собираешься делать в Копенгагене?

Она улыбнулась снова:

— Встречаться с подругами. И ходить по магазинам. Покупать одежду.

— Вчера ты ничего про это не говорила…

Она пожала плечами, глянув на него:

— У девочек свои секреты…

В этот же миг очередь зашевелилась. Началась посадка. Ева взяла Бьёрна под руку и потерлась щекой о шерстяной рукав.

— Но если ты хочешь ехать один, я могу подождать следующего парома.

Бьёрн облизнул губы, посмотрел на нее и улыбнулся.

— Да ну что ты, — сказал он. — Конечно, проводи меня.

~~~

Элси уселась на край дивана, крепко держа сумочку, и посмотрела по сторонам.

В фойе было полно народу, люди всех возрастов и разных национальностей двигались туда-сюда, входили и выходили, поднимались и спускались по лестницам, присаживались на какой-нибудь из темно-красных бархатных диванов, оглядывали себя в одном из зеркал с золоченой рамой, прежде чем, отвернувшись и выпрямившись, подозвать к себе швейцара, молодого или старого мужчину, облаченного в чуть потертую униформу несуществующей армии, красную с золотым. За стойкой администратора стояло четверо мужчин в старомодных визитках и молодая женщина в черном. Двое из них, наклонившись вперед, с серьезным видом слушали постояльцев по другую сторону стойки, остальные стояли, уткнувшись в бумаги и папки. Женщина в черном улыбалась пожилой даме, но та не улыбнулась в ответ, только коротко глянула, открывая сумочку, а потом чуть отвернулась.

Было очень тихо. Как ни пытались звуки пробиться снаружи — гул машин с улицы и фортепьянная музыка из бара, — сюда, в фойе, они пробраться не могли. Люди разговаривали друг с другом, но уже в двух метрах невозможно было разобрать ни слова. Наверное, архитектор отеля невзначай угадал золотое сечение, а может, нарочно рассчитал высоту и ширину так, чтобы гасить звук. Если только дело не в этом паласе на полу. Или в том, что люди инстинктивно понижают голос, вступив в это фойе. Чтобы не беспокоить. Не бросаться в глаза. Не нарушать правил игры.

Потому что конечно же все происходящее здесь — своего рода игра. Молчаливое соглашение между всеми присутствующими. Теперь это не я, а некто иной, сейчас я живу в этом вот мире, которого никто из нас никогда не видел, но о котором, однако, все знают. Мужчина, облокотившийся о стойку администратора, конечно же настоящий английский полковник, хотя на самом деле — какой-нибудь директор пивоваренного завода. Или строительной компании. Молодая женщина, которая только что встала, расправив рукой юбку, кажется американской кинозвездой, а на самом деле — новоиспеченная девушка по вызову, волнующаяся, что не узнает мужчину, который ее заказал. Не говоря уже о паре с ястребиными носами, сидящей на соседнем диване. Поистине чета британских сквайров, он в дорогом твидовом костюме, она в кашемировом джемпере, — если бы не путеводитель у нее на коленях, на испанском языке. Наверное, аргентинцы. Другие латиноамериканцы говорят, что аргентинцы — это итальянцы, которые говорят по-испански и воображают, что они англичане. Дама в кашемировом джемпере перехватила взгляд Элси и, чуть улыбнувшись, положила на книгу ладонь, словно пряча разоблачающий текст.

А сама она? Элси перевела взгляд на собственное отражение в зеркале напротив. Светловолосая женщина лет сорока. В голубом трикотажном комплекте — жакет и джемпер — и узкой темно-синей юбке, с черной сумочкой, лежащей на коленях. Может быть, она — преподаватель. Или даже ученый из Оксфорда или Кембриджа. Или компаньонка, если притвориться, что компаньонки до сих пор существуют, и в каком-нибудь из сотен номеров лондонского отеля «Стрэнд-Палас» сидит пожилая дама и вставляет в уши серьги, покуда ее компаньонка дожидается в фойе…

Хотя на самом деле это не так. Элси с глубоким вздохом усаживается глубже на диване, облокачивается на спинку, расслабляет плечи. Шведская радистка. Сменившая униформу на цивильную одежду. Остановившаяся в отеле, несколько более дорогом, чем все прочие, в которых ей прежде случалось жить. Молча ожидающая сына. Сына, которого не видела больше года. Отражение в зеркале чуть заметно покачало головой, и она тут же отвела взгляд и стала прочесывать им фойе в поисках какого-нибудь другого предмета для наблюдений и умозаключений. Директор пивоварни сунул бумажник во внутренний карман пиджака и провел рукой по усам. Девушка со внешностью кинозвезды прошествовала к лифту под руку с мужчиной в темно-сером костюме, а пара, сидевшая на диване, вдруг поднялась и направилась к входной двери. Швейцар у входа поднес руку к полям черной шляпы, как бы салютуя.

Элси взглянула на часы. Прошло всего пять минут с тех пор, как она спустилась в фойе. Самолет из Копенгагена еще не приземлился. Бьёрн появится еще через час с чем-то, а скорее даже через два с небольшим. Надо подняться и выйти на улицу. Пройтись по Стрэнду. Поискать какой-нибудь парк поблизости. Или пробежаться до Оксфорд-стрит и обратно. Прикупить какую-нибудь одежку. Что-что, а одежку прикупить тут всегда можно…

И все-таки Элси не пошевельнулась, продолжала сидеть неподвижно и глядела на свое отражение в зеркале на стене напротив: вдруг захотелось убедить себя, что она — правда исследовательница из Оксфорда, или преподавательница какой-нибудь public school,[17] или — если уж на то пошло — компаньонка какой-нибудь злющей английской старухи, — и убедить настолько сильно, чтобы от этого изменилась реальность. Стать кем угодно, лишь бы не оставаться той, что на самом деле.

Предательницей.

Беглянкой.

Матерью, которая никогда…

Она выпрямилась, отгоняя эту мысль, и перевела взгляд на мужчину, проходившего мимо стойки администратора. Настоящий красавец — конечно, на любителя грубоватой красоты, но таких большинство, — мужчина, способный, казалось, разорвать по швам свой сшитый по мерке костюм одним лишь напряжением мышц, мужчина с развитым подбородком и очаровательным чубом на лбу, прядью, оказавшейся там по чистой случайности, прядью, свесившейся вперед незаметно для него самого, совсем как та, что все время падала на лоб…

Нет. Она поднялась в тот же миг, как это пронеслось в голове, и увидела в зеркале собственное движение и собственное чуть испуганное лицо. Не надо этого! Никогда не надо! Секундой позже все прошло. Женщина в зеркале спокойно улыбнулась ей, натягивая пальто, надела сумку на плечо и, повернувшись, направилась к выходу. Примечательным было странное ощущение, будто на затылке вдруг появился глаз, что она видит в зеркале собственную спину…

Она закрыла глаза и задержала дыхание, подавила все мысли, кроме единственной. Прогулка. Вот что ей нужно.

Воздух снаружи был такой холодный, что она задохнулась, до того холодный, что удивительным образом казался чистым, несмотря на множество машин. Она слышала их гул, но видеть не могла, потому что едва она ступила на тротуар из-под навеса над входом в отель, как солнце пробилось в просвет между тучами и заставило ее зажмуриться. Она прикрыла глаза рукой, потом повернула направо и пошла вперед. Трафальгарская площадь. По крайней мере туда она сходит. А потом обратно.

Солнце едва блеснуло и снова скрылось, небо низко висело над улицами. От промозглого ветра коленки замерзли уже через пару сотен метров. Но это ничего. Наоборот. Тот, кто мерзнет, тот не думает. Если она достаточно продрогнет, то, может, сумеет вообразить, что ей принадлежит все время на свете, а не какой-то час или два, до того, как она снова встретит своего сына… Мгновенно перед глазами возникает картина. Вот Элси поднимается с темно-красного дивана и смотрит на сына издали, краснеет и дрожащей рукой расправляет юбку. В следующий миг, решительно прогнав эту картину, Элси обращает взгляд наружу.

Снаружи — обычное пятничное лондонское утро в начале декабря, утро совершенно такого же дня, как все другие дни, когда она бывала тут, сразу после того, как списалась на берег, или перед тем, как опять записаться на борт, и, однако, все стало другим. Она наконец сообразила, в чем дело. Мода. Когда она была в Лондоне в последний раз — когда, кстати? — девушки еще делали начес и носили высокие каблуки и колыхающиеся жесткие юбки. Теперь в городе не найдешь ни одной такой девушки. У всех прямые волосы, низкие каблуки и короткие пальто. Очень короткие. Некоторые едва прикрывают нижний край трусов.

Элси окинула взглядом собственное отражение в одной из витрин. Не слишком ли она старомодна в своем старом пальто? Сразу и не поймешь. Возможно. С другой стороны, не так уж она молода, и нет такого закона, чтобы женщина, чей возраст приближается к сорока, строго следовала моде. Лучше позволить себе быть солидной теткой, не то рискуешь получить свою долю насмешек, адресованных женщинам, — мысль широким кругом обходит слово «пожилым», не такая уж Элси и старая, — которые молодятся. Хотя, в сущности, это все равно. Насмехаться могут и над теткой. Насмехаться могут надо всем и по любому поводу. Если ты не мужик, конечно. Тогда достаточно влезть в тот наряд, который тебе предписывает общество. В костюм и котелок, если ты рожден ревизором или чиновником. В куртку и свитер, если ты матрос или простой работяга. На ум приходит старая портовая шутка: «Как называется ливерпулец в костюме? — Обвиняемый».

Элси опустила глаза, но совсем прогнать улыбку не сумела. Та словно только и ждала, пока Элси не подымет глаза и не увидит девушку-подростка, направляющуюся прямиком к ней, девушку с большими накрашенными глазами, в белых ажурных колготках, поехавших широкой стрелкой, и в ядовито-розовом пальто, всего на несколько сантиметров длиннее обычной куртки и с налетом зимней грязи на обшлагах. Девушка напоминала тряпичную куклу, донельзя замусоленную любимую куклу, которую шестилетняя хозяйка нарядила в самое лучшее, что нашла. Непослушная улыбка выползла на лицо Элси. И вот их глаза встретились, в какое-то мгновение они увидели друг друга, а увидев, не поняли. Рот девушки приоткрылся, она с явной обидой отвела взгляд, словно застыдившись, и, ускорив шаг, прошла мимо. Улыбка Элси погасла, в какую-то секунду захотелось повернуться и броситься за девушкой — догнать, схватить за руку и сказать, что совсем не то имела в виду. Совершенно не то! Но, естественно, Элси никуда бежать не стала. Только сунула руки в карманы пальто и пожала плечами, словно там, на них, лежала вина и словно таким образом ее можно сбросить на землю. Что, естественно, не удалось. Как не удавалось никогда.

Вот наконец показалась Трафальгарская площадь, Элси стояла у перехода и в ожидании зеленого света смотрела на другую сторону. На площади было необычно пустынно — не считая, разумеется, стаи голубей у памятника Нельсону, — по серому асфальту двигалось лишь несколько десятков людей. Возможно, туристы. И среди них — одинокий англичанин, направляющийся на работу. Или к зубному. Или к любовнице, которая…

— Come on, luv,[18] — произнес мужчина у нее за спиной. Она подняла глаза и, увидев зеленый свет, устремилась вперед, на площадь. Не то чтобы она знала, что ей там делать. Что вообще делать с достопримечательностями, кроме того, чтобы стоять и смотреть на них? Пока проходит время, пока секунды и минуты, тикая, проносятся мимо, покуда ты приближаешься к краю могилы и великому забвению.

Она передернула плечами, встряхнулась. Глупость, просто верх глупости — думать вот так. Она ведь собиралась прогуляться, или как? Ей ведь больше всего не хватало именно прогулок там, в море? Не важно, сколько кругов она нарезала по палубе, все равно это не то, что прогулка по суше и тем более прогулка по Лондону в сторону Трафальгарской площади.

— Excuse us, miss, — внезапно послышался голос. — Could you?[19]

За спиной у нее стояла девушка, протягивая фотоаппарат — юная женщина с темными волосами и белозубой улыбкой, а рядом с ней стояла точно такая же. Полная копия. У них даже пробор был одинаковый и одинаковые старомодные куртки и юбки в складку. Совершенно ясно, что они не лондонки. Туристки из Италии или Испании, судя по медальонам с изображениями святых на шеях у обеих. И близнецы. Определенно однояйцевые.

Она улыбнулась в ответ. Конечно. Девушки положили руки друг другу на плечи и улыбнулись в камеру. И пока Элси поднимала фотоаппарат и подносила его к глазам, ее обожгло тоской. Когда-то и у меня…

Когда она повернула назад, начался дождь, мелкий и грязный лондонский дождь, проникающий под каждый волос на голове, — скоро он совсем испортит ее прическу. Машинально она поднесла руку к вороту и стала нашаривать пальцами несуществующий шарф, потом поспешно глянула на часы и решила. Чашка кофе. В следующий миг она увидела вывеску. Tea Room.[20] Элси улыбнулась про себя. Словно она сама вызвала ее силой мысли.

Она села за столик у окна и расстегнула пальто, огляделась. В помещении, кроме нее, практически никого не было. В глубине сидели за столиком две пожилые дамы и вели негромкую беседу; если не считать их, было совершенно пусто. На улице за окном дождь припустил сильнее, прохожие неслись почти бегом, женщина в полиэтиленовой косынке, мужчина с зонтиком, мальчишка, поднявший воротник куртки, но не застегнувший ее. Сколько же на свете народу! И каждый из них — главный персонаж своей собственной истории, полной собственных слов и воспоминаний, а еще уверенности, наполовину вытесненной в подсознание: все это однажды будет уничтожено, прекратится, перестанет быть. Город продолжит жить, универмаги будут каждое утро открывать свои двери, кафе будут работать, газеты выходить, деньги — менять владельца, одежда — шиться, чтобы потом ее износили и выкинули, но каждый из тех, кто создает эту жизнь, движется к смерти. Никто ее не избегнет.

Элси закрыла глаза. Что это с ней сегодня? Почему она думает все время о вещах, о которых благоразумному человеку думать не следует?

Она взглянула на свой кофе, словно ища в нем ответа, и вздохнула так громко, что обе дамы на мгновение прервали разговор и посмотрели на нее. Она попыталась улыбнуться в ответ успокаивающей улыбкой и подняла чашку. Тогда дамы отвели взгляды и продолжили беседу.

Тревога. Ответ, естественно, таков. Она волнуется. Боится. Нервничает. Опасается предстоящей встречи. Как она всегда боялась встречаться с Бьёрном. Боялась, что он в этот раз, именно теперь, задаст те два вопроса, которые никогда не задавал, те два вопроса, которые пролегают между ними, которые всегда лежали между ними и с каждым прошедшим годом делались все огромнее. Скоро она уже не сможет находиться с Бьёрном в одном доме — все место займут эти незаданные вопросы.

Наверное, все-таки настало время дать на них ответ.

~~~

— Лондон, — сказал Томми и улыбнулся.

— Yes! — сказал Пео и откинулся назад, провел ладонью по коже сиденья. — Лондон.

Бьёрн ничего не сказал, только улыбнулся, сидя на откидном сиденье возле водителя.

— В отель «Стрээ-энд-Палас», — сказал Никлас.

— Дворец Стрэнд, — перевел Буссе и оперся о дверь, удерживая равновесие, когда черный лимузин звукозаписывающей компании тронулся и поехал, набирая скорость. Буссе сидел на другом откидном сиденье.

— Кто-нибудь тут бывал уже, кроме меня? — спросил Томми и принялся рыться в кармане в поисках сигарет.

Никто не ответил, даже не покачал головой, потому что и вопрос, и ответ на него уже звучали раньше и потому что ответ к тому же прибавлял очков Томми и убавлял всем остальным. Все смотрели в окна, молча разглядывая незнакомый мир. Лишь одна вещь за окнами была знакома: черное такси позади них. С репортером и фотографом из «Бильджурнала».

Видимо, все дело в недосыпе. Или в нервах. Снова сценическая лихорадка. Но ощущение было странное — что все это не на самом деле. Словно это сон наяву. Словно он сам — персонаж сна. И можно выключить остальных ребят из своего сознания, и словно на переднем сиденье не сидит Карл-Эрик рядом со своим водителем…

Моргнув, Бьёрн посмотрел по сторонам, вбирая в себя все цвета — ярко-красный пиджак Томми, черный рукав рубашки Пео, светлые, почти белые волосы Буссе — и все подробности по ту сторону окна. Ратуша из красного кирпича. Нарисованные от руки вывески лавочек. Девушка в синем пальто и белых чулках. Женщина в косынке, с черной кошелкой в руке. Это — настоящее. Все вместе. Об этом надо помнить. Нельзя позволить себе поверить, будто все это сон. Ведь произошло то, чего никогда не могло бы произойти. Вернее, происходит, как раз сейчас.

— Ну что, пацаны, — спросил Карл-Эрик на переднем сиденье, — довольны?

— Офигенно, — сказал Томми и закурил.

— Класс, — сказал Пео.

— Просто зашибись, — сказал Никлас.

— Вообще потрясающе, — сказал Буссе.

Наступило молчание.

— А что Хальгрен? — спросил Карл-Эрик.

Бьёрн моргнул:

— Еще бы! Так клево!

— По девчонке не скучаешь?

Томми ухмыльнулся.

Бьёрн отвел челку с глаз:

— Что?

Карл-Эрик явно веселился.

— Да по той девчонке в Каструпе?

— А, — отозвался Бьёрн.

— Как ее зовут-то?

— Ева.

И опять стало тихо, Бьёрн пристально смотрел в окно.

— Она твоя девушка? — спросил Пео.

Бьёрн сменил позу, он толком не знал, что ответить. Она его девушка? Нет. Хотя… В каком-то смысле да. В каком-то смысле она стала его девушкой, когда вдруг появилась с утра у парома. Если бы только не бросилась ему на шею в Каструпе, в тот самый момент, когда фотограф «Бильджурнала» поднимал камеру. Не вмешайся Карл-Эрик, фотография вышла бы уже в следующем номере. Ничего хорошего. Совершенно ничего хорошего.

— Да просто девушка, — сказал Бьёрн.

Томми снова ухмыльнулся.

— Ой-ой. — Он пихнул Пео в бок. — Просто девушка.

Пео ухмыльнулся в ответ:

— Значит, просто девушка.

Их улыбки явственно слышались и в голосе Карла-Эрика:

— А теперь тебя мама ждет, в отеле.

Замечательно. Они собираются и дальше развлекаться на его счет. Выпрямившись, он полез в карман куртки за сигаретами.

— Да. Ждет.

— И давно вы не виделись?

Год, две недели и четыре дня. Но этого сказать он не мог, только небрежно пожал плечами.

— Да с годик, — сказал он, — вроде бы.

И наклонился над зажигалкой, которую протянул ему Томми.

— Во сколько сегодня репетируем? — спросил он затем.

— В шесть, — сказал Карл-Эрик. — Но на месте надо быть не позднее полпятого. Так что имейте в виду.

Она сидела на темно-красном бархатном диване в фойе и встала в тот самый миг, когда он вошел, и какое-то мгновение стояла и только смотрела на него, а потом поспешно разгладила юбку рукой и улыбнулась неуверенной улыбкой. Он остановился и стоял так же неподвижно, стараясь приучить свои глаза к тому, что это Элси, — глаза, привыкшие, что перед ними Инес. Вообще-то теперь сестры были уже не настолько похожи. У Инес волосы были короткие и кудрявые, у Элси длинные и уложенные в прическу. Инес ходила в основном в чем-то цветастом, чем-то, что, возможно, было платьем, но, впрочем, с тем же успехом могло считаться домашним халатом — Бьёрн так никогда и не понял, в чем разница, — в то время как Элси была в узкой юбке и тонком джемпере с жакетом. Как девушка. У нее была даже золотая цепочка на шее. Он знал, что у Инес есть такая же, но что она надевает ее только по торжественным случаям. К тому же Инес была рядом, а Элси далеко. Нет. Он закрыл глаза и поправился. Это Элси рядом. А Инес далеко. В данный момент.

Он протянул вперед руки и улыбнулся. По-настоящему уверенная улыбка, по-настоящему уверенный жест. Вполне подходящий.

— Мать, — сказал он.

Она сделала шаг вперед и снова остановилась.

— Бьёрн.

Ее голос дрогнул, он скорее почувствовал, чем заметил, как замерли остальные парни и уставились на него, как они ловят каждую интонацию и движение. Теперь главное — удержать равновесие. Не казаться напряженным. Cool.[21] Вот правильное слово. Надо быть, что называется, cool.

Глаза у Элси блеснули, она устремилась к нему и нырнула в его распахнутые объятья, и в следующий миг он осознал, что вырос минимум на пять сантиметров с тех пор, как они виделись в последний раз. Тогда они были одного роста, а теперь он настолько выше, что ей пришлось чуть запрокинуть голову, чтобы посмотреть на него. Она тоже это заметила и, отступив на шаг, улыбнулась:

— Ты вырос!

Он улыбнулся в ответ:

— Не-а. Это ты усохла.

Это была правильная реплика, от нее мир снова пришел в движение и все опять стало реальным. Элси рассмеялась и сделала шаг назад, парни из группы рассмеялись следом, Бьёрн повернулся к ним, представляя им Элси, а тем временем Карл-Эрик сделал шаг навстречу и вытянулся в струнку.

— А это Карл-Эрик, — сказал Бьёрн. — Из звукозаписывающей компании.

— И твой продюсер, — сказал Карл-Эрик, поспешно поднося руку Элси к губам. Элси изумленно уставилась на него, а потом рассмеялась.

И был обед. Совместный обед. Карл-Эрик первым вошел в зал ресторана, остальные шествовали следом, Элси впереди, а Бьёрн позади всех. Это было большое помещение, и темное, с цветными стеклами в свинцовых оконных переплетах, темной мебелью и шелестящими белыми скатертями. Не самое подходящее для поп-группы, думал Бьёрн, пробираясь между двумя столами. Хотя это еще вопрос, как должен выглядеть ресторанный зал, подходящий для поп-группы. Бьёрн чуть пожал плечами, сам себе в ответ, а тем временем метрдотель остановился у круглого столика и чуть поклонился в адрес Карла-Эрика, который коротко кивнул в ответ — стол одобрен! — а потом повернулся к Элси и отодвинул стул. Она медлила, ища глазами Бьёрна, а потом смирилась и, опустив глаза, села. Никлас оказался слева от нее, Бьёрн увидел, как она глянула в его сторону, прежде чем посмотрела на него самого. Он снова чуть пожал плечами — что ж поделаешь! — прежде чем выдвинуть стул и тоже сесть. Она чуть шевельнула губами — а я надеялась на другое! — прежде чем склониться над меню, протянутым метрдотелем. Бьёрн отвел глаза.

Стало тихо, пока все ждали официанта. Очень тихо.

— Так вы служите во флоте? — сказал наконец Карл-Эрик.

Элси отпила глоток воды:

— Да.

— Я сам в молодости ходил в море.

Она повернулась к нему и попыталась улыбнуться:

— Правда? А куда вы ходили?

Карл-Эрик сморщил нос:

— По стокгольмским шхерам. В Ваксхольмском пароходстве.

Томми рассмеялся первым, а поскольку засмеялся Томми, то засмеялись Никлас, Пео и Буссе. Лицо у Элси стало изумленное, потом она тоже рассмеялась, но Бьёрн ограничился тем, что подпер подбородок руками и улыбнулся. У дверей он увидел репортера и фотографа из «Бильджурнала», оба растерянно переминались, словно не решались войти в зал. Матс, так зовут репортера. Такой крутой весь из себя, который то и дело краснеет. Всего на пару лет старше Бьёрна и тоже не бывал до этого в Лондоне. Похоже, и в ресторане-то вряд ли бывал. Вид такой, во всяком случае. Зато фотограф старше и искушеннее. Вот он наконец делает шаг через порог и направляется к ним, вспышка с тяжелым блоком питания на плече, в руках «Лейка». Матс, спотыкаясь, бредет следом, его щеки пылают. Это мог быть я, подумал Бьёрн. Я мог бы быть Матсом. Но я — не он. Я Бьёрн Хальгрен. Я стал Бьёрном Хальгреном.

Карл-Эрик умолк на полуслове и посмотрел на фотографа:

— О, Юнсон, мы вас что, забыли?

Фотограф не ответил, только поднял фотоаппарат и навел на Бьёрна, который тут же машинально поднял подбородок и чуть улыбнулся в камеру. Это будет хороший снимок. Бьёрн на всех снимках хорошо выходит. На них он куда лучше, чем в реальности.

— Нам нужен другой стол, — сказал Карл-Эрик. — Прессе тоже надо поесть.

Он махнул рукой официанту, который немедленно кинулся к метрдотелю, который, в свою очередь, примчался чуть не бегом. Другой столик? Ну разумеется. Неиспользованные салфетки вновь ложатся на стол, стулья отодвигаются, все встают и снова гуськом направляются в другой конец зала. Метрдотель встал возле стола побольше и поднял брови, Карл-Эрик опять кивнул. Принято.

На этот раз Элси села рядом с Бьёрном, так близко, что всем показалось совершенно естественно — они вместе будут сидеть по левую сторону от Карла-Эрика, а Матс и Юнсон разместятся от него справа.

Элси дождалась, пока застольная беседа наберет обороты, потом расстелила салфетку на коленях и, глядя в свой бокал с вином, спросила приглушенным голосом:

— Все хорошо?

У Бьёрна защемило в животе. Мгновенная боль, которая появилась и пропала, прежде чем он дотянулся до своей салфетки.

— Все замечательно, — улыбнулся он. — Как видишь.

— Как Инес и Биргер?

Он протянул ей хлебницу. Это был осмысленный жест — взрослого человека. Потому что он теперь взрослый. Самостоятельный и обеспеченный. Гораздо более известный, чем когда-либо была она. Или могла бы быть.

— Да в общем как обычно. Более или менее.

Она взяла маленькую булочку, но тут же выронила:

— Ой, какая горячая!

Он не ответил, просто протянул руку, взял ту же самую булочку и положил на ее тарелку. Та и правда оказалась очень горячая, но не настолько, чтобы он не мог взять ее без гримасы боли на лице. Я могу, внезапно подумалось ему. А ты не можешь. Он поспешно улыбнулся, пряча эту мысль.

— Совсем свежая.

Она не взглянула на него, смотрела только на булочку на своей тарелке и по-прежнему говорила очень тихо:

— Как все это получилось?

Он улыбнулся еще шире, но заставил ее подождать ответа. Картинки пронеслись в памяти, он увидел калитку перед домом в Ландскроне, почувствовал вкус железа на языке и понял, еще не понимая, что это был день, когда он, маленький, только что осознал, что у всех остальных детей есть мама и папа. А что у него? Инес и Биргер. Секундой позже он был уже на несколько лет старше и проходил мимо Дома ребенка в Ландскроне, серого здания с серым балконом и несколькими белыми железными кроватями, выставленными на солнце, и уверенность в том, что он должен был оказаться там, что она когда-то хотела сдать его именно туда, медленно затопляла тело, наполняя каждую клетку. Он моргнул, заставляя себя думать обо всем этом другом, хорошем, обо всем том, благодаря чему он сидит теперь в этом лондонском отеле и может позволить себе выбрать любое блюдо, какое захочет. О том, как он играл в школьном театре в шестом классе. Как он переупрямил Инес и смог отрастить длинные волосы. Как впервые стоял и пел перед всем классом, это было Love Me Tender, и половина его «я» глубоко погрузилась в мелодию, а другая половина видела, как некоторые из девчонок вдруг выпрямились и смотрели на него широко раскрытыми глазами, настежь распахнутыми немигающими глазами, видящими будущее, глазами, которые еще тогда разглядели сегодняшний день.

Он взял свою салфетку, разложил на коленях, расправил ладонью. Элси подняла голову и внимательно посмотрела на него, но тут же отвела глаза и, глядя в свою тарелку, сказала:

— Я даже не знала, что ты умеешь петь…

Он улыбнулся в ответ:

— Некоторые люди до сих пор в этом сомневаются…

Так вот они и поступают. Все взрослые. Отшучиваются. Чтобы серьезность выплеснулась на ковер и впиталась в красный ворс. Но тут же снова защемило в животе, и он поспешно опустил глаза и, глядя в свою тарелку, пытался отогнать образ Инес, той Инес, которая на мгновение мелькнула в лице Элси. Молодой Инес. Или по крайней мере моложе, чем теперь. Той Инес, которая смотрела на него без этого сомнения, этой опасливости, которая, как вуаль, затеняет ее лицо последние несколько лет. Той Инес, которую он едва помнит. Он кашлянул и уже собрался что-то сказать, когда понял, что сказать ему, собственно, нечего. Ей, Элси. Инес он мог бы кое-что сказать. А Элси — нет. Ничего.

Воздух между ними вибрировал. Она ждала, что он скажет что-то еще, затаила дыхание и ждала, по-прежнему не глядя на него, а когда он так ничего и не сказал, медленно подняла глаза и приоткрыла рот. Он тут же отвернулся, уставился на свой хлеб, стал резать его, не позволяя ее взгляду поймать свой.

Карл-Эрик выручил их. Он наклонился к Элси и улыбнулся:

— Вы ведь придете сегодня вечером?

Она взглянула на него и улыбнулась в ответ:

— Да, спасибо. Если можно.

~~~

Они уже два часа как прибыли. — Ева посмотрела на свои часики.

Сюсанна глянула на свои. Всего час вообще-то, а не два, но она решила промолчать, только кивнула. Согласилась. Было бы немножко глупо указывать, что между Лондоном и Ландскроной часовая разница. Как будто Ева сама не знает.

Ева позвонила, когда еще не было десяти, и говорила новым, чуть задыхающимся голосом. Мы не могли бы встретиться, когда мама сменит меня в магазине? В полпервого? Сюсанна еще не успела одеться, была ведь суббота, и возможность не ходить в гимназию по субботам все еще воспринималась как некоторая роскошь. Сюсанна решила доставить себе дополнительное удовольствие — вымыть голову и подпилить ногти, так что у телефона она стояла в махровом халате. Просто удача, что Инес как раз понесла стирку в подвал и никто не слышал, каким севшим голосом Сюсанна пролепетала «да». А потом всю первую половину дня она только и делала, что поглядывала на Инес, и едва дверь за ней закрылась — Инес отправилась к Лидии, а потом на рынок, разумеется, она всегда ходила к Лидии и на рынок по субботам, — как Сюсанна бросилась к пакетику, подаренному Евой. Почти полчаса ушло на макияж, зато получилась красиво — правда красиво! — вот только Ева до сих пор ни слова не сказала о ее внешности. Сюсанна ощущала разочарование и стыд, хотя сама не понимала, чего ей стыдиться.

— Думаю, я сейчас съела бы пирожное, — сказала Ева. Теперь ее голос звучал почти как обычно. Сюсанна опять кивнула, но подумала о своем кошельке. Может, там хватит на одно пирожное?

— А сколько оно стоит? — спросила она осторожно.

Ева улыбнулась, это была теплая, ласковая улыбка.

Почти взрослая.

— Я плачу за все. Не беспокойся.

— Я просто подумала…

— Ничего страшного. Я угощаю.

Наступила короткая пауза. Официантка в черном платье и белом переднике, убиравшая посуду с соседнего столика, кивнула, когда Ева махнула ей рукой. Сейчас она подойдет. Ева чуть улыбнулась ей вслед, а потом сцепила пальцы и оперлась о них подбородком, и улыбка стала чуть шире.

— Я не знала, что он такой высокий.

Сюсанна выглядела растерянной.

— Кто?

— Томми. Он такой высокий.

Сюсанна кивнула. Один из парней в группе был очень высок, это она знала, но как-то не думала, что именно его зовут Томми. А теперь она это узнала и постарается не забыть.

— Ага, он высокий, да.

— Сколько раз ты с ними встречалась?

Сюсанна виновато поморщилась:

— Только раз. Когда они играли в Мальмё, месяц назад. Тогда мы все там были.

Брови Евы поднялись.

— Как, и твои родители тоже?

Сюсанна молча кивнула.

— Я тоже там была, — сказала Ева. — Мне, правда, места не хватило…

Официантка уже стояла у их столика. Ева улыбнулась ей:

— Два кофе, пожалуйста. И еще два пирожных «принцесса».

Она глянула на Сюсанну. Правильно? Та снова кивнула, глядя, как Ева еще раз сверкнула улыбкой вслед официантке и начала расстегивать куртку. Сюсанна торопливо огляделась, она раньше никогда не бывала в этой кондитерской, в свои четырнадцать лет она вообще никогда не бывала ни в одной кондитерской Ландскроны. Раз в Мальмё, два раза в Лунде, четыре раза в Копенгагене. Но в Ландскроне — ни разу. Инес считала, что это лишнее. Кофе ведь и дома есть.

— Что, и за кулисами побывали?

Сюсанна подняла взгляд и улыбнулась, вспоминая.

— Да. Нас пустили туда перед началом. Поздороваться.

Хотя поздоровались они тогда как-то странно. Бьёрн был сам на себя не похож, говорил не умолкая, пока переодевался, — громко, в полный голос, словно чтобы никому не дать вставить слова. Остальные ребята из группы только изредка показывались. Тот высокий, Томми, проходя мимо по коридору, лишь приветственно поднял руку, а трое остальных заглянули в гримерную, поздоровались с Инес и Биргером за руку и сразу же вышли, не оставшись поговорить. Один из них был без рубашки и с перекинутым через шею махровым полотенцем. Его звали Пео. По крайней мере так ей кажется. Вместо рукопожатия он едва махнул Сюсанне рукой, устремляясь к двери. Она помахала в ответ, чувствуя себя невероятно глупо.

Потом все пошли на концерт. Они сидели в первом ряду и не подвинулись ни на миллиметр, когда девицы ломанулись на сцену. Инес и Биргер просто переглянулись и подняли брови с видом, который следовало понимать как крайне иронический. А Сюсанна вцепилась в подлокотник и старалась удержаться в кресле, словно в утлой лодочке во время шторма, и не свалиться в накатывающие волны, а тем временем одна девушка постарше буквально перешагнула через нее. До сих пор в памяти собственное изумление в ту секунду, когда ее голова оказалась под юбкой той девушки, мгновение, когда она увидела белую нижнюю юбку и зазор между чулком и трусами. В следующее мгновение девица поставила каблук ей на ляжку, отчего стало ужасно больно, а потом больше недели держался синяк.

Инес и Биргер посмеивались и переговаривались в машине по дороге домой, но сама она была не в силах вымолвить и слова. Она не знала, радостно ей от увиденного или грустно. А может, она просто устала до полусмерти. Музыка захватила ее, это было наслаждение — чувствовать всем телом пульсацию басов, закрыв глаза, слышать этот низкий голос, выходящий из горла Бьёрна, голос, наполняющий весь зал, добирающийся до потолка и ползущий по полу под креслами, не имеющий ничего общего с тем голосом, которым Бьёрн разговаривал, и физически ощущать, как вибрируют барабанные перепонки, когда тот высокий гитарист играл соло-партию. Но в то же время Сюсанне было так страшно смотреть на девчонок, штурмующих сцену — одна из них уже почти влезла туда, но охранник схватил ее за ногу и стащил вниз, — а остальные стояли, не отрывая взгляда от Бьёрна, и только плакали. Почему они плакали? И что собиралась сделать та девчонка, если бы все-таки влезла на сцену?

— Боже, вот вытаращились! Наверняка знают, кто мы такие! — полушепотом произнесла Ева, перегнувшись через столик.

— Кто?

— Вон девчонки. — Ева сделала еле заметное движение головой, Сюсанна проследила за ней взглядом. Там в углу сидела компания из четырех девчонок, но никто из них не таращился. Одна из них только глянула на Сюсанну, прежде чем наклониться и что-то шепнуть остальным. Но Ева уже потеряла к ним интерес.

— Я проводила его, — сказала она. — Досидела в Каструпе до самого конца.

Сюсанна не ответила, потому что не знала, что ответить.

— Мы завтракали на пароме.

Сюсанна постаралась взять себя в руки.

— Вот как.

— Он сказал, что твоя мама сварила ему кашу перед выходом. Но что он съел только одну ложку. Я его понимаю. Каша!

— Она всегда варит кашу.

— Хотя Бьёрн ее не любит.

Ева достала сигарету из пачки и зажгла ее. Сюсанна следила за ее движениями, глядя, как Ева продолжает держать в руке горящую спичку, когда сигарета уже загорелась, и не сводит глаз с дрожащего пламени.

— Я знаю, — наконец произнесла Сюсанна. — Я сама кашу не люблю. Да что толку?

Ева ее не слышала, она смотрела не отрываясь на гаснущую спичку.

— Мне пришлось мчаться домой сломя голову. Вскочить в автобус в Каструпе. Потом нестись сломя голову, чтобы успеть на паром. А уже в Ландскроне брать такси.

Официантка поставила кофе перед Евой, потом чуть улыбнулась Сюсанне, ставя на столик все остальное. Сюсанна не вполне поняла, что там было, в этой улыбке. Что Сюсанна еще маленькая? Ребенок? Или она узнала ее? Интересно, эта официантка вообще знает, что Сюсанна — сестра, ну, пусть двоюродная, Бьёрна Хальгрена?

Ева пристально смотрела на пирожное, потом поддела вилкой зеленый марципан. Вид у нее был угрюмый.

— Мамка не любит, когда я езжу на такси. Между нами — она просто скупердяйка!

Сюсанна молча кивнула. Мамка? Трудно представить себе, чтобы Ева называла фру Саломонсон «мамка». Это как если бы она сама называла Инес «мать». Немыслимо. Чудо вообще, что она может обращаться к родителям на «ты». Инес до сих пор не говорит «ты» Лидии. Ева положила обгорелую спичку в пепельницу и понизила голос.

— Я магазин открыла только в четверть одиннадцатого. Даже халат надеть не успела.

Сюсанна поняла — необходимо что-то сказать. Что угодно.

— Надо же! — выговорила она наконец.

Ева позволила легкой горделивой улыбке заиграть на губах.

— Ну. Хотя я не думаю, чтобы кто-нибудь заметил. Раньше пол-одиннадцатого народ обычно не приходит.

Сюсанна проглотила кусок пирожного и кивнула, чувствуя, как сладость растекается по нёбу.

— В следующий раз он меня возьмет, — сказала Ева.

Сюсанна, проглотив, вытаращила глаза:

— Тебя?

Ева, кивнув, улыбнулась:

— Он так сказал. Сказал, когда он в следующий раз в Лондон поедет, я смогу поехать с ним.

— О!

Это был только вздох, совершенно непроизвольный тихий вздох, вызвавший отклик Евы. Она тут же погасила сигарету и накрыла ладонью руку Сюсанны.

— Не переживай, — сказала она, улыбаясь еще шире. — Уж мы что-нибудь придумаем, чтобы и ты могла поехать с нами.

— Боже мой! — сказала Инес, разматывая платок на шее. — И долго еще маме все это терпеть?

Лидия, прислонившаяся к дверному косяку, чуть улыбнулась и пожала плечами, руки ее по-прежнему были скрещены на груди.

— С неделю еще.

Сняв сапоги, Инес стояла, держа их большим и указательным пальцем и высматривая, куда бы поставить. Наконец она водрузила их на ящик с инструментами. Сняла пальто и повесила его, а потом, держась за стену, стала пробираться между грудой коробок и зеркалом в передней.

— Лучше бы мама перебралась к нам на время ремонта, — сказала она, заглядывая в темную ванную. Там зияли пустые отверстия труб. Стены были покрыты чем-то коричневым. Неужели оргалит? Неужели можно отделывать ванную оргалитом?

— Мне и тут неплохо, — сказала Лидия. — Ты, наверное, хочешь кофе?

— А мама сможет сварить кофе?

— Конечно. Кухня почти готова.

Она отвернулась и пошла на кухню. Инес последовала за ней, перешагнула еще через одну коробку, потом остановилась в дверях и осмотрелась. Окно находилось на прежнем месте, но все остальное стало по-другому. Новые шкафчики и полки. Зеленая плита. И такие же зеленые холодильник и морозилка. Но кафель возле мойки по-прежнему отсутствовал, как и пластик на разделочном столе.

— Авокадо, — произнесла Инес и села у стола.

— Что, прости?

Лидия вопросительно подняла брови, наливая воду. Она была безупречна, как всегда. Словно только что вынутая из заморозки. Белая блузка. Серая строгая юбка. Начищенные до блеска черные туфли на невысоком фигурном каблуке. Тщательно уложенные седые волосы. Инес торопливо пригладила свои и поджала пальцы ног в чулках.

— Цвет плиты и холодильников. Он называется «авокадо».

Лидия снова пожала плечами:

— Ах вот что! Возможно. Тут уж выбирать не приходится.

Это была не вполне правда, и обе это знали. Лидии полагался кафель на все стены ванной, а не только по краю самой ванны, как остальным жильцам. Кроме того, ей удалось договориться насчет еще одной комнаты из соседней квартиры, жилец которой только что умер — она ведь лишилась бывшей спальни девочек из-за того, что теперь в каждой квартире сделали отдельную ванную. Ей даже не понадобилось как-то особенно это аргументировать: Бертильсон, домовладелец, учел ее пожелания, выраженные с помощью тщательно сформулированных косвенных оборотов, и возвратил в виде уже готовых предложений. Все, что требовалось от Лидии, — это кивнуть. Может, в какой-нибудь из косвенных оборотов она вставила и зеленую плиту. Инес этого не знала, но спросить ей и в голову не приходило. Лидия не из тех, кого можно спрашивать о чем захочешь. Пока. Но скоро она станет старенькая, и вот тогда…

— Бьёрн ведь уже уехал, правда? — спросила Лидия и поставила чашку перед Инес.

— Да. Рано утром выехал.

— Через Каструп?

— Да.

Лидия бросила взгляд на свои часики:

— Тогда он, наверное, уже добрался…

Инес посмотрела на свои:

— Ага. Он уже там…

— И уже встретился с Элси.

Инес устремила взгляд в окно и так ничего и не ответила, только издала горлом некий звук. Его можно было истолковать как согласие. Или как возражение. Что, в общем-то, дела не меняло. Лидия глянула на Инес, пока наливала кофе.

— Да-да, — продолжала она и, усевшись за стол, взялась за свою чашку. — Вот будет хорошо!

«Будет ли?» — шипит в голове, и Инес поспешно подняла чашку с кофе, словно прячась за ней. Лидия слегка улыбнулась через стол и подтолкнула блюдце с домашним печеньем в сторону Инес. Поверх печенья лежала салфетка, маленькая японская салфеточка из рисовой бумаги, с розовой каемкой и голубыми цветами. Инес увидела ее и сморгнула. Не расстраиваться. Расстраиваться совершенно не с чего.

— Как у него дела? Ну, в денежном смысле?

Лидия склонила голову набок. Инес оторвала наконец взгляд от салфетки.

— Не знаю. Думаю, все неплохо. Этим Биргер занимается.

— Биргер? — переспросила Лидия. — Вот как?

— Биргер понимает в деньгах.

— Не сомневаюсь, — сказала Лидия и улыбнулась самой ядовитой из своих улыбок.

Инес закрыла глаза и открыла снова. Спокойствие, только спокойствие. Потянулась за печеньем, маленьким крошливым печеньицем из жирного песочного теста, и уже собралась обмакнуть его в кофе, но вовремя спохватилась, где она. Лидия, разумеется, печенья не взяла, только помешивала свой кофе ложечкой, хоть никогда не пила кофе с сахаром.

— А Биргер хорошо себя чувствует? — спросила она.

Вопрос тоже был странный. Ведь Биргер и Лидия виделись меньше суток назад, они преподают в одной и той же гимназии и все перемены проводят в одной и той же учительской. Правда, Инес не имела ни малейшего представления о том, как часто они беседуют, — и Лидия, и Биргер не особенно любили рассказывать о взаимоотношениях с коллегами.

— Спасибо, — спустя мгновение ответила Инес. — Биргер себя хорошо чувствует.

— А Сюсанна?

Инес осторожно откусила печенье, и ливень мелких крошек посыпался в чашку.

— Ну да, — сказала она наконец. — И Сюсанна хорошо себя чувствует.

— Она на днях пришла в школу накрашенная, — сказала Лидия. — Очень ярко накрашенная.

Инес подняла чашку, чтобы выиграть время. Надо подумать. Сюсанна — накрашенная? В школе? Спокойствие, только спокойствие.

— Ну, — произнесла она наконец, отставив чашку. — Экспериментирует над собой немножко. Как раз теперь.

Лидия тоже подняла чашку и посмотрела Инес в глаза:

— Да. Возраст, видимо.

— Ну да, он самый. Да еще эти курсы.

— Что за курсы?

— Искусства правильно краситься.

Лидия подняла брови.

— Ах вот оно что, — сказала она, слегка улыбнувшись снова. — Будем надеяться, что они помогут. Со временем.

Инес доела свое печенье. Уставилась в наполовину выпитую чашку, думая, что бы еще сказать, но так и не придумала. Лидия повернула голову и посмотрела в окно. Утренний дождь со снегом уже перестал, но свет едва брезжил. Декабрьская темень. Лидия и Инес какое-то время сидели молча, не глядя друг на друга.

— Она вернется с ним вместе? — наконец спросила Лидия.

Инес вопросительно взглянула на нее:

— Кто?

— Элси. Она вернется вместе с Бьёрном?

Плечи Инес поникли, и в какой-то миг она словно увидела себя со стороны, бессильная фигура, растекающаяся по стулу. Тряпичная кукла, полная такого отвращения, что не поднять головы. Сестра, которой опротивела сестра. Жена, которой опротивел муж. Мать, которой опротивела дочь. Дочь, которой опротивела мать. Человек долга, которому опротивел его долг. Человек, которому опротивело быть человеком.

Собравшись с силами, она выпрямилась и поправила челку.

— Не имею представления.

Между бровями у Лидии появилась морщинка.

— Но ты же с ней на днях разговаривала?

Инес посмотрела матери в глаза, и отвращение как ветром сдуло. То, что она ощущала теперь, было нечто иное, насущно необходимое, точно костный мозг, и такое же скрытое от глаз, нечто, позволяющее тебе жить, однако предпочитающее, чтобы его не тревожили мыслью.

— Ну да.

— И ты не спросила.

— Спросила, конечно.

— А она что сказала?

— Что не знает, разумеется.

Лидия не ответила. Инес подняла свою чашку.

— Может, Элси сама ее спросит? Мама живет в отеле «Стрэнд-Палас». Телефон у меня есть.

Наконец и Лидия отвела взгляд.

— Нет, — сказала она. — Я не то имела в виду. Просто поинтересовалась.

Каблуки уходящей Инес громко стучат по мраморным ступенькам. Это прекрасно, стук созвучен этому дню, да, пожалуй, всей ее жизни. Она толкнула стеклянную дверь подъезда, но потом остановилась посреди тротуара, вытащила шейный платок, сложила треугольником и повязала на голову, застегнула пальто на все пуговицы и натянула перчатки. Вот так. Теперь она готова ко всему. Только попробуйте, смутно подумалось ей. Давайте. Если посмеете.

Тряхнув головой, она пошла размашистым шагом и распрямив плечи. Сумка хлопала по бедру, и вскоре Инес запыхалась, но не настолько, чтобы снизить темп. Вместо этого она пошла более длинными шагами и отметила не без удовольствия, что, во всяком случае, не потеет. Может, ее охлаждали изнутри ругательства, ругательства, выходящие на поверхность, по одному на каждый шаг. Черт. Бля. Твою мать. Она вежливо чуть улыбнулась и кивнула в сторону какого-то знакомого лица на другой стороне улицы, лица без имени, возможно принадлежащего родителю одной из этих долбаных учениц, с которыми она валандается, маленьких жизнерадостных идиоток, не знающих, где у них дома плита стоит, одной из этих хохотушек, уверенных — они такие необыкновенные, что им никогда в жизни не придется жратву готовить. Фигушки! Лет в пятнадцать можно, конечно, воображать себе и такое, а вот будет тебе двадцать, голубушка, и ты забеременеешь, и уж тогда где-где, а у плиты настоишься. Ведь любой мужик наследственно предрасположен к ору и крику, и он разорется вовсю, если ему каждые четыре часа не затыкать пасть жратвой.

Убегу, подумала Инес. Плюну на все и уйду своим путем.

Мысль показалась настолько странной, что Инес даже остановилась, застыла на месте и на несколько секунд уставилась прямо перед собой, а потом поспешно свернула налево и подошла к витрине. И только потом сообразила, что это писчебумажный магазин, что она стоит и смотрит на лежащие там образчики открыток на заказ.

Примите мою сердечную благодарность за участие, проявленное в связи с кончиной моего супруга.

Везет же, подумала она и тотчас воровато оглянулась. По другой стороне улицы шли несколько женщин, но они не смотрели на нее и не видели того, о чем она только что подумала.

Она снова пошла вперед, но теперь медленнее и более короткими шагами. Придется успокоиться. Придется взять себя в руки. Придется попытаться быть такой же спокойной и интеллигентной, как тогда, когда Бьёрн был дома. Потому что это ей под конец удалось, она не сказала ни слова насчет того, что он где-то пропадает по вечерам, и не показала вида, будто лежит полночи без сна, дожидаясь, пока он придет. Она не комментировала тот факт, что он отказался есть кашу, которую она сварила сегодня утром, и только чуть улыбнулась, смирившись с фактом, что он не желает, чтобы она проводила его на паром. Она была спокойна и интеллигентна, даже когда он надевал свой дафлкот и заматывал шарф на шее, она смогла удержаться, уже почти сделав шаг вперед, чтобы обнять его, и вместо этого лишь подняла руку и помахала. Пока! Удачи! Привет Элси! Он махнул рукой в ответ, но коротко, а потом закрыл дверь и ушел.

И что осталось теперь? Перечистить десять тысяч картофелин. Скатать пятнадцать тысяч фрикаделек. Нарезать двадцать тысяч ломтиков хлеба. Притащить миллионы литров молока из магазина. Прожить несколько десятилетий из дней, часов, минут и секунд. Бессмысленных. Немых. Мертвых.

Я не хочу! Не хочу! Не хочу!

От этого внутреннего крика вдруг подогнулись колени, на несколько секунд Инес показалось, что она рухнет на тротуар, но потом, совладав с гневом, она заставила себя идти быстрее. Кому какое дело, чего она хочет? Никому. Ни Биргеру. Ни Лидии. Ни Сюсанне. Ни Бьёрну. Ни даже ей самой. Можешь ныть и вопить сколько влезет, а все равно она сдаваться не намерена. В воображении тут же возникает картинка — Инес валяется на тротуаре и сучит ногами, как упрямый двухлетний ребенок. Инес фыркнула. Ага. А смысл?

Но я не хочу! Я правда не хочу!

Инес пошатнулась, но справилась с собой и пошла еще быстрее, протиснулась с извиняющейся улыбкой мимо двух старушек, шедших под ручку по тротуару, и поправила ремень сумки на плече. Только спустя минуту она заметила, что уже бежит, и снова перешла на шаг. Быстрый шаг, но не бег. Теперь перед ней высилась школа Тюппаскулан, дворец из красного кирпича посреди этого краснокирпичного города, и на несколько секунд она позволила себе признать, что хотя этот дом и напоминал сказочный замок, но именно здесь ей было неуютнее всего на свете. Потом все оттеснило видение, как она сидит у письменного стола — где-то, да, в Лунде, и что она университетский преподаватель, нет, доцент истории литературы, а теперь суббота, вторая половина дня, но поскольку она живет одна, то уже прибралась у себя в квартире и пообедала бутербродом. И всю оставшуюся часть дня может посвятить научной работе. На мгновение Инес задумалась, что именно она бы исследовала — Сельму Лагерлёф, наверное, те двенадцать лет, которые писательница провела в Ландскроне, — а потом, подвинув эту мысль в сторону, Инес сосредоточилась на самой квартире. Три комнаты и кухня, и все — только ее. Спальня, гостиная и кабинет. В гостиной — камин. Ванная с наглаженными чистейшими полотенцами, украшенными ее инициалами. Маленькая лампа на окне в ее кабинете, датская маленькая лампа с белым гофрированным абажуром, единственная горящая лампа на всей улице…

Ха! Она остановилась у перехода, пропуская машину. Какой смысл фантазировать о той жизни, которая никогда не станет ее собственной? Она не доцент истории литературы и никогда им не будет, она сделала свой выбор девятнадцать лет тому назад и вкусила от его плодов, а теперь от них остались огрызки. Она жена Биргера и мама Сюсанны, дочь Лидии и — она мысленно сморщилась — приемная мать Бьёрна. Или тетка. Приемная мать или тетка, которую он не особенно любит. Которая хочет помешать ему, удержать его, не выпустить из дома и навсегда сделать тем, кем он не хочет и не может быть. Ее сыном. Ее собственным любимым сыном.

Но он ведь уехал!

Инес заставила себя поднять руку и помахать коллеге на другой стороне улицы, заставила себя улыбаться и выглядеть абсолютно невозмутимо. Учительница домоводства, совершающая моцион перед тем, как отправиться на рынок, — волосы повязаны изысканным платком от «Эрмес», на плече — сумка из натуральной кожи, — поднимает руку в перчатке и одаряет коллегу, блондинку-учительницу начальных классов, теплой широкой улыбкой. Нельзя показывать, что тебе больно. Все, что угодно, только не это. Инес еще раз поправила сумку, пытаясь вызвать к жизни злость, остановилась, повернулась к витрине и мгновение стояла неподвижно, глядя на собственное отражение, прежде чем до нее дошло, что там, за стеклом, — кондитерская. И в глубине виднеется знакомая спина.

Сюсанна. Ее дочь. А напротив сидит та девушка, которая…

Инес резко отвернулась и, держась очень прямо, перешла на другую сторону улицы и дальше быстрым шагом двинулась через Ратушную площадь, не остановившись на рынке и так ничего и не купив из того, что было у нее в списке.

~~~

Перед телестудией собрались девушки, они отпихивали друг друга и галдели. Элси смотрела на них, а тем временем черный лимузин медленно въехал в их толпу и заставил расступиться. Некоторые из девчонок наклонялись, прижимали розовые ладошки к окнам и показывали тем, кто внутри, свои бледные лица за стеклами, одновременно переходя на бег, чтобы не отстать от машины. Who is it? I don't know, I think it's…[22]

Бьёрн сидел выпрямившись на откидном сиденье, крепко держась одной рукой за кожаную петлю, свешивающуюся с потолка, и молча глядя прямо перед собой. Он был бледен, и это ему шло, темные глаза блестели и казались огромными на белом лице. Может, он казался еще бледнее от черной одежды, водолазки и длинного пиджака с широкими лацканами. Он единственный был весь в черном, на остальных были вещи поярче. Скажем, на этом Томми — красная рубашка под черной кожаной курткой. Один из ребят — в брюках бирюзового цвета. Вид довольно дурацкий.

Теперь они притихли, теперь все пятеро сидели молча, выпрямившись и глядя перед собой, казалось, ни один из них не смеет повернуть голову и посмотреть в окно, никто не отваживается встретиться взглядом с девчонками по ту сторону стекла, не решается увидеть груди, прижатые к стеклу, улыбки, освещавшие салон, и чей-то высунутый, трепещущий между губ кончик языка.

Наверное, парни просто нервничают. И Бьёрн больше всех.

Даже Карл-Эрик молчал — исключительный случай! Он сидел рядом с ней, настолько близко, что его ляжка то и дело прижималась к ее, но он молчал совсем иначе, чем мальчики. Он с улыбкой следил за девчонками за окном, то и дело кивая сам себе, как учитель, подбадривающий хороших учеников. Молодцы. Отличная работа.

Внезапно вокруг стало темно. Машина въехала в ворота, и они закрылись. Крики стихли, и кто-то глубоко вздохнул. В следующую секунду снова сделалось светло: внутренний двор студии.

— Значит, так, ребята, — сказал Карл-Эрик. — Играете под фанеру.

Томми привстал:

— Нет, но какого хрена…

Карл-Эрик поднял руку:

— Ты слышал, что я сказал. Под фанеру.

Томми опустился на стул и наклонился вперед, так что волосы упали и закрыли лицо. Как ребенок. Маленький ребенок на грани отчаяния.

— Но вы же обещали…

Карл-Эрик пожал плечами и сунул руки в карманы брюк.

— Я обещал сделать все, что смогу. Но в этой программе все играют под фанеру. Такие дела.

— Но все-таки… — сказал Никлас.

Элси перевела взгляд на него и тут сообразила, что до сих пор не слышала, чтобы он что-нибудь произносил, кроме собственного имени. Он был безупречно наряден, в белой рубашке, цветастом галстуке и сверкающих черных туфлях. Теперь он провел рукой по свежевымытым волосам, поправил челку и серьезно поглядел на Карла-Эрика:

— Вы правда сделали все, что смогли?

Карл-Эрик прислонился к стене и окинул Никласа холодным взглядом:

— Все играют под фанеру в этой программе. И Манфред Мэнн играл. И «Роллинги». Даже «Битлз». А «Тайфунз», значит, не могут?

Длинные ноги Томми выдвинулись вперед и пнули корзину для бумаг, но слегка, так что она только отъехала на пару сантиметров.

— А какого тогда хрена надо было сюда тащиться? Могли бы просто пластинку прислать.

Карл-Эрик вздохнул, выпрямился и скрестил руки на груди. Он все больше напоминал учителя, правда, необычно элегантного учителя.

— Не пытайся казаться глупее, чем ты есть, Томми. Ты сам, черт побери, прекрасно знаешь, зачем мы тут.

На миг стало тихо. Элси заметила, что и сама затаила дыхание, она закрыла глаза и заставила себя сделать глубокий вдох, потом откинулась назад и прислонилась к стене. В маленькой гримерке было всего три стула, уже занятых Томми, Никласом и этим Пео в бирюзовых брюках. Бьёрн сидел на подоконнике и грыз ноготь, казалось ничего не слыша, а Буссе стоял с закрытыми глазами, привалившись к стене напротив. У него были такие белые волосы, что Элси подумала, уж не обесцвечивает ли он их перекисью.

— Вообще-то, — нахмурился Карл-Эрик, — вообще-то ты еще спасибо должен сказать, что вы сюда попали!

Томми, скривившись, отвел глаза. Все было написано у него на лице. Спасибо, как же!

Снова на несколько секунд повисла тишина. Карл-Эрик стоял, расставив ноги, посреди гримерки, по-прежнему со скрещенными на груди руками, взгляд его переходил с одного лица на другое. На него никто не глядел. Бьёрн уставился на что-то за окном, по-прежнему грызя ноготь.

— Значит, договорились?

Голос Карла-Эрика опустился на октаву. Расчет, возможно, был на то, что молчание продолжится, но Бьёрн вдруг вынул палец изо рта и произнес:

— Я же не умею.

Остальные уставились на него, но Бьёрн этого словно не видел. Его взгляд по-прежнему был устремлен за окно.

— Мы же никогда раньше не играли под фанеру. Как это делается?

Томми выпрямился и поднял брови, потом прошелся взглядом по остальным и слегка улыбнулся. Остальные тоже едва улыбнулись. Буссе даже брови поднял, точно как Томми. Элси, вдруг заметив, что изо всей силы впилась зубами в нижнюю губу, отпустила ее и провела по ней языком.

— Ну, — сказал Томми и повернулся к Карлу-Эрику, — вы сами все слышали.

Телестудия была большая и черная. В глубине находилась маленькая сцена, пока пустая, до передачи оставалось еще несколько часов, но внизу перед сценой уже толпилась публика, по-видимому, из числа состоятельных подростков — чистенькие, с промытыми дорогим шампунем волосами и одетые по последней моде. Элси вспомнилась встреченная утром девушка, та тряпичная кукла в замусоленном розовом пальто и широкой стрелкой на белых колготках. Ее сюда не пустят никогда. Таких сюда не пускают. А впрочем, Элси тоже еле пустили, охранник остановил ее в дверях и не уступал, пока не вмешался Карл-Эрик. И тут же очень подробно изложил условия. Элси не должна попасть в кадр, ей не следует слишком восторженно поддерживать сына, нельзя оказаться в световом круге перед сценой, так чтобы ее увидели. В этой программе не должно быть видно никого старше двадцати пяти лет. Чтобы сохранялась иллюзия. Есть только молодость. Благополучная и успешная.

Несколько прожекторов скользили по столпившимся у сцены, заставляя их кожу и волосы менять цвет, от льдисто-синего до теплого оранжевого.

— Свет проверяют, — произнес кто-то рядом с Элси. По-шведски.

Повернув голову, она заметила, что рядом с ней стоит какой-то молодой человек, но не сразу сообразила, кто это. Матс. Молоденький журналист из «Бильджурнала». Он улыбнулся и кивнул, но, очевидно, не придумал, что бы еще сказать. Посмотрел на нее, окинул взглядом с ног до головы и только потом продолжил:

— Вы когда-нибудь их слышали? В смысле, live?[23]

Элси улыбнулась с сожалением:

— Нет, увы. Я ведь все время в море, вы же знаете.

— Но вы же мама Бьёрна, правда? Его настоящая мама?

Элси отвела взгляд:

— Ну да. Только Бьёрн рос у моей сестры. Мы с ней близнецы. Полные копии.

Почему она вечно это говорит? Почему именно эти слова оказываются на кончике языка, стоит спросить ее про Бьёрна? Ей и самой слышно, как она их произносит. Как будто оправдывается. Да к тому же Инес давно уже перестала быть ее полной копией. Это чужая женщина, жесткая и угрюмая, присвоившая Бьёрна и прикидывающаяся его мамой. Именно поэтому она отказалась принять деньги на его содержание. Всю жизнь Бьёрна она держит их в банке, на счете на его имя. Словно это какая-то страховка, а не средства на его питание и образование…

— А папа? — спросил Матс. — Кто его отец?

На миг пол разверзся под ногами у Элси. Она стояла неподвижно и смотрела вниз, в глубокую тьму, ту, которую ухитрялась искусно обходить не только в этот день, но и во все другие дни. Она закрыла глаза, но медленно-медленно, намного медленнее, чем когда-либо прежде, словно зная, что от малейшего движения, малейшего трепета век туда провалится. И вот черная яма закрылась, Элси ощутила, как это произошло, но знала, что это только видимость, что великая тьма затаилась под тонкой перепонкой из цемента и краски. Открыв глаза, Элси посмотрела на Матса. Он оказался первым. Никто не задавал ей этого вопроса с тех пор, как Бьёрн появился на свет. До этого дня — да, но не после. Ни Лидия. Ни Инес. Ни тот недотепа из детской консультации. Никто. Ни даже сам Бьёрн. А теперь вот совсем молодой журналист стоит прямо перед ней и спрашивает как ни в чем не бывало, не понимая и не сознавая, что такой вопрос задавать нельзя. Это запретный вопрос. А еще она теперь увидела, что у Матса в руке блокнот, а в другой — ручка. Элси было улыбнулась, но, подняв глаза на Матса, погасила улыбку. Набрала в грудь воздуха.

— Это что — интервью?

Ей был слышен собственный голос. Холодный. Ледяной. Матс тут же высунул язык и облизнул верхнюю губу.

— Да я…

Элси не сводила с него взгляда:

— Вы пытаетесь взять у меня интервью — я правильно понимаю?

Щеки Макса потемнели, он покраснел так сильно, что это было заметно даже в слабом отсвете освещенной прожекторами сцены.

— Да я думал просто…

Он сбился, мгновение казался крайне растерянным, потом совладал с собой, захлопнул блокнот и стал рыться в кармане. Вынул пачку сигарет и тут же начал рыться в другом кармане, видимо, в поисках спичек. Румянец успел сойти с его лица, когда он снова повернулся к Элси и заговорил совершенно будничным голосом:

— Я думал просто… Нам надо печатать материал о нем в каждом номере. Раз он такая рок-звезда.

Элси кивнула.

— Да, — сказала она. — Понимаю. Но я вообще-то не намерена давать интервью.

Матс пожал плечами и зажег спичку.

— Нет так нет. Дело ваше. Хотя я не понимаю почему.

Элси устремила взгляд прочь:

— А вам и незачем.

~~~

— Сюсанна, — крикнул Биргер снизу из холла. — К тебе пришли.

Пришли? Сюсанна уставилась на свое отражение. Остатки черной подводки виднелись в уголке правого глаза. Она оторвала клочок ваты, намочила под краном и стала тереть, крича:

— Сейчас!

Внизу, разумеется, ждет Ингалиль. Недовольная еще больше, чем обычно, потому что Сюсанна давно с ней не общалась. Обычно по субботам Сюсанна сама звонила ей днем, чтобы договориться о планах на вечер, но сегодня этого не сделала. Не позвонила, и даже не собиралась звонить. И вот теперь Ингалиль стоит в холле, злющая-презлющая. Наверняка.

— Сюсанна!

— Да, я сейчас! Иду!

Ее голос звучит громче и раздраженней, чем всегда, Сюсанна уверена, что он проник сквозь дверь ванной и достиг нижнего холла. Она никогда бы себе этого не позволила, будь Инес дома, но Инес дома не было, и Сюсанна кричала так, как ей хотелось. Биргера она не боится. Стоп. Она поймала себя на том, что мысленно называет их «Инес» и «Биргер», а не «мама» и «папа». Ну и ладно. Просто так удобнее на самом деле, и все. Она последний раз окинула себя взглядом в зеркале. Косметика смыта, но волосы уже прилично отросли. Челка ниже бровей. Очень хорошо. Это — сигнал Ингалиль и Инес, ясное послание, хотя и без слов. Сюсанна теперь другая. И помыкать ею больше не получится. Ни у так называемой лучшей подруги, ни у так называемой мамы. Если эта так называемая мама вдруг соизволит явиться. Снаружи успело стемнеть — это Сюсанна заметила, выйдя в верхний холл. Фонарь на улице уже горел, и она поспешно глянула на часы. Полчетвертого. Куда вообще-то Инес понесло? На рынке теперь никого нет, и магазины закрыты. Ладно, фиг с ней.

Она медленно спустилась по лестнице, наверное, слишком медленно. Ингалиль стояла у самой двери, одетая в свое обычное старое пальто. Коричневое. Тошнотворно-коричневое, прямо скажем. Сама она пальто уже не носила, в начале осени ей купили парку, и при виде Ингалиль внутри у Сюсанны вспыхнуло торжество. Ингалиль была всем тем, чем Сюсанна не была. Рослая и дебелая. Прыщавая. Коротко стриженная и с кудряшками. Сама Сюсанна переменилась в последние месяцы, и все новое вдруг перестало ее пугать. Она, всегда бывшая серенькой мышкой, незаметной среди других таких же, вдруг стала ловить на себе взгляды. Вот теперь, в этот миг, она впервые смела себе в этом признаться. Даже гимназисты выпускного класса и учителя, которые не вели у нее занятий, глазели ей вслед, когда она несла свой поднос в столовке или взбегала по лестнице, боясь опоздать на следующий урок. А когда они пошли с Инес покупать зимнее пальто, неделю спустя после того, как «Тайфунз» впервые заняли первую строчку в «Десятке хитов», то чувствовалось, что встречные делают над собой усилие, чтобы не смотреть в их сторону. Это удавалось не всем. У славящейся коммерческим чутьем фру Якобсон ноздри так и затрепетали, едва Сюсанна и Инес переступили порог магазина «Сэма». И Сюсанна, примеряя пальто за пальто, чувствовала, как остальные покупатели искоса на нее посматривают. Попытавшись взглянуть на себя их глазами, она скоро поняла, что обычное пальто ей теперь не годится. Наконец она остановилась на черной парке с бежевой подкладкой, не потому, что та показалась ей красивой, но просто из страха купить что-нибудь не то, что-то некрасивое или немодное, способное одной своей унылостью омрачить образ Бьёрна. Выйдя на улицу, они встретили Монику Андерсон, тоже живущую на Сванегатан, она была на пять лет старше Сюсанны и никогда раньше не снисходила до того, чтобы поздороваться, а теперь дернула головой, как бы кивая, а потом отвела глаза, как бы смутившись.

Значит, знает, кто такая Сюсанна. Все вдруг узнали, кто такая Сюсанна. И с тех пор прошло два месяца, нет, почти два с половиной, и все переменилось еще больше. Парка оказалась красивой. Она сама оказалась красивой. Ну, почти. Скоро она, наверное, даже начнет спорить и возражать. В открытую.

— Привет, — обратилась она к Ингалиль. Но не улыбнулась.

Глаза Ингалиль забегали. Словно от растерянности. Тоже что-то новенькое.

— Привет.

На миг стало тихо. Ингалиль сглотнула:

— Может, прошвырнемся?

Сюсанна ответила не сразу. В один миг она вспомнила все гадости, услышанные за год от Ингалиль, все ее ядовитые замечания, ее вечно высокомерный тон, и вдруг захотелось дать сдачи, пусть теперь эта мымра сама почувствует собственную глупость и ничтожество, как прежде все это тысячу, нет, десять тысяч раз ощущала Сюсанна. Но тут же внутри шевельнулось другое чувство, старое, давно знакомое. У Ингалиль нет ничего, что есть у Сюсанны. Ни виллы. Ни парки. Ни старшего брата. Ни обеспеченных родителей. Ни Евы. Пожалуй, не удивительно, что она так воображает из-за своих отметок. Больше ей и воображать-то не из-за чего.

— Да ну, не знаю…

Ингалиль кашлянула. Ага. Она растерянна.

— Уже витрины начали украшать к Рождеству…

Сюсанна прислонилась к лестничным перилам.

— Да что-то неохота по магазинам.

— Можем пройтись вдоль моря, по Линьен.

Сюсанна пожала плечами:

— Ладно, пошли.

Они молча шли бок о бок в темноте, не проронив ни слова, пока не приблизились к первому фонарю приморской аллеи.

— Ты сегодня не позвонила, — сказала тогда Ингалиль.

Сюсанна глянула на нее, но Ингалиль на нее не смотрела. Она шла чуть сутулясь, стараясь казаться ниже, ее волосы ерошил ветер. Зачем она стрижется под мальчика? Почему бы хоть раз не попытаться выглядеть по-человечески?

— Неа, — ответила Сюсанна и тут же прикусила нижнюю губу. Неправильный ответ. Почти признание: что-то случилось. Она сунула руки в карманы парки, ища выход. Там его не нашлось. Значит, надо продолжать в том же духе.

— А я ждала, — сказала Ингалиль. Теперь голос ее окреп. Она больше не казалась растерянной. Но пугаться Сюсанна не собиралась.

— Ага. А самой позвонить?

— Я звонила. Никто не брал трубку.

В наступившей тишине слышалось только шуршание гравия под их подошвами.

— Ну, — сказала наконец Сюсанна, — я тут выходила ненадолго.

Снова долгая пауза. Ингалиль ждет, что она объяснится. Но Сюсанна этого делать не намерена. Ингалиль придется спросить самой. Даже если ждать придется долго.

— Куда это? — наконец спросила Ингалиль.

Сюсанна притворилась, что не расслышала.

— Что?

— Я спрашиваю, куда это ты выходила! — сквозь зубы прошипела Ингалиль.

Теперь она окончательно стала собой. Вернулся ее обычный полуиздевательский тон. Сюсанна почувствовала, как холод растекается по всему телу. Это не был обычный зимний холод, он не имел никакого отношения ни к промозглому ветру с Эресунна, ни к тому, что она забыла дома варежки. Это было что-то другое. Какой-то совершенно незнакомый вид холода, он пробежал по позвоночнику, защекотал под ложечкой и вдруг заполнил мозг. Сюсанна испугалась. Но не так, как раньше. На самом деле она испугалась меньше, чем когда-либо пугалась в жизни. И вскинула голову.

— Кофе попить. С Евой.

— Что за Ева?

Притворяется! Ингалиль прекрасно знает, что за Ева.

— Ева Саломонсон.

Ингалиль ответила не сразу, она свернула с аллеи на дорожку, ведущую к смотровой площадке. Сюсанна пошла следом и в несколько поспешных шагов поравнялась с Ингалиль. Никогда больше она не станет плестись за ней сзади. Все, прошло это время. Освещение вокруг них изменилось, фонарей тут не было, но казалось, что само море светится, словно оно бросает серый сумрачный отсвет на дорожку, по которой они идут. По другую сторону пролива сверкал огнями Копенгаген. Другой мир. Легкая тоска шевельнулась внутри у Сюсанны, захотелось туда, чтобы ей было уже восемнадцать, чтобы она могла одна поехать в Копенгаген в такой вот вечер…

— Ты хоть понимаешь, что она тебя использует?

Ингалиль остановилась. Она стояла вполоборота и смотрела на пролив. Сюсанна сделала шаг в ее сторону. Обошла ее. Встала напротив и закрыла обзор.

— В каком смысле?

Собственный голос прозвучал не так, как обычно. Это был взрослый голос. Голос учительницы. Сюсанна уже набрала воздуха, чтобы продолжить, но Ингалиль успела раньше.

— Ха, ты же понимаешь, что Ева Саломонсон никогда бы не пошла с тобой пить кофе, не будь ты сестрой Бьёрна Хальгрена.

Сюсанна не знала, что ответить. Она отвернулась к морю и снова устремила взгляд на Копенгаген. Чтобы не смотреть на Ингалиль.

— Ты могла бы и догадаться, что она выяснила, как тебя зовут, еще до того, как явиться с мамашей на курсы. А? Вот почему она накрасила именно тебя. Чтобы ты клюнула. Способ познакомиться с Бьёрном. Как видим, у нее все получилось.

Сюсанна закусила губу, но по-прежнему не отвечала.

— Ты зазналась, — говорила Ингалиль у нее за спиной. — Ты это знаешь? Ты жутко зазналась. Но с чего ты вдруг вообразила, будто у тебя есть для этого основания? А? Это ведь не ты в «Десятке хитов». И не тебя пригласили в Англию.

Сюсанна стояла не шевелясь. Каждая мышца ее тела напряглась, руки в карманах сжались в кулаки, спина была прямая как палка. Но слез в глазах не было. Первый раз в жизни она слушала нравоучения Ингалиль без слез в глазах. Ингалиль понизила голос, теперь он звучал совсем глухо. И презрительно.

— Я знала, что ты особым умом не отличаешься, — говорила она. — Это я знала. Но что ты такая дура, чтобы не разглядеть простого притворства, этого я и представить не могла.

Сюсанна закрыла глаза на несколько секунд, зная, что, когда откроет их, ничего уже не будет как прежде. В одно мгновение она оплакала себя и свою жизнь, то, чем она была и чем должна была стать, увидела, как ее детское сочувствие к Ингалиль тает, будто снежинка, превращается в каплю воды, каплю, которая так же мгновенно испаряется и исчезает. Все. Вот и нет ничего. Она открыла глаза и помедлила еще секунду, прежде чем обернуться.

— Сколько раз ты назвала меня дурой?

Ингалиль осеклась. Она не привыкла, чтобы ее перебивали.

— Посчитай, а? Столько же раз, наверное, сколько твой папаша называл дурой твою мамашу?

И пал первый камень стены, той стены молчания, что окружала тайны Ингалиль еще с того времени, когда обе ходили в первый класс. Сюсанна словно видела, как это происходит: вот темно-красный кирпич трескается и крошится в порошок, трещины тянутся к другим кирпичам, и те секундой позже разламываются и падают, и вдруг все то, что прежде было тайным, выходит на свет. Папаша Ингалиль больше уже не герой, который цитирует Шекспира и добровольно отверг внешний успех и материальное благополучие. Он просто пьяница и безработный, жалкий алкаш, который вечно сидит с другими алкашами в Театральном парке. Тот еще тип, который к тому же бьет мамашу Ингалиль, один раз так избил, что она вообще еле выжила. Чего Ингалиль никогда ей не простила. А еще развода. В мире Ингалиль ее папаша был жертвой мамашиной злобы. Но теперь этого мира больше не существует. Сюсанна пробила дыру в каменной стене, и Ингалиль это поняла. Это было видно по ее лицу, когда она внезапно отступила назад. Сюсанна усмехнулась, нехорошей ухмылкой, и сама ощутила, как ее уродует эта ухмылка. И делает опасной. По-настоящему опасной. Сюсанна трансформировала ухмылку обратно в улыбку.

— Разве он не это выкрикивал? А? Когда лупцевал ее? Что она — дура?

Сюсанна приблизилась к Ингалиль на шаг. Кстати, Ингалиль уже не настолько ее выше. Сюсанна ей уже по подбородок. Может быть, потому, что Сюсанна больше не сутулится. А сутулится, наоборот, Ингалиль.

— Я сама один раз слышала. Когда ты вышла пописать. И ты теперь говоришь точь-в-точь как он. Знаешь, да? Ты, наверное, сама станешь такой же… Хотя, видимо, это тебя устраивает. Твой папаша ведь такой талантливый.

Она рассмеялась.

— Да. Ты же столько раз это говорила. Хотя вообще-то он не сказал ничего особенно талантливого, когда его осенью в полицию забирали… Он говорил то же, что любой алкаш. Ругался и орал. И хоть бы слово из Шекспира.

Ингалиль сделала еще шаг назад, но Сюсанна наступала.

— Мы тогда мимо проходили. С мамой.

Голос Ингалиль задрожал:

— Неправда!

Сюсанна продолжала улыбаться:

— Правда. Абсолютная правда. Дело было возле театра. Но мама взяла с меня слово — не говорить тебе. Потому что тебя жалко. И я ничего не говорила.

— Врешь.

Голос Ингалиль сделался пронзительным, почти визгливым. И произвел на Сюсанну странное действие, от него тихое тепло разлилось по всему ее телу. Вот появилась чувствительность в животе. Вот — в запястьях. Вот ожили пальцы ног. А вот — щеки. Словно у нее восстановилось кровообращение после бог знает какого перерыва. Она больше не боялась. Ни капельки.

— Я не вру. Это ты врешь. И всегда врала.

И даже голос ее звучал спокойно. Сюсанна сунула руки в карманы и склонила голову набок, она уже не могла остановиться, слова хлынули из нее потоком.

— Как ты думаешь, почему я от тебя все это терпела столько времени? А? Твои вечные нотации, что у меня это не то и то не так? Потому что я жалела тебя. Понимаешь ты или нет? Я по своей глупости жалела тебя, с твоими необыкновенными оценками и невероятными талантами. Но кто дура-то на самом деле? А? И кто уродина? Кто из нас двоих на самом деле уродина?

Слеза медленно выкатилась из правого глаза Ингалиль. Она заморгала, чтобы стряхнуть ее, но ничего не сказала и не пошевельнулась. Сюсанна отступила назад и окинула ее презрительным взглядом:

— Я не дура, Ингалиль. И никогда дурой не была. У меня лучше оценки и по шведскому, и по английскому. И по истории. Ты сильнее только в химии и математике. Но скажи мне, пожалуйста, кому нужна твоя химия и математика?

Сюсанна молча смотрела на Ингалиль. Какая дылда! И до чего страшная! Жуткая уродина! Особенно когда вот так гримасничает, тужится запихнуть свой плач обратно. И хлюпает носом. Точно. Хлюпает! Сюсанна брезгливо поморщилась, повернулась и пошла прочь. Это поразило ее, но она ничего не могла поделать. Тело само приняло решение. Ноги все решили сами. Они пошли прочь, унося на себе оставшуюся часть Сюсанны. Но ей еще удалось оглянуться, не останавливаясь, и крикнуть:

— И мне наплевать на тебя, Ингалиль. Плевала я на тебя.

Ингалиль не ответила. Она стояла как черная тень, отвернувшись к морю.

~~~

Вот сейчас, думал Бьёрн. Сейчас это случится. Он глубоко вздохнул, сжал и разжал пальцы, тряхнул головой, так что волосы защекотали шею. Прямо перед ним стоял Никлас, он был бледен, и на верхней губе блестели капельки пота. Томми повернулся спиной, но было заметно, что он тоже напряжен, спина прямее, чем обычно, он застыл, не шевелясь. Позади него так же прямо стоял Пео, но не так неподвижно: он крутил в пальцах палочки, словно уже сидел за своими ударными, крутил не переставая, словно играл никому не слышную мелодию, его тело время от времени содрогалось, будто следуя какому-то только ему ведомому ритму. Один Буссе казался совершенно расслабленным — стоял, сунув руки в карманы с таким видом, будто думает о чем-то другом, и даже не пытался выглянуть из-за черных кулис.

— Ну, ни пуха, — тихонько произнес позади них Карл-Эрик. Никто не ответил, никто даже не посмотрел на него. Все ловили каждое слово ведущего. Майк — так его звали. У него была странная прическа, какой никто из них никогда раньше не видел — коротко подстриженный затылок и такая же короткая челка, а остальные волосы — до плеч, говорил он неразборчиво, и понять его английский было довольно трудно.

— Did I tell you that I love you?[24] — выкрикнул он, и публика ответила воем.

Они играют первыми. А потом еще две английские группы. Две очень известные английские группы. Они уже поздоровались с ребятами из той, что выступала следом за ними. Рука Томми задрожала, когда он протянул ее Эрику Бердону, и Бьёрн тогда улыбнулся, такой же улыбкой, какой его самого одарил Томми еще в гримерке, перед репетицией. Теперь Томми сперва отводил взгляд, но потом напрягся и произнес что-то презрительное насчет фанеры. Никто не ответил, его реплика словно упала в пустоту, парни из «Энималз» уже отвернулись и заговорили между собой. Так ему и надо, паршивцу.

Бьёрн не имел ничего против фанеры. Во всяком случае, теперь, после прогона. Наоборот, он почувствовал облегчение оттого, что не надо петь так, чтобы было слышно, что микрофон и усилители выключены, а малый барабан прикрыт черной резиной. Единственное, о чем ему теперь надо думать, — чтобы петь точно так же, как на диске. С этим проблем не будет. Он всегда поет так же, как на диске. Но Томми осатанел — он не сможет выдать свое коронное соло, одну из своих концертных вариаций. Он ведь считает себя гением, музыкальным гением, и рассчитывал, что мир сегодня об этом узнает.

— …and here they are, all the way from Sweden…[25]

Голос Майка утонул в оглушительном крике. Публика в хорошей форме. Вот сейчас, думал Бьёрн. Сейчас это случится.

Томми шагнул на сцену и поднял руку, приветствуя зрителей. За ним последовал Пео, нырнул за ударную установку и приветственно помахал оттуда палочками. Никлас и Буссе вышли следом, но Бьёрн чуть помедлил, дождался, чтобы они взяли гитары на изготовку, а потом поднял обе руки, сделал шаг вперед и поспешно улыбнулся публике.

— …and Bjorn Hallgren![26] — выкрикнул Майк.

Публика взвыла в ответ. Можно подумать, они знают, кто он такой.

Он держал отключенный микрофон у самого рта, так близко, что почти ощущал прикосновение холодного металла к губам. Он пел, но не очень громко, не настолько громко, чтобы кому-нибудь, кроме него самого, было слышно. Просто пел сам для себя. Мысль показалась занятной, она даже заставила его улыбнуться после первого рефрена, и публика ответила на его улыбку усилившимся гулом. Он опустил микрофон на несколько секунд, потом поднял и, полузакрыв глаза, скользнул взглядом по девушкам в первом ряду, девушкам, чьи лица все время меняли цвет вслед за лучом прожектора, все время меняющим цвет, и задержался взглядом на одной из них. Девушка мечты. Тоненькая белокурая девчонка с длинной челкой и в красном платье. Вот такую бы мне, подумал он и заставил себя отвести взгляд и смотреть прямо в камеру, парящую позади нее, и снова запел. Такую бы мне девчонку. Если мне вообще хоть кто-то нужен, если мне мало того, чтобы просто стоять на некотором удалении от них и видеть и ее, и сотню других… Взгляд снова скользнул на ее лицо, и она улыбнулась в ответ. Это была неуверенная улыбка, почти дрожащая, и внутри у него заныло от счастья. Секундой позже он забыл о ней. Повернулся в другую сторону и прикрыл глаза, но ощущение все длилось, вибрировало внутри, мурашки бежали по спине, и волоски на руках поднимались дыбом. Закинув голову назад, он прошелся взглядом по публике, стоящей у самой сцены, увидел темноволосую девушку, прикрывшую рот обеими ладонями, словно сдерживая крик, увидел длинного парня с очень длинными волосами, чуть не до пояса. Парень смотрел на него серьезным взглядом и кивал в такт мелодии, а может, просто кивал, чтобы показать одобрение. Он увидел, как другой парень, с полудлинной стрижкой «под пажа», такой же, как у него самого, поигрывает плечами, вверх-вниз, и вихляет бедрами, как девчонка.

Вот Томми выдал свое соло, короткое, то, которое на пластинке, и Бьёрн повернулся в его сторону, постоял, опустив микрофон и покачиваясь, словно на самом деле наслаждается шедевральной игрой этого придурка, прежде чем повернулся спиной к инструменталистам и запел снова. Он больше не слышал собственного голоса, вернее, именно его он и слышал, собственный голос в записи — но не тот, которым пел теперь.

Я зеркало, подумал Бьёрн и сделал шаг к рампе. Меня нет. Я — только их зеркало. Но мне это очень нравится. Вот теперь мне на самом деле все это очень нравится.

И вот все закончилось. Финал. Выход со сцены. Внезапно он уже стоял среди черных кулис и смотрел на сцену, и скорее слышал, чем видел, как публика, только что восторженно встречавшая его, встречает с еще большим восторгом Эрика Бердона. И не без причины. Это было нечто совсем иное, чем только что выданная ими жиденькая бренчливая попса. Это — музыка. Настоящая музыка. К тому же голос у Бердона был особенный. Такой же, как он сам, — плотный кряжистый парень с таким же плотным кряжистым голосом. Бьёрн шагнул вперед, задев кого-то локтем. Томми повернулся к нему с абсолютно ничего не выражающим лицом, без малейшего намека на насмешку или высокомерие.

— Черти, — сказал он, понизив голос. — Во дают, а?

Бьёрн кивнул:

— Да. Обалденно.

Кто-то положил руку ему на плечо.

— Ничего подобного, — сказал Карл-Эрик. — Вы гораздо лучше.

Бьёрн сделал движение, едва заметное движение, позволившее ему выскользнуть из хватки Карла-Эрика.

— Нет, — сказал он. — Неправда.

Рядом кивнул Томми.

— Нет, — произнес он с точно такой же интонацией. — Конечно неправда.

~~~

— Не притворяйся, — сказала вслух Инес себе самой. А в следующую секунду испуганно оглянулась. И разозлилась на себя. Движение такое же фальшивое, как мысль, которую она подумала, прежде чем заговорила сама с собой. Она ведь знает, что никто не мог ее услышать. На пирсе было пустынно. И пустынно было во всем Борстахюсене.

Так зачем же тогда она пыталась солгать себе? Зачем позволила себе подумать это «Где я?». Она ведь прекрасно знает, где она. В месте, где сто раз бывала, где загорала день за днем, неделю за неделей, пока Бьёрн и Сюсанна были слишком маленькие, чтобы самим ездить купаться в море. На пирсе в Борстахюсене — рыбацком поселке возле Ландскроны. Теперь зима, и вокруг темно, но не настолько, чтобы она не видела, куда идет, и пронизывающий ветер, и холод, но не такой, чтобы повернуть назад, к дому. Она лишь подняла воротник пальто и сунула руки под мышки. Лучше замерзнуть насмерть, чем вернуться домой.

Хотя и это тоже неправда. Она не собирается замерзать насмерть. Но намерена простоять тут столько, сколько нужно, чтобы перестать врать себе самой. Это наказание. Справедливое наказание. К тому же наказание, которое она и принимает, и приводит в исполнение с удовольствием. С упоением.

Уф! Что это с ней? Почему нельзя быть честной с собой? Разве она не была всегда честным человеком? Порядочным. Правдивым. Тогда какого лиха ради стоит она на ветру и лжет себе самой, глядя на черную воду, эту воду, которая то и дело перехлестывает через край пирса и растекается по асфальту. Домой идти, вот что ей надо. Домой, готовить ужин вечно голодному Биргеру и вечно недовольной Сюсанне и сидеть на диване перед теликом, смотреть то, что там показывают субботним вечером. Домой, чтобы потом сидеть и злиться на Биргера с его брюзжанием и бухтением и…

Любит ли она его? Нет. Никогда не любила.

Она закрыла глаза. Это честная мысль. Правдивая. Однако пришедшая в голову только сейчас.

А Сюсанна? Ее она любит?

Порыв ветра заставил Инес снова открыть глаза, она поспешно попятилась, отошла на несколько шагов. А потом заставила себя остановиться и не уступать. Заставила себя ответить.

Люблю ли я Сюсанну? Да. Пожалуй. Ее я все-таки люблю.

Инес опустила голову. Стала смотреть на свои сапоги. Черные, до блеска начищенные, кожаные. Тут же подумала о своих заледеневших ногах, в очередной попытке не думать о себе самой.

Итак?

Итак.

Почему Сюсанна сидела в кондитерской с этой девушкой? Гораздо старше ее. С восемнадцатилетней Евой Саломонсон. На этот вопрос есть, разумеется, только один неприятный ответ, зудящий и раздражающий и вызывающий одновременно сочувствие и зависть к Сюсанне. Еве нужно вовсе не общество Сюсанны. А Бьёрн. Вернее, его слава.

Инес фыркнула так громко, что сама расслышала, несмотря на ветер. Что заставляет людей так вожделеть славы? Казалось, эта безумная осень переменила Бьёрна, заставила его поверить, что он в самом деле тот, кем выглядит, словно все то, что понаписали о нем газеты, вынудило его захлопнуть все двери в прошлое, словно он родился заново, словно никогда…

Лицо возникло у нее перед глазами. Блестящие темные волосы. Белозубая улыбка. Короткие ручки, тянущиеся к ней. Маленький Бьёрн. Тот, что любил сидеть у нее на коленях, прижавшись головой к ее груди, и засыпал у нее на руках. Что он делает теперь? Вот в этот самый миг?

Эта мысль заставила ее чуть поддернуть рукав пальто и посмотреть на запястье, сознавая, что жест — дурацкий, бессмысленный, на грани вранья. Часы в такой темноте все равно не разглядеть, и она это знает, хоть цифры там и светящиеся. Толку от этого никогда не было. А к тому же какая разница, который час? Даже знай она время в точности до доли секунды, все равно ей не узнать, что делает Бьёрн именно теперь. Кроме того, что он находится в Лондоне. С Элси. Своей матерью. Настоящей матерью.

— Надо идти домой, — сказала она вслух сама себе и тут же поправилась: — Я должна идти домой.

Однако не сдвинулась с места, а продолжала стоять в рвущемся с головы платке и держа руки под мышками и смотрела поверх воды. Остров Вен лежал сгустком мрака между Швецией и Данией, и она разглядывала его такой знакомый силуэт. Как же там теперь, наверное, темно. Ни единого фонаря, только несколько мерцающих желтых огоньков — окна… Хотя… Один из огоньков двигался. Или нет? Да, точно. Кто-то шел к берегу с карманным фонариком. Она улыбнулась: кажется, она в мире не одинока. И на других берегах тоже стоят люди, тоже пытаются разобраться, что к чему.

Эта мысль заставила ее оглянуться на берег. В Борстахюсене вечер. В нескольких деревянных домиках светятся окна. Там по-прежнему живут рыбаки, на площадке возле пирса по пути сюда она видела сети, сохнущие на кольях. Ветер сдувал платок на затылок, ледяной холод пробирался в отвернутый рукав пальто, и это вынудило ее повернуть наконец к берегу.

Сколько ей идти до дому? Полчаса. Самое меньшее. Или сорок пять минут. Потому что ноги идти отказываются. И что она скажет, когда придет домой? Сможет она сказать, что стояла на пирсе в Борстахюсене, в такой час и в такую погоду, пытаясь перестать лгать самой себе? Нет уж. Она в точности знала, что будет, если она это скажет, Биргер начнет говорить, и говорить, и говорить, и через полчаса ее собственное воспоминание окажется уничтожено и заменено какой-нибудь его конструкцией. Возможно, чем-нибудь насчет того, что организм требует моциона, и поэтому она отправилась на такую длительную прогулку… Пожалуй. Звучит вполне занудно.

А что она приготовит на ужин, если ничего не купила на рынке? Тут же возникает образ — Биргер и Сюсанна сидят на кухне за столом, воздев ножи и вилки и уставившись на дверь. В полном бездействии. Разинув рот, как птенцы. В ожидании, что вот она придет и напихает им туда еды, как пихала всегда.

А я на них плюну, думает она и ставит ногу на площадку перед рыбацкими домиками.

Да. Именно это она и собирается сделать. Устала она от них. От обоих. Она сбежит.

Мысль была такая привычная и в то же время такая безумная, что Инес улыбнулась. Куда сбежит? Вопрос, конечно. Снова налетел ветер, хватая ее за пальто и трепля сзади, и она скорее ощутила, чем увидела, как прямо перед ней пляшет на ветру рыбачья сеть.

— Я должна идти домой, — снова сказала она вслух сама себе, однако остановилась и ухватилась за кол впереди. Ветер взметнул сеть и набросил ей на лицо. Она подняла руку и машинально отвела сеть прочь. Домой идти все-таки придется. Хотя и не хочется. Совершенно не хочется.

Тем не менее она, естественно, пошла в сторону дома. Даже проверила, висит ли сумка на плече так, как надо, поддернула двумя пальцами перчатки и подтянула их, взялась за оба конца платка на голове, проверяя, завязан ли он как следует, но дела это не меняло. Ей не хотелось идти домой. Это факт, причем такой факт, который она больше не могла игнорировать.

Теперь она уже шла по булыжной мостовой, и чуть впереди горел первый фонарь, от которого она по пути сюда пыталась спрятаться. Но теперь она прятаться не собирается, теперь она войдет в этот мутно-желтый световой конус, а потом шагнет в темноту по другую его сторону. Потому что теперь она — другая. Та, что все-таки призналась самой себе, что часть ее жизни завершена. Бьёрн ведь ушел. Навсегда. Он стал взрослым и знаменитым и поехал в Англию. Он встретится с Элси. И даже если и он, и Элси вернутся в Ландскрону, все равно ничего уже не будет так, как прежде. Он никогда больше не посидит у нее на коленях. Никогда не заснет, прижавшись к ее груди.

Значит, предстоит оставшаяся жизнь. Собственная. Инес не собирается тратить ее впустую. И не собирается позволять другим тратить ее жизнь. И существует единственная вещь на свете, о которой она мечтает, не считая невозможного — повернуть время вспять и вечно жить рядом с маленьким Бьёрном.

Есть взрослые люди, которые учатся в Лундском университете. Это она знает, пусть Биргер и ухмылялся, рассказывая об одном бывшем докере, который вдруг появился в гимназии со степенью бакалавра по химии и физике и пачкой студенческих кредитов, — это в сорок три-то года! — но Инес плевать на все ухмылки. Главное, в принципе такое возможно. Люди ведь так делают. А она почему не может? На мгновение перед глазами опять возникла картинка: она — доцент в трехкомнатной квартире в Лунде, — но Инес устояла перед искушением нырнуть в прежнюю фантазию. Так все равно не будет. Иначе, тысячами разных вариантов, но не так…

Придется мотаться туда-сюда на электричке. Понятно. Она могла бы ездить на лекции и семинары в Лунд несколько дней в неделю, а в остальное время сидеть дома и заниматься. Можно было бы устроиться в комнатке Элси наверху, на чердаке, эта комнатушка годами пустует, Инес только заходит туда время от времени вытереть пыль и пропылесосить. Можно вообще обставить ее заново. Выкинуть старую кровать и туалетный столик и купить бюро, настоящее, красивое бюро и датскую лампу с белым гофрированным абажуром…

Инес остановилась и закрыла глаза. Что она себе вообразила? Откуда она возьмет деньги на это бюро? Или на датскую лампу? Счет в банке — на имя Биргера, и самая мысль — что он снимет деньги, чтобы Инес купила себе бюро и лампу, — полнейшая нелепость. Он в жизни не снял ни эре с этого счета, наоборот, трясся над чековой книжкой, как дракон над своими сокровищами. Каждый месяц она вручала ему сотенную, которую он засовывал в бумажник рядом со своими сотенными, потом застегивал пальто и шел в банк класть их на счет. Странно, что сотенная, покинув бумажник Инес, тотчас переставала ей принадлежать. А принадлежала Биргеру. И от одной мысли попросить у него что-то или потребовать Инес делалось физически нехорошо. Она так и видела, как он поджимает губы, как он…

Презираю его, подумала она и открыла глаза. Я — женщина, которая на самом деле презирает своего мужа.

Она сама удивилась этому. И ощутила некоторую вину.

~~~

Он сидел в гостиной, но тут же встал, услышав, что она вернулась, и вышел в холл, встал в дверях в гардеробную и смотрел, как она снимает сапоги. Руки в карманах брюк. Очки для чтения на кончике носа. В лице некая скорбь.

— Привет, — сказал он, помолчав.

Отведя взгляд, она смотрела на полку для обуви, ища свои домашние туфли. Она всегда ходила дома в туфлях. Считала дурным тоном — ходить по дому без обуви. В одних носках, как Биргер.

— Привет.

— Где ты была?

Ей по-прежнему не хотелось на него смотреть, и она уставилась в зеркало. На свое бледное лицо. Некрасивое лицо. Нелюбящее лицо предательницы.

— Гуляла.

Он ответил не сразу, постоял, покачиваясь, и попытался улыбнуться:

— Я уж в полицию на рацию звонить собрался.

Она коротко глянула на него, протискиваясь мимо, и устремилась на кухню, не отвечая. Он пошел следом.

— Чтобы объявить тебя в розыск.

Ворвавшись в кухню, она схватила фартук и завязала, только тут почувствовав, как закоченели пальцы. Как она промерзла до костей. Теперь Биргер стоял в дверях кухни. Руки из карманов он вынул, теперь они висели вдоль туловища. Неуклюже. Он нахмурился:

— Что-то случилось?

Она отвернулась и открыла морозильник. Нарочно переспросила:

— Что?

Он кашлянул:

— Что-то случилось?

Она рылась в морозильнике. Ну и конечно, там обнаружились куски замороженной курицы для жарки. Вот ее на ужин и разморозим. Она плотно сжала губы — не отвечать! — прежде чем повернуться и посмотреть на него. Мой муж, подумала она. Эта фигура на самом деле мой муж.

— А где Сюсанна?

Он по-прежнему стоял в дверях, по-прежнему свесив руки вдоль тела, пока наконец не выпрямился, встретив ее взгляд, и не сунул их в карманы.

— Ушла куда-то. С Ингалиль.

Инес отвела от него взгляд, вскрыла упаковку из вощеной бумаги и высыпала ее содержимое на сковородку.

— Ага.

Накрывать на стол было рано, но ей пришлось открыть шкафчик и достать оттуда пару тарелок. Все, что угодно, лишь бы не смотреть на него.

Но когда она обернулась, Биргера в дверях уже не было.

Развод. Само слово было неприятное. Противное, как нестираное белье. Она никогда раньше об этом не думала. В этой кухне. И применительно к себе самой. Как о чем-то, что может коснуться ее и Биргера.

Но теперь, ставя кастрюлю с водой на плиту и отмеряя рис, она об этом думала. Примеривалась к самому слову. Пробовала на вкус. Вставляла в разные предложения.

Я хочу развестись.

Я бы хотела получить развод.

Прости меня, пожалуйста, дорогой Биргер, но я хотела бы получить развод.

Нет. Не годится. Она не сможет этого сказать. Это невозможно.

Потом кто-то вошел в дом. Сюсанна вернулась. Было слышно, как она роется в гардеробной, стаскивает сапоги и швыряет на пол, гремит плечиками, вешая куртку, и что-то бормочет, но не здоровается.

Опять недовольна. Как всегда.

Инес отвернулась к плите, помешала в сковороде смерзшиеся куски курицы, потом переключила на минимум и уставилась в стенку. Что будет с Сюсанной, если развестись с Биргером? И спустя мгновение отчетливо увидела, как они с Элси стоят молча и неподвижно, глядя в крохотную комнату, которая отныне станет их, и услышала делано бодрое щебетание Лидии за спиной: «Просто отлично! Тут вам будет просто отлично!»

Нет. Она не сможет развестись, если Сюсанна против. Никогда.

Накрыв на стол, Инес зажгла свечу и замерла с коробком спичек в руке, прежде чем сунуть его в карман фартука и крикнуть:

— Ужин готов!

Нет ответа. В доме было тихо. Очень тихо.

Запах от плиты шел соблазнительный. Тут не могло быть двух мнений. Курица получилась вкусная, но внутри у Инес саднило от ощущения вины за то, что с ужином получилось легко, слишком легко, и от самого этого ощущения разбирала злость. Ну почему она не имеет права на субботний отдых? Как все люди? Она позвала громче:

— Я же сказала — ужин готов!

Этого хватило. Было слышно, как Сюсанна моет руки в туалете и как Биргер складывает газету в гостиной. В голове шевельнулась колкость — надеюсь, он не переутомится, пока притащится на кухню! — но Инес тут же подавила ее, развязала фартук, повесила на место и уселась за стол.

Биргер явился первым. Не взглянув на нее, а устремив взгляд на еду, и потер ладони, как обычно, пробираясь к своему стулу. Инес представила, как она сейчас перегнется через нарядно накрытый стол и зашипит на него. Как кошка. Наверное, он это почувствовал, наверное, поэтому он глянул на нее и тут же опустил глаза. Следом пришла Сюсанна, она не взглянула ни на кого из них, только отвела прядь волос с лица и заправила за ухо.

— Привет, — сказала Инес.

Сюсанна выдвинула свой стул и села.

— Привет, — ответила она отсутствующим тоном.

Снова стало тихо. Инес разглядывала Биргера, пока тот, словно это само собой разумеется, первым накладывал себе еду. Наполнил свою тарелку, даже не посмотрев на Инес.

Я с ним справлюсь, подумала она. Я смогу. Надо только собраться с силами.

Сюсанна потянулась за рисом.

И с ней справлюсь. Это не так трудно.

Инес налила себе полный стакан молока, потом положила салфетку на колени и сказала:

— Я приняла решение.

Они замерли. Опустили вилки и наконец посмотрели в ее сторону.

~~~

— Ваше здоровье! — сказал Карл-Эрик. — Сочувствую.

Элси провела салфеткой по губам и подняла свой бокал:

— Да нечему сочувствовать.

Он склонил голову набок:

— Точно?

— Точно.

Карл-Эрик поставил локти на стол и подался вперед:

— Я обычно не хожу с ними. Иногда им надо отдохнуть от нас, взрослых.

Элси улыбнулась, но не ответила.

— Ведь на самом деле они же еще дети, — продолжал Карл-Эрик. — Младенцы. Между нами говоря. И тусовки у них довольно утомительные.

Элси по-прежнему улыбалась. Это была вежливая улыбка, улыбка со сжатыми губами, призванная скрыть чувства, а не обнажать их. Но видимо, несмотря ни на что, придется что-то сказать в ответ.

— Пожалуй, вы правы.

— А сегодня вообще будет кошмар…

Улыбка Эсли погасла. Карл-Эрик нахмурился и поднял руку в предупреждающем жесте:

— Но вам не о чем беспокоиться. Бьёрн никогда не напивается. Ни разу не бывало. И травки ни-ни. Это я точно знаю. Он надежный парень. Просто на редкость.

Элси снова затеплила улыбку. Сколько ей еще терпеть этого типа? Он что — собирается есть и закуску, и горячее, и десерт? И не улизнуть ли ей в таком случае, не дожидаясь десерта? Нет. Так нельзя. Она для этого слишком хорошо воспитана.

— Спасибо, — сказала она. — Приятно слышать.

Вид у него был довольный.

Еда была безукоризненна. Вполне. И ресторан — уютный, с клетчатыми скатертями и стеариновыми свечами в пустых винных бутылках. Напоминало скорее Париж, чем Лондон. Если бы не могучая официантка с туго налаченными волосами и громким смехом. Типичная представительница английского рабочего класса.

Карл-Эрик все говорил. Все, что требовалось от Элси, — это улыбаться, кивать и изредка вставлять вопрос-другой. Что было не так уж и просто, он говорил о неведомой ей реальности, про людей, о которых она никогда раньше не слышала. Правда, у нее имелся многолетний опыт бесед с мужчинами о вещах, ей незнакомых, и о людях, о которых она никогда не слышала. С другой стороны, она никогда не оставалась ни с кем наедине. И никуда не ходила с другими членами команды в количестве меньше трех. Никогда. И не сидела вдвоем с мужчиной в ресторане уже много лет. Сегодня — первый раз. Она вздрогнула. Неизвестно, сколько она пропустила из сказанного. Но совершенно ясно, чего избежала.

— Правда же? — сказал Карл-Эрик.

Она, моргнув, уставилась на него, но спустя мгновение совладала со своим лицом и снова улыбнулась. Она понятия не имела, о чем он говорит, но решила, что следует с ним согласиться.

— Пожалуй. Точно.

— Ну и отлично. Тогда я завтра все и устрою.

Боже! Во что же она вляпалась?

— Но…

Ее голос дрогнул. Карл-Эрик замер с бокалом в руке.

— Да ладно. Я только секретарше позвоню. Это же за счет фирмы, понимаете? А вам все равно надо домой, ведь так?

Домой? Он что, собирается купить ей билет домой?

— Да, но я не знаю…

Он отпил вина.

— Зато я знаю. Вы едете с нами.

Ага. Значит, все уже решено. Ей предстоит вернуться домой. Или по крайней мере в Швецию.

Поев, он достал сигару и тщательно обдирал с нее целлофан, пока официантка убирала со стола. Взгляд Элси устремился за окно. Там было темно. Асфальт блестел, когда мимо проезжала машина. Наверное, там дождь.

— А вы немногословны, — заметил Карл-Эрик и зажег сигару. — Как и ваш мальчик.

Элси выпрямилась, постаралась собраться.

— Я просто немножко устала.

— Но вы ведь будете десерт?

Вздох. Значит, все-таки еще и десерт. Снова вежливая улыбка.

— Если вы будете, то…

— Да я-то собирался. А женщины ведь любят десерт. Вот моя жена…

— Так вы женаты?

Карл-Эрик чуть скривился.

— Был.

Наступило молчание, оба избегали смотреть друг на друга.

— Ну так, — сказал наконец Карл-Эрик, — рассказывайте.

Элси настолько удивилась, что забыла улыбнуться.

— Рассказывать? О чем мне рассказать?

— Кто вы, — сказал Карл-Эрик. — Что вы сделали. Расскажите о своей жизни.

— Отца Бьёрна звали Йорген, — сказала Элси.

Нет. Она этого не говорила. Она же не могла этого сказать. Это невозможно.

Потом она не помнила, как это, собственно, произошло. Стоя в ванной отеля перед зеркалом и вынимая шпильки из прически, она пыталась вспомнить, но память отказывала. Мысль все время ударялась об эту фразу. Отца Бьёрна звали Йорген.

Она села за туалетный столик, держа в руке щетку для волос. Она не могла этого сказать. Не могла она произнести то, что до нынешнего дня не позволяла себе сказать ни единой душе. Ни Инес. Ни Лидии. Ни даже самому Бьёрну. А сказала Карлу-Эрику. Совершенно постороннему человеку.

Она поднялась, глядя на свое отражение. Оно не было красиво. Волосы обвисли. Тушь смыта. Помада съедена. Вид блеклый и водянистый, землистая кожа, землистые губы и поросячьи глазки, которые делаются тем уже, чем дольше на них смотришь. Брр. Она отвернулась и надела халат, погасила свет, прежде чем выйти из ванной, чтобы не видеть самой себя, но первое, что она увидела, войдя в спальню, было неясное существо в окне. Опять ее отражение. Она тут же подошла и задернула занавески, отвернулась, готовая заняться чем-нибудь дельным. Чем-нибудь, что прогнало бы все мысли.

Нет. Она этого не говорила. Она почти уверена. А если и сказала, то Карл-Эрик наверняка не услышал. В этом она была совершенно убеждена. Иначе он бы не смеялся и не шутил на обратном пути. И не поцеловал ее в щеку, прощаясь в фойе. Нет. Ей просто померещилось. А все из-за этого Матса. Это ведь он задал вопрос, который привел ее память в движение. Она затянула на талии пояс халата и огляделась. Чем-нибудь дельным, значит. Но чем? Одежда была разобрана и аккуратно развешана на плечиках в шкафу. Трусы и чулки — выстираны и висели в ванной на сушилке. Закрытый пустой чемодан стоял у стены. Туфли она вычистила еще с утра. Все три пары.

Отца Бьёрна звали Йорген.

Нет тут в номере радио? Нет. Явно нет. О телевизоре вообще речи не идет. Книгу, лежащую на тумбочке, она перечитала уже в третий раз, когда сегодня ночью не могла заснуть. Мерзкая книга. Совершенно мерзкая. Совершенно дурацкая история про обольстителя…

Обольщение. Именно это слово она применила потом к себе. Она думала о себе как о жертве обольщения. Но на самом деле ее особенно не обольщали. На самом деле он просто швырнул ее на газон. Ударил по лицу так, что кровь хлынула из носа. Схватил за горло с такой силой, что потом остались синяки…

Нет. Не думать так. Не помнить. Не заставлять себя вспоминать, как она… Нет.

Бесполезно. Она стояла посреди комнаты и ощущала, как все это происходит снова, как она идет по парку мимо пруда Свандаммен и рука Йоргена лежит у нее на плечах. Они оба шли молча, не произнесли ни слова, и мысли Элси бродили так же неторопливо. Мысли бродили вокруг школьного танцевального вечера, с которого она только что удрала. Йорген предпочел подождать ее в школьном дворе вместо того, чтобы зайти в зал, он стоял в тени под деревом, и вид у него был совершенно серьезный, пока она не пришла. Тут он улыбнулся своей широкой улыбкой, теплой и широкой улыбкой, которая принадлежала одной Элси. Мгновение она раздумывала, почему он не захотел пойти на вечер, почему он не хотел, чтобы их видели вместе, но спустя секунду уговорила себя, что он ведь на четыре года старше и ему, конечно, неинтересно общаться со всякими гимназистами. Не считая ее. Он хочет быть только с ней. Она положила голову ему на плечо, твид его пальто касался ее щеки, и она счастливо вздохнула. В ответ он крепче обнял ее за плечи.

В парке было темно. Темный осенний вечер. По ту сторону пруда светились огоньки в окнах вилл, но по эту сторону было темно. Не видно было даже водонапорной башни чуть в стороне, только внизу в парке горел фонарь. Как прекрасно! Она вздохнула, довольная. Она — девочка, которая гуляет в парке с мальчиком, даже нет — с молодым человеком, и все вокруг так тихо и исполнено покоя и красоты. И ей не надо думать ни о своем сумасшедшем папе и странной маме, ни о вечно недовольной сестре, которая только и знает, что ворчит и ворчит и ворчит, что бы Элси ни сказала и ни сделала, и сама не знает, почему ворчит. Но Элси знала почему. Зависть. В ней все дело. Инес завидовала сестре, завидовала, не зная чему — теперь, когда и на ней самой лифчик сидит почти так же плотно. Элси ни словом не обмолвилась ей про Йоргена. Она вообще ни словом не обмолвилась о нем ни единой живой душе. Он был ее тайной. А она — его. Но это была пылающая тайна, заставлявшая Элси сиять и трепетать и светиться. И они видели свет. Они чувствовали жар. Они видели этот свет и чувствовали этот жар и оттого завидовали ей.

Йорген сам захотел, чтобы это было так, с самого начала. Он сказал, что он у них в гимназии числится в списке на временное замещение и поэтому не годится, то есть совершенно никуда не годится, чтобы кто-нибудь видел их вместе. Поэтому они старались не попадаться на глаза, когда он приезжал в Ландскрону навестить родителей. Он ведь живет в Лунде. Изучает медицину и собирается стать врачом. А Элси, шепнул он с месяц тому назад, будет его маленькой докторшей…

Он хотел переспать с ней в тот вечер. Умолял ее об этом, почти заплакал, когда она молча покачала головой, даже схватил ее за плечи и легонько потряс, но она все равно смогла только сказать «нет». Потом она расстроилась и винила себя. Она должна была сказать «да». Он ведь любил ее. И она его любила. И не хотела, чтобы он мучился.

Наверное, он тоже подумал про тот вечер. Может, поэтому он вдруг обнял ее за плечи еще крепче и потащил ее на газон, по которому обычно не ходят, под большую иву. Она еще не облетела, Элси чувствовала касание ее листьев, когда он раздвигал ветки и что-то шептал, но она не слышала, что он шепчет, слышала только его голос и с закрытыми глазами видела ивовые листья, как они порыжели и высохли и начали скручиваться. Скоро они станут как старые гороховые стручки, подумала она и повернулась к нему, и улыбнулась, и представила себе, как он улыбается в ответ.

Но видимо, он не улыбнулся.

То, что произошло потом, помнилось кристально-ясно, хоть и не верилось, что это произошло на самом деле или что это правда был Йорген. Кто-то чужой схватил ее за волосы, и секундой позже она уже лежала на земле, на подстилке из ивовых листьев, они шуршали под ней, и какой-то миг это было единственное, что она сознавала. Шуршание. Секундой позже она почувствовала, как тот же чужой ударил ее по лицу. Горло сдавило — он схватил ее за горло обеими руками, так что большие пальцы сомкнулись у нее на шее. Ее собственные руки взметнулись и пытались разжать их, но не смогли, ей не хватило воздуха. Что-то потекло ей в горло — слизь? это слизь? — и заполнило его, так что она не могла дышать, что-то мягкое, теплое и соленое. Кровь! Это была кровь. И в тот же миг чужой, отняв одну руку, потянулся к ее юбке и, повозившись, закатал подол выше бедер, потом другой рукой накрыл лицо Элси, зажав рот и ноздри, и она замотала головой, пытаясь вывернуться, чтобы глотнуть воздуха, и тут же подумала о своих трусах, надеясь в глубине души, моля Бога, чтобы трусы у нее были в порядке, не застиранные и без менструальных пятен, а потом он в нее вошел. Разорвал. И они замерли оба и лежали неподвижно, а потом он вдруг поцеловал ее в шею и прошептал:

— Я люблю тебя, Элси. Я люблю тебя…

Это был голос Йоргена. Определенно это был голос Йоргена.

Потом он плакал. Плакал и просил прощения, лежа на ней, так тяжело, что Элси едва могла дышать. Но она все равно обняла его и прижала к себе еще крепче и лежала совершенно неподвижно, и щеки ее были мокры от его слез. Конечно же она прощает его. Она скажет это. Как только речь к ней вернется, она скажет это.

Но речь вернулась не скоро. Прежде оба поднялись, и Элси обнаружила, что потеряла туфлю, — босая нога провалилась сквозь сухие листья к черной земле и почувствовала ее холод, пальцы свело и согнуло, и Элси, задрав ногу и держась за ствол, наклонилась и стала нашаривать туфлю рукой. Вот она. От наклона закружилась голова, и Элси снова опустилась на землю и сидела, прислонившись спиной к стволу и развязывая шнурок, и ощущала, как холод пробирается сквозь пальто, сквозь юбку, сквозь ее мокрые трусы, превращая их в лед, пока она надевает туфлю и завязывает шнурки. Потом она поднялась, по-прежнему держась за дерево, и поправила остальную одежду, и скорее услышала, чем увидела, как Йорген повернулся спиной и застегнул ширинку на молнию.

В тот же миг мир застыл. На тысячную долю секунды вокруг них сделалось совершенно тихо, и тьма, которая только что была обычной осенней темнотой, сгустилась и стала черной, как бархат.

Я забеременела, подумала Элси. Вот в эту самую секунду я забеременела.

Только когда они стояли у ее подъезда, она смогла наконец заговорить. И Йорген ведь тоже ничего не сказал ей. Он только зажег сигарету и взял Элси под руку и вел, словно больную или калеку, которая не может идти сама, пока они не оказались на улице и не пошли в сторону ее дома. Тогда он обнял ее и прижал к себе.

— Ты хорошо себя чувствуешь? — спросил он приглушенным голосом.

Она кивнула в ответ. Выставила одну ногу впереди другой.

— Точно?

Она опять кивнула. Они уже пришли. Элси уже видела свой дом. Йорген выкинул окурок и остановился перед полосой света из подъезда. Отпустил ее плечо и собрался что-то сказать, когда послышался голос:

— Элси? Ты?

Это была Инес. Она стояла в свете, падавшем из подъезда, и вид у нее был растерянный. Йорген тут же отступил глубже в тень. Элси шагнула вперед, посмотрела на сестру, на это второе издание себя самой. Берет, тщательно причесанные волосы. Тщательно завязанный шарф на шее. Туго затянутый пояс на плаще.

Невинна, подумала Элси. Она еще невинна.

— Это я.

И видела, как взгляд Инес устремился в тень, как он ищет Йоргена, и скорее догадалась, чем заметила, что тот повернулся спиной.

— Ты не пойдешь домой?

— Нет еще…

— Но…

Йорген шевельнулся у нее за спиной, она ощутила его нетерпение, и оно тут же стало ее собственным.

— Я сейчас приду. Скажи, что я туфли в школе забыла и пошла за ними. Ну, или еще что-нибудь.

Потом она отвернулась и ушла в тень, к Йоргену.

~~~

Бьёрн танцевал. Он обнял Кэролайн и прижал ее к себе, блаженно ощущая близость ее тела, груди, бедер, чуть выпуклого живота, ее щеку возле своей, ее дыхание в свое ухо. Откуда-то издалека донесся смех, смех Томми и пронзительный голос Пео. У него всегда такой пронзительный голос, когда выпьет, так хотелось поделиться этим с Кэролайн, если бы только он мог вспомнить, как будет «пронзительный» по-английски. Или если бы он мог заставить себя отпустить ее. Но этого он не мог. Он хотел держать ее в объятьях всегда, слиться с ней, стать ее сиамским близнецом. У нее было красное платье и длинная челка. И пахло от нее душистым мылом и какими-то духами.

— Сука, — заорал кто-то по-шведски. — Бля, да если бы Роббан…

Это был Никлас. Пьяный. Или обдолбанный. Один хрен.

Музыка закончилась, и Кэролайн высвободилась из объятий, улыбаясь Бьёрну. Он улыбнулся в ответ и схватил ее за руку. И не собирался отпускать до самого утра.

~~~

Раздался звонок. Элси вздрогнула и проснулась. Огляделась. Приглушенный свет маленького ночника, красный палас, литография на стене — домик под соломенной крышей. Прошло мгновение, прежде чем Элси сообразила, где она, и в это мгновение телефон зазвонил снова. Она схватила аппарат, прижала к уху черную трубку:

— Алло?

Молчание. Потом послышался вкрадчивый голос. Почти шепот:

— Элси?

— Инес?

— Да.

Снова молчание. Легкий страх шевельнулся внутри. Элси затаила дыхание.

— Что-то случилось?

— Да нет. Я только хотела…

Опять молчание.

— Да? — произнесла Элси.

Голос Инес сделался громче. Стал почти таким, каким она обычно разговаривала.

— Я просто хотела позвонить Бьёрну, спросить, как все прошло. Но он не отвечает. Тогда я попросила с тобой соединить.

— Да.

— И ты оказалась на месте.

Элси закрыла глаза. Прости ты меня хоть когда-нибудь, думала она. Прости за то, что я родила его. Прости за то, что отдала его тебе…

— Ну да. Бьёрн на какой-то вечеринке, — сказала она и с некоторым трудом выбралась из постели и встала по стойке «смирно» возле кровати. Сама не зная зачем.

— Ага.

Равнодушный голос. Как будто Инес все равно.

— Выступление отмечают.

Элси снова села на край кровати, провела свободной рукой по белой простыне. Вот сейчас можно будет снова лечь и спать. Крепко-крепко.

— А как все прошло?

— Выступление? Ну. Думаю, все было очень хорошо. Хотя им пришлось играть под фанеру.

— Что?

— Под фанеру. Поставили пластинку, а они делали вид, что играют и поют.

В трубке опять стало тихо.

— Как странно, — сказала Инес.

Элси улыбнулась черному бакелиту, но постаралась, чтобы в голосе улыбка не слышалась.

— Ну да. Пожалуй.

И опять молчание, потом Инес кашлянула там, в Ландскроне.

— А теперь он, значит, на вечеринке?

— Да.

— Без тебя?

Элси кивнула:

— Ну да.

— А что ты тогда делала сегодня вечером?

— Ужинала. С этим Карлом-Эриком.

— Хм.

Этот звук мог означать все, что угодно. Но Инес больше ничего не сказала.

— Я еду домой вместе с ними, — сказала Элси наконец, только чтобы прервать эту тишину. — Приеду в Ландскрону. Можно я поживу у вас, как обычно?

— Ну да, — сказала Инес. — Конечно. Какое-то время — пожалуйста.

Элси тут же выпрямилась:

— В каком смысле?

— Ну, твоя комната, — сказала Инес. — Просто я решила ее переделать. К осени.

Твоя комната? Элси понадобилась секунда, чтобы сообразить, о какой комнате речь. Комнатушка на чердаке с ободранной старой мебелью. Старая кровать из их детской в доме Лидии. Большая настольная лампа, стоявшая у них в комнате, еще в Гётеборге. Обломки прежней жизни. Она отвела прядь волос с лица.

— Я просто не знала, что это моя комната. Думала, это ваша гостевая.

— Ты единственный гость, который у нас ночует. Но я решила летом сделать там ремонт.

В голосе Инес появилось что-то новое. Незнакомая интонация. Робкая, но горделивая. Почти торжествующая.

— Ага…

— Там будет мой кабинет. Когда я начну изучать историю литературы в Лунде. Осенью.

Теперь она говорила отрывисто, как будто задыхалась. Элси, наморщив лоб, искала нужные слова. И нашла:

— Как здорово. Это ведь то, что ты хотела.

Молчание.

— Ты так считаешь?

— Да.

— Правда?

— Абсолютно.

— Биргер тоже так считает. Говорит, теперь настало время сделать то, что я всегда хотела. Никогда бы не поверила, что он так скажет.

Теперь это был голос маленькой девочки. Удивленной и испуганной. Но Элси заставила себя говорить как раньше:

— Естественно, что он так считает.

Голос снова стал взрослым и немного печальным.

— Но где же ты станешь жить, если я займу твою комнату?

Элси пожала плечами. Думать об этом не хотелось.

— Разберемся.

Голос в трубке оживился. У Инес появилась идея.

— В доме Лидии есть свободная однокомнатная квартира. Как раз через стенку от нее. Сосед умер. Я могу с Бертильсоном поговорить.

— С кем?

— С владельцем дома, ты же знаешь. Он как раз там ремонт делает.

Элси скривилась. Хочет ли она снова жить в том доме? И быть соседкой Лидии? Нет, спасибо. Только не это.

— Спасибо, но…

— У тебя же есть средства. Теперь, когда Бьёрн сам себя обеспечивает. Теперь тебе не надо давать на него деньги.

— Знаю, но…

— И кстати, имей в виду, что с жильем теперь сложно. Однокомнатную квартиру найти не так просто. Чтобы и с ванной, и с нормальной кухней.

— Да, но…

— Да, вот и хорошо. Я поговорю с ним. Все будет отлично, вот увидишь.

Элси сидела не шевелясь уже после того, как положила трубку. Сна ни в одном глазу. Стало быть, у нее теперь есть квартира. Потому что этот домовладелец никуда не денется, если Инес и Лидия на него насядут. И ему придется сдать эту квартиру Элси, вне зависимости от того, хочет он или нет, да, пожалуй, независимо даже от того, хочет этого Элси или нет. Выбора у них нет, ни у Элси, ни у Бертильсона.

Собственная квартира. Дом. При чем тут Элси?

А чтобы стала как все. Человеком на якоре. Беглянкой, которая наконец нашла прибежище.

От этой мысли Элси шмыгнула носом и в следующее мгновение поняла, это на самом деле всхлип, что она вот-вот расплачется, — и тогда встала и потянулась. Глупости. С чего вдруг ей плакать из-за однокомнатной квартиры в Ландскроне? Квартира, в которой она остановится от силы пару раз в году. Она ведь не собирается списываться на берег. Все, что угодно, может произойти, но только не это. Большую часть года эта квартира будет пустовать — опущенные жалюзи и пыль, оседающая тихо и беззвучно, словно первый снег…

Когда в последний раз у нее был дом? Или хотя бы комната, которую можно было бы назвать своей?

Когда она училась на связистку. В Кальмаре. Восемнадцать лет назад. Или семнадцать.

Это была довольно уютная комнатка в цокольном этаже старой виллы. С отдельным входом. Нарядно обставленная — два кресла и кофейный столик. Плюс странный письменный стол, складной, который мог превращаться в шкафчик, когда надо было спрятать то, что ты пишешь. И кровать, прекраснее всех кроватей, в которых она спала прежде, кровать, в которой она проспала все первое воскресенье напролет… Да. Так и было. Она проснулась, когда уже было четыре часа пополудни, и это, как она поняла, было замечено, потому что маленький мальчик помчался через сад, едва она отдернула занавески, и закричал: «Мама, девушка проснулась!»

Так оно и было. Она вполне проснулась. Проснулась иной, не той, что легла спать вчера вечером. Другим человеком, забывшим все былое, которому Лидия, Инес и Бьёрн помнились лишь как смутные, с неясным обликом и характером персонажи какой-то повести, человеком, догадывавшимся, что когда-то еще и папа тоже имелся в этой повести, но уже не вспомнить ни как он выглядел, ни как звался, ни куда делся. И даже Йорген преобразился, пока она спала. Он больше не был ни великой скорбью ее жизни, ни великим предателем, ни даже лгуном. Он был выдумкой. Фантастической фигурой. Наполовину выдуманный ею, наполовину им самим. И помнить о нем не стоит. Надо забыть, что она попыталась раздобыть его адрес уже на другой день после того, что случилось в парке, что она хотела позвонить или написать ему, что папа умер, что он на самом деле умер как раз тогда, когда они держали друг друга в объятьях, хотя это было и не совсем точное слово для того, чем они занимались. Однако на медицинском факультете Лундского университета нет студентов по имени Йорген, сообщила секретарша довольно издевательским тоном. Представьте себе — ни одного. В телефонном же справочнике Ландскроны обнаружилось только три Вильхельмсона — водитель автобуса, вдова и адъюнкт, но никто из них слыхом не слыхал ни о каком Йоргене, в чем ее заверили все трое: вдова — весьма резко, водитель — равнодушно, а адъюнкт — с ноткой любопытства в голосе. И только на четвертом месяце, когда живот уже становился заметным, отчаяние — беспросветным, а миг признания и кары неумолимо приближался, она получила ответ на свои вопросы. В тот день она прогуляла занятия и поехала на поезде в Лунд. Это был неслыханный проступок, но необходимый, — проступок, суливший в некотором смысле облегчение, потому что Элси понимала: если узнают о прогуле, то узнают и про остальное. Час за часом бродила она по улицам, незнакомым, с домиками, каких никогда раньше не видела, и вглядывалась в незнакомых людей, пока вдруг не увидела знакомое лицо. Она остановилась, осмысляя увиденное. Йорген. Это ведь Йорген? Но он стоял в таком месте, где она совершенно не ожидала его увидеть. За прилавком в магазине мужской одежды. Магазине, к тому же называющемся «Вильхельмсон и сын».

Теперь, много лет спустя, она видится самой себе как персонаж комикса, вот она стоит перед той витриной, вытаращив глаза и раскрыв рот, с пузырем над головой. «Бэмс!» — написано на пузыре. Как всегда пишут в комиксах, когда мечты персонажа разбиты вдребезги. Но этот персонаж еще не знает, что он персонаж комикса, он считает себя живым человеком и потому открывает стеклянную дверь магазина и входит, по-прежнему, надо полагать, с разинутым ртом и направляется прямо к Йоргену. Просто чтобы убедиться, что это действительно он. Только чтобы услышать его голос. Чтобы разглядеть в подробностях выражение его лица, когда он увидит ее, первоначальное удивление, минутный стыд, поспешно подавленное желание удрать, торопливый взгляд в сторону и чуть влево, выдавший, что вон тот пожилой мужчина, помогающий покупателю примерить пальто, — его отец, — а потом, спустя всего мгновение, торжество в глазах, когда он вспомнил, кто на самом деле он и кто она, и созревший план, и распрямившаяся спина, и левая рука, протянутая через прилавок, эта левая рука, на которой блестело помолвочное кольцо. А потом улыбка, та недобрая улыбка, которую Элси узнала, потому что на самом деле уже раньше видела ее, не видя, и которая заставила ее попятиться, покуда Йорген наклонился вперед и спросил:

— Чем могу быть полезен юной даме?

Это был он. Это была его рука. Его губы. Его голос. И в течение одного мгновения, одного вздоха она увидела, почувствовала, поняла, что он опасен, очень опасен, что это самый опасный человек из всех, кто ей встречался в жизни, и что-то пробормотала в том смысле, что ошиблась, зашла не в ту дверь, простите, извините за беспокойство, и в следующий миг уже снова была на улице. И бросилась бежать. И бежала всю дорогу до вокзала, и продолжала бежать, когда приехала в Ландскрону, сквозь роддом и роды, и назад в Ландскрону, бежала все вперед и вперед в некой вечной панике, пока не добежала наконец до Кальмара и этой съемной комнаты и этой кровати, где наконец обрела забвение. Да, так и случилось. Йоргена больше не существовало Он только выдумка. Померещившееся ей чудовище. Он больше никогда не сможет причинить ей зла.

Но чего она так испугалась в тот день? Что, по ее мнению, он мог с ней сделать?

И теперь, много лет спустя, Элси обхватила плечи и снова села на кровать, и сидела так в собственных объятиях, баюкала себя, покачивая туда-сюда, пока не опомнилась — что она делает, как это выглядит, она же ведет себя как ненормальная.

— Идиотка чертова!

Это было шипение сквозь зубы. Она выпустила себя из собственных объятий и сморгнула влагу, выступившую в глазах только оттого, что Элси сидела много минут подряд и не мигая глядела в одну точку, — потом снова встала и постаралась вернуться в реальность. Она ведь не в Кальмаре. Она в Лондоне. Вместе со своим сыном. Сыном, который к тому же знаменит, которого девушки встречают восторженными криками, обладателем счета в банке и идеальной репутации. В общем, предметом гордости. А не стыда.

Стыд. Больше от этого слова увернуться не удастся. Придется признать. Она стыдилась своего сына. Стыдилась самого его существования. Сбежала от него. И боялась его, потому что это сын Йоргена. И только теперь, когда Бьёрну уже девятнадцать лет, до нее это дошло. И она закрыла лицо руками, прячась от себя самой, пока волны стыда накатывали на нее, одна за другой.

— Господи, — глухо простонала она. — Господи!

— Here?[27] — спросил Бьёрн, когда такси остановилось около секционного дома из красного кирпича.

— Here, — ответила Кэролайн.

Повернувшись к нему, она улыбнулась такой притягательной улыбкой, что у него закружилась голова, и на какой-то миг он замер, пораженный, что человеческое существо может быть таким красивым, таким шелково-нежным, таким душистым…

— Please,[28] — сказал он. — Не уходи. Не оставляй меня.

Она рассмеялась:

— Please what?[29]

Это он перешел на шведский. И хорошо, наверное, ведь он не хотел, чтобы она узнала и поняла.

— Мы сможем увидеться завтра? — спросил он вместо этого по-английски.

Она улыбнулась шире:

— Сможем, конечно… Ведь мы уже договорились.

— А потом ты могла бы приехать в Швецию, я пришлю…

Она поцеловала его в щеку:

— Посмотрим. Поговорим об этом завтра.

Пытаясь справиться собой, он взял ее правую руку в свои и поцеловал кончики ее пальцев.

— До встречи, — сказал он.

— Да, — сказала она. — До завтра.

И вот она выскользнула из машины и поднялась на три ступеньки одного из парадных.

Путь обратно был длинным и приятным. За окнами машины было темно и очень тихо. Таксист казался тенью, широкой тенью, он не произнес ни слова, пока они снова не очутились в центре и вокруг не засверкали городские огни.

— «Стрэнд-Палас», вы сказали?

— Да, — сказал Бьёрн.

— Прекрасный отель.

— Да.

— Роскошный.

Наступило молчание, потом Бьёрн подался вперед и схватился за спинку переднего сиденья.

— Простите, а тот район…

Он слышал, как по-мальчишески звучит его голос. И таксист это услышал, это чувствовалось по интонации, с которой он ответил:

— Где та девушка живет?

— Да, что это за район?

Таксист пожал плечами:

— Трудно сказать, на сегодняшний день. Раньше я сказал бы, что это обычный район, где живет средний класс, а теперь… Толком даже не знаю.

— Ага…

Таксист сбавил скорость.

— Там часть домов перестроили. Сделали там квартиры, маленькие квартирки для молодежи…

Бьёрн не удержался:

— Думаете, она в таком живет?

Таксист снова пожал плечами.

— Не имею представления, — сказал он. — Но она очень ничего. Просто очень!

— Уу! Lover Воу![30]

Бьёрн оглянулся — он стоял у стойки администратора. Ключ от номера уже лежал на ладони. Буссе как раз вышел в фойе, он брел, чуть покачиваясь, а Пео, шедший следом, вытянул руку вперед и держал ее в паре сантиметров от его спины.

— Вернулся все-таки, — произнес он, обращаясь к Бьёрну.

— Ну да, — сказал Бьёрн. — А остальные где?

— А хрен их знает, — сказал Пео. — Мне как-то насрать. Мне спать пора.

Буссе отступил вбок и проговорил заплетающимся языком:

— Но какого хрена…

Пео глянул на него:

— И ему спать пора.

Бьёрн, подняв брови, кивнул в сторону Буссе:

— Может, помочь?

— Ну давай, — сказал, поколебавшись, Пео. — Спасибо.

Буссе плюхнулся на красный диван, пока Пео брал ключи, и закатил глаза, но тут Бьёрн наклонился над ним и сказал:

— Пошли. Пойдем наверх.

Буссе захлопал глазами, потом самостоятельно поднялся, встал перед Бьёрном, положил руки ему на плечи и с трудом выговорил:

— Как ты, бля, только умудряешься?

Бьёрн улыбнулся:

— Что умудряюсь?

— Да всех телок. Как ты, бля, умудряешься?

Улыбка Бьёрна погасла.

— Не твое собачье дело, — тихо проговорил он. — Совершенно не твое собачье дело.

Сквозь лед

~~~

— Андерс, — говорит Ульрика. — Есть минутка?

Он поднимает голову и в следующий миг смотрит ей прямо в глаза. Внезапная мысль прорезается в мозгу. Ульрика есть! Она существует на самом деле! Он улыбается. Просто не может не улыбаться. У нее карие глаза. Взгляд серьезный и совершенно открытый, без притворства.

— Выпейте кофе, — говорит он и выдвигает соседний стул. — Роланд как раз собирался рассказывать…

— Потом, — отвечает она. — Думаю, вам лучше подняться к себе. Прямо сейчас. Немедленно.

Только теперь до него доходит, что ей, видимо, нужна его помощь. Андерс поднимается и молча кивает оставшимся за столиком. Ульрика идет короткими быстрыми шагами через кают-компанию и начинает говорить, едва они выходят в коридор, но так тихо, что приходится наклониться, чтобы расслышать.

— Эта Сюсанна…

Ульрика умолкает, и ему вдруг хочется обнять ее, но в последний момент он удерживается.

— Да?

— Ее вырвало. Около лаборатории.

— Морская болезнь?

Ульрика смотрит на него:

— Нет. Ведь качки никакой нет.

Он чувствует себя дураком. Она права. Никакой качки нет, но он судорожно ищет какой-нибудь довод в поддержку своей реплики.

— Недавно насосы включали. Некоторых от этого укачивает.

Ульрика кивает. Пожалуй. Есть люди, которых укачивает, когда судно начинает переваливаться с боку на бок, чтобы расколоть самый крепкий лед.

— Нет, по-моему, что-то другое. Она кажется немножко…

— Немножко что?

— Странной.

Ага. Значит, нервы, тут же думает он, но сразу спохватывается. Врачу следует сохранять непредвзятость.

— Где она?

— На передней палубе, — говорит Ульрика, — около лаборатории.

Она сидит на палубе, поджав ноги и оперев голову о колени. На секунду Андерса охватывает раздражение, и он уже хочет сказать ей, чтобы встала немедленно, чтобы не сидела в тонких джинсах на ледяной палубе, и указать на то, что у женщин есть причина беречь малый таз от переохлаждения, и эта причина называется «цистит», — но тут же видит, как Ульрика опускается на корточки возле Сюсанны и кладет ладонь ей на голову. Простой жест, но исполненный такой нежности, что раздражение исчезает, и он растерянно стоит рядом. Волосы Сюсанны распущены и упали на лицо. Она босая. И без куртки, только в тонком синем свитерке. А чуть в стороне виднеется ее рвота. Андерс тоже опускается на корточки.

— Здравствуйте! — говорит он. — Ну, что такое?

Она что-то бормочет, он не может расслышать что.

— Вы можете на меня посмотреть? — спрашивает он.

Она что-то отвечает, но ему не слышно. Он кладет ладонь ей на лоб — ледяной и влажный — и осторожно приподнимает ей голову. Мгновение она смотрит на него, потом медленно закрывает глаза. Он убирает руку.

— Надо отвести ее внутрь, — говорит Андерс Ульрике.

Ульрика кивает и подхватывает Сюсанну под правую руку. Андерс берется за левую. Им удается почти поставить ее на ноги, но тут она легким движением выворачивается у них из рук и снова опускается на палубу.

— Не хочу… — говорит она.

Андерс и Ульрика переглядываются, потом нагибаются и снова хватают ее за руки и тащат.

— Надо, — говорит Ульрика.

Сюсанна очень бледная. Нос покрылся бисерными каплями пота.

В коридоре она становится более покладистой, начинает идти, хоть и маленькими шагами и полузакрыв глаза.

— Мне просто стало плохо, — объясняет она, когда они уже вошли в медпункт. — Теперь все в порядке.

Андерс смотрит на нее. Не похоже, что все в порядке. Совсем даже. Она по-прежнему в испарине и совсем бледная. Правая рука чуть дрожит, на груди пятна от рвоты.

— Но я все равно должен вас осмотреть, — говорит он. — Если не ради вас, то для себя самого. Садитесь.

Он проводит ладонью по кушетке, и она садится, но в этот момент обнаруживает пятна на груди.

Со звуком «буэ» она стягивает свитер. Мгновенное движение, но достаточное для того, чтобы ее щеки порозовели. Потом она, словно опомнившись, моргает несколько раз, смотрит сперва на Андерса, потом на Ульрику, потом тыльной стороной руки вытирает нос. У нее черный лифчик, а кожа на животе совсем белая. Как будто там никогда не было загара.

— Меня стошнило?

Ульрика улыбается ей, но ничего не говорит. Андерс кивает:

— Да. Позвольте взглянуть вам за ухо.

Она поднимает руку вверх и проводит за ухом.

— Пластырь на месте.

— Да, но…

Она смотрит на него и, похоже, решает прекратить сопротивление, ее рука скользит мимо уха и только приподнимает волосы, Андерс наклоняется и ковыряет пластырь пальцем, сам не зная зачем.

— Вы не приляжете? — говорит он и хватает стетоскоп. Она подчиняется без возражений, он наклоняется и ставит чашечку ей на левую грудь. Звук прекрасный, только чуть чаще нормы.

— Я схожу к вам в каюту и принесу чистый свитер, — говорит Ульрика из-за спины Андерса.

Ее сердце начинает бешено биться.

— Нет, — говорит она. — Нет…

Но Ульрика уже вышла.

— Но почему? — спрашивает Ульрика.

Теперь все трое стоят у Сюсанны в каюте. Сюсанна закрыла за ними дверь, но сделала только пару шагов и встала, прислонившись спиной к шкафу.

— Я не знаю, — говорит она. — Я вообще понятия не имею.

Женщина без тела по-прежнему лежит на койке. Синие гольфы по-прежнему смотрят мысками в разные стороны и лежат так далеко друг от друга, точно она расставила ноги. Трусы наглаженные и белые. Выглядят как новенькие, и лифчик тоже.

— Это ваше белье?

Андерс с удивлением слышит собственный голос. Удивительно, что он вообще находится в этой каюте, что видит то, что видит.

— Да.

Сюсанна старается, чтобы голос звучал как обычно, это чувствуется, но не помогает. Он кажется тонким, как ниточка.

— И ремень ваш?

Она кивает, теперь молча. Ульрика делает шаг вперед и протягивает руку к наволочке, но замирает, так и не притронувшись, и отдергивает руку.

— Крестики вместо глаз, — произносит она вполголоса. — И ремень вокруг шеи…

Сюсанна, снова побелев, хватается пальцами за дверцу шкафа. Словно вот-вот сознание потеряет. Или ее опять вырвет.

— Вы сядьте. — Андерс отстегнул резиновую ленту, удерживающую стул возле письменного стола. Она опускается на стул, не заметив, что к спинке по-прежнему прислонен ноутбук, но это ничего, потому что она тут же наклоняется вперед, уронив голову на колени. Знакомое движение, оно странным образом внушает Андерсу доверие. Он вытаскивает компьютер у нее из-за спины и кладет на стол.

— Это что — шутка такая? — спрашивает он.

Сюсанна издает тихий стон, Ульрика делает шаг к ней и кладет ладонь ей на спину. И говорит:

— Нет. Это не шутка. Надо сообщить Роланду.

— Нет, — говорит Сюсанна. — Нет, пожалуйста…

— Как же, обязательно нужно сообщить, — настаивает Ульрика.

Тем не менее никто из них не идет за Роландом. Вместо этого все молчат, и в молчании сперва Ульрика, потом Андерс садятся на диван, наискосок от койки, и смотрят на женщину без тела. Пытаются понять, что это такое перед ними.

— Я ведь заперла дверь, — наконец говорит Сюсанна. — Я всегда запираю.

Ульрика кивает, а сам Андерс сидит молча и неподвижно.

— Я стала запираться с тех пор, как это началось…

— Началось?

Голос Ульрики тоже сделался высоким и тонким. Сюсанна кивает:

— Он бывал тут раньше. И делал всякие вещи.

Андерс кашлянул:

— Что делал?

— Рылся в постели. Выкидывал одежду из шкафа. Пописал на стенку…

— Пописал на стенку?

— Да. Поэтому я выбросила свитер в море. И полотенце. И получила выволочку от Роланда.

— Но, господи…

Кажется, Ульрика не верит собственным ушам. Это хорошо. Значит, не он один. Сюсанна это замечает — вот она выпрямилась и отвела челку со лба.

— Но я никому ничего не говорила. Я и сегодня бы ничего не сказала, если бы…

Ульрика кивает:

— Понятно.

Что ей понятно? Андерс взглядывает на нее, но она его не видит, она смотрит на койку.

— Брр, — говорит она.

— Это точно, — говорит Сюсанна, и слабая улыбка появляется на ее лице, а тем временем левая рука лезет в карман брюк за резинкой для волос, Сюсанна собирает волосы в хвостик и встает. Теперь она выглядит как обычно. Бледная, но без болезненной бледности.

— У меня давление очень низкое, — объясняет она. — Иногда от этого бывают обмороки. Или тошнит.

А потом она делает два шага к койке и несколькими быстрыми движениями уничтожает женщину без тела, потом с охапкой белья в руках оборачивается и смотрит на Ульрику и Андерса.

— Спасибо за помощь, — говорит она. — Сейчас пойду уберу за собой на палубе.

~~~

Поначалу Андерс и Ульрика сами не знают, куда им идти. Они стоят в коридоре и смотрят на Сюсанну, пока она открывает дверь в каморку для уборочного инвентаря, наливает воду в ведро и приносит швабру. Вернувшись, она взглядывает на них, чуть улыбается.

— Все нормально, — говорит она. — Полный порядок.

Это значит, она хочет, чтобы они ушли и оставили ее в покое, но ни Андерс, ни Ульрика делать этого не собираются. Они стоят все там же, опустив руки, и смотрят на нее. Но тут в глубине коридора слышится какое-то движение. Андерс поворачивается и видит, что Роберт выходит из своей каюты. Он замирает, держась здоровой рукой за дверную ручку, и смотрит на них:

— Генеральная уборка?

Сюсанна тут же устремляет на Андерса взгляд, это немая мольба, но вполне внятная. Ничего не говорите! Потом она поворачивается к Роберту и улыбается:

— Да, пора уже.

Он улыбается в ответ:

— Может, и у меня приберетесь, когда у себя закончите?

Она улыбается еще шире:

— На это, боюсь, вам денег не хватит…

Он рассмеялся:

— Нет, конечно. Бедным ученым не так уж много перепадает в жизни. Им придется прибираться самим.

Сюсанна не отвечает и не шевелится, только стоит выпрямившись и улыбается, сжимая черенок швабры, и ждет, когда Роберт наконец пройдет мимо. Но Роберт остановился, он стоит рядом с ними с предвкушающей улыбкой. Ситуация становится странной. Кажется, все чего-то ждут, но никто не знает, чего именно. Наконец Андерс протягивает руку и трогает повязку Роберта. Она уже грязная.

— Думаю, надо бы нам вот чем заняться, — говорит он.

Роберт поднимает брови:

— Прямо сейчас?

Андерс кивает:

— Прямо сейчас.

После чего, коротко кивнув Ульрике и Сюсанне, устремляется прочь и этим своим движением принуждает Роберта идти впереди него. Гонит его перед собой, точно зверя.

Бля, думает Сюсанна, всей тяжестью навалившись на дверь, ведущую на палубу. Ах ты бля, мать твою перемать.

Она перешагивает через высокий комингс и слышит, как ревет ветер, чувствует, как он хватает ее за волосы и треплет пряди, не забранные в хвост, набрасывается на ее полурасстегнутую куртку и хлопает полами, пробирается под чистый свитер и леденит живот.

На хер, на хер вообще!

Но ругаться бесполезно. Ни одному ругательству в мире не отменить того, что произошло. Тот факт, что Ульрика и Андерс увидели женщину без тела, сделали Сюсаннино положение явным и реальным, в том числе и для нее самой. Больше уже не спрятаться. Она теперь как голая. Ее обнажили у всех на виду. Хотя об этом думать не надо. На самом деле вообще нельзя позволять себе думать. А раз так — вперед.

Она ставит перед собой швабру и ведро и застегивает куртку на молнию, она торопится все это убрать, чтобы вся история наконец ушла в прошлое и забылась, потом снова хватает швабру, макает в ведро и делает пять шагов до рвоты, трет, приносит ведро, льет воду и трет, снова и снова. Потом хватается за дужку ведра, идет к борту и, мгновение поколебавшись, выливает грязную воду на льдину, только что взломанную и повернувшуюся к небу изнанкой, — скоро, через какое-то мгновение, этой льдине снова предстоит окунуться в воду, омыться и очиститься. Несколько коричневых сгустков пристали к бирюзовой поверхности, желтоватая вода струится по кристально-чистому, и Сюсанна смотрит, замерев, как расколотый лед переворачивается и как грязь, ее грязь, которая не должна была покидать замкнутой системы «Одина», медленно уходит в подледную тьму. И уже ничего нет. Женщины без тела нет. Рвоты нет. Вся история на этом бы и закончилась, если бы Андерс и Ульрика не видели…

Позор.

Нет. Не так. Совсем не так. Ведь стыдиться ей совершенно нечего. Ведь правильно? Она ведь ничего не сделала. Просто плохо себя почувствовала. Ну стошнило ее немножко, так она за собой убрала. А теперь она отнесет свой заляпанный свитер и кое-какое белье, может, испачканную наволочку с дурацкими крестиками вместо глаз, в прачечную и прогонит в стиральной машине разок, а может, два. А потом спустится в кают-компанию, поужинает и послушает сегодняшнюю лекцию, будет сидеть в кают-компании среди остальных, станет в точности такой же, как остальные, вся превратится в улыбку, в любезную и разговорчивую оболочку, а нутро сделается совершенно пустым и чистым. Это нетрудно. Она это уже сто раз проделывала. Или тысячу.

Дверь в коридор открывается тяжело, еще тяжелее, чем обычно, и в какой-то момент Сюсанне кажется, что сейчас все повторится, снова подступит тошнота и ее опять вырвет, потом она, сделав глубокий вдох, принимает решение. Этого не произойдет. На этот раз не произойдет. И вообще никогда.

Она чуть улыбается собственным мыслям, ставя ведро и швабру в коридор. Где-то в глубине сознания всевластная годовалая Сюсанна восседает на своей круглой попе в памперсе, свято убежденная, что все решает она одна, маленькая упрямая владычица вселенной, знать не желающая реалий внешнего мира. Если она решит, что больше ее никогда не вырвет, так тому и быть, что бы там ни говорили остальные протискивающиеся туда же пятилетняя, шестнадцатилетняя, тридцатипятилетняя и пятидесятилетняя Сюсанны насчет морской болезни, желудочного гриппа и — отведя глаза и понизив голос — перебора спиртного. Пусть говорят, что хотят. Ее больше никогда не вырвет.

Сюсанна тщательно полощет швабру, одновременно разглядывая собственные разновозрастные «я». Годовалая Сюсанна единственная из всех смотрит в глаза. Одетая в красное вязаное платьице с шелковым бантом под подбородком, она с серьезной миной встречает взгляд самого старшего «я», а пятилетняя уже поворачивается спиной и притворяется, будто играет с куклой, шестнадцатилетняя прикрывает веками свое отчаяние, тридцатипятилетняя пристально глядит в глаза мужчины, а пятидесятилетняя старательно делает вид, что читает книгу. Сюсанна фыркает. Что они все себе воображают? Что она ничего про них не знает, что не узнает этого стыда, который заставляет их всех отводить взгляд? От нее им ничего не скрыть. Она знает.

Не стоишь того, чтобы…

Нет. Прочь Инес и ее пронзительный вопль. Тогда ведь с ней просто случилась истерика. Инес сама не понимала, что говорит. К тому же Сюсанна успела все это пережевать множество раз и снова брести тем же самым затоптанным собственным следом и жалеть себя она не намерена. Она ставит швабру и ведро на место и гасит свет в каморке, а в следующую секунду уже стоит в коридоре, закрыв глаза. Что теперь? Ну конечно. Постирать. Это, в частности, подразумевает, что придется сходить в каюту забрать белье. Нет, теперь она не позволит себе поддаться страху, ее рука, разумеется, тут же лезет в карман и сжимает стилет, но это не означает, что Сюсанна настолько боится, что не зайдет в каюту за бельем. Нет уж. Угроза угрозой — а женщину без тела, несомненно, следует воспринимать как угрозу, — но затянуть ремень вокруг воображаемого горла совсем не то, что вокруг ее собственного. К тому же она вполне готова применить стилет, хоть с выкинутым лезвием, хоть без. Если ткнуть им нападающему в глаза, то даже лезвия не понадобится.

Она закрывает глаза. Надо сосредоточиться. А сцены насилия поберечь для очередной книги.

Но все равно от страха сосет под ложечкой, когда Сюсанна кладет ладонь на ручку двери, и в одну секунду вспоминается все, что произошло меньше двух часов назад: как ее охватило желание работать, как персонажи нового романа зашевелились в подсознании, как Элси вдруг глянула на нее из зеркала и как она сама вдруг оглянулась и заметила женщину без тела. И как кровь отхлынула прочь, Сюсанна почти видела, как это происходило — как раскрылся каждый сосуд, зияя пустотой, и вдруг она ощутила, что падает, как она стоит, покачиваясь, и падает, сто метров, тысячу метров, пока все наконец не стало серым и мутным. Больше она ничего не помнит. Не знает, как добралась до палубы. Даже не помнит, как ее вырвало. И не имеет представления, сколько она там уже сидела, когда мимо шла Ульрика…

Плевать. Здесь и сейчас. Забрать грязное белье. Засунуть в стиральную машину. Но прежде открыть дверь.

И она делает это. Нажимает на дверную ручку своей каюты и открывает дверь.

Наверное, что-то есть в этом морском правиле, думает она чуть позже, запихивая белье в барабан машины. Наверное, лучше вообще не запираться, а оставлять дверь распахнутой настежь и просто задергивать портьеру, если хочешь побыть один. Так поступают все члены команды, но никогда — исследователи и гости. Моряки знают, как важно вовремя всех разбудить, если вдруг начнется пожар. Говорят, тогда матрос бежит по коридорам, дубасит во все двери и кричит. Сюсанна так и видит, ей явственно представляется, как Ула бежит по коридору, как он ударяет сжатым кулаком во все запертые двери и открывает их, но ее дверь открыть не может. Только дергает ручку, понимает, что заперто изнутри, и бежит дальше. А сама она лишь переворачивается с боку на бок во сне, внутри своей каюты, и не замечает, как туда начинает просачиваться дым и ядовитые газы…

Трех минут достаточно, чтобы человек умер. Каких-то трех минут.

Но с другой стороны, думает она, закрывая за собой дверь прачечной, трудно представить себе, что она смогла бы заснуть в каюте с распахнутой настежь дверью. Она моргает несколько раз, пытаясь это вообразить, но ничего не получается. Единственное, что ей представляется, — это как она лежит неподвижно и ждет своего тайного гостя. И вот, ранним утром, как раз в тот миг, когда серая ночь превращается в такой же серый рассвет, она вдруг смежит веки, и как раз тогда кто-то проскользнет сквозь портьеры, и минутой позже она проснется оттого, что он затягивает ремень у нее на горле, что он затянул его так туго, что…

Она резко останавливается. Рука сама собой взлетает к горлу, защищая его, и мир опять расплывается перед глазами. Но в этот раз она готова, она знает, что будет, если она уступит. И поэтому устремляется к лестнице и поднимается на мостик, вместо того чтобы спускаться в кают-компанию на ужин. Все, что угодно, лишь бы давление не упало снова. Потому что больше блевать она не намерена. Никогда в жизни.

И это помогает. Дойдя до верхней палубы, Сюсанна чувствует, как черная пелена сползает наконец с глаз. Спустя секунду ее уже нет. Это знак. Давление теперь в норме. Так что она не открывает белую дверь, ведущую на мостик, а поворачивается и бежит вниз, в кают-компанию. Пора ужинать. Она вообще-то голодная. В желудке совершенно пусто.

~~~

Андерс оборачивается и мгновение стоит неподвижно, удерживая качающийся поднос, прежде чем замечает ее спину. Она сидит у самого дальнего столика — Йон что-то ей рассказывает, а она кивает так старательно, что жидкий хвостик летает вверх-вниз по синему свитеру. Справа от Йона — Стюре, вид у него хмурый, еще более хмурый, чем обычно, а рядом с Ульрикой сидит Йенни и кивает, поддакивая своей научной руководительнице. Но стул слева, похоже, свободен. А остальные столики заняты. Ну или почти заняты. Поэтому вполне логично, что он усаживается именно тут. Рядом с Ульрикой.

Она ему кивает и коротко улыбается, но не более того. Потом снова устремляет взгляд на Йона, продолжающего что-то рассказывать. Андерс слушает вполуха. «Рыбка»? Что еще за рыбка?

Ларс, орнитолог, как раз входит, снимает шапку и сует в карман, потом поспешно стаскивает куртку, прежде чем вспоминает, что заходить в кают-компанию в верхней одежде не положено. Поэтому он резко разворачивается и едва не сталкивается с Сюсанной, как раз переступающей порог. Она, ойкнув, уворачивается, улыбнувшись ослепительной улыбкой, такой белозубой и радостной, что Ларсу приходится ответить легким смешком. Секундой позже улыбка гаснет — Сюсанна бросает взгляд на Андерса. Взгляд совершенно равнодушный. Она смотрит на него, как смотрят на постороннего, к тому же совершенно неинтересного постороннего, с которым вряд ли когда-либо встретишься снова, потом поворачивается спиной и берет поднос.

Андерс ощущает обиду и легкое смущение. А на что он рассчитывал? Что она станет ходить за ним следом в восхищении, как будто он Андрокл из сказки, а она — лев, вечно благодарный ему за вынутую из лапы колючку?

— Правда? — произносит в следующее мгновение Ульрика и кладет руку на его локоть. — Я ведь правильно говорю?

Повернув голову, он смотрит на нее.

— Прошу прощения, — говорит он. — Я не совсем расслышал, о чем вы говорили.

— Итак, — говорит Роланд, сунув руки в карманы брюк и оглядывая публику. Теперь все сидят в дальнем конце кают-компании, человек пятьдесят, все, кто не занят сейчас в машинном отделении, на камбузе и в лаборатории, и вежливо обратили к нему исполненные ожидания лица. Наступило время ежедневной лекции. Опоздавшие пододвигают стулья. Роланд, кашлянув, говорит громче:

— К сожалению, у Катрин, которая должна была выступить сегодня вечером, возникли проблемы с голосом…

Катрин сидит тут же, через два стула от него, и неуверенно улыбается, когда Андерс поворачивается в ее сторону. Эта робкая улыбка школьницы, пришедшей за освобождением от уроков, сопровождается жестом — рука, поднесенная к горлу, и он ободряет ее, улыбаясь в ответ уверенной и успокаивающей улыбкой школьного врача. Он не собирается вмешиваться. Будь у нее на самом деле какая-то проблема с голосом, Катрин бы сама к нему пришла, это он точно знает, но если она, блестящий ученый, все-таки не решается выступить перед маленькой группой коллег, моряков и прочей публики, то здесь он бессилен. Рядом с ней сидит Сюсанна, она даже не глядит в его сторону. Чуть наклонилась вперед, сложив руки на коленях, и во все глаза смотрит на Роланда.

— Так что вместо этого Ульрика обещала нам показать некоторые фотографии и рассказать об экспедиции, которая проходила несколько лет тому назад.

Спина Андерса сама собой выпрямляется. И вот наконец он видит Ульрику — она стоит позади Роланда, наклонившись над своим компьютером, жмет на какие-то кнопки и поглядывает на экран на стене. Появляется картинка: темно-синий мрак с несколькими массивными колоннами на переднем плане.

— Так называемые черные курильщики, — говорит Ульрика. — Или черные дымоходы. Колоннада на морском дне. Как кому нравится.

В кают-компании становится очень тихо. Ульрика выдерживает паузу и, оглядев публику, вдруг улыбается. Ее голос звучит звонче, чем обычно.

— Я на самом деле один такой видела. Несколько лет тому назад, правда, но… Мы спускались на «Элвине», американском погружаемом мини-модуле, в одном из таких мест в Тихом океане, где сталкиваются континентальные плиты. Всего шесть часов, но такие шесть часов…

Она умолкает, обводя всех взглядом, рассматривая, как бы оценивая каждого, потом делает вдох — с таким видом, будто приняла наконец решение. Ее голос становиться чуть глуше и звучит теперь более обыденно, она сунула руки в карманы, словно демонстрируя полную раскованность.

— С научной точки зрения это дало не так уж и много, но удалось сделать по-настоящему красивые фотографии, которые я решила показать сегодня вечером, раз уж в наших рядах такие потери.

И она продолжает уже с обычной лекторской интонацией. Поначалу чуть улыбается, рассказывая о погружаемом аппарате.

— Там такая теснота, не повернешься, не говоря о том, чтобы сходить в туалет, об этом даже речи не идет. Сидишь все время в одной позе, в замкнутом пространстве, так что если у кого склонность к клаустрофобии — это не для них, но то, что увидишь, когда опустишься, — да, оно того стоит. Мир морского дна завораживает. Фантастика. Что-то невероятное! Особенно так называемые колоннады погибших городов. Хотя это название ошибочное, на самом деле там нет ни колонн, ни городов. Это не затонувшая Атлантида, хотя помечтать в таком духе очень тянет. Это просто горячие источники, вода в них насыщена минеральными солями. Колонны — это пустотелые трубки, создаваемые горячей водой, которая пробивается сквозь трещины морского дня. Что не делает их менее интересными. А особенно интересны места, богатые серой, потому что там возникает ковер из серобактерий, — она показывает изображение чего-то белого и зловещего, — который, в свою очередь, привлекает другие организмы…

Вдалеке, среди публики, Андерс замечает движение. Сюсанна подняла голову и сидит совершенно прямо. Вот она вцепилась в подлокотники и подалась вперед, кажется, готова вскочить и броситься к сменяющим друг друга на экране изображениям. В остальном она выглядит как обычно, даже, пожалуй, чуть наряднее, чем обычно, — по ней не скажешь, будто ей кто-то угрожает. Наоборот. Вид у нее довольный, жизнерадостный и очень заинтересованный. Можно сказать, просто восторженный, во всяком случае, по сравнению с Катрин, которая сидит рядом, виновато отводя глаза, и то и дело покашливает. Алиби зарабатывает, надо думать. Что ж, результата она добьется, это он знает. Еще немного покашляет, и голос к концу лекции достаточно охрипнет.

Он отворачивается и снова смотрит на Ульрику. Она держит белую указку, перекладывая ее из руки в руку.

— …а вокруг этих больших колонн обнаруживается огромное разнообразие жизненных форм, не то животных, не то растений, которые существуют без света и обходятся без фотосинтеза. Так что области, расположенные вблизи крупных горячих источников, вполне могут оказаться именно теми местами, где когда-то впервые зародилась жизнь. Хотя точно это, разумеется, неизвестно. Возможно, жизнь зародилась уровнем ниже, что она в каком-то виде уже существует в самой этой горячей воде, извергающейся из трещин морского дна…

Волна спокойной радости вдруг затопляет Андерса и наполняет тело тяжестью, очень приятной тяжестью, утверждающей его в этом мире и в реальности. Ульрика существует. Он нашел ее. Вот она стоит перед ним, новоиспеченный профессор океанологии, веснушчатая и кареглазая, небрежно одетая в мешковатые брюки и застиранный флисовый свитер, и рассказывает о происхождении жизни. Веско. Спокойно. Квалифицированно.

И вдруг до него доходит, что сегодня он не вспоминал о Еве целый день. Ни единого раза.

Но все кончается. Когда он, вернувшись в каюту, открывает компьютер, то выбора у него уже нет. Ева прислала четыре письма. Все сопровождены маленькими восклицательными знаками. Он так и видит, как ее безупречно наманикюренный указательный палец кружит над клавиатурой. Вот он, этот восклицательный. Тыц!

Он начинает с четвертого письма. Того, что отправлено последним.

Дорогой Андерс. Извини меня, но я начинаю по-настоящему сердиться. Я же знаю, что ты можешь отвечать, потому что твоя высокоуважаемая сестра снизошла до того, чтобы сообщить мне, что получила от тебя мейл. Так что не надо. Я знаю, что ты это читаешь, и должна сказать, что это уже за гранью — вообще за гранью! — что ты не желаешь отвечать. Но в этом весь ты со всем твоим хамством. Да, я была неверна! Да, я ушла от тебя! Но тебе ведь некого в этом винить, кроме себя самого, и ты это знаешь!! У меня были на то причины, и господь свидетель, а если не он, то уж вся Ландскрона точно знает, какое ты унылое говно! Можешь не сомневаться!!! Я-то думала, наивная дурочка, что мы сможем сохранить разумные отношения хотя бы после развода, но ты оказался таким мудаком, что мы даже развестись не можем по-человечески, потому что тебе, видите ли, приспичило срочно смыться именно в тот момент, когда надо оформлять все документы, да так, чтобы, до тебя было невозможно добраться. А у других людей, между прочим, тоже свои планы! Мы собирались поехать в Париж и пожениться в августе, но ты на всем поставил крест тем, что просто взял и исчез! Трындец, других слов у меня просто нет! Просто трындец!!! Ева.

Андерс читает, склонив голову набок, и только дочитав, осознает, что ту же позу принимал всякий раз, когда Ева закатывала ему скандалы. Двадцать пять лет он стоял, склонив голову набок, и внимал вспышкам ее злобы.

Он поднимает курсор к третьему письму, но замирает на мгновение, прежде чем его открыть, а потом ведет курсор еще выше. Delete. Delete. Delete. Вот так. Удалены. Все три. Теперь ее злоба бушует где-то в ином месте и будет бушевать там вечно, никогда не достигая цели. А теперь он ответит на ее четвертое письмо. Не склоняя голову набок.

Мгновение он сидит неподвижно и смотрит прямо перед собой, прежде чем начинает писать:

Ева. Сожалею, что отсутствие ответа тебя так рассердило. Что касается развода, то у меня нет никаких возражений. К сожалению, я не видел никаких бумаг на эту тему и не знаю, что я должен подписывать. Но я немедленно напишу Юнасу Линдбергу в Мальмё, которого ты, возможно, помнишь. Он заходил к нам однажды двадцать лет назад, но, помнится, ты его невзлюбила. Однако, поскольку он адвокат и мой старый университетский товарищ, я намерен доверить ему вести все эти дела от моего имени. Андерс.

В следующую секунду он жмет на кнопку и отправляет письмо. Закрывает глаза и на несколько мгновений замирает в неподвижности, пытаясь хоть что-то почувствовать. Грусть. Облегчение. Гнев. Но внутри пусто. Он не чувствует ничего, кроме тихого желания выйти из каюты, подняться на палубу и смотреть на лед. Открыв глаза, он оглядывается, несколько раз моргает.

Я вижу, думает он и в тот же момент смущается от этой мысли. Разумеется, он видит. У него всегда было хорошее зрение. И вот он поднимается, пытаясь не замечать, что еще и стал легче. Намного легче. Он просто выключает компьютер и засовывает между столом и стулом и проверяет, чтобы резиновый ремень, удерживающий ноутбук, был застегнут как надо. Потом берет свою синюю куртку и идет к двери.

~~~

На палубе очень ветрено. Моросит дождь. Андерс останавливается у самой двери, поднимает капюшон, потом прячет руки в карманы. Это не помогает, хотя он и поднял плечи, и съежился. Дождь колет щеки тысячью ледяных игл, и ветер лезет ледяной рукой за шиворот, но через мгновение Андерс сознает: все это пустяки. Плечи расправляются. Нет. Ничего страшного. Такого дождя и такого холода, которые могли бы уничтожить его нынешний покой, просто не существует. Просто не может существовать.

Теперь я свободен, думает Андерс. Наконец-то.

Впрочем, к этой мысли он приглядывается с некоторой долей сомнения. Почему же тогда он оставался с Евой все эти годы, если на самом деле мечтал о свободе? И остался бы при ней и дальше, если бы она сама не ушла? А ведь остался бы. В параллельной вселенной, одной из миллионов вселенных, что возникают при каждом человеческом выборе, согласно его собственной, довольно вольной трактовке физической теории множественности миров, Ева от него не ушла. В этой вселенной они сидят вместе на открытой террасе кафе в каком-то итальянском городке и отмечают начало отпуска. Ева злится, что он невеселый. И она права. Он невесел, потому что он никогда не весел. А Ева злится, потому что она всегда злится. Вот так выглядит их семейная жизнь. Так выглядела их жизнь еще месяц назад.

Покачав головой, он направляется на корму, по-прежнему держа руки в карманах. Громадная серо-голубая глыба вздымается и опрокидывается всего в нескольких метрах от него. Мелет и грохочет ледяная мельница «Одина». Грохот обступает Андерса, окружает стенами его мысль. Он наискось пересекает шканцы, опустив голову и глядя под ноги, чтобы не споткнуться о какой-нибудь провод или трос, нечаянно ударяется плечом о какой-то красный контейнер, но и это не может заставить его вынуть руки из карманов. Он только встряхивается и идет дальше. И вот наконец он пришел. Наконец стоит на открытой корме «Одина» и смотрит на то, что остается позади корабля. Несколько метров открытой воды, а дальше мерзлый гребень из расколотого льда вздымается посреди пейзажа, как крепостная стена. Стена, которая простоит тут до того самого дня, когда глобальное потепление планеты превратит лед в воспоминание и сказку…

Лед — это хаос, кажущийся порядком, думает он и улыбается. Где-то ему такое попадалось — будто бы лед на молекулярном уровне устроен намного хаотичнее, чем вода. Здесь это не кажется парадоксом. Позади «Одина» разбитый лед выглядит тем же хаосом, каким является.

Кильватер — темный. Почти черная вода. Повисшая морось отливает то белым, то серым. Цвета Евы. Ее изначальные цвета, окружавшие Еву, когда он ее впервые увидел. В следующий миг он снова молодой врач-интерн, отрабатывающий свои шесть месяцев в психиатрической клинике, почти готовый доктор, не так много повидавший, ничего толком не понимающий и к тому же решивший на полном серьезе специализироваться в области психиатрии. Он стоит в дверях в Сант-Микаэле, большой психиатрической лечебницы чуть южнее Стокгольма, существующей к тому времени уже семьдесят лет, но которой осталось существовать всего четырнадцать, и смотрит в серо-белую палату. Там лежит пациентка с закрытыми глазами. Спит? Да, он был в этом уверен, хотя впоследствии, уже гораздо позже, станет раз за разом ставить под вопрос свое первое впечатление, но теперь, в этот самый миг, он уверен, что она спит. Она лежит на спине, но левый рукав больничной сорочки задрался, обнажив руку — белый изгиб поверх серого шерстяного больничного одеяла, кожа такая нежная, что он с расстояния почти двух метров, кажется, может различить голубые жилки. Ее волосы очень светлые, тщательно причесанные и отливают золотом. Щеки белые, чуть оттененные длинными черными ресницами, а губы — эти полуоткрытые губы! — такой нежной розовости, что кажутся почти бесцветными.

Сказочная принцесса, думает он и секундой позже мысленно одергивает себя. Что еще за глупости? Он ведь на самом деле ее новый лечащий врач, он не может, не желает и не имеет права видеть в ней никого, кроме пациентки. К тому же пациентки, доставленной сюда полицией, двумя бледными полицейскими, абсолютно уверенными, что она сошла с ума. Она ведь дралась. Она же девчонка, совершенно обычная девчонка нормального телосложения, однако два дня тому назад отметелила некую английскую рок-звезду. Парень лежит теперь в Каролинском госпитале с двумя сломанными пальцами, небольшим переломом ребра и весьма ощутимым ударом по самолюбию. О ней уже сплетничали в отделении, самые молодые из санитарок говорили, будто узнали ее, мол, это девушка Бьёрна Хальгрена. Что она была с ним пару лет назад, как раз когда все это случилось. Пришлось сделать им внушение, он откашлялся и постарался говорить авторитетным тоном, сунув руки в карманы белого халата. О пациентах не сплетничают, тем более в психиатрическом учреждении. И вот он стоял перед ней, в том же белом халате, и пытался выглядеть столь же авторитетно в собственных глазах. Его задача — не впасть в сентиментальность. Его задача — раз и навсегда поставить диагноз и выбрать правильное лечение. Воображению рисуется собственный грандиозный успех, так стремительно, что он не успевает этого заметить, вспомнит только потом, много лет спустя. В общем, он тихонько стучит по дверному косяку. Просто делает шаг в ту отдельную палату и улыбается своей, как он надеется, любезной и обнадеживающей улыбкой врача.

— Фрёкен Саломонсон, — произносит он, понизив голос, и чувствует себя несколько глупо. Обращение «фрёкен» люди его поколения уже не употребляют, но главный врач Сандстрём в этом пункте был весьма тверд. Никакой фамильярности с пациентами этой больницы!

Ева открывает глаза и смотрит на него. Глаза ее пусты.

— Доктор, — произносит она слабым голосом. — Помогите мне!

И вот спустя тридцать пять лет он стоит на корме «Одина» и, припомнив все это, закрывает глаза. Что он думал тогда? И думал ли вообще? Ведь какой-то частью сознания он наверняка понимал, что происходит, он же знает, он не может больше этого отрицать перед самим собой, но помнит и то, как щекотало внутри от восторга, когда он позволил случиться тому, что случилось. Он все чаще заходил к ней в палату, придумывая себе там дела, когда их не было. Через несколько дней он начал присаживаться рядом на стул для посетителей, а спустя еще несколько дней тайком провел с ней психотерапевтическую беседу — вернее, неформальный сеанс психотерапии, объяснял он сам себе, поскольку даже не имел тогда законченного психотерапевтического образования.

— Я не сумасшедшая, — сказала Ева в один из первых его визитов, когда он сел на посетительский стул. — Вы должны мне поверить. Я не сумасшедшая.

— Я знаю, — ответил он. — Но у вас хрупкая психика.

Слово ей явно понравилось, оно заставило ее слегка вздохнуть и откинуться на подушку.

— Да. Хрупкая.

— А то, что произошло…

Слезы навернулись ей на глаза, она заморгала, и они вылились и потекли по ее белым щекам. Андерс радостно заметил, что она умеет плакать, не хлюпая носом и не кривя лица, но тут же прогнал эту мысль. Ева прошептала:

— Я не хочу об этом говорить…

Он помолчал, потом осторожно возразил:

— Но вам, наверное, все равно придется. Раньше или позже.

Она коснулась его ладони, но он торопливо сжал кулак, в последней попытке защититься, хотя не смог противиться дрожи, пронзившей все тело. Хочу, думал он, не смея сформулировать то, чего хочет. Секундой позже он снова раскрыл ладонь и сидел, глядя, как в нее легли ее белые пальцы.

— Не теперь, — сказала она тихо. — Потом, попозже. Но не теперь.

И она торопливо схватила его ладонь и тихонько поднесла к своим губам.

А потом это случилось. Поцелуй. Отпуск из больницы в его свободный вечер. Ужин в «Стадс-отеле», в городке за несколько миль от Стокгольма, а потом номер на двоих. Святая святых. А следом то, другое. То, что должно было произойти.

— Сядьте, — спустя два месяца сказал главный врач Сандстрём. Конференция закончилась, но поднявшийся было Андерс отпустил подлокотники кресла и снова опустился на сиденье, и в этот момент его взгляд зацепился за трех ординаторов, направлявшихся к выходу, и не мог отцепиться. Одна из них, женщина лет сорока с лишним, обернулась и украдкой покачала головой. Это было едва уловимое движение, очень тихое и незаметное, но достаточное, чтобы мурашки побежали по спине. Потом он выпрямился и перевел взгляд на главного врача Сандстрёма:

— Да?

Сандстрём помолчал, рассматривал его поверх очков.

— Значит, молодой доктор Янсон видит свое будущее в психиатрии?

Андерс сглотнул:

— Прошу прощения?

Сандстрём наклонился вперед и постучал указательным пальцем по длинному столу.

— Я спрашиваю, видит ли молодой доктор Янсон свое будущее в психиатрии?

Андерс прокашлялся, пытаясь снова обрести свой пропавший голос:

— Ну, да, но у меня ведь еще…

— …не закончена интернатура. Да. Мне это известно. И это, пожалуй, большая удача.

— Простите?

— Прошу прощения, доктор Янсон, видимо, плохо слышит? Я сказал, что это, пожалуй, большая удача.

Андерс набрал воздуха, чтобы ответить, но ответа у него не было. Он сидел молча и старался, чтобы взгляд перестал наконец бегать.

— В терапии — возможно, — сказал Сандстрём. — Или в хирургии. Или вообще в ортопедии. В чем угодно, основанном на элементарных знаниях. На механике. Простой сборке.

Сандстрём поднялся и стал собирать свои бумаги. Андерс сидел, по-прежнему не шевелясь, и смотрел на него.

— Мне известно, что психиатрия не так уж высоко котируется у молодых медиков, — продолжал Сандстрём. — Но я-то знаю, что это специальность, требующая не только механических знаний. Но еще и достаточного интеллекта. Довольно развитого интеллекта.

Андерс что-то промычал, но Сандстрём поднял руку, останавливая его.

— Я уверен, что молодой доктор сможет найти себе другую специальность. А фрёкен Саломонсон теперь, начиная с сегодняшнего дня, моя пациентка. Сам я полагаю, что доктор Янсон мог бы снова достать учебники и особенно внимательно перечитать главу о гистрионном типе личности.

Он стремительно пересек комнату и положил ладонь на ручку двери.

— Или даже главы о нестабильных типах личности. Удачного дня.

Он открыл дверь и удалился.

Андерс открывает глаза и вздрагивает, бросает последний взгляд на черный кильватерный след и лед, затем отворачивается и направляется на переднюю палубу. Он должен ходить. Он никогда не мог стоять на месте, когда вспоминал эту сцену. И вообще ни разу не позволил себе как следует обдумать ее, хотя она до сих пор стоит перед глазами и он по-прежнему помнит ее в малейших подробностях.

Безобразный галстук Сандстрёма под белым халатом, серый галстук пятидесятых в вишневую полоску, узел вывязан криво, прядь зачесанных назад волос то и дело падала на лоб, хотя он каждый раз отводил ее правой рукой и убирал назад. Сам Андерс держал в правой руке перьевую ручку с черепаховым корпусом, прекрасную паркеровскую ручку, которую ему подарили в честь поступления в университет и которая неким таинственным образом пропала именно в тот день, и он так и не нашел ее, хотя возвращался в конференц-зал несколько раз и искал. Андерс больше не обращался к учебникам по психиатрии. Наоборот, он научился, не демонстрируя презрительной усмешки, дать знать о ней одними глазами, когда речь заходила о психиатрии. Он стал врачом не для того, чтобы возиться с чокнутыми. Он стал врачом, потому что хочет лечить больных людей. А для этого, сказал он себе в какой-то момент, он выбрал терапию. Ему это нравится, говорил он молодым врачам. Быть широким специалистом. И именно сюда, он уверен, следует вкладываться и развивать исследовательские программы, и, пожалуй, надо…

Недоразвитый интеллект!

Слова — как пощечины, они бьют с такой силой, что он поневоле останавливается, переводя дух. Это имел в виду Сандстрём. Что Андерс дурак. Тупица. И хотя Андерс никогда, даже на тысячную долю секунды за все прошедшие с тех пор годы не позволил этой мысли проникнуть в сознание настолько, чтобы она могла нарушить его покой, но все равно он ее принял. В один миг рухнули все прежние представления о себе, Андерс уже не был ни первым учеником в классе, ни одаренным студентом, ни молодым медиком с научными амбициями, он превратился в старательную посредственность, которой удалось получить медицинское образование исключительно ценой прилежания. Вот почему он отбросил все свои амбиции. Вот почему оказался в центральной поликлинике Ландскроны. И потому же там и остался. Навсегда.

Он встает возле трапа, ведущего на бак, и хватается за поручень, хватается так крепко, что белеют костяшки пальцев, и снова делает глубокий вдох. Ева! Хоть что-нибудь в его жизни произошло не по ее вине? Их совместная жизнь проносится перед глазами, он видит, как Ева смеется, как она сидит на кухне за обеденным столом, опустив голову, и плачет. Видит, как Ева в ярости швыряет в него вазой, это тяжелая ваза, доставшаяся ему в наследство от мамы и вообще-то содержащая в себе цветы — десять отцветших тюльпанов, их красные лепестки отваливаются от стеблей и на миллисекунду создают стену между ним и ею, пока он успевает кинуться на пол, спасая и себя, и ее, и видит наконец ее побелевшее лицо и черные глаза, когда она поворачивается к нему и смотрит с презрением. И в тот момент он знал, хоть в этом себе тогда и не признавался, что разделяет ее презрение.

Ветер хватает его капюшон и сдувает прочь, ледяной дождь ошпаривает бритую голову и заставляет Андерса присесть на корточки. А потом пробуждает. Утешает. У них ведь никогда не было детей. И только теперь, стоя на палубе ледокола «Один» и глядя на серо-голубой ледяной пейзаж, он признает, что это не только горе. Это еще и благо. Чего только не устроила бы такая Ева с маленьким ребенком? И как бы он смог ей помешать? Он ведь никогда не мог ей помешать. Просто не знал, как это делается. В силу недоразвитости интеллекта.

Он выпрямляется, моргает. Осматривается, поднимаясь по трапу. Может, только это совместное презрение и удерживало их вместе, ее презрение к нему и его презрение к самому себе. Поднявшись, он опять останавливается и снова натягивает капюшон, потом рука скользит к заднему карману брюк, за бумажником. Взяв его и открыв, он достает старую фотографию из прозрачного пластикового кармашка, фотографию молодой Евы, белокурой и улыбающейся. И вытаскивает ее, на ходу и не глядя, потому что смотрит уже на лабораторию.

Ульрика. Может быть, она бы…

В тот же миг дверь открывается, и вот она стоит, кареглазая, веснушчатая и улыбающаяся.

— Привет, — говорит она. — Заходите!

~~~

Ночь опускается на Северный Ледовитый океан. Она начинается дождем и туманом и ветром. Мир стал серым. Низко повисли серые тучи. У горизонта виднеются серо-коричневые острова. Серо-голубой лед раскалывается, образуя стену вокруг судна. А на палубу «Одина» падает фотография, цвета которой элегантно поблекли. Девушка пастельных тонов улыбается в камеру. Ее щеки капельку бледноваты, оттенок губ — лососево-розов, но глаза по-прежнему черны и взгляд их пристален.

Дождем снимок прибивает к палубе. Кто-то тяжко наступает на него, словно припечатывая еще крепче. Потом фотография лежит там много часов подряд, и девушка все это время улыбается тучам, улыбается так, что дождь в них пересыхает, улыбается так, что стихает ветер, так, что тучи должны неминуемо рассеяться, а серая ночь — превратиться в сверкающий зимний день посреди лета, улыбается так, что…

Кто-то проходит по палубе. Останавливается и разглядывает снимок, потом оглядывается — нет ли кого-нибудь поблизости, но так никого и не видит, затем нагибается и поднимает его, проводит перчаткой по его влажной поверхности и уносит фотографию с собой. Снимает перчатки и направляется на так называемую площадь Одина[31] — холл, через который все проходят на пути в кают-компанию, — вешает влажный снимок на магнитную доску для объявлений и подписывает ниже красным маркером: «КТО потерял?»

~~~

Не может быть.

Сюсанна стоит остолбенев у доски объявлений и смотрит на снимок. Узнает его. Она сама его сделала, очень давно, но тогда на нем было двое. Бьёрна теперь тут нет, кто-то отрезал его почти целиком, осталась только его рука на Евином плече. Еве настолько понравился этот снимок, что она выпросила его у Сюсанны, и Сюсанна улыбнулась, тогда она еще улыбалась Еве, и отдала ей свой единственный экземпляр.

А теперь вот он висит на доске объявлений «Одина». Такого не может быть. Такого просто-напросто не бывает.

Тонкая струйка аромата просачивается из кают-компании, пахнет свежим кофе и свежими булочками, и на десятую долю секунды Сюсанна поддается искушению пойти на запах, но потом понимает, что это невозможно. Она не сможет уйти с площади Одина, пока не получит ответ на вопрос, написанный под снимком большими буквами…

«КТО ПОТЕРЯЛ?»

Она садится на одну из привинченных к стене банкеток и сидит, выпрямившись и сцепив руки на коленке, и смотрит перед собой, пока с лестницы не доносятся шаги и хихиканье. Она тут же меняет позу, берет одну из бумаг с доски объявлений, кладет ногу на ногу и притворяется, что читает, и чуть улыбается при появлении Улы и Йенни. Они расцепляют руки и улыбаются в ответ, пожалуй, чуть смущенно, но не более смущенно, чем когда снова берутся за руки, уходя по коридору в сторону кают-компании.

Спустя секунду появляется Катрин. Вид у нее несчастный, пока она думает, что ее никто не видит, — голова уныло опущена, спина согнута. Словно кто-то повесил ей на плечи невидимое ярмо — но, заметив Сюсанну, она расправляет плечи и улыбается. Сюсанна отрывает взгляд от бумаги — анкеты Государственного управления морского судоходства — и улыбается в ответ. Катрин показывает рукой на горло и пожимает плечами. Сюсанна не понимает смысла этого жеста, но продолжает улыбаться.

Следующим появляется Хмурый Стюре. Коротко кивнув, он останавливается посреди помещения и смотрит на мониторы на стене, видимо, оценивает правильность сведений о погоде, а затем, что-то буркнув, тоже скрывается в коридоре, ведущем к кают-компании. Потом на минуту с лишним наступает тишина, такая тишина и неподвижность, что кажется, что мир перестал существовать, и тут вдруг где-то хлопает дверь и слышится множество голосов, мужских и женских. Топот ног обрушивается вниз по лестнице, и следом появляется целая толпа — Бернхард и Эдуардо, несколько американок-исследовательниц и Роберт с ослепительно-белой повязкой на раненой руке, и они так оживленно разговаривают и хохочут, что едва успевают с ней поздороваться. Бернхард только поднимает руку, когда они проходят мимо, а в следующий миг подлетает к одной из американок и что-то ей говорит, отчего она смеется, а Роберт искоса взглядывает на Бернхарда и, улыбаясь, тоже что-то говорит, отчего она смеется еще громче.

— Сидите?

Сюсанна поворачивает голову. Рядом стоит Йон. Он улыбается, но все равно заметно, как он устал. Под глазами появились мешки. Она пытается улыбнуться в ответ:

— Да.

— Уже позавтракали?

— Нет еще.

Он засунул руки в карманы брюк и делает движение корпусом, словно пытается указать плечами в сторону кают-компании.

— Тогда пошли?

Сюсанна чуть покачивает головой, вешает анкету на место и снимает вместо нее свежий обзор новостей шведского информационного агентства.

— Попозже…

Она пытается читать, но ей не удается. Йон по-прежнему стоит перед ней, переминаясь с ноги на ногу, а потом выпрямляется и уходит. Сюсанна смотрит ему вслед и открывает рот, чтобы окликнуть его по имени, но тут же закрывает. С какой стати ей окликать его по имени?

Из кают-компании, пока она читает новости, доносятся звуки — звон посуды и приглушенный гул, в который сливается множество человеческих голосов, когда все желают друг другу доброго утра, и в какое-то мгновение Сюсанне кажется, что она всех их видит, что она сидит в глазу каждого из них и видит всех остальных. Потом она трет веки, возвращая себя туда, где находится на самом деле. У доски объявлений. В ожидании. Неизвестно чего. Она пытается сосредоточиться на новостях, но даже первый заголовок — НОВЫЙ ВЗРЫВ: 42 ПОГИБШИХ — только слова, смысл которых до нее не доходит.

Кто-то повесил спутниковый снимок рядом с Евиной фотографией, на нем можно разглядеть их путь. Судна не видно, оно слишком маленькое, но его след тянется по белой поверхности тонкой черной линией. Под снимком кто-то торжествующе подписал тем же красным маркером: НАС ВИДНО ИЗ КОСМОСА! На миг мысль Сюсанны взлетает и парит высоко-высоко, рядом со спутником, она смотрит на белую полярную область планеты и эту черную линию, а потом ее взгляд уносится еще выше, в великую тьму наверху, в бесконечное ничто, в котором маленькими точками светится нечто, а потом она слышит собственный вздох, и в сознание успевает-таки проскользнуть давно знакомый вопрос, на уход от которого ею потрачено столько времени и сил: «Почему небо пусто?»

Она выпрямляется и поднимает плечи и при этом видит себя со стороны и смеется. Да. Она это знает. «Почему небо пусто?» — это не только честный вопрос, который она всегда носила в себе. Это еще и название ее первой книги. Сборника стихов, который вышел, когда она училась в университете, тоненькая книжка, на которую откликнулась культурная страничка в единственной газете, причем такой глумливой рецензией, что Сюсанна не только решила, что больше никогда, ни за что не напишет ни строчки, но бросила учебу и пошла работать уборщицей в отель «Эресунн» в Ландскроне. Своего рода ссылка, назначенная самой себе, переполненной до краев прежним горем и новым позором, ссылка, длившаяся дольше года, внутренняя ссылка, когда Сюсанна ходила только в отель и обратно в полупустую двухкомнатную квартиру в Коппаргордене, которую удалось снять, когда городские власти понизили квартплату в отчаянной попытке спасти от разорения жилищный сектор, — ссылка, закончившаяся в тот день, когда Сюсанна прошла по пути с работы мимо Элси и не поздоровалась.

Она не узнала сестру-близнеца собственной матери. Она не обернулась даже, когда тетка ее окликнула. Только дрожала и вырывалась, когда Элси схватила ее за руку. Сюсанне нужна была помощь. И она ее получила. Элси оплатила лечение. Инес и Биргер никогда не узнали…

Кто-то идет по лестнице, легко ступая и напевая себе под нос, веселый, легкий и счастливый человек, который стремительно, почти бегом, пролетает три ступеньки, оставшиеся до площади Одина. Это врач. Андерс. Он улыбается Сюсанне, подтягивая манжеты рубашки, чтобы их белые края виднелись из-под синего шерстяного свитера, он такой свежий и наглаженный, что похож на рекламу мыла, а улыбка у него такая счастливая, что Сюсанна поражается:

— Что, в лотерею выиграли?

Вопрос выскочил так стремительно, что она сама опешила, но доктор, похоже, ничуть не обиделся, врач только остановился и улыбнулся еще шире:

— Да уж. А вам что, несчастливый билетик попался?

Она рассмеялась:

— Не знаю. Я даже не знала, что был тираж.

Он проводит рукой по бритой макушке, до Сюсанны доносится аромат мыла.

— Да, кто знает… Может, будут еще тиражи. Надо надеяться.

Сюсанна привстает, чтобы повесить обзор новостей обратно на доску. Андерс следит за ее движением:

— Это у нас теперь вместо газеты?

Сюсанна тут же протягивает листки ему, он окидывает ее взглядом, беря их, и, уже уставившись в текст, спрашивает делано безразличным голосом:

— Ну как, ночью странностей в каюте не было?

Сюсанна снова опускается на банкетку и качает головой:

— Нет.

Он, судя по всему, тоже не в силах сосредоточиться на новостях, взгляд скользит поверх листков, потом он тянет руку к доске за магнитом, но вдруг застывает на месте. Сюсанна следит за его взглядом. Ева. «КТО ПОТЕРЯЛ?»

Андерс протягивает руку и убирает магнит. Вмиг пропала эта утренняя хрустящая свежесть, и по лицу уже не скажешь, что он выиграл в лотерею. Он чуть побледнел. На лбу блестит тонкая пленка пота. Он снимает с доски фотографию, но не смотрит на нее, просто складывает и рвет на четыре части, потом берет тряпку и стирает красные буквы, прежде чем, повернувшись, встретить взгляд Сюсанны. Она встала.

— Откуда вы знаете Еву? — спрашивает она.

Весенний свет и тьма

~~~

Инес открыла глаза. Солнце пробивалось сквозь полуоткрытые жалюзи и рисовало полосы на красном одеяле, тонкие светлые полоски с острыми краями. Она лежала неподвижно и рассматривала их, заставляя себя дышать в такт с Биргером. Он спал за ее спиной. Это был чуткий сон, который прервется от одного движения или покашливания, но Инес не двигалась и не кашляла. Ей хотелось, чтобы Биргер продолжал спать, хотелось, чтобы это время принадлежало только ей.

Который час? Еще нет шести. Она чуть отодвинула одеяло и потянулась.

Биргер вдруг забормотал во сне, словно что-то доказывая, но она не поняла, что он сказал, потом он вдруг вздохнул и захныкал. Инес улыбнулась. Какое счастье, что Биргер не видит снов…

Хныканье нарастало и превратилось в жалобные стоны, пронзительные, готовые вот-вот перейти в плач или разбудить его самого, если она не прекратит их, поэтому она повернулась и чуть пихнула его в плечо. Этого хватило. Кошмар покинул его, Биргер повернулся к ней спиной, чмокнул пару раз губами и сглотнул, прежде чем погрузился в такой глубокий сон, что Инес даже не слышала его дыхания. Тем лучше.

Сегодня тридцатое апреля — канун праздника Вальборг, значит, короткий рабочий день. Только половина обычного количества юных фиф получит сегодня новые знания об искусстве уборки, стирки и затыкания рта мужику жратвой. Инес улыбнулась, глядя в потолок, и потянулась еще раз. Всего месяц до конца семестра. Самый последний ее месяц в качестве школьной учительницы. Через несколько лет она вернется в школу как минимум адъюнктом шведского и английского, а то и преподавателем. Сказать вслух о последнем, правда, она не решалась. Потому что был риск, что Биргер, готовый к компромиссу и поддержке, почует в ней конкурента, а этого Инес совершенно не хотелось. Теперь, во всяком случае. Сперва ей надо выстоять в других битвах.

Но в одной из таких битв она уже выстояла и победила. В прошлую субботу Элси наконец перебралась в свою новую квартиру. Стала соседкой своей матери вместо того, чтобы быть жиличкой у своей сестры. Два месяца Элси ждала окончания ремонта и еще два месяца ходила из угла в угол и страдала по поводу всего, что надо закупить, чтобы жить на новом месте. Сырный нож и диван, зеркало и занавеску для ванной, обеденный стол и кастрюли… Не говоря уже о шторах. Инес глубоко вздохнула, так глубоко, что ровный сон Биргера на мгновение пресекся, и пришлось лежать не шевелясь и дожидаться, пока он снова погрузится в свои несуществующие сновидения…

Наверное, именно шторы наконец заставили Элси сдвинуться с места и тот факт, что Инес от полного отчаяния сама их сшила и повесила. Элси стояла рядом и все время возражала, но Инес отвечала все резче, так что в конце концов до Элси, похоже, дошло, что сестра в самом деле ждет ее отъезда. Вот тогда Элси наконец купила себе ту кровать и уехала. Отчего все вздохнули с облегчением.

Хотя на самом деле, наверное, так думать несправедливо. Элси ведь совершенно незаметно взяла на себя часть забот Инес, хотя никто не видел ее за работой. Все вещи вдруг оказались выстираны, выглажены и висели в шкафу, все углы пройдены с пылесосом, вся мебель протерта от пыли и отполирована. И те несколько раз, а точнее сказать, три, когда Бьёрн приезжал домой, Элси всячески стремилась дать ему побыть наедине с самим собой. Она общалась с ним за едой, не больше и не меньше, чем обычно. В точности как Инес, которая тоже общалась с Бьёрном только за едой. И никогда при других обстоятельствах. Ни единого раза он…

Нет. Сейчас про это не думать. Как и о про то, что Сюсанна сегодня поедет в автобусе с Бьёрном, что она в свои едва исполнившиеся пятнадцать поедет с ним в трехдневное гастрольное турне, а потом поездом вернется в Ландскрону. Аж из самого Эстеръётланда. Да еще в обществе этой Евы Саломонсон, Бьёрновой… Кем бы она ему ни была. Нет. Лучше думать о своей новой комнате на чердаке, которая стоит теперь пустая и покинутая и дожидается, когда Инес наконец приведет ее в порядок. О стенах, которые она выкрасит в белый цвет, что бы там Биргер ни говорил, будто бы нельзя красить прямо по обоям. Сегодня сразу после обеда и займемся. Инес повернулась и посмотрела на будильник. Уже почти шесть. Наверное, надо вставать. Наверное, надо прямо сейчас сходить наверх, прежде чем ставить кашу, и посмотреть, что к чему… Да. Правильно.

Она отогнула одеяло и очень осторожно спустила ноги на пол, потом мгновение сидела неподвижно, вслушиваясь в дыхание Биргера. Нет, не слышно. Она встала, взяла свой халат со стула, потом тихо-тихо открыла дверь и прошла на цыпочках в холл, потом так же тихо ее закрыла и пошла к чердачной двери. Ее тоже удалось открыть абсолютно бесшумно, а потом закрыть с обычным легким щелчком.

Вот. Теперь она в своем собственном мире. На пути к своей собственной комнате.

Никто в семье не знал, что комната уже существует, полностью готовая и обставленная, в голове у Инес, никто не знал, что она в любой миг, когда захочет, может их покинуть, — что она и делала, раз за разом, — что она устремляется туда в мечтах по сто раз на дню, пока готовит еду, или моет посуду, или едет на велосипеде на работу и домой, что это только видимость, будто она сидит с остальными за обеденным столом; на самом деле она взбегает по лестнице, проходит по неструганому чердачному полу и распахивает дверь в комнату, где книги аккуратно расставлены на полках, а маленькая белая лампа струит уютный желтоватый свет, в комнату с обтянутым заново старым плетеным креслом — оно стоит уже практически готовое на чердаке, она проводит ладонью по хлопчатой ткани в синюю клетку, проходя мимо, — и бесконечно прелестным бюро, на котором в ряд лежат остро отточенные карандаши. Своя собственная комната!

Она нажала на ручку и открыла дверь, потом постояла на пороге, оглядывая комнату, такую, какой та выглядела теперь. Не настолько совершенной, как в мечтах. Но это пока. Сегодня начнется преображение. Она стащит это коричневое покрывало с кровати Элси и свяжет в большой узел старое постельное белье, она скатает ковер — вытертую старую дешевку из родительского дома Биргера, и сорвет наконец эти цветастые занавески и выкинет в мусорное ведро. Потом вытащит всю мебель на чердак, расстелет на полу газеты и начнет красить, прямо по старым серо-зеленым обоям. Уже куплена отличная краска, густая, как сметана, краска, которая наверняка закроет все эти цветочки пятидесятых годов. Комната будет белая. Белее белого.

И больше у Элси не будет места в доме у Инес. Никогда.

Она переступила порог и села на край кровати, огляделась. На березе под окном появились сережки, крохотные зеленые листочки поблескивают в утреннем солнце. Это как знак — добро пожаловать! Инес поджала ноги, оперлась о стену и почувствовала, как расслабляются плечи. Ее комната. Впервые в жизни у нее появилась своя собственная комната.

Биргер, естественно, пытался этому помешать. Поначалу одобрительно кивал и поддерживал, чтобы потом начать постепенно громоздить проблему на проблеме. А из окна там не дует? И как там вообще с утеплением — не будет ли холодно? Или слишком жарко? И не слишком ли неудобно будет сидеть на чердаке? Вот, скажем, телефон зазвонил — тогда ведь придется бежать с третьего этажа на первый, чтобы ответить. Может, ей лучше держать свои книги в шкафу в нижнем холле, а заниматься за обеденным столом на кухне? Ну, к примеру. А если ей настолько необходим письменный стол, то она может иногда пользоваться его столом… Он, кстати, совершенно не имеет возражений. Ни малейших. И зачем столько возиться и перетягивать старое плетеное кресло? В гостиной стоят три гораздо более удобных. Почему не сесть в них и почитать, если уж так надо сидеть именно в кресле?

Она выстояла. Впервые в жизни. Победила Биргера не словами и доводами, а одной только силой своего безразличия. Она просто поворачивалась к нему спиной, когда он долдонил за обеденным столом, склонялась над книгой, когда он повышал голос, слегка улыбалась и пожимала плечами, когда он шел за ней и зудел. И наконец он сдался и замолчал, две недели он не говорил ни слова о ее кабинете. Что совершенно не означало, что он принял его как данность. А значило лишь, что он вырабатывает новую стратегию. Что, в свою очередь, означало, что он ни за что на свете не должен узнать о деньгах. Деньгах Элси.

Инес обхватила плечи руками, скривилась. Она что, украла деньги? Может ли расцениваться как кража то, что она положила деньги Элси в другое отделение своего кошелька? Деньги, которые Элси сочла нужным давать на еду, пока жила в доме Инес и Биргера. Нет. Никак нельзя назвать это кражей. Инес ведь сама покупала каждую картофелину и скатывала каждую тефтелю на протяжении этих четырех месяцев, она искала скидки и распродажи и стала даже печь хлеб дома, чтобы хватило хозяйственных денег. Кроме того, она откладывала часть своей зарплаты. Не говоря о том, что продолжала ходить в старом обтерханном пальто вместо того, чтобы купить новое, — она вообще-то даже побывала в магазине и присмотрела себе новое, которое могла бы купить, если бы не откладывала денег, спросила цену и переложила всю сумму в потайное отделение кошелька.

Она стояла в тесном туалете и считала свои деньги. И это было поведение воровки. Честному человеку подобает сидеть за столом на кухне и раскладывать сотню к сотне, десятку к десятке, чтобы все было видно. Но она не могла себе позволить такую беспечность. Потому что знала: едва Биргер увидит деньги, как они станут его. Не то чтобы он когда-нибудь такое говорил, наоборот, это ведь были их общие накопления, она должна это понимать, но она должна понимать и то, что они ведь не могут позволить себе дорогих датских ламп и старинных бюро. А занавески? Чем плохи те, что уже висят в той комнате на чердаке? А? Она ведь там заниматься собирается, а не интерьер разглядывать?

Трусость. Вот как это называется. И мелочность. Она — трусиха, которая ведет себя мелко, позволяет себе врать, действовать тайком и заводить собственные секреты, которая притворяется жизнерадостной, открытой и доверчивой, а на самом деле — пуглива, замкнута и подозрительна. Она закрыла глаза. Не думать об этом сейчас. Нет, она будет думать о том, как там внутри будет красиво. О том бюро, которое она видела в антикварном магазине и дала за него сотню задатка. И о той дорогой датской лампе с белым гофрированным абажуром, которую она уже купила и очень незаметно поставила позади старых стульев на чердаке. Шторы она купит в Копенгагене, когда наступят летние каникулы. Она отправится в Magasin du Nord и только укажет рукой… Два с половиной метра вон того, пожалуйста!

Один раз она там уже побывала. Однажды перед пасхальными каникулами она, можно сказать, заставила Элси поехать с ней в Копенгаген. Этот день начинался довольно уныло — серым небом над Эресунном, запотевшими бутербродами с сыром на пароме и немотой между Инес и Элси, словно нараставшей с каждой минутой, немотой, из-за которой Элси беспрестанно отводила в сторону взгляд, а Инес трещала без умолку. Они никогда не могли говорить о самом главном, им по-прежнему было нечего сказать друг другу, поэтому Инес приходилось болтать ни о чем, и она это делала, покуда все слова вдруг не кончились посреди разговора. Элси сперва не заметила, что сестра умолкла, она стояла, держа пакет с занавесками под мышкой, и смотрела в сторону, а потом вдруг бросила взгляд на Инес:

— Ты пообедать не хочешь?

Инес кивнула. Она была так измучена собственной болтовней, что не смогла даже выговорить «да».

— Я угощаю, — сказала Элси.

И они молча сидели в ресторанчике друг напротив друга, но спустя секунду после того, как официант поставил перед ними датские бутерброды, Элси вдруг замерла с вилкой и ножом в руках и, подняв глаза и пристально посмотрев на Инес, спросила:

— Как у него жизнь, по-твоему? На самом деле?

Инес не могла ответить, несколько мгновений она искала привычную ложь, которая сделала бы Элси больно и напомнила ей, что если она и мать Бьёрна, то и Инес тоже, но иначе и глубже, но так и не нашла этих слов, только сидела и смотрела прямо перед собой.

— Не знаю, — сказала она наконец. — Понятия не имею.

И так оно и продолжается до сих пор. О Бьёрне можно прочитать в любой газете, кроме того, он звонит каждую неделю, а время от времени навещает их, а сейчас спит в комнате прямо под ней, но Инес, которая была его матерью с четырехмесячного возраста, понятия не имеет, как у него жизнь. Она замотала головой. Не надо думать об этом. Она больше никогда не будет об этом думать.

А будет думать о своей комнате. Своем собственном кабинете.

~~~

Бьёрн стоял на пороге кухни и тер кулаком правый глаз. Как ребенок. Совсем маленький ребенок.

— Доброе утро, — пробормотал он.

Биргер что-то буркнул в ответ из-под утренней газеты, но Инес обернулась, она была уже одета и причесана и улыбалась той особенной улыбкой, которая предназначалась только Бьёрну.

— Доброе утро! Завтракать будешь?

Волосы у него всклокочены, под халатом — только футболка и трусы, и никаких признаков умывания или принятого душа, но это она вообще не комментирует. Будь на его месте Сюсанна, все было бы иначе — попробовала бы она сесть за стол неумытая, в ночной рубашке и халате. Шума, крика и ругани не оберешься. Но Сюсанна — не Бьёрн, и ей, естественно, нечего рассчитывать на такой же прием, как он, — ни тут, дома, ни вообще где бы то ни было.

— Что, не с той ноги встала?

Бьёрн протянул руку и потрепал Сюсанну по голове, усаживаясь за стол. Она чуть отшатнулась, словно уворачиваясь:

— Отстань!

Он тут же улыбнулся. Это вознаграждение, своего рода благодарность за то, что она по-прежнему видит в нем обычного старшего брата. Но ей нельзя заходить слишком далеко, сердить его по-настоящему, поэтому она так же поспешно улыбнулась в ответ. Инес появилась возле Бьёрна с кастрюлей каши и лучезарной улыбкой:

— Ты ведь хочешь каши?

Судя по выражению легкого отвращения на его лице, каши он не хотел, однако кивнул:

— Да, спасибо. И кофе.

Инес улыбается еще шире:

— Будет сделано.

Самое противное — что она сегодня такая радостная. Еще бы, счастье-то какое, Бьёрн дома. Рехнуться! Да только не Инес сегодня поедет с ним в гастрольном автобусе «Тайфунз» — сперва в Несшё, потом в Мьёльбю и Линчёпинг, а потом в Норчёпинг. В турне. Маленькое, конечно, всего трехдневное, но все-таки турне.

Ради этого ей пришлось месяц уговаривать и уламывать родителей, но, разумеется, вовсе не ее уговоры и упрашивания привели в конце концов к тому, что Инес и Биргер уступили, а то, что Бьёрн потрудился замолвить за нее словечко. Она стояла тогда в холле рядом с Инес и слышала его голос в телефоне, сочащийся из трубки тоненьким ручейком — ручейком, заставившим и ее, и Биргера, и Элси стоять совершенно тихо и смотреть на Инес, крепко прижавшую черную трубку к уху. Бьёрн был убедителен. Конечно же он за ней присмотрит. Само собой. И в гастрольном автобусе у них, естественно, никакого алкоголя или марихуаны. И если они так ужасно беспокоятся насчет того, что может случиться с Сюсанной за какие-то несчастные три дня, то они должны по идее жутко беспокоиться за него самого, а он пока что не замечал…

Он так и не договорил последнего предложения, что оказалось очень действенно. Это заставило Инес опуститься на стул, пока она искала взглядом Биргера, смотрела на него очень странно, совершенно пустыми глазами, и несколько секунд он тоже стоял с отсутствующим лицом, торопливо крутя головой и поглядывая на Элси, неподвижную, оцепеневшую, и вот Элси с видимым усилием кивнула, этот кивок передался Биргеру и наконец пришел к адресату в виде реплики Инес.

— Да, — сказала она тонким голосом. — Но мы ведь полагаемся на тебя, Бьёрн. Конечно. Так что ладно, пускай едет.

А на Сюсанну они не полагались. Это было очевидно. За неделю до отъезда и Инес и Биргер начали ее обрабатывать. Не курить! Не пить! И — хм, хм — не ходить ни с кем в номер! Что они думали, интересно? Что из Норчёпинга она приедет курящей беременной алкоголичкой? Она все-таки не настолько дура.

Биргер сложил «Ландскрона-Постен» и посмотрел на свои часы. Это был сигнал, ежеутренний сигнал, что пора в школу. Сюсанна подняла свою чашку и допила какао, потом набрала воздуха, подыскивая какую-нибудь другую интонацию, иную, чем та, с какой она обычно говорила в это время дня.

— Моя сумка в гардеробной, — произнесла она. — Пожалуйста, не забудь ее…

Это прозвучало умоляюще. Слишком умоляюще. Бьёрн поднял взгляд от своей тарелки с наполовину съеденной кашей, вид у него был немного растерянный.

— Чего-чего?

На секунду мир дрогнул. Он забыл! Забыл, что обещал ей и Еве разрешить поехать с ними на гастроли. И теперь они не поедут. А он сейчас найдет повод…

— А, ну конечно, — сказал Бьёрн. — Конечно. Я просто забыл.

Сюсанна сидела выпрямившись и смотрела на него не отрываясь. Чтобы загипнотизировать.

— В четверть первого. У гимназии. Ева там будет.

Бьёрн схватил «Ландскрона-Постен» и кивнул, но на Сюсанну не посмотрел.

— Конечно. Автобус там остановится.

Сюсанна не отпускала его, она присосалась к нему взглядом и пыталась жестко подчинить его своей воле.

— Точно?

Бьёрн раздраженно поморщился:

— Точно. Да не волнуйся ты так.

Биргер ушел первым, как обычно. Он встал, надел пиджак, чмокнул, как полагается, Инес в щеку, чуть сжал плечо Бьёрна, потом взял ключ от велосипедного замка и вышел. Инес металась по кухне, убирая со стола и разговаривая беспокойным тоном. Бьёрна ведь, когда он доест, не затруднит убрать сыр в холодильник? А может, он проследит, чтобы Сюсанна не потеряла билет на поезд? Может, он и за ее деньгами последит, чтобы не потерялись, — а если потеряются, то, может быть, он будет так добр и за нее заплатит? Ох, господи, времени-то уже сколько! Ей надо спешить, и Сюсанне надо спешить. До свиданья! И она скрылась за дверью.

Но Сюсанна еще не закончила разговор с Бьёрном, она вернулась в кухню, застегивая молнию на парке.

— Значит, в четверть первого, — повторила она. — Не забудешь?

Бьёрн рылся в карманах халата, ища сигареты, нашел смятую пачку «Джона Сильвера» и принялся копаться в ней. Неужели закурит дома? В кухне Инес?

— Да не беспокойся ты, — сказал он, сунув сигарету в рот. — Не волнуйся так.

И, чиркнув спичкой, зажег сигарету.

На улице казалось, что уже суббота, хотя был только четверг. Сюсанна ухватила свой портфель и пошла, щурясь от солнца, а когда опустила глаза, то увидела свою обувь. Ботинки на «манной каше», старые и пыльные. В автобусе надо будет снять их и надеть белые сапожки, на которые она сама накопила, подрабатывая по несколько часов в неделю в магазине фру Саломонсон. Очень красивые. И модные. Такие модные, что Инес и Биргер прямо ужаснулись, когда она им показала.

Она поспешно глянула на часы. Без двадцати восемь. Надо дойти до телефонной будки за пять минут, чтобы успеть накраситься. Она всегда там останавливалась на пути в школу, чтобы нарисовать себе лицо, достойное сестры рок-звезды. Это было не менее важно, чем выучить уроки на отлично. Чтобы никто не мог сказать, что сестра у Бьёрна немодная, но чтобы никто не мог сказать и другое — что она так примоднилась, что забросила учебу. Наоборот. Семестр она должна закончить лучше, чем Ингалиль, по всем предметам.

За пять месяцев они не перекинулись друг с другом и словом, хотя учились в одном классе. Сюсанна игнорировала ее, делала вид, что Ингалиль не существует, время от времени невзначай скользила по ней взглядом, но тотчас отворачивалась, стоило той посмотреть ей в глаза. Если честно, Ингалиль осталась совсем одна. Никто из других девочек не подходил к ней на переменах, и она стояла в одиночестве у забора, уткнувшись носом в книжку, и притворялась, что целиком поглощена чтением, никто по доброй воле не садился с ней за один столик в столовке и не протискивался в душевую кабинку после физры. С другой стороны, никакой открытой злобы к ней тоже не было, никто не дразнил ее и не подкалывал, и когда она обращалась к кому-нибудь из одноклассников, ей в ответ тут же улыбались. А рожи корчили, только когда она отворачивалась.

Наверное, ее это расстраивало. Трудно сказать. Сюсанна урок за уроком разглядывала ее со спины, благо сидела сзади от нее через две парты, и подмечала некие косвенные признаки. Ногти Ингалиль были теперь так обкусаны, что кончики пальцев казались распухшими, она поправилась, на животе появились складки, к тому же она перестала стричься и мыть голову. По крайней мере, такое возникало впечатление, иногда она приходила в школу с такими засаленными волосами, что виднелись борозды от расчески. Но в остальном было не похоже, что она особенно удручена. Наоборот. Она перестала ходить в юбке и завела себе джинсы. Поначалу каждый понедельник они бывали чистенькие и наглаженные, даже со стрелками, так что в классе ухмылялись и поднимали брови у нее за спиной. Она, видимо, это заметила, потому что в очередной понедельник джинсы были чистые, но совершенно неглаженые. А на прошлой неделе она вылезла из своего старого уродского зимнего пальто и напялила парку военного образца. Зеленую, разумеется, и явно заказанную по почте со складов Министерства обороны, что, в свою очередь, означало, что ее папаша вернулся из «сушилки» и забухал по новой. Парку совершенно очевидно раньше носил кто-то другой, он затянул шнурки так, что она теперь стала похожа на надувной шарик, но Ингалиль этого, естественно, не поняла. Зато нацепила значок Национального фронта освобождения Южного Вьетнама с золотой звездой и надписью «НФО для вьетнамского народа». Откуда она только его взяла? Группы НФО были в других городах, Сюсанна читала об этом в газетах, но не в Ландскроне. Она подняла брови при виде этого значка, проходя по школьному коридору, и насмешливо повела головой в сторону Магган, одной из девчонок, которые вечно за ней таскались. Магган посмотрела на значок, но явно не въехала, судя по всему, даже не знала, что такое НФО, а у Сюсанны, естественно, не было особого желания ее просвещать. Она отвернулась и вошла в класс. Магган потом целый день подлизывалась. Как будто испугалась. Смешно даже.

Сюсанна вздохнула, вытащила зеркало из портфеля, поставила на полочку в телефонной будке и стала выдавливать тональный крем на кончики пальцев. Оливковый. Новый цвет. Здорово, что на свете есть Ева. И здорово, что она так щедро раздает пробники из магазина. Самой Сюсанне никогда бы не хватило денег на тональный крем, и тени, и подводку, и тушь для ресниц, и пудру, и помаду, притом что ей все это совершенно необходимо. Нельзя же разгуливать по-прежнему, в обычном своем виде, среди других обычных девчонок! Надо быть красивой, более чем красивой, самой красивой, раз уж ты — сестра Бьёрна. Ну, двоюродная сестра. Ходить ненакрашенной в будние дни означало разрушить некое волшебство, окружавшее Бьёрна, а значит, окружавшее и ее тоже, а иногда ощущавшееся даже вокруг Биргера и Инес. Не говоря уже об Элси. Она была им окутана, казалось, на ее плечах — сверкающая мантия, заставляющая весь город оборачиваться и глазеть на нее. Она ведь мама Бьёрна. Настоящая мама, а не запасная, как Инес.

Сюсанна сделала шаг назад, тряхнула головой и посмотрела на свое отражение. Бледно-розовые губы. Подведенные глаза, с тонкими стрелками, указывающими на виски. Ставшая ровной кожа светло-бежевого оттенка. Красиво. На самом деле красиво. Она сложила зеркальце и сгребла пробники в портфель, потом повернулась и открыла дверь телефонной будки. Да так и застыла.

Ингалиль как раз проходила мимо. Ингалиль с растянутым в глумливой усмешке ртом — черной чертой на белом лице. Ингалиль, которая не поздоровалась, только едва скользнула взглядом поверх Сюсанны, и тут же одним прыжком нагнала парня, который уже успел обогнать ее на два шага.

Хенрик. Парень из параллельного класса. Неряха и ботан, который никогда не бреет пух над верхней губой.

Вот Ингалиль с ним поравнялась. Вот размашисто вышагивает с ним рядом. Вот повернулась к нему, заблестела глазами, что-то сказала и улыбнулась. В какую-то тысячную долю секунды она метнула взгляд в сторону Сюсанны, а потом наклонилась и что-то шепнула, и этот шепот заставил Хенрика поспешно оглянуться и посмотреть в том же направлении. Он пожал плечами и рассмеялся.

Сюсанна неподвижно стояла в дверях телефонной будки и смотрела на них. Ингалиль вымыла голову, белые кудряшки дрожали и переливались, словно нимб. И теперь она смеялась. Хохотала звонко и пронзительно.

~~~

Щелчок дверного замка. И вот она ушла. Все трое наконец ушли.

Бьёрн откинулся на реечную спинку стула, уставился на серые кухонные шкафчики и слушал, как опускается тишина. Ни гула проезжающей машины не доносилось с улицы. Ни звуков радио от соседей. Никто не смеялся. Было тихо.

Если закрыть глаза, то можно на секунду-другую обмануть себя, что все иначе, что ты — простой гимназист третьего класса, сидящий в самой обычной кухне, обычный коротко стриженный парень, который сейчас поднимется к себе, натянет нормальные вельветовые брюки и только смущенно рассмеется при мысли о клетчатых штанах из шотландки, самый что ни на есть обыкновенный ученик, который скоро, всего через месяц, получит белую студенческую фуражку в награду за три года добросовестной зубрежки, а потом поступит в…

Он открыл глаза и глубоко затянулся сигаретой. Ха, и куда бы он, интересно, поступил, будь он и в самом деле этим стриженым парнем, который всегда учит все уроки? И пожал плечами в ответ. Без понятия. Без малейшего. И ведь так было всегда. Он же никогда не знал, чего хочет. Знал только, чего не хочет.

Как раз теперь он точно знал, чего не хочет. Идти наверх и принимать душ. Не хотел надевать эти попсовые штаны в шотландскую клеточку. Укладывать дорожную сумку. Не хотел, чтобы его забирал гастрольный автобус «Тайфунз». Не хотел, чтобы Ева и Сюсанна ехали в этом автобусе вместе с ним. Хотел бы не слышать голоса Томми, а также Пео, Буссе и Никласа. Хотел бы никогда больше не оказываться со всеми ними в тесных гримерках этих долбаных парковых эстрад. А больше всего на свете не хотел он стоять на сцене и петь одно и то же из вечера в вечер.

Упоение первых месяцев прошло. Гастрольные турне стали повседневностью, и притом довольно унылой. Быть Бьёрном Хальгреном казалось уже совсем не так увлекательно, в том, что все тебя узнают, уже не было ничего приятного, вой девчонок на концертах уже не доставлял удовольствия, а возможность выбрать себе любую из них — особого вожделения. Но он все равно это делал, все равно он почти после каждого концерта брал с собой какую-нибудь девушку в автобус или в гостиничный номер и кидал ей палку. «Кидал палку» было наиболее точное выражение. И тем не менее он делал это, вечер за вечером, ночь за ночью, хотя бы для того, чтобы подразнить Томми, а заодно и Буссе, Пео и Никласа, чтобы увидеть черную зависть в синих глазах Томми, когда Бьёрн поворачивался к самой красивой из всех красивых девчонок, табунившихся вокруг них, и улыбался своей неотразимой улыбкой. У него всегда было право первого выбора. Потому что это ведь он Бьёрн Хальгрен. Только он один.

В их автобусе теперь отчетливо запахло недовольством. Томми жаловался на все и всех, а поскольку Томми жаловался, то жаловались Буссе, Пео и Никлас. На то, что слишком жарко или слишком холодно. Что слишком далеко от кафешки до кафешки по дороге. На паршивые гостиницы, не говоря уже о сценах, на которых приходится выступать. Грузовая платформа на Центральной площади в Алингсосе. Нет, что ли? И какая-то самодельная хреновина в спортзале Арвидшаура. Ходит ходуном под ногами, того и гляди вообще провалишься между этими досками. Не говоря уже об этой новой песенке, которую им Карл-Эрик навялил, это вообще отстой редкостный. С какого бодуна он вдруг вообразил, что тем, кто правда слушает «Тайфунз», нужны песни со шведским текстом? А? И вообще пора бы подумать о качестве. Музыкальном качестве. Потому что они это делают не только ради денег, хоть так и можно подумать, глядя, как некоторые…

Бьёрн перестал отвечать на скулеж Томми. Вместо этого он отворачивался и принимался смотреть в окно автобуса, сидел совершенно молча и неподвижно, никому не показывая своего лица. Притворялся, что не слышит, хотя, естественно, слышал каждое слово и замечал каждую колкость, пытался заставить себя думать о другом, правда, без особого успеха. Думать теперь было трудно, малейший шум, голоса, любые звуки глушили каждую попытку. Только когда становилось совсем тихо, он мог встретиться с самим собой.

Как жизнь?

Не очень.

Да знаю.

Ничего уже не прикалывает. Все превратилось в один долгий четверг.

Угу.

И ведь Томми прав, хоть я никогда и не признаюсь, что это слышал. Я ведь на самом деле не особо музыкален. Могу петь, но не умею слышать музыку так, как Томми. Не понимаю ее. Во всяком случае, так, как он.

Да. Только, может, в этом-то и фишка.

Как это?

Ты такой же, как те, кто слушает. Они ведь тоже не особенно музыкальны. Раз уж слушают вас. Тебя.

Да ладно!

И какая разница, музыкален ты или нет? Ты не поэтому в «Тайфунз».

Не сволочись!

Ты самый красивый во всей Швеции. Как написали в письме в редакцию «Векку-Ревю».

Точно. Ой бля.

Но Кэролайн так и не приехала. Несмотря на всю твою красоту.

А если бы она приехала, что-нибудь изменилось бы?

Нет. Вряд ли.

И ты ведь даже не тоскуешь по ней.

Неправда.

Правда. Просто хочется того, что не можешь получить. Как обычно.

О'кей. Я не тоскую по Кэролайн. Но я тоскую по совершенно обычной жизни. Чтобы в школу ходить. Книжку читать. Репетировать с «Мунлайтерз».

И этого не получится. Из школы ты ушел. А книжки… Давай, попробуй. Послушаем, что на это скажут ребята в автобусе и как тебе это понравится. А «Мунлайтерз», кстати, не хотят с тобой репетировать. Так они говорят, во всяком случае.

Знаю. Завидуют.

Не только. Дело, может, еще и в том, что…

Бьёрн мотнул головой, отмахиваясь от этого голоса, и вдавил окурок в недоеденную кашу. Он все-таки не шизик. Просто ему немного одиноко. Вздохнув, он окинул взглядом кухню. Устал он, вот что. Надо просто собраться, сделать глубокий вдох и, как обычно, вспомнить все то хорошее, что у него есть. У него же есть собственная квартира, ну, правда, однокомнатная, просто комната с встроенным душем и мини-кухней в задней части виллы Карла-Эрика, но все-таки собственная квартира, обставленная на собственные деньги. А у кого в Швеции есть собственная квартира в девятнадцать лет? Да почти ни у кого. Кроме того, у него есть банковский счет, которым управляет Биргер, и сумма эта растет с каждым исполнением и каждой проданной пластинкой. Скоро, это Биргер сам недавно сказал, Бьёрн сможет пять лет учиться, не беря студенческого кредита, и Бьёрн тогда кивнул в ответ и сказал, что это здорово, нет, не просто здорово. А потрясающе. Хотя на самом деле то была в некотором смысле ложь, он сам понял, едва сказав. Поскольку днем, когда он начнет учиться, должен стать день его провала, день, когда он признается себе и другим, что он больше не поп-икона. А что такое вчерашние поп-иконы? Это бывшие. И скоро он станет самым молодым бывшим на свете. Ведь движение вниз уже началось. Пока едва заметное, но он это видит. Совершенно отчетливо. Им уже никогда не занять первой строчки в «Десятке хитов». Через год «Тайфунз» закончатся. Останутся в прошлом. Станут воспоминанием.

Он уже знал ту двойственность, которую ощутит, когда тот день наступит. Не то чтобы он станет горевать, что больше не кумир. Наоборот. Он устал быть кумиром. Устал от глазеющих зевак. Устал от царапающей, раздирающей и лапающей толпы спятивших телок, от их визга и воя. Устал от хихикающих малолеток, что заливаются краской и чуть не падают в обморок от смущения, прося автограф, точно так же как устал трахаться с девицами, с которыми потом не о чем даже поговорить, девицами, которых он выбирал не только чтобы позлить Томми, но и потому, что был под кайфом от виски и косяков, от всего того, что по неписаному закону о кумирах должно потребляться ими после каждого выступления. Устал от фотографов, указывающих ему, как держать голову и под каким углом повернуть руки. Устал от всей этой херни.

С другой стороны, он боится позора. Позор может сломать его. Позор, что на него перестанут глазеть. Что фотографы повернутся в другую сторону. Что новые малолетки будут смотреть на него, не узнавая, а те, старшие девчонки, скривятся, услышав его имя. Бьёрн Хальгрен! Yesterday's news.[32] Позор, что ни одна, ни единая вменяемая девчонка не захочет переспать с бывшим, который даже выпускных экзаменов не сдал. Который может очутиться в вечерней школе вместе с телками, умудрившимися залететь в гимназии, и парой старых придурков, мечтавших об образовании, как о рае земном. Да, блин… Перспективка!

А Ева эта самая.

Бьёрн тряхнул головой и встал, взял тарелку с недоеденной кашей и стал убирать со стола. Эта Ева, естественно, исчезнет, когда его слава рассеется как дым, но тут на самом деле жалеть не о чем. Иногда он вообще ее побаивался, сам не понимая почему…

С чего вообще она вообразила себя его девушкой? Он что, сказал или сделал что-то такое, что позволило ей так считать? Нет. Конечно, он переспал с ней пару раз, еще в начале, сразу после того, как «Тайфунз» попали в английский рейтинг, а потом она просто прицепилась как репей. Встречала на вокзале, когда он поездом вернулся из Стокгольма, причем так и не сказала, как она узнала, что он приедет именно этим поездом. Звонила ему в гостиницы и пансионаты в далеком Норланде, и только смеялась в ответ, когда он спрашивал, откуда она знает, что он именно здесь. Не говоря уже о том вечере в феврале, когда она постучала в дверь его квартиры в Сольне, — в понедельник, а по понедельникам они как раз не играли. Когда он открыл, она стояла на пороге с абсолютно ничего не выражающим лицом и только в следующий миг расцвела белоснежной улыбкой и смеющимся голосом объяснила, что ей просто неудобно было не навестить его, раз уж она оказалась в Сольне. Ей надо кое-что закупить в магазине, но сейчас она два часа свободна. Можно войти?

У него ушло два месяца, чтобы выяснить, откуда у нее информация. Оказалось, секретарша Карла-Эрика раз в месяц посылала список всех планируемых гастролей «Тайфунз» с указанием забронированных гостиниц Инес с Биргером, и потом его вешали на доске для записок на кухне, так что маленькая сестренка Сюсанна, хотя по виду не такая уж и маленькая, легко могла переписать его и передать Еве. Если только Ева сама не заглядывала время от времени на эту кухню вместе с Сюсанной, быстренько списывая адреса и телефоны.

Но в то же время надо признать, что, видимо, он и сам поощрял ее. Отчасти. Ну, по крайней мере, не сказал напрямую, что она его больше не интересует, а ограничился тем, что промямлил что-то про «Бильджурнал» и Карла-Эрика и что, мол, он, Бьёрн, не может, не имеет права появляться на людях с девушкой, и она рассмеялась в ответ и сказала — пусть так, ведь главное — она знает то, что знает, — и это лишило его дара речи. Что такое она знает? Но вместо того, чтобы спросить, он привлек ее к себе и поцелуем заставил замолчать, а потом кинул очередную палку, причем втайне отомстил этой Еве, представляя, будто на ее месте — Кэролайн, вечная волшебная Кэролайн его мечты.

Он снял посудную тряпку с крана и провел по столу, потом замер и посмотрел в окно. Светило солнце, но было так безветренно и тихо, что распускающийся сад казался нарисованным. Ни малейшего движения. Ни пролетающей птицы. Ни ветерка в кроне березы. Ни одной бабочки, порхающей в напрасных поисках раскрывшегося цветка.

Он не знал, откуда вдруг взялся этот псалом у него в голове. Появился, и все.

— «Утро золотое, — запел он, — озарило дол…»

Он замолчал, улыбаясь сам себе, и повесил тряпку обратно на кран, потом снова сделал вдох и продолжил петь. «Божьей добротою…» И улыбнулся опять, себе и любимому псалму своего детства, улыбнулся, вспомнив, как в восемь лет поднял руку и сказал, что его, именно его он хочет спеть, когда учительница воскресной школы спросила, какой именно псалом дети предложили бы для утренней молитвы. Номер 521. И учительница улыбнулась и кивнула, а потом пошла и села за орган.

Как мучительно хотелось туда! Снова стать тем маленьким щуплым мальчиком, хоть он и знал, чего это будет стоить, потому что ничего не было просто и ясно уже в то время. Но все равно тянуло туда, к улыбающимся глазам Инес и успокаивающему ворчанию Биргера, к тому классу и щуплому мальчику, который никогда не мог понять, что думают другие мальчики… Он провел рукой по лицу, сморгнул. Что он о себе возомнил? Разве сейчас он понимает, что думают другие? Парни и девушки. Инес и Биргер. Ева и Сюсанна. Не говоря об Элси. Тут уж точно хрен чего поймешь. Как вообще устроен человек, сбежавший от собственного ребенка?

Элси перестала для него существовать с тех пор, как они вернулись из Лондона. Все его детские мечты увяли и исчезли. Оттого, что она просто находилась рядом, расхаживала по этому дому, ела с ним за одним столом, сбегала с чердака в халате, она словно уменьшилась в его глазах. И ей было наплевать на него, это ясно, она только сидела за этим обеденным столом и улыбалась своей бледной улыбкой, не говоря ни слова. Никогда не спрашивала, как он себя чувствует или как у него вообще жизнь. Ни разу не зашла к нему в комнату и не присела на край кровати поговорить. Ни разу не предложила как-нибудь вдвоем, только мама и сын, отправиться на пароме в Копенгаген — просто погулять, как обычные люди, и чтобы сразу не набежала бы толпа визжащих телок. Никогда не просила разрешения зайти к нему в Сольне и, естественно, ни разу не позвала к себе в новую квартиру. Только скользила вокруг бесплотным улыбающимся привидением, тенью, которая могла бы кое-что объяснить, но не сказавшая ни слова о том, что правда важно. Как? Например. Кто? И почему? Главное — почему.

Он замер, опять присел за обеденный стол сгорбившись, но тут же расправил плечи. Он ей противен. Это точно. И ему противна эта старуха. Он всхлипнул и провел рукой под носом, а потом с силой тер глаза. Черт, как же щиплет. Кажется, он заболевает. На миг привиделось, как он лежит в постели простуженный с температурой у себя в детской, как кто-то приоткрывает боком дверь и проскальзывает внутрь с подносом. Элси? Нет. Инес. Нет. Другая женщина, существо, которое одновременно Инес и Элси…

Никогда!

Он ударил кулаком по столу и поднялся, задвинул стул под стол, набрал в легкие воздуха. И снова запел. Ту же песню. Тот же псалом.

Потому что хотелось уйти от этих мыслей. Уйти от Элси. Уйти от Инес. Уйти от всех и вся. И вернуться в то место, которого никогда не было и которого больше нет.

Элси замерла, едва положив руку на калитку, и мгновение стояла неподвижно, глядя на свои белые пальцы, схватившиеся за черное железо, прежде чем наконец решилась и толкнула ее. Ведь нет же никаких оснований вот так стоять и колебаться. Ведь у нее есть полное право войти в дом сестры, даже если вдруг сестры нет дома. Там ведь сын Элси. И кто смеет сказать, что у нее нет права навестить собственного сына?

Сад красовался перед ней в розовых лучах солнца. На форзиции набухли почки, некоторые уже выпустили тонкие желтые язычки, но угрюмый рододендрон своих стиснутых почек разжимать пока не собирался. Несколько белых галантусов склонили головки над рабаткой, а позади них лиловый крокус тянулся к солнцу и уже изготовился открыть свои лепестки. Трава изумрудно сияла, земля на рабатках черно лоснилась от влаги. Весна. Наконец-то пришла весна.

Калитка, звякнув, закрылась за спиной, и Элси снова остановилась. Я жила в этой красной кирпичной вилле еще пару недель назад…

Но теперь она живет не здесь. А в маленькой серой однокомнатной квартире на Санкт-Улофсгатан, через стенку от собственной матери. Своей очень тихой матери. Вечер за вечером Элси сидела не шевелясь и прислушивалась к звукам из квартиры Лидии, но так ничего и не слышала. Ни голосов по радио. Ни музыки. Ни даже стука каблуков о паркет… Однако так и не посмела встать, выйти на лестничную клетку и позвонить к ней в дверь, а, наоборот, сама делалась все тише и все неподвижней. Вчера Элси вообще ничего не делала, не читала, не стирала, не готовила, только сидела на краешке своей кровати совершенно неподвижно и слушала тишину, покуда сумерки постепенно просачивались в окно и превращались в темноту. Если честно, она даже не разделась и не почистила зубы, когда наступила ночь, просто сняла туфли, забралась под покрывало, свернулась калачиком и уснула…

Ничего хорошего в этом не было. Это она и сама сознавала, сидя там на кровати. Были же вещи, которые она должна была сделать. Написать письма в несколько пароходств, например, и дать о себе знать, вдруг кому-то где-то нужна радистка. Повесить первую картину на стенку. Приготовить что-нибудь в какой-нибудь из своих новых сковородок и кастрюль. Она собиралась это сделать и хотела это сделать, однако не сделала. Просто сидела и смотрела на стену перед собой.

Наверное, поэтому утром она сразу проснулась с мыслью, что такого больше не повторится. Она не может себе такого позволить. И, решительно раздевшись, ринулась в ванную, встала под душ, такой холодный, что зубы застучали, а потом увидела собственный повелительный взгляд в зеркале. Одевайся. Свари кофе. Выпей его. Выйди. Поговори с Бьёрном, пока он не уехал на гастроли. Расскажи все. Вернись. Напиши письма во все эти пароходства. Устрой так, чтобы что-нибудь произошло. Что-нибудь хорошее. Что-нибудь, что разбило бы злые чары. Что-то, что сделало бы тебя той, кем ты однажды была, кем ты должна была быть, кто ты есть на самом деле.

Она стала другой. Это правда. За те десять дней, что прошли с переезда в эту ее маленькую персональную геенну, одиночество успело ее исковеркать, изувечить и переменить до неузнаваемости. После того торжественного ужина в первый вечер в сверкающей, только что отремонтированной кухне Лидии она встречалась с матерью всего трижды. Раз на лестнице. Другой — когда спрашивала у нее разрешения брать по утрам утренние газеты из ее ящика. Третий раз она позвонила в дверь матери, спросить, не надо ли ей чего-нибудь купить, потому что Элси собралась за продуктами. Не надо, ответила Лидия. Она предпочитает делать свои покупки сама и надеется, что Элси все правильно понимает. Они же взрослые люди. Самостоятельные. Независимые.

Потом Элси шла в магазин ссутулившись, но не замечала этого, пока не увидела своего отражения в витрине. Она окинула согбенную фигуру презрительным взглядом, прежде чем сообразила, что это она сама. И все-таки ей понадобилось несколько секунд, чтобы собраться с силами и выпрямиться. Уйти в море, подумала она. Надо опять уйти в море… Но мысль не удержалась в голове и ускользнула прочь прежде, чем Элси вернулась домой, и когда она наконец сидела у себя на кухне, мысли уже не было. Оранжевый тетраэдр с молоком стоял возле мойки у раковины, но понадобился почти час, чтобы встать и убрать его в холодильник.

Но сегодня все иначе. Сегодня она сделала то, чего не могла много дней. Приняла душ. Сварила кофе. Выпила его. Вышла из дому, не бросив испуганного взгляда на дверь Лидии и не посмотрев на часы — ушла Лидия или еще нет. И сегодня она усядется напротив Бьёрна на кухне у Инес и пробудет с ним наедине, долго — дольше, чем когда-либо прежде. Они поговорят друг с другом. Элси наконец ответит на вопросы, которые он никогда не задавал. И это будет хорошо. По-настоящему хорошо.

Она успела взбежать на три ступеньки, пока снимала перчатки, потом подняла руку, чтобы позвонить, но остановилась. С какой стати ей звонить в дверь? Пару недель назад она входила и выходила, когда хотела. Рука опустилась и легла на дверную ручку, тяжелую черную дверную ручку с мягкими очертаниями, всегда привлекавшими Элси чем-то таким, что невозможно сформулировать для себя и рассказать другим. Нажав, она открыла дверь. Дверь распахнулась, и Элси уже собиралась крикнуть бодрое «Привет!», но так и застыла на месте, открыв рот. Слушая.

Он пел. Бьёрн стоял на кухне и пел. И пел он псалом.

— Привет! — все-таки крикнула она и подумала, что прозвучало это вполне обычно и бодро, но постояла в гардеробной чуть дольше, чем необходимо. Теперь в доме было совершенно тихо, никакого движения не доносилось с кухни. Мелькнула картинка: Бьёрн опустился на пол, он лежит там теперь, испуская последний вздох. Она выпрямилась — какая невероятная глупость! — и отогнала картинку прочь, торопливо проведя рукой по волосам. Велела себе двигаться легко и плавно, словно чтобы убедить самое себя, что она совершенно спокойна, а затем сделала шаг в холл. Бьёрн вышел из кухни в то же самое мгновение, глубоко засунув руки в карманы бордового халата и ошарашенно моргая:

— Ты?

Элси поправила сумку на плече и попыталась улыбнуться:

— Ага.

Стало тихо на мгновение, достаточно долгое, чтобы Элси успела расслышать незаданный вопрос. Что ты тут делаешь? Бьёрн первым справился с растерянностью, что-то блеснуло в его глазах, но тут же спряталось, он запахнул халат, завязал пояс и улыбнулся с некой учтивой любезностью. Точно она чужой человек.

— Хочешь кофе?

Элси кивнула, но молча. Бьёрн снова сунул руки в карманы и пошел на кухню. Элси тихо скользнула следом. Моих шагов не слышно, подумала она. Надо было, наверное, взять с собой туфли, туфли на крепких каблуках, чтобы не красться в одних чулках…

Нарядная кухня Инес, как всегда, сияла чистотой, хотя в раковине стояла немытая посуда от завтрака. Герани выстроились в ряд на подоконнике, оловянное блюдо с красными яблоками красовалось на обеденном столе поверх наглаженной льняной дорожки, служившей скатертью. А на магнитной доске для записок висела, как обычно, гастрольная программа Бьёрна рядом с расписанием Сюсанны и старой открыткой, которую она сама когда-то прислала с Ямайки. Элси кашлянула.

— Я просто зашла попрощаться, — сказала она.

Бьёрн не обернулся. Он был целиком поглощен тем, что наливал в кастрюлю воду для кофе.

— Опять уйдешь в море?

Голос его звучал как всегда и все-таки чуть иначе. Что-то в нем появилось новое, но Элси не могла определить, что именно. Отодвинув стул от стола, она села.

— Нет. Пока нет. Но ты же уезжаешь на гастроли.

Он поставил кастрюлю на плиту, по-прежнему стоя спиной к Элси.

— Да-да. Но это только три дня.

— Но ты ведь потом сюда не вернешься?

— Нет, конечно. На той неделе мы несколько раз играем в Стокгольме. А потом начинаем репетировать для следующего диска. Булочку хочешь?

— Нет, спасибо.

Снова стало тихо. Элси наклонилась над сумкой и подковырнула тонкую полоску кожи, наверное, она когда-то намокла, поэтому теперь покоробилась и задралась. Элси туго скрутила ее в другую сторону, пытаясь расправить. Бьёрн вдруг захлопнул шкафчик с такой силой, что она подняла глаза, по-прежнему не отпуская кожаную полоску.

— У тебя все хорошо?

Где-то снаружи каркнула ворона, но в остальном было тихо. Бьёрн не ответил, хотя не мог не услышать. Он стоял к ней спиной и варил кофе. Элси повторила вопрос, но более испуганным тоном:

— Как ты? У тебя все хорошо?

Он повернулся, и несколько секунд они смотрели друг другу прямо в глаза. У Бьёрна глаза были темные и блестящие, кожа гладкая и белая, как слоновая кость, длинные сверкающие волосы, подстриженные «под пажа» — до самого ворота халата. Какой же он красавец, вдруг подумала Элси. Неужели и Йорген был такой же красивый? И немедленно сморгнула, прогоняя эту мысль.

— Спасибо, — сказал он. — Все замечательно.

Новые нотки в его голосе сделались отчетливее. Он опять повернулся спиной, взял кофейную чашку, а потом поставил перед ней так решительно, что блюдце задребезжало. Элси сидела неподвижно и ждала, что он принесет чашку и себе, но он этого не сделал, только принес кофейник и налил ей кофе, спросив:

— Молока?

Она покачала головой. Бьёрн постоял рядом с кофейником в руках, потом отвернулся и поставил его обратно на плиту. Прислонился к мойке и скрестил руки на груди. Он смотрел на Элси, сузив глаза, а потом вдруг спросил, вздернув подбородок:

— Ты что-то хотела?

Теперь она расслышала то новое, что появилось в его голосе. Холод. Отстраненность. Недоверие. Элси опустила глаза. Когда голос к ней наконец вернулся, то прозвучал почти жалобно:

— А ты сам кофе, что ли, не выпьешь?

Он шевельнулся — чуть расставил ноги, чтобы стоять устойчивее. Ничто его не опрокинет. Это было видно. Ничто не заставит упасть.

— Нет.

Нечего больше рассчитывать на какое бы то ни было родство или душевную близость, для них не осталось места, не осталось больше надежды, что он посочувствует, увидев, как она нервничает, или утешит, если не по какой-то иной причине, то хотя бы потому, что больше ее утешить некому. Он обозначил свою позицию яснее, чем когда-либо раньше. Элси взяла чашку и сделала глоток, провела указательным пальцем по краю туго накрахмаленной дорожки, потом снова взяла чашку и сделала еще глоток. Бьёрн, не сводивший с нее взгляда, повторил:

— Ты что-то хотела?

В его голосе что-то дрогнуло. От нетерпения. Или гнева. Элси чуть наклонила голову, чтобы избежать его взгляда, и опустила глаза на свою правую руку, лежащую на столе.

— Да. Вообще-то. Я подумала, что, может, ты…

На пару секунд сделалось тихо.

— Что я — что?

Элси не поднимала глаз. А все продолжала наблюдать за своей правой рукой, как та шевельнулась и чуть погладила тыльную сторону левой. Кто принял это решение? Не я, думала она. Это рука сама, она решила утешить…

— Прости — что ты подумала?

Элси на секунду закрыла глаза. Так не пойдет. Надо сосредоточиться. Потом подняла голову и встретила взгляд Бьёрна.

— Да, подумала, что ты, наверное, хотел бы знать несколько больше об обстоятельствах, связанных с твоим рождением.

Тоже формулировочка! Глупость! Ее взгляд ускользнул прочь, но лишь на миг, потом она заставила себя опять посмотреть Бьёрну в глаза. Он сделал едва заметное движение, словно отшатываясь, но остался стоять где стоял, расставив ноги и скрестил руки на груди. Элси снова сделала вдох:

— И кем был твой отец. И все такое.

Он чуть сильнее прижался к мойке.

— А с какой стати мне этого хотеть?

Его голос звучал теперь совсем по-другому. Откровенно враждебно.

— Все дети хотят…

Он перебил:

— Я не ребенок.

— Но ты ведь мой ребенок. По-прежнему.

— Неужели?

Элси вдохнула:

— Ну это же ясно. Сколько бы тебе ни было лет, ты все равно будешь…

Бьёрн выпрямил и без того прямую спину. Глаза его блеснули.

— Я никогда не был твоим сыном.

Голос больше не звенел словно лед, он зазвучал выше, почти срываясь. Элси продолжала смотреть на Бьёрна, чувствуя, как знакомый холодок пробегает по спине. Весы склоняются в ее пользу. Ты становишься слабее, думала она. А я делаюсь сильнее. Да. Вот оно. Теперь, в этот самый миг, я сильная.

— Ты всегда был моим ребенком.

— Как-то никогда не замечал.

Вот и все. Сила оказалась враньем, самообманом, иллюзией, Элси поняла это в тот же миг, как сила оставила ее. И Бьёрн понял, это было видно, он всосал в себя ее силу и скрестил руки еще крепче. И глаза его уже не блестели.

— Я вырос у Инес и Биргера. Они заботились обо мне. Были мне родителями. Они — мои родители. И этого достаточно.

Элси прижала сумочку к животу.

— Но…

— А тебе я был до лампочки. Причем всегда.

— Бьёрн, ну пожалуйста…

— Ты только в гости заходила. Пару раз в год. Или раз в пару лет. Я ведь не тот случай, чтобы особо скучать.

Элси закрыла глаза, но этот голос не выключишь.

— Очень может быть, что ты меня родила. Но ты никогда не была мне мамой. Потому что я не был тебе нужен. Никогда не был.

— Ты был мне нужен, только…

— Я знаю то, что знаю. И мне этого достаточно.

Элси, вдохнув, попыталась перебить:

— Ты же не знаешь, как все было…

— А я плевать на это хотел! — выкрикнул он пронзительным голосом, повернулся к ней спиной и оперся руками о мойку.

Элси чуть поникла, а хотелось поникнуть еще больше, упасть щекой на серый пластик обеденного стола и сидеть так, пока не умрешь от голода или жажды, и поэтому на всякий случай она поставила локти на стол и подперла голову руками. Нельзя причинить ему такой неприятности. Если она умрет, то пусть это будет от болезни или несчастного случая, чтобы он никак не был к этому причастен. В воображении возникла картинка: ее голова показывается над серой водой моря, но лишь на мгновение, настолько краткое, что не успеть даже рта открыть и позвать на помощь, прежде чем холод вопьется и вновь утащит в глубину, в ту великую тишину, что так напоминает эту великую тишину — на кухне, здесь и теперь. А вслед за тишиной придет и тьма…

Она моргнула. Ерунда. Фантазия. Потом, вдохнув, начала снова:

— Я просто хочу…

И он снова перебил ее, но не поворачиваясь и не глядя на нее:

— Я не желаю этого слушать! Как ты понять не можешь? Я правда не желаю знать всего этого дерьма!

И его голос заставил ее замолчать. Это был голос старика, усталый и обреченный. Она сидела не шевелясь и смотрела на его бордовую спину. Он застыл, едва дыша. Такой взрослый и такой все-таки маленький. Всего девятнадцать лет. Почти двадцать. Ему столько же, сколько было ей, когда она отправилась учиться на радистку в Кальмар, и он такой же ранимый, пожалуй, даже ранимее. Она решительно подавила гнев, вдруг шевельнувшийся внутри, эту змейку, поигрывающую высунутым язычком, которая молча напомнила Элси о том, чего Бьёрн стоил ей тогда, змейку, шептавшую про стыд и страх, боли и одиночество, а потом, улыбнувшись своей змеиной улыбочкой, — обо всем, что обрушилось на него. Успех. Слава. Деньги. Задержав дыхание, она пыталась рассуждать здраво. Какая разница? Дело ведь не в том, что этот мир сделал с каждым из них. А в том, что она сама сделала с Бьёрном.

— Прости, — сказала она наконец, но голос прозвучал сухо. Словно она на самом деле не просила прощения.

Он не ответил. Может, вообще не расслышал. Он по-прежнему стоял неподвижно, повернувшись спиной. Она сидела так же неподвижно, а потом вдруг поднялась и задвинула свой стул под стол. Это ведь невозможно. Бесполезно. Бессмысленно. Бьёрн не намерен ни смотреть на нее, ни говорить с ней. Она тихонько выскользнула из кухни, но на миг остановилась в дверях и взглянула на него в последний раз. Он все так же неподвижен. Блестящие волосы упали на лицо и заслонили его. Он больше ей не виден. Совсем. Затем она перешагнула порог и неслышно вышла в холл.

~~~

— Какого черта!

Он оторвал кусок бумажного полотенца и высморкался, потом скрючился над мойкой, когда плач стал накатываться снова. Какого хрена! Не позволять себе этого думать! Не сметь!

Он закрыл глаза, ища в себе гнев. Нашел. Стал распалять его. Заставил подниматься, расширяться, как тесто на дрожжах. Долбаная старуха! Чертова ведьма! Это подействовало. Он стоял не шевелясь, пытаясь загнать слезы назад. Спрятать. Забыть. Потом наклонился и открыл кран, зачерпнул ладонями холодной воды и ополоснул лицо. Снова стоял неподвижно, и вода текла на халат. Прогнал прочь все мысли. Отметил, что малая часть его «я» сохранилась совершенно невредимой, а в другой части осталось место лишь для одного влечения. Но влекло его не к Кэролайн, не к Элси, не к успеху, не к деньгам. Его влекло ничто. Отдых в месте, которого нет нигде.

— Горевать не стану, — проговорил он вслух.

И тут же обернулся. Что было нелепо, никто ведь не слышал. Он опять один. Один и совершенно спокоен. Он снова потянулся за бумажным полотенцем, оторвал клочок и тщательно промокнул лицо. Открыл дверцу под мойкой, выкинул мокрую бумагу в ведро, повернулся. Окинул взглядом кухню.

Вот так. Теперь он снова стал собой. Бьёрном Хальгреном. Поп-иконой.

~~~

— Не может быть! Элси Хальгрен, неужели?

По асфальту возле телефонной будки разгуливала трясогузка, покачивая хвостиком. Элси крепче прижала трубку к уху и неуверенно выпрямилась.

— Да. Конечно же это я…

Женщина в пароходстве рассмеялась:

— Иной раз подумаешь, что и правда Бог есть.

— Простите?

— Ой, извините… Я не хотела… Я просто к тому, что мы о вас только что говорили.

— Обо мне?

— Да, пытались найти ваш телефон.

— У меня пока что нет телефона.

— Ну и ничего. Ведь вы сами позвонили. Как раз когда мы сами вам звонить собирались. Дело в том, что радист на «Анастасии» заболел. Отправление уже сегодня вечером. Из Мальмё. Сможете заменить?

— Что? Я не знаю…

Женщина не слушала.

— Подождите секундочку. Сейчас Арне подойдет.

Стало тихо. Элси закрыла глаза. Бог есть? Пожалуй.

Потому что теперь ей надо исчезнуть. Хорошо бы прямо сегодня.

— Элси!

В его голосе она расслышала улыбку. И такой знакомый гётеборгский выговор.

— Арне, — сказала она и увидела, как трясогузка вдруг остановилась, постояла секунду неподвижно, потом расправила крылья и улетела. — Вам что, правда радист нужен?

~~~

— Вот они!

Голос Евы качнулся, мгновенно перейдя из обычного восторга в нечто, напоминающее тревогу. Сюсанна глянула на нее. Что это с ней? Но комментировать, разумеется, не стала, а, изобразив лицом некоторое предвкушение, проследила за взглядом Евы. Бьёрн, конечно, тоже ничего не сказал, он сидел с закрытыми глазами и притворялся, что спит, но не спал, Сюсанна это знала. Было ясно по дыханию. Слишком частому. Пф, пф, пф. Словно он настолько рассвирепел, что сможет убить их всех взглядом, если откроет глаза. Знай она, что он так обозлится — никогда бы не поехала с ним на гастроли. Ни за что на свете.

Он уже был раздраженный и сердитый, еще когда красный гастрольный автобус только подъехал к гимназии. Отказался выйти и дать автографы девчонкам, которые стояли там и ждали. Это, между прочим, ее школьные товарищи — но ему, конечно, плевать! Он только глянул в окно, а потом задернул занавеску, чтобы его не видели. Едва поздоровался с ней и Евой. Когда Ева приблизилась, вид у него был вообще враждебный, он не встал, не обнял ее, не поцеловал. Отвечал односложно, когда она спросила, как они поедут. Сперва в аэропорт Энгельхольм. Потому что большая часть группы приземлится там. И кстати, надо торопиться. Торопиться, блин, надо, так что если бы они могли сесть наконец на свои места…

Даже Хассе, их роуди, который вел автобус, заметил его высокомерный тон и, чтобы разрядить обстановку, стал рассказывать довольно дурацкие похабные анекдоты. Это дало шанс Еве пересесть вперед и попытаться очаровать Хассе своим смехом. Что, естественно, ей вполне удалось, и теперь она сидела в самом первом ряду и, близоруко щурясь, смотрела в окно. И вот они появились, точно. Буссе, Пео и Никлас, среди смеющейся и шумящей толпы. И Томми, на несколько шагов позади них. Он не смеялся и не шумел, он вообще показался таким же недовольным, как Бьёрн, но всего на мгновение. Потом он вдруг повернулся вправо и улыбнулся, протянул руку и хлопнул по спине парня, шедшего рядом. Парень был невысокий, довольно щуплый, но очень модно одетый. Кружева на рубашке. Черный бушлат. Красные клетчатые штаны с таким широким клешем, что штанины развевались при ходьбе и обнажали черные туфли с прямоугольными пряжками. Сюсанна читала о таких туфлях в «Бильджурнале», но забыла, как они называются. В Швеции они не продавались. Только в Лондоне.

Хассе нажал на кнопку, открыв двери, потом поднялся и выскочил навстречу. Он тоже явно знал того парня, потому что раскинул руки в стороны, словно собираясь его обнять, но затем левую опустил, а правой произвел нечто среднее между объятьем и хлопком по спине. Длинные волосы парня упали ему на щеки, когда он наклонился к Хассе. Они были пепельные, того никакого оттенка, который вообще нельзя считать цветом. Он вообще был не особенно красив, но что-то, может, одежда или стрижка, делало его красивым. Или по крайней мере — таким, как надо… И это было важно. Для парня важнее всего быть таким, как надо.

Томми что-то сказал, и Хассе посмотрел внутрь автобуса, отвечая. Это он рассказывает про меня и Еву, подумала Сюсанна. А Томми недоволен, что мы тут. Парень с пепельными волосами что-то произнес, и на секунду Томми словно бы удивился, а потом рассмеялся. Опасность вроде бы миновала. Улыбка по-прежнему играла на губах у Томми, когда он сделал несколько длинных шагов к автобусу, потом остановился и отступил назад. Что-то еще сказал незнакомому парню, услышал ответ и рассмеялся еще громче, чем в первый раз. Пео, Буссе и Никлас тоже рассмеялись. А Хассе вдруг наклонился вперед и снова хлопнул нового парня по спине. Видно, тот еще остряк этот тип. Сюсанна закрыла глаза, заставляя себя думать правильно. Славный парень. Веселый. Может, и Бьёрна немножко растормошит. Она глянула на брата. Глаза его по-прежнему были закрыты, но он внимательно слушал, это было видно. И дышал чуть медленнее.

Ева теперь отодвинулась от окна и сидела нога на ногу, сложив руки на коленях и устремив взгляд прямо перед собой. Сюсанна не могла видеть ее лица, но была совершенно уверена, что Ева улыбается. Может, она просто зажигает свет в своих глазах, тот огонек, который она умеет включать и выключать по своему желанию. Как-то в субботу этой зимой они стояли рядом в подсобке парфюмерного магазина и смотрелись в зеркало.

— Смотри, — сказала Ева, и Сюсанна стала смотреть. И увидела, как Евино лицо, не дрогнув ни единым мускулом, вдруг сделалось сияющим, чувственным и смеющимся. Сюсанна не удержалась, чтобы не улыбнуться в ответ, но ее улыбка погасла так же быстро, как зажглась. Потому что всего секунду спустя Ева уже смотрела на нее, как обычно смотрит на набившихся в магазин малолетних девчонок. С мрачным равнодушием в темных глазах. А в следующую секунду в них опять зажегся огонек, и она снова казалась игривой и страстной.

— Но как ты это делаешь? — спросила Сюсанна.

Ева провела рукой по волосам, у нее была новая прическа, длинный «паж» с совсем небольшим начесом, и она часто проводила по ней рукой. Улыбнулась.

— Да сама не знаю. Это как нажать на кнопку. Нажал, и все.

— Но…

Ева пожала плечами:

— Да просто такой талант. Я не знаю, как оно получается. Просто беру и делаю.

— Как будто включаешь свет, — сказала Сюсанна. — А потом выключаешь.

Ева рассмеялась и тряхнула стрижкой, так непохожей на прежнюю туго налаченную прическу. Казалось, она теперь наслаждается мягким прикосновением волос к щекам и шее. Или словами Сюсанны. Что очень могло быть, ведь потом Ева возвращалась к ним много раз. Даже сегодня днем, когда они стояли возле гимназии, она улыбнулась Сюсанне и спросила:

— Ну как? Горит свет?

Сюсанна как раз наклонилась, чтобы натянуть белые сапожки, но тут замерла согнувшись и, прищурясь, посмотрела на Еву. Света она не увидела, но сказать это, естественно, было нельзя. Поэтому она только улыбнулась и перевела взгляд на сапожки.

— А то! — проговорила она.

Ева тут же переставила ноги, чуть развернув мыски. Значит, ответ был правильный. Сюсанна натянула другой сапог и выпрямилась. За спиной у нее столпились девчонки, компания ее ровесниц и младше. Сюсанне нравилось, что они там стоят. От этого она сама себе казалась старше. Почти ровесницей Евы. Ведь многие ли девочки ее возраста ездят в гастрольные турне с такими группами, как «Тайфунз»? Да почти никто. Во всяком случае, в Ландскроне — точно никто.

И все-таки внутри ощущалась зудящая тревога. Вдруг Бьёрн все-таки забудет, что он обещал их забрать? С него станется! И ей придется стоять тут, среди разочарованных девчонок. И нести ответственность одной, ни с кем не деля. Потому что Ева ответственность на себя не примет, это ясно. Ева не способна признавать свою вину. Все хорошее было ее заслугой, а в неприятностях оказывались виноваты другие, это Сюсанна уже усвоила. Честно говоря, подругой Ева была так себе. С другой стороны, может, и не подруги они вовсе. Они — свояченицы. По крайней мере, Ева часто обращалась к ней: «Привет, золовочка!»

Сюсанна поморщилась. Конечно, Ева бывает немножко смешной, но зачем об этом думать сейчас? Надо вернуться к реальности. Бьёрн ведь не забыл их взять. И вот она тут. В автобусе «Тайфунз», вместе с угрюмым Бьёрном слева через проход и вытянувшейся в струнку Евой в самом первом ряду. А снаружи стоят остальные, разговаривают и смеются. Вдруг защемило внутри от тоски по дому, на секунду перед глазами возникла собственная комната, сумерки и она сама, сидящая у стола и пишущая в дневнике. Зажмурившись, она прогнала видение и положила руки на спинку кресла перед собой. И увидела то, что не видела раньше. Ева смотрела в зеркало. Перед большим окном автобуса находилось маленькое зеркало заднего вида, и в нем Сюсанна видела лицо подруги, ровный белый овал с чернеющими на нем сильно подведенными глазами. Ева зажгла в них свет и не погасила, повернув голову и глядя на дверь. Пео, Буссе и Никлас уже входили. А снаружи ждали своей очереди Томми, Хассе и тот модно одетый парень.

Значит, он поедет с ними.

Что такое ликование?

Слово того сорта, с которыми Сюсанна боролась, ведя дневник, одно из тех, которых она по-детски избегала. Но теперь она знает. Ликование — это вовсе не дурацкое пение фальцетом, а вот это. Звонкий хохот Евы, сливающийся с низким смехом Хассе, бойкий голос Никласа и чуть менее бойкий — Буссе, это руки Пео, выбивающие дробь на спинке стоящего впереди кресла, и квохтанье Томми, не то смех, но то разговор. И все из-за Роббана. Это он вызывает общее ликование. Поднимает настроение. Он заставил всех в автобусе — кроме Бьёрна, конечно — улыбаться.

Хотя он сразу же подошел к Бьёрну, едва войдя в автобус, встал возле него, нарочито кашлянул несколько раз — настолько нарочито, что остальные не могли удержаться от смеха, — и вынудил Бьёрна открыть глаза. Иронически поклонившись, Роббан произнес:

— Разреши тебя поблагодарить.

Бьёрн моргнул:

— За что?

— За то, что ты занял мое место в группе. Спасибо.

Взгляд Бьёрна заметался.

— Так это…

— Я Роббан. И мои родители тоже исполнены вечной благодарности. Ведь через месяц я сдаю выпускные, в отличие от некоторых…

Бьёрн выпрямился, но по-прежнему не знал, в какую сторону смотреть. Роббан улыбнулся и продолжал:

— Если бы ты не появился и не занял мое место в группе, то я бы так и…

Он улыбался, но не договорил предложения. Позади него стоял Томми и тоже улыбался.

— Мы решили, пусть Роббан тоже с нами прокатится. Как твоя сестра и твоя девушка.

Бьёрн пожал плечами:

— Она не моя сестра. И не…

Томми рассмеялся:

— Не твоя сестра и не твоя девушка. Офигеть! Слышали, мужики? Это не его сестра и не его девушка!

— Я не то имел в виду…

Бьёрн привстал, но тут же снова опустился на сиденье. Должно быть, встретил Евин взгляд, Евы, которая обернулась и уставилась на него без малейшего света в глазах, взгляд бледной Евы с сузившимися черными глазами, Евы, видящей, слышащей и подмечающей все.

— Ладно, — сказал Роббан. — Один хрен. Сейчас будет сейшн!

И секундой спустя сейшн действительно начался. Роббан подошел и поцеловал руку Еве, она рассмеялась, поощрительно зажгла свет в глазах, Роббан уселся с ней рядом в тот самый момент, как Хассе включил мотор, и автобус вырулил на шоссе. Томми сел за спиной у Евы и включил портативный магнитофон. Ева тотчас обернулась, она поигрывала взглядом — на Роббана, на Томми, потом опять на Роббана. Голос Мика Джаггера грянул I Can't Get No… Песню подхватили Никлас и Пео, плюхнувшись на сиденья по другую сторону прохода, а Пео еще и выбивал ритм по спинке кресла и улыбался Сюсанне, так тепло и убедительно, что мышцы ее лица отмякли, и она не удержалась и улыбнулась в ответ. И забыла о Бьёрне, и вспомнила о нем, когда они, смеясь, уже проехали с милю, и увидела, что он сидит все так же, закрыв глаза и скрестив руки на груди. Он в сейшне не участвовал.

В отличие от Сюсанны. Сюсанна определенно участвовала в общем сейшне «Тайфунз». Причем вместе с Пео.

~~~

— Становись!

Голос Роббана прорезал воздух. Вокруг захихикали, заржали и загалдели, но Бьёрн решил не открывать глаз и не смотреть, в чем дело, он сидел с закрытыми глазами, пока остальные не вышли из автобуса.

— Отделение! Вперед! Марш!

Ева хохотала громче всех. Веселее всех, конечно. И бестолковей.

— Ой, господи, помогите!

Он не удержался. Глаза открылись сами собой. Он увидел, как Ева, потеряв равновесие, пошатнулась, как она упала на Томми, шедшего за ней следом, видел, как она ухватилась за его локоть и в тот же миг бросила взгляд на Бьёрна, совершенно ледяной взгляд, не оставляющей сомнения: она чувствует себя отвергнутой, а значит, вправе заигрывать с кем угодно, а в особенности и прежде всего с его худшим врагом. И Томми явно был не против, наоборот, он высвободил локоть из Евиных пальцев только для того, чтобы вытянуть вперед обе руки и крепко прижать ее к себе. Ее спину к своему животу. Ее зад к своему лобку. А секундой позже качнул бедрами и, вихляя, потерся о ее попу и тоже глянул на Бьёрна, очень быстро, и тут же перевел взгляд на Пео и Сюсанну, стоявших сзади, и улыбнулся им:

— Все нормально?

Сюсанна кивнула, но не улыбнулась. Пео положил ладонь ей на плечо, но тут же снял.

— Разговорчики в строю! — крикнул Роббан, стоявший у самых дверей.

Ева прыснула.

— В ногу, господа! — гаркнул Роббан. — Шагом марш!

Бьёрн снова закрыл глаза.

Дверь, видимо, осталась открыта. А за ней, наверно, было придорожное кафе и заправка. Или заправка и сосисочный ларек. Резкий запах картошки фри мешался с парами бензина. Бьёрн всегда любил этот запах, так пахла его мечта о настоящей жизни, иной, чем та, которой он жил. Однако он не ощущал ни малейшего голода. Есть не хотелось. Пить не хотелось. И открывать глаза.

Но открыть их придется. Несмотря ни на что. Чтобы тьма не поглотила его целиком.

Он огляделся. Все было так же, как обычно. Дикий бардак. Переполненные пепельницы. Кожаная куртка на полу. Полуоткрытая сумка на столике перед задним сиденьем, том самом столике, установки которого так добивался Карл-Эрик, но за которым никто никогда не сидел. Газеты и бутылки из-под кока-колы, свитера и пустые пакеты из-под чипсов, раскиданные по сиденьям. Плюс, естественно, магнитофон Томми. На багажной полке — драная бумажная сумка с подписанными афишами. Она уже не раз оттуда падала, и афиши шлепались на пол, так что кромки почти у всех были обтрепаны. Рядом с ними лежала пустая бутылка из-под виски.

Бьёрн сидел неподвижно, потом медленно поднялся и потянулся. Снаружи по полупустой парковке вся компания маршировала, по-прежнему в колонну, выписывая немыслимые кренделя. Роббан шел впереди, вытягивая носок, как немецкий солдат на плацу, и что-то выкрикивая. За ним, тесным строем и в ногу, шагали остальные. Левой, правой, левой… Как в каком-нибудь фильме Ричарда Лестера. Не хватало только публики. Женщина, выходившая из кафе, неуверенно улыбнулась им, но поспешила пройти мимо, а молодой парень в синем комбинезоне высунулся из окна, по-видимому, мастерской. Он не улыбался, просто уставился на них, потом вытер лоб рукой. Мужчина средних лет, заправлявший машину, демонстративно повернулся к ним спиной.

И вот тогда, именно в это мгновение, когда Роббан снова что-то проорал, все и произошло. Мир раскололся. Раздвоился. Бьёрн мог видеть, как Роббан и остальные продолжают маршировать в сторону стеклянной двери кафе, но одновременно он увидел и нечто другое. Свою жизнь. В одно мгновение перед ним веером развернулась картина всего его бытия, каждый день, каждый час, каждая минута из тех, что он уже прожил, и каждый день, каждая неделя, каждый год, что ему еще предстояло прожить. И тут же все кончилось, в следующий миг, секунду спустя, он уже не мог припомнить, что именно он видел. Темные дни и светлые. Успех и поражение. Начало и конец. Все.

Он снова опустился на сиденье и закрыл глаза. И попытался вообразить, как рассказал бы об этом священнику, учителю или приятелю, будь среди его знакомых священник, учитель или человек, которого он мог бы назвать приятелем, но в следующую секунду понял, что никогда не сможет описать того, что видел.

Все умрут, подумал он.

Голос у него в сознании тут же ответил:

— Ты умрешь.

Все умрут. Элси и Инес, Ева и Томми, Карл-Эрик и Роббан…

Ты тоже.

Да. Приближается последний день. Неотвратимо. Так зачем мучиться и жить?

Да. Объясни мне. Почему ты живешь?

Я живу, потому что живу.

Нет. Ты живешь потому, что Элси совершила ошибку. Ты — ошибка.

Неправда.

Ты — ошибка. Подумай об этом.

Не хочу.

Вот как. Не хочешь.

Я живу, потому что живу. Этого достаточно.

Дурак. Вот ты кто. Тупица. Простофиля. Ты даже глупее, чем этот Роббан…

Да. Но у меня, по крайней мере, своя квартира.

Конечно. Роскошная. С красными обоями и желтым полом.

Я думал, это будет красиво.

И что, это красиво?

Нет. Я знаю, но…

Что-то извиняет дурной вкус?

Нет, но…

Дурной вкус ведь разоблачает. Говорит кое-что о человеке. Кто ты?

Не знаю.

Да нет. Знаешь.

Парень, у которого дурной вкус.

Более того. Ты — пошлятина. А скоро станешь еще и бывшей пошлятиной.

Не хочу быть…

Думаешь перестать быть пошлятиной? Не получится.

Я не хочу быть бывшим.

Да что ты? Ну и как ты думаешь этого избежать?

Обо мне по-прежнему пишут в каждом номере «Бильджурнала».

А в следующем не напишут.

Откуда ты знаешь?

Знаю. И тогда ты останешься один. Все повернутся к тебе спиной. В точности как Ева…

Я могу снова все наладить! С Евой.

Да что ты? И каким же образом?

Я могу…

Да? Расскажи-ка.

Купить подарок.

О! Впечатляет. Подходящее решение для пошляка.

Она тоже вполне пошлая. И любит подарки.

А зачем тебе жить с пошлой девицей?

Чтобы заткнуть тебе пасть.

Уж мне-то ты пасть не заткнешь. Я ведь внутри тебя. Постоянно.

— Бьёрн!

Легкое прикосновение к плечу. Почти ласковое. Это могла бы быть Ева, если бы голос не принадлежал Сюсанне. Он заставил себя открыть глаза. Это была Сюсанна, сильно накрашенная Сюсанна. Надо сказать ей, что от этой бело-розовой помады зубы у нее кажутся желтыми. Он открыл было рот, но снова закрыл. Пусть это скажет кто-нибудь другой.

— Ты не хочешь поесть?

Он покачал головой.

— Все остальные сейчас едят. И Хассе говорит, что потом ни одного кафе по пути не будет.

— Нет. Я не хочу.

— Но ты же не сможешь поесть в Несшё. Там на тебя набросятся.

— Не хочу.

— Но тут вообще баб нет, понимаешь? Кроме двух поварих в кафе. Толстых. Они ничего тебе не сделают. Правда!

Он закрыл глаза. Голос внутри отдавался эхом: «Пошлятина!»

— Но не бывшая.

Он произнес это вслух. Ответил. Он не хотел. И теперь он слышал изумление в голосе Сюсанны:

— Что?

Он опять открыл глаза:

— Ничего.

— Ты про что?

— Ни про что.

— Фу бля, и противный же ты!

Сюсанна выругалась. Впервые в жизни он услышал, как Сюсанна ругается. И открыл рот, чтобы высказаться на сей счет, но не успел.

— Ты так себя ведешь, что мне даже неудобно. Все остальные веселятся, а ты сидишь как сыч. Что с тобой? А?

Не дожидаясь ответа, она отвернулась и поспешила из автобуса. Бьёрн сидел неподвижно, потом поднялся и провел рукой по челке.

Раз так, надо пойти перекусить.

~~~

Инес отступила назад и окинула взглядом стену перед собой. Белая, определенно белая, однако цветы просвечивают. Извивающиеся белые гирлянды на белом фоне… Красиво.

— Ну? Как дела?

Голос заставил ее вздрогнуть, и за десятую долю секунды до того, как она поняла, что это Биргер, ее тело пронзил страх. Паника хлынула наружу, во все стороны, так что волоски на руках встали дыбом.

— Боже! Как ты напугал!

Биргер продолжал стоять на пороге и не смотрел ей в глаза. Он был в галстуке, но узел ослаблен, а верхняя пуговица расстегнута. Субботняя униформа.

— Извини. Я не хотел. Просто зашел узнать, как дела.

Инес выпрямилась и скользнула взглядом по белой стене:

— Дела идут. Все замечательно.

Биргер проследил за ее взглядом:

— Цветы все равно видно.

— Да. Ну и что.

Наступило молчание, потом Инес наклонилась и обмакнула валик в ванночку с краской. И скорее услышала, чем увидела, как Биргер сделал шаг в комнату.

— Давай помогу!

Краска капала с валика на газеты на полу, и Инес шагнула вперед и отжала его об стену у двери.

— У меня только один валик.

Прозвучало как отказ. Хорошо. Она и собиралась отказать ему. Это ее собственный кабинет.

— Я понял.

Интонация была удрученная, и ее вдруг обожгло стыдом и состраданием, а потом валик снова заскользил по стене. Он, конечно, обдумывает сейчас, как бы ей помешать. Остановить ее. Заставить снова спуститься в кухню. Так что никакого основания для жалости к нему нет. Но все-таки она попыталась загладить впечатление:

— Видишь, насколько стало светлее?

Он сунул руки в карманы и кивнул, но не ответил. Она глянула на его ступни:

— Осторожно, в краску не вступи.

Он сделал шаг назад и опять оказался на пороге. Отлично. Вот пусть там и стоит. Она снова макнула валик в ванночку, с упоением вдыхая особенный запах краски, который вообще-то приятным не назовешь, но теперь он странным образом был приятен, и опять выпрямилась у стены. Новая белая полоса. Свет. Воздух. Освобождение. Приходилось сдерживаться, чтобы не рассмеяться вслух. Как замечательно красить! Самое замечательное занятие в ее жизни за много лет.

— А что это на тебе? — спросил Биргер.

Судя по тону, он прекрасно знает, что это за одежда. Старая косынка, тщательно завязанная на затылке. Одна из старых рубашек Биргера, с закатанными рукавами. Синие вельветовые брюки Бьёрна, из которых он уже вырос. А на ногах сабо. Все успело пропахнуть краской и покрыться белыми пятнами. Но, удивительное дело, она тем не менее чувствовала, что красива. Она посмотрела на себя в зеркало в передней, когда переоделась в этот малярный наряд, и ощутила себя на десять лет моложе. Живи она в Копенгагене или Мальмё, она смогла бы выйти так на улицу. Внешность вполне современная. Или внутренность, как съязвила бы Сюсанна. Но обо всем этом он знать не должен.

— Старье всякое.

— Рубашка-то вроде моя?

Она окинула рубашку небрежным взглядом, наклоняясь над ванночкой с краской и отжимая валик.

— Была твоя. Но ты ведь ее не носишь, потому что воротник весь вытерся.

Она почти слышала, как потрескивает и пощелкивает у него в голове, как там прокручиваются всякие невероятные обоснования того, что из всех сложенных в подвале старых рубашек она не должна была брать именно эту, но он так ничего и не сказал. Догадался, видимо, что Инес все равно настоит на своем и разнесет вдребезги любой из его доводов.

— Хм, — только и произнес он, покачиваясь на пороге. Потом наступила тишина и продлилась так долго, что Инес успела дважды пройтись валиком от потолка до пола. Наконец Биргер кашлянул:

— А что у нас на ужин?

Инес замерла с валиком в руке, стояла совершенно неподвижно и смотрела на влажную белую поверхность, чувствуя, как внутри разгорается гнев. Что у нас на ужин? Всего два часа дня, он обедал меньше двух часов назад. Ведь она примчалась из школы сломя голову и подала этому человеку «пютипанну» с картошкой, яичницей и маринованной, собственноручно выращенной свеклой меньше двух часов назад!

— Хм, решай. Что бы ты хотел себе приготовить?

Слова сами выскочили изо рта, она даже подумать не успела. А в следующий миг все внутри завопило от радости — да! да! да! — но она, естественно, позаботилась, чтобы лицо осталось непроницаемым, и постаралась на Биргера не смотреть.

— Я?

Голос был явно изумленный. Словно ему даже в голову не приходило, что он тоже мог бы готовить еду. Она наклонилась и еще раз прошлась валиком понизу.

— Да.

— Я должен готовить ужин?

— А почему нет? Я ведь крашу. А дома только ты и я.

— Но я не знаю как…

— А ты почитай. В холле в шкафу полно кулинарных книжек.

Тут она повернулась к нему и улыбнулась, предусмотрительно держа валик перед собой. Это была угроза. Вздумай Биргер приблизиться, она выставит валик и поднесет к самому его лицу, и если он не хочет ходить с белой физиономией, то…

Он понял, это было видно по выражению его лица, и в следующий миг пришел в бешенство, это она тоже ясно видела. Но в то же время прекрасно знала, что поделать он ничего не может. Разве что заболеть. Она готова была спорить, что он так и поступит, что не пройдет и часа, как у него поднимется температура, или заболит горло, или схватит живот. Но и на это она плюнет. Он может сам заниматься своей долбаной температурой, или горлом, или животом. Как она сама, когда заболевает.

— С ума сошла, — буркнул Биргер, отвернулся и направился к лестнице.

Думай что хочешь, подумала Инес. На самом деле я умная. Поумнее некоторых. Я самая умная. Но этого она не сказала. Только высунулась в дверь и крикнула ему вслед:

— А я купила бюро. Потрясающе красивое. И старинное. Привезу на той неделе.

И еще повысив голос, она прокричала, и в голосе слышалась улыбка:

— Ты слышишь, Биргер? Я все-таки купила себе бюро в антикварном магазине!

~~~

Ликование улеглось. Теперь в автобусе было тихо. Слышался только гул мотора. Томми и Ева болтали, но вполголоса, так что расслышать, о чем, было невозможно. Остальные спали или сидели, как Сюсанна, с закрытыми глазами и дремали. Это было чудесно. Настолько чудесно, что и правда не хотелось открывать глаза и смотреть по сторонам.

Пео спал. В этом она была почти уверена. Дышал он сонно, а иногда, когда автобус поворачивал, она ощущала, как его тело, повторяя движение автобуса, тяжело валится на нее.

Ей это нравилось. Приятно сидеть так близко к другому человеку, ощущать рядом тепло и мягкость его тела. За последние месяцы ее четыре раза поцеловали четыре разных мальчика, но никто из них не был ни теплым, ни мягким. Наоборот. Они были жесткими и неловкими, с длинными пальцами, норовящими удержать ее и всюду пощупать. У Пео пальцы были широкие и короткие. А кисти рук — крупные, но очень легкие. Она почувствовала это, когда он коснулся ее колена и тут же, почти в тот же миг, отдернул руку и робко улыбнулся.

Она приоткрыла глаза, наполовину, только чтобы видеть его ладонь, раскрытую, спокойно лежащую на черных джинсах. Как маленькое гнездышко. Она представила, как лежит в этом гнезде, свернувшись калачиком и подложив ладони под щеку, потом смутилась и совсем открыла глаза. Подвинулась в кресле, выпрямилась и осмотрелась. Да, Пео спал. Так же как Буссе и Никлас. Несколькими рядами впереди сидели Томми и Ева голова к голове, так что казалось, что они вот-вот стукнутся лбами. Ева говорила. Этого было практически не слышно, зато видно, как ее голова двигается вверх и вниз, глаза округляются, вот она подняла руку, словно смеясь и прикрывая рот, но, видимо, решила, что ладони не место между ее губами и ртом Томми, и опять положила руку на колено. Опустила ресницы. Томми улыбнулся и еще чуть наклонился вперед, так что их челки касались друг друга. Сюсанна отвернулась и посмотрела через плечо на Бьёрна. Он не спал. Он сидел и широко раскрытыми глазами смотрел прямо перед собой. Не видя. Явно безразличный к тому, что происходит между Евой и Томми, и столь же безразличный к ней и Пео. Она пристально смотрела на него секунду или две, пытаясь заставить его посмотреть на нее, признать ее существование, допустить, что она — факт его жизни, факт, не замечать который ни в коем случае нельзя, но ничего у нее не вышло. Он сидел неподвижно и смотрел прямо перед собой, не видя и не слыша.

Что с ним творится? Он болен?

Нет. Не болен. Он не выглядит больным. И даже вышел и поел под конец, когда она на него наорала как следует. Вздохнув, она оторвала от него взгляд, повернулась и стала смотреть в окно. Они как раз проезжали через какое-то местечко. Красные и белые домики. Магазин «Консум». Заправка. И вот уже оно позади. Несколько рыжих коров паслись на лугу, позади них несколько берез растопырило голые ветки, а дальше снова потянулся лес, этот почти черный ельник, покрывающий собой едва ли не весь этот край, Смоланд. Скоро они будут на месте.

Рядом что-то пробормотал Пео, потом открыл глаза и улыбнулся. Она улыбнулась в ответ. Волосы у него торчали во все стороны, кудрявые черные волосы, пригладить которые, кажется, почти невозможно. В точности как у нее. Она сама сегодня полчаса потратила, пытаясь уложить собственные кудряшки.

— Доброе утро.

Пео потянулся, растопырив короткие пальцы, посмотрел на них и сжал в кулаки.

— Тоже спала?

Она покачала головой:

— Нет. Так, просто отключилась.

Он взглянул на часы:

— Скоро приедем.

Она кивнула:

— Да. Скоро приедем.

Город оказался покинутым. Опустевшим. Одна-две машины, несколько мальчишек, гоняющих мяч по площадке, посыпанной гравием, и несколько прогуливающихся пар — вот и все, что они увидели, подъезжая к отелю. Центральная площадь была пустынна, однако Сюсанна почувствовала радостный трепет, едва вышла из автобуса и огляделась. Так вот где она будет жить! В совсем новом отеле! Как взрослая.

Внутри все сверкало. Натертые полы. Столик из стекла и латуни перед кожаными диванами в фойе. И белоснежная улыбка администраторши при виде Бьёрна. Сюсанна видела, что администраторша дрожит, как ее рука буквально тряслась, протягивая ему бланк для регистрации. Он улыбнулся в ответ, но совсем коротко, а потом отвернулся и пошел к лифту, не дожидаясь остальных, зашел в него и уехал.

В лифте Сюсанне и Еве пришлось ужаться, потому что ведь Томми и Роббану тоже нужно было место. Оба улыбались и разговаривали с Евой, а Ева улыбалась в ответ. Сюсанна молчала, рассматривая свое отражение в зеркале. Она недурно выглядит. Да. Совсем даже.

Номер был большой и светлый. Столик между двумя кроватями. Покрывала серые, а кресло у окна бирюзового цвета. Из окна — вид на ратушу и пустынную площадь. Ева огляделась с довольным видом.

— А в ванной голубой кафель, — кивнув, сообщила она.

Сюсанна едва решалась ответить. Ева игнорировала ее, едва они вышли из автобуса. Не сказала ей ни слова, ни у стойки администратора, ни в лифте.

— Ага, — только и выговорила она. Ева глянула на нее и села на кровать, стащила белый сапог и стала растирать ступню.

— Ты же сама не видела, — сказала она недовольным тоном.

Сюсанна поспешно повернулась и устремилась к открытой двери ванной. Заглянула внутрь, повернулась к Еве и улыбнулась:

— Красота!

Ответа не последовало. Ева достала пачку сигарет и закурила, бросив презрительный взгляд на Сюсанну, потом легла на спину и выпустила в потолок дым, похожий на страусиное перо. Курить в постели! Нет ничего опаснее, чем курение в постели, Сюсанна это знала, слышала тысячу раз по радио. Однако ничего не сказала, а все стояла, переминаясь с ноги на ногу, пока внутри медленно нарастало осознание, что это ей придется расплачиваться за дурное настроение Бьёрна.

— Ну? — сказала наконец Ева.

Сюсанна затаила дыхание. Уступать нельзя, поэтому она схватилась за стенку и тоже начала стаскивать сапоги, небрежно переспросив:

— Что — ну?

— Что с Бьёрном?

Сюсанна ответила не сразу, сначала она унесла свои сапоги и аккуратно поставила под вешалкой. Два белых сапога, параллельно друг другу, мыски в сантиметре от стены. Тоже способ одолеть хаос. Она держалась за них взглядом, отвечая:

— А что, с Бьёрном что-то случилось?

Ева, выпустив дым, села и наморщила лоб.

— Извини, ты что, совсем дура?

Сюсанна чувствовала, как краска заливает ей лицо, как пылают щеки, а глаза хотят закрыться. И все-таки она не ответила, только моргнула и прошла мимо Евы к другой кровати. Еве придется встать и повернуться, чтобы увидеть ее лицо. Даже нет. Еве вообще придется подойти к окну, потому что Сюсанна решила остановиться именно там. Выглянула на улицу. Погода хмурилась.

Ева за ее спиной пошевелилась. Очевидно, встала, подошла к столику и стряхнула пепел. Потом стояла неподвижно и молча между кроватями и ничего не говорила, только без конца затягивалась сигаретой. Пахло противно. Воняло.

— А где ты собираешься сегодня ночевать? — наконец спросила Ева.

Сюсанна обернулась так стремительно, что едва не потеряла равновесия.

— Здесь, конечно.

Ева посмотрела на нее медленным, изучающим взглядом, сверху вниз, снизу вверх, а потом медленно покачала головой:

— Нет уж.

Сюсанна ухватилась за подоконник за спиной.

— Да, но…

Ева перебила ее:

— Ты не будешь тут спать. Потому что ко мне придут.

— Но…

Ева, наклонившись над пепельницей, погасила окурок.

— Спроси Пео, может, он пустит тебя переночевать. Или Бьёрна. А здесь ты спать не будешь.

~~~

С ключом в руке Элси позвонила в дверь Лидии. Каблуки матери простучали в передней, потом повернулся английский замок, и дверь открылась. Вид у Лидии был изумленный.

— Ты в униформе?

Элси кивнула, чуть улыбнувшись:

— Да. Опять ухожу в море. А сейчас еду в Мальмё.

— В Мальмё?

— Судно там стоит. Отходит сегодня вечером. В Роттердам, а потом…

Лидия, совладав с собой, выпрямилась, ее правая рука прошлась по волосам, проверяя, не выбилась ли какая-нибудь прядка из прически. Разумеется, нет.

— Ну а когда ты возвращаешься?

Элси снова чуть улыбнулась:

— Не знаю. По обстоятельствам. Но с банком я все уладила, так что квартплата будет перечисляться. И я была бы очень благодарна, если бы ты заплатила, когда придет счет за электричество.

Взгляд Лидии заметался.

— Да, но я не знаю…

Элси громко вздохнула. В первый раз в жизни она нетерпеливо вздохнула по поводу Лидии, так громко что Лидия услышала.

— Отдай его тогда Инес. И попроси заплатить. Там не должно быть много.

Взгляд Лидии по-прежнему ускользал.

— Я не то имела в виду…

Элси притворилась, что не слышит.

— Я ей позвоню с борта. Так что можешь не беспокоиться. Но я была бы очень признательна, если бы ты взяла пока мой ключ. И проверяла почту. Или попросила Инес это делать.

Лидия протянула руку, но не сказала ничего. Элси уронила ключ в ее ладонь.

— Большое спасибо, — сказала она и поправила фуражку. — В следующий раз я заранее все устрою с почтой и банком.

— Да, — сказала Лидия. Ее лицо совершенно ничего не выражало. Белое и равнодушное. — Счастливо тебе.

— И тебе.

Элси отступила на шаг и схватила чемодан, но Лидия явно не собиралась закрывать дверь. Она все стояла, совершенно прямая, и смотрела на дочь, а потом вдруг заморгала и повторила:

— Я не то имела в виду…

Элси не ответила, только отвернулась и пошла вниз по лестнице, чуть отклоняясь в сторону — чемодан был тяжелый.

— Такси ждет, — сказала она и подняла руку в прощальном приветствии. — Передай привет остальным. Если их увидишь.

И ушла.

~~~

Народный парк в Несшё.

Ага.

Сюсанна стояла совершенно неподвижно и озиралась. Она никогда раньше не бывала в народных парках, однако знала, что они должны выглядеть именно так. Только здесь казалось чуть более пустынно, чем ей представлялось, потому что ворота были еще заперты, а окошко билетной кассы закрыто. Танцплощадка выглядела заброшенной, красные, синие и желтые лампочки на обвисших проводах выключены. Лотерейная будка закрыта. Сосисочный киоск словно дремлет, прикрывшись щитком из ДСП. На летней эстраде пусто и темно, на скамьях для публики под черным потолком — никого, и на синее ограждение вокруг скамей никто не облокачивался. Ни единого человека вокруг, только лес, заползающий в каждый просвет между зданиями. В общем, все примерно так, как можно было себе вообразить. Если у тебя есть капля воображения. А она у Сюсанны есть. Или по крайней мере была.

Однако ей не хватило воображения представить себе, как переменится она сама в тот день, когда впервые окажется в Народном парке. И вот теперь она стала совершенно иным человеком. Некрасивее. Хуже. Глупее, чем когда-либо прежде. До такой степени, что даже толком понять не может, что случилось. И как это могло случиться.

Всего час они пробыли в отеле «Хёглунд». Одного часа хватило Еве, чтобы порвать в клочки Сюсаннино «я», стереть ее в порошок, превратить из довольно удачливой девчонки в ничто. В существо, которое непонятно с чего задирает нос. Которое бог знает что о себе вообразило. Которое, что бы оно ни говорило, все равно оказывается посмешищем. Жутким посмешищем. И которое в конце концов, боясь стать еще большим посмешищем, уступит и согласится не ночевать в номере, наполовину оплаченном ее родителями. Но даже это не помогло. Ева все равно не разговаривала с ней с тех пор, как они вышли из номера, взгляд ее, едва упав на Сюсанну, делался страшно усталым и презрительным.

Начало моросить, несколько ледяных капель упало на лицо, и Сюсанна подняла капюшон своей парки и поежилась, сунув руки в карманы. Теперь надо определиться. Куда ей идти? На вокзал и сесть на ближайший поезд, идущий на юг, и попытаться все объяснить Инес и Биргеру? Она словно уже слышала их голоса, строгий тон Инес и недовольное ворчание Биргера. Что случилось? Как она могла позволить этой Еве себя выгнать? А что, разве Бьёрн не мог ее защитить? А что остальные парни? И так далее.

Нет, рассказать об этом Инес и Биргеру она не могла. Это было невозможно, они не поймут, для этого в языке слишком мало слов. Как объяснить, что Бьёрн резко ответил ей, едва она попыталась сесть с ним рядом и все рассказать, прошипел, чтобы его оставили в покое перед выступлением, что она тогда попятилась и потеряла дар речи? А разве она могла говорить с остальными? Чего было ждать от Буссе и Никласа, Томми и Роббана? Сочувственных слов сострадательным тоном? Или общего гогота и неприкрытой насмешки? И смогла бы она — не потеряв сознания, не умерев на месте — решиться сказать Пео, что Ева посоветовала ей переночевать у него в номере? Это же означает предлагать себя — смертный грех, если ты дочь Инес и Биргера! В особенности предлагать себя такому, как Пео, парню, конечно, очень славному, который сел в автобусе рядом с ней, как только вышел из отеля, но секундой позже достал банку пива и открыл ее. Тут же. Вдавил открывалку в блестящую поверхность, сделал две треугольные дырки и улыбнулся Сюсанне. Прошло несколько секунд, прежде чем она сообразила — он угощает, сперва она просто смотрела на него, раскрыв рот, а потом покачала головой и скривилась. Пео пожал плечами, потом поднес банку к губам и пил большими шумными глотками. Только тут до нее дошло, что пьют все. Было всего шесть часов, день едва успел кончиться, вечер едва успел начаться, но все уже сидели и пили. Буссе и Никлас. Томми и Роббан. И Ева, потому что в тот же миг она подставила белую картонную кружку, и Роббан налил туда что-то янтарного цвета из маленькой фляжки. Потом тщательно завинтил крышку и сунул фляжку во внутренний карман.

Они пили спиртное. Пьянствовали. Прямо как папа Ингалиль.

Сюсанна отвернулась, ища взгляд Бьёрна, но напрасно. Он сидел с закрытыми глазами, отгородившись от всех. К тому же он держал в руках такую же банку с пивом, как та, из которой только что пил Пео. Попробовал бы кто-то объяснить это Инес и Биргеру. Посмел бы этот кто-то…

И попробовал бы тот же кто-то, кто угодно, но не Сюсанна, рассказать им об этих девчонках, о девицах, стоявших у входа в Народный парк, когда подъехал автобус. Они не кричали, только стояли и глазели, пока директор парка отпирал ворота. Роббан открыл форточку и что-то им кричал, слал воздушные поцелуи и вел себя так, что Томми и Ева то и дело заливались хохотом у него за спиной, и в эту секунду Сюсанна поняла, что должна уйти, что она вообще больше не может тут оставаться. Потому что эти девчонки были такие же, как она. Они — это она. Тот же возраст. Такие же прически. Так же одеты. Значит, это над ней издевается Роббан и хохочут Томми с Евой. Сюсанна чувствовала, как краска приливает к щекам, пока автобус трогался и въезжал в парк, чувствовала, как ей стыдно быть той, кто она есть, и как от этого стыда подступают слезы. Она отвернулась к окну, сидела и смотрела на этот непролазный лес, почему-то названный парком, пока краска не отлила от щек и слезы не отступили. Когда автобус припарковался позади летней эстрады, все уже прошло. Она смогла встать и выйти как ни в чем не бывало, хотя было уже совершенно ясно, что все переменилось. Но она не отправилась со всеми осматривать помещение за сценой, а осталась стоять на этой вот площадке, посыпанной гравием. И с тех пор так и стоит, пытаясь принять решение.

Она схватила кошелек, лежащий в кармане, дурацкий кошелек из вишневого кожзаменителя, который она купила, чтобы произвести впечатление на Еву, и изучила его содержимое. Купюра в пятьдесят крон, которую Инес вручила ей, пока Биргера не было дома. Деньги, за которые придется отчитываться. Семь крон в отделении для монет. В потайном кармашке — первые пятнадцать крон, отложенные на покупку модного черно-белого платья с оптическим узором. Зачем только оно ей теперь? И билет на поезд, маленькая твердая картонка, которая доставит ее из Норчёпинга в Ландскрону. Может, по нему можно будет уехать прямо из Несшё? Проблема только в том, что она не знала, как пройти к вокзалу. Понятия не имела. И не знала, есть ли сегодня поезда на юг. Все-таки праздничный день, Вальборг, могли и отменить…

Она поворачивается и смотрит на автобус. Хассе, вынырнувший из кабины, открыл багажник сбоку и как раз выгружал здоровенный усилитель на ручную тележку. Ему помогал какой-то дядька. Сюсанна не знала, кто это. Никто из них не смотрел в ее сторону. Оба молча и сосредоточенно тащили тяжелые вещи. Дождь разошелся, и куртка на спине уже промокла.

Сюсанна вздохнула, поправила капюшон и побрела к эстраде. Ставя ногу на первую ступеньку, она стиснула кулаки в карманах и как можно медленнее прошла все пять ступенек, ведущих к помещению за сценой.

Там оказалась только одна гримерка, куда они и набились, всей компанией. Бьёрн — перед зеркалом, все с тем же ускользающим взглядом, который был у него весь этот день. Ева — рядом на стуле, но отвернувшись от него, с улыбкой, адресованной Томми. Тот сидел на широкой лавке, которая шла вдоль всей торцевой стены, с красной гитарой, лежащей на коленях, и курил. Никлас стоял у Бьёрна за спиной и разглядывал себя в зеркало, чуть поправил свою длинную стрижку, а потом тряхнул головой, чтобы увидеть, как волосы лягут. Буссе откинулся назад на стуле и отпил еще пива из банки. Пео поглаживал палочки и поглядывал на дверь. А там, совсем рядом с Сюсанной, стоял Роббан, прислонившись к дверному косяку, и отвинчивал крышку своей фляги.

— О, — сказал он. — Смотрите, кто пришел! Сестра, которая не сестра. Или кто там она ему теперь?

Сюсанна попыталась улыбнуться, но получилось не очень. Углы губ задрожали, и спустя секунду все уже смотрели на нее, смотрели и видели, что она сдерживает слезы. Бьёрн казался удивленным, Буссе и Никлас чуть наклонились вперед, чтобы лучше видеть, Пео удивленно открыл рот, Роббан поднял брови, Томми бросил взгляд на Еву, сдерживая улыбку. А Ева подняла голову и одарила Сюсанну весьма и весьма холодным взглядом, заставившим ее примерзнуть к месту. Только попробуй, вполне внятно говорил этот взгляд. Только попробуй.

Директор парка стал для Сюсанны спасением. Он вдруг положил руку ей на плечо, и она инстинктивно сделала шаг назад и скрылась за его спиной. А он встал на пороге и откашлялся, словно собираясь сказать речь, а потом произнес, по-смоландски кругло:

— Так, парни, если кому по-маленькому, то поторопитесь, потому что тут туалетов нет, они в том домике под горкой. А то через десять минут открываем ворота, так что вы уж поторопитесь.

Он чуть качнулся на пороге, сунул руки в карманы и окинул гримерку взглядом. Бьёрн уже встал, Томми осторожно и аккуратно положил гитару на лавку у стены. Директор кивнул им и добавил:

— В общем, вы поняли.

~~~

Наконец-то дома!

Элси чуть откинулась на спинку кресла, оглядела радиорубку и положила руки на письменный стол. Пусть просто полежат, белые и расслабленные, пока она смотрит в окно. Серые сумерки. Серое море. Серое небо. И Дания чуть в стороне, черная Дания, уже зажегшая свои огни.

Интересно, в Дании тоже отмечают Вальборг, день прихода весны? Наверное. Она не знала, да и не особенно хотела знать. Хотелось только сидеть и смотреть на море. Ощутить себя снова дома, хотя раньше она никогда не бывала на борту этого судна — «Анастасия», — названного именем младшей дочери последнего русского царя. Той, что якобы выжила во время расстрела — по чистой случайности! — и теперь живет в США под именем Анна Андерсон. Элси улыбнулась. Сведения из прессы. Со столика в приемной у зубного.

Нет. Пора делом заняться.

Она открыла журнал и просмотрела последние записи. Прежний радист, по-видимому, заболел неделю назад, но кто-то все-таки продолжал аккуратно вести записи. Схватив ручку, она записала: 1845 GMT FM MALMOE BND ROTTERDAM. TEST RCVRC XMTRS AUTOALARM OK. BATTARIES ACID 1.27. Что означало, что «Анастасия» вышла из порта Мальмё в 18.45 курсом на Роттердам, что радиоприемник, передатчик и автоматический передатчик сигналов тревоги проверены и находятся в рабочем состоянии и что батареи аварийного передатчика заряжены. Она вошла в эфир и запросила берег, BND ROTTERDAM QRU? Есть радиограммы для меня? Ответ пришел немедленно, NIL. Ничего.

Все было как всегда. Как должно быть. И ей самой оставалось сделать только одну вещь, прежде чем оставить Швецию и Ландскрону позади. Она перешла к радиотелефону. Сигнал был мощный и четкий; когда он достиг дома Инес и Биргера, то показалось, что это обычный телефонный звонок. Когда трубку наконец взяли, Элси наклонилась над столом. Словно разговор предстоял конфиденциальный.

— Инес?

— Элси? Тебе что, телефон провели?

Инес ответила необычно звонко. Почти смеющимся голосом. Элси чуть помедлила с ответом.

— Нет. Я снова в море. Сейчас идем через Эресунн.

— Что?

— Радист на этом судне заболел. Пришлось срочно замещать.

Инес замолчала. Удивилась, видимо, как это пароходство сумело найти Элси, но так и не спросила. Только кашлянула и понизила голос:

— Да. Наверное, это тоже хорошо. Что ты снова смогла выйти в море.

Элси перевела дух. Тон у Инес не осуждающий и не сердитый, а приветливый и сочувственный.

— Да. Правда.

Снова молчание, но молчание доброжелательное. Молчание сестер.

— Я отдала Лидии ключи от квартиры, — проговорила наконец Элси. — Но думаю, было бы не хуже, если бы ты забрала их у нее.

Инес чуть слышно вздохнула. Поняла.

— Да, наверное.

— Сможешь заплатить за свет, когда придет счет?

— Конечно.

Вот и все. Конечно. Инес по-прежнему другая. Может, и Элси станет другой. Если только Бьёрн… В этом месте мысль закладывает широкий вираж.

— Что, покрасила свою комнату?

Элси было слышно, как Инес улыбается, там, у себя в холле.

— Да. И стало так красиво. Красиво и светло. Мне будет там так хорошо!

Элси улыбнулась в ответ у себя в радиорубке:

— Здорово!

Инес понизила голос:

— А Биргер сейчас готовит ужин. Впервые в жизни.

Элси фыркнула:

— Красота! — а потом, сама не понимая, как это произошло, наклонилась еще ниже над столом и произнесла полушепотом: — Я сегодня говорила с Бьёрном. О его отце.

Стало тихо. Инес не отвечала. Но Элси слышала ее дыхание — сперва долгий глубокий вдох-выдох, потом три коротких и поверхностных. И попробовала продолжить:

— Я подумала, он имеет право… Но он не захотел слушать. Он сказал, что не хочет знать.

Подступивший вдруг плач не дал договорить. Инес по-прежнему молчала в своем холле, молчала и слушала всхлипывания своей сестры. Элси, шмыгнув носом, сделала еще одну попытку:

— Он сказал, что я ему не мама!

Наверное, Инес выдохнула именно теперь. И наверное, Элси услышала бы это, если бы ее собственный плач не заглушал остальные звуки. Так что услышала она только, когда Инес наконец произнесла:

— Но ведь ты это знала.

Она по-прежнему говорила как сестра. Огорченная и сострадающая. И Элси словно видела ее расстроенное лицо, когда она продолжила:

— Я думала, что ты это сама уже поняла.

~~~

Звуки были обычные, как всегда перед выходом на сцену. Гул голосов, просачивавшийся в гримерку, выкрики тут и там, взрывы хохота, перекрывающие все остальное. Людоеды собираются, подумал он, но одернул себя и заставил встретить собственный взгляд в зеркале. Нет, так нельзя. Никогда. Потому что день, когда ты начнешь думать о публике как о людоедах, станет днем провала. Тогда ты не решишься выйти на сцену.

— Черт, — произнес он вслух и в тот же миг понял, что это была ошибка.

— Что? — переспросил Никлас, стоявший позади него и смотревшийся в зеркало. Он всегда смотрелся в зеркало.

— Ничего, — сказал Бьёрн.

— Ты же что-то сказал. Я слышал.

— Да просто подумал вслух.

Никлас пожал плечами:

— Можно взять твою щетку?

Бьёрн взглянул на щетку для волос, которую держал в руке, протянул ее Никласу и поднялся. Тут так тесно. Слишком тесно. Томми стоял рядом и настраивал гитару, Буссе сидел, закрыв глаза и вытянув ноги, и, казалось, спал, Роббан и Ева жались в углу, а снаружи в коридоре стоял Пео, повернувшись спиной и ударяя палочками по стенке. Сюсанны там не было. Вышла, наверное, и села среди публики.

Почему у нее был такой вид, точно она вот-вот разревется? И зачем он вообще согласился, чтобы она поехала? Бьёрн покачал головой. Врешь сам себе, как обычно. Ведь не просто согласился, а еще и уговаривал Инес. А зачем, он и сам не знает. Не помнит. Может, это было как-то связано с Евой, может, он по кому-нибудь тосковал. Ему стало тогда одиноко и показалось, что с Евой и Сюсанной будет не так одиноко. Это была глупость. Полный идиотизм. Но с другой стороны, как он мог знать, что Ева выберет именно этот день для того, чтобы…

Нет. Нельзя. Думать об этом запрещается.

Мысль ушла прочь, а Ева в это время повернула голову и посмотрела на него. Лицо у нее было совершенно пустое и не выражало ни малейшего чувства, даже когда их глаза встретились, словно он был чужой человек, встречный прохожий на улице. Она посмотрела на него всего мгновение, потом отвернулась и одарила Роббана лучистой улыбкой. Тот улыбнулся в ответ и наклонился вперед, словно желая быть к ней ближе. Ева продолжала улыбаться, но отодвинулась на несколько сантиметров. Роббан, повторив движение, придвинулся еще ближе. Вот мудак. Как будто у него есть какой-то шанс.

В дверях показался Хассе:

— Ну, все готовы?

Бьёрн кивнул и закрыл глаза, готовясь войти в роль, стать Бьёрном Хальгреном. Вечно счастливым и удачливым. Это получилось не так легко, как обычно, пришлось снова открыть глаза и сделать глубокий вдох, прежде чем пришла эта легкость и наполнила его жилы. Yeah! Вот он. Он, еще не ставший бывшим.

Черт! Об этом тоже нельзя думать. Он резко остановился, обернулся и заставил себя снова посмотреть в глаза отражению в зеркале. И там был он. Бьёрн Хальгрен. Нынешний, а не бывший. И даже не завтрашний бывший. Нужно в это поверить. Необходимо.

Остальные уже вышли из гримерки, и он заторопился следом, прошел по тесному коридору с дощатыми стенами и приглушенным светом и встал за кулисой. По жесту Хассе, стоявшего впереди, они вышли на сцену, Томми — крепко держа за гриф свою красную гитару, Буссе и Никлас — улыбаясь и маша руками, Пео — подняв палочки в победном жесте. Бьёрн чуть помедлил, давая Томми время подключиться, а Буссе и Никласу — надеть на себя гитары, прежде чем сам шагнул на сцену, и вой снаружи — людоедский вой — перерос в рев. Томми, угрюмо покосившись на Бьёрна, взял первый аккорд, пробный, словно бы неуверенный аккорд, потом наклонился к микрофону и сказал:

— А вот и он! Бьёрн Хальгрен!

В следующую секунду грянула музыка, которую тут же заглушил рев публики.

Он — Бьёрн Хальгрен. Он по-прежнему может быть Бьёрном Хальгреном.

Эта мысль появилась, когда он уже начал петь, он тут же прогнал ее и постарался сосредоточиться на тексте. Tonight's the night I've waited for…[33] Но с текстом не заладилось, он словно рассыпался у него в голове, и в какую-то десятую долю секунды Бьёрн испугался, что забыл слова, забыл даже, какую песню ему петь, прежде чем сообразил, что это Happy Birthday Sweet Sixteen…, потому что каждое выступление они начинали именно с Happy Birthday Sweet Sixteen. Такая фенечка. Он снова вспомнил текст и улыбнулся. Публика продолжала реветь. Они не расслышали, что он пропустил несколько слов. Значит, можно расслабиться и воспринимать публику так же, как она воспринимает его.

Народу, конечно, битком. Не только все скамейки заняты — народ стоял даже у ограждения и за ним, некоторые настолько далеко, что крыша уже не защищала их от дождя. Какая-то девушка раскрыла бледно-сиреневый зонтик, и Бьёрну почему-то подумалось, что это как бы приветствие, словно она послала ему весточку — Вот я! Your own sweet sixteen,[34] — и тут вдруг вспомнилась Кэролайн, которая так и не приехала, — и он, моргнув, продолжил петь. Очень некрасивая девушка в первом ряду, сложив ладони, будто в молитве, смотрела на него не отрываясь, отчаянно ловя его взгляд. Безуспешно. Его взгляд лишь скользнул поверх нее к одной из задних скамей, где сидела компания парней в рубашках с высоким воротом и смотрела на него довольно скептически. А плевать. Он дошел до последней строчки текста, все как надо, потом раскинул руки в стороны и крикнул:

— Привет, Несшё!

И тут же испугался. Что, если это не Несшё. Что, если он все перепутал и они сейчас в Ветланде, или в Вэрнаму, или в Кнэккебрухюльте, но отклик публики его успокоил. Они в Несшё. Точно. Иначе не было бы такого ликующего вопля в ответ и девушка с сиреневым зонтиком не подняла бы его в знак приветствия. Томми за его спиной взял новый аккорд, по-прежнему угрюмо и нехотя, надо думать, потому что первыми четырьмя номерами на каждом концерте шли композиции, которые он презирал. А плевать. Скоро они перейдут к собственным хитам, и тогда Томми сможет выдать какое-нибудь из своих гениальных соло.

Но Сюсанна? Куда она ушла?

Об этом он мог позволить себе думать, пока пел Corinna, Corinna. Текст — проще простого, только повторить это имя двадцать девять раз, а если вдруг тридцать или двадцать восемь, тоже ничего страшного. Это не значит, правда, что хоть раз было тридцать или двадцать восемь. Он ведь Бьёрн Хальгрен, а у Бьёрна Хальгрена таких проколов не бывает. Но Сюсанны все нет. Он прошелся взглядом по всей публике — Co-o-rinna, Co-o-rinna, — но не увидел ее. Стоит, наверное, где-нибудь в толпе. Вот и следующий куплет — Oh, little darling, where've you been so long?[35] — и вдруг Бьёрн ощутил — он здесь и сейчас, он на самом деле стоит тут, где стоит, и поет, что поет, что он — Бьёрн Хальгрен, а Бьёрн Хальгрен — никакой не бывший! Нет! И не станет бывшим. Тихая радость разлилась по всем клеткам его тела, и он сжал микрофон обеими руками, и гладил его, и, поднеся к самому рту, упивался звуками своего голоса, упивался той невероятной тишиной, что внезапно наступила вокруг. Еще чуть-чуть. Всего мгновение — двадцать семь, двадцать восемь, двадцать девять раз повторить это имя. А потом: I love you so…[36]

Они любили его. Он ощущал это. И ощущал в себе вибрации этой любви, когда аплодисменты и крик обрушились на него, пожирая и поглощая.

— I'm all yours,[37] — выкрикнул он и раскинул руки.

И тогда это случилось. Посреди третьей композиции.

Сперва он почти ничего не заметил. Думал, это только те девчонки, на которых он посмотрел, не смотрят на него, похоже, даже и не слушают, а сидят, приоткрыв рты и уставившись на что-то у него за спиной. На Томми, возможно. Некоторые девчонки предпочитали Томми, это он знал. Как правило, переростки, на голову выше сверстниц. А может, это просто чокнутые. Потому что чокнутые среди фанаток тоже попадались.

Первый смешок обескуражил его. Он сбился на секунду-другую, изумленно окинул взглядом публику. Почему они ржут? Песня ведь совсем не располагает к смеху. Crying in The Chapel. Кошмарная вещь, но он сам настоял, чтобы ее включили. Ему нравилось слушать, как его голос звучит почти как у Элвиса, если не лучше…

Вот они снова засмеялись. Уже громче. Но теперь он не сбился, а продолжал петь и вдруг подумал про Пекку Лангера, музыкального ведущего, который обозвал эту песню в какой-то своей передаче «Я квакал в часовне». Может, они поэтому засмеялись, и от этой мысли он сам чуть улыбнулся и начал следующий куплет: Every sinner in the chapel…

Теперь парни с высокими воротниками взвыли от смеха, один из них привстал и замахал правой рукой, другой вытирал глаза кулаком, третий лупил себя по коленкам, а потом схватился за живот. А далеко, на дальнем краю толпы, раскачивался сиреневый зонтик. Она тоже смеялась, его sweet sixteen… И даже та некрасивая девчонка, которая только что сидела, сложив ладони, словно молясь ему, теперь хохотала, разинув рот. Но смотрела не на него. Он затаил дыхание и прошелся взглядом по рядам. Да. Точно. Никто больше не смотрит на него. Все смотрели на нечто у него за спиной.

Следующий куплет. Meet you neighbour in the… Теперь его уже не было слышно. Но он все еще не собирался сдаваться, он продолжал петь и только медленно повернулся, встал в профиль — никогда не поворачиваться спиной к публике, долбил в памяти голос Карла-Эрика, ни при каких обстоятельствах, — чтобы увидеть, над чем они смеются.

Роббан.

Это Роббан вышел на сцену. Роббан все это время кривлялся у него за спиной. Теперь он стоял на коленях, изображая всхлипывания, вытащил веревку из кармана пиджака, веревку с петлей, и нацепил на шею. Публика выла от восторга, какая-то девчонка заорала так пронзительно, что ее голос перекрыл общий рев: «Нет! Не надо, я люблю тебя!» Роббан замер, прижав обе руки к сердцу, а потом притворился, что его душат слезы, и полез в другой карман. Достал оттуда игрушечный пистолет. Схватился левой рукой за веревку вокруг шеи, изображая, что вешается, а правой прицелился себе в висок из пистолетика. Как персонаж идиотского комикса. Рядом с ним стоял Томми и улыбался, он играл и улыбался и жадно смотрел то на Роббана, то на Бьёрна. А в боковой кулисе стояла Ева и смеялась, прислонясь к черной стене, хохотала во все горло.

Белая ярость охватила Бьёрна. Такой сверкающей белизны, что он ослеп.

Издевательство. О, об этом он знал достаточно. Над ним начали издеваться в первый же день, как он пришел в школу. Над тем, что он красавчик. Над тем, что Инес заставляет его учить уроки. Над тем, что учительница с ним сюсюкает. Что он любит петь. Нравится девчонкам. Что у него нет мамы и папы, а только Инес и Биргер.

И то, что делал теперь Роббан, было именно издевательством. Он издевался над Бьёрном. Потому что Бьёрн может петь как Элвис. Потому что некрасивые девчонки при виде него молитвенно складывают ладони. Потому что Сюсанна ему не родная сестра, а Ева не его девушка. Потому что он едва знает свою маму, а сегодня отказался ее выслушать, когда она собралась рассказать про его отца.

Бывший. Пять минут назад он им не был, а теперь стал. Он — Бьёрн Хальгрен. Бывший кумир.

Он перестал петь и выронил микрофон и услышал, как затрещало в динамиках, когда тот покатился по сцене. Музыка продолжала звучать, но как-то неуверенно, почти вяло. Мгновение он стоял неподвижно, а потом сделал три шага и ударил ногой. Роббан упал навзничь и лежал, удивленно глядя вверх, а потом поднял руку и поднес к нижней губе. Оттуда текла кровь. Он попытался подняться, но Бьёрн нанес новый удар. И услышал, как захрустело, когда его ботинок снова угодил Роббану в рот.

Зубы, подумал он тут же. Я выбил ублюдку зубы. И это прекрасно, это так прекрасно, что наконец…

Музыка смолкла. Бьёрн наклонился над Роббаном и ударил снова. Один раз. Два раза. Три.

~~~

Хаос.

Его толкали туда-сюда, кто-то схватил его за руки, пытаясь заломить их за спину. Томми с ревом тянулся, норовя ухватить за одежду, какая-то девчонка протискивалась к нему сквозь толпу, нечленораздельно вопя, другая истерически выкрикивала его имя — Бьёрн! Бьёрн! Бьёрн! Какой-то мужчина ударил его ногой под зад, так что Бьёрн полетел вперед, но так и не упал на пол, потому что ткнулся лицом в красную юбку, очень короткую, и успел уловить запах женской промежности, прежде чем вдруг ощутил, как ослабла хватка на запястьях, и услышал мужской крик сзади — Кусаешься, паршивка! — и как секундой позже кто-то крикнул, что «скорая» уже едет, но он не обращал внимания, не медлил ни минуты, он лишь протискивался сквозь толпу и при этом с удивлением наблюдал, что сцена заполнилась народом, видел, как какие-то девчонки все дальше отпихивают Томми, как разинул рот Никлас, как хохочет Буссе, как вдруг между девчонками появился проход. Одна из них вполне внятно махнула рукой — Сюда! — и он не стал раздумывать, следовать ли за ней, а опрометью ринулся вперед, позволив ей схватить себя за руку и потащить за кулисы, он бежал за ней следом по темному коридору и продолжал держать ее руку, когда она открыла дверь и выругалась. Там, за дверью, стояла компания подростков, мальчишки и девчонки, с разинутыми от удивления ртами, но они ничего не делали, только глазели, когда девчонка вдруг повернулась спиной, заперла дверь и, сжав ключ в руке, крикнула:

— А ну, бля, расступились!

И они расступились, образовав еще один коридор, по которому он помчался, а через секунду девчонка нагнала его и опять схватила за руку, потащила через прогалину в лес, ломанулась в самые заросли, снова ругнулась и сменила направление, нашла тоненькую тропинку, такую тонкую, что он сам ни за что бы ее не заметил, и потянула за собой, в сторону высокой ограды из металлической сетки. Сетка выглядела целой, но девчонка взялась за нее привычной рукой и открыла дырку, которая расширялась и растягивалась, и секундой позже, когда он услышал сирену — полиции или неотложки, — он уже находился за пределами Народного парка Несшё и стоял среди тихой улочки, застроенной виллами.

— Сюда, — снова сказала девчонка и пошла вперед.

Бьёрн взглянул на свои ноги. Они не двигались с места.

— Пошли.

Девчонка уперла руки в боки. Вид у нее был очень решительный. Не сказать, чтобы красотка. Бледная, пепельные волосы. Прыщи на подбородке. Белые брюки и голубая куртка. Жвачка во рту. Он сделал шаг вперед.

— Вот и хорошо, — сказала девчонка. — Пошли.

Бьёрн сделал вдох, пытаясь вновь овладеть голосом:

— Куда теперь?

Она пожала плечами:

— В одно место.

Они шли целую вечность, молча и рядом. Вокруг были виллы. Горели фонари. Дождь усилился. Девчонка глянула на небо, словно взглядом приказывая тучам рассеяться, но это, конечно, не помогло. Так что она только подняла плечи и нахохлилась. И зашагала дальше. Пройдя, судя по ощущению, мили две, она свернула на покрытую гравием дорогу. Вилл тут не было, но фонари струили мягкий свет. Справа лес. Слева лес. Бьёрн остановился, переводя дыхание, порылся в карманах в поисках сигарет, нашел полпачки, вытащил и закурил. Пальцы не слушались. Он замерз и поднял ворот пиджака. Тонкого. Слишком тонкого. Девчонка стояла перед ним, сунув руки в карманы и криво улыбаясь:

— А угостить?

Он не ответил, только затянулся и подал ей пачку. Она покачала головой:

— Я не курю.

— Нет? А зачем тогда тебя угощать?

— Из вежливости.

— Как тебя зовут?

— Бритт-Мари.

— А меня зовут Бьёрн. Или звали.

Она фыркнула:

— Это шутка такая?

Он покачал головой, не в силах больше ничего сказать. Она посмотрела на него, оглядела снизу вверх, потом сверху вниз. В ответ он взглянул на нее. Волосы девушки успели намокнуть, капля воды упала с челки и потекла по носу. Она сердито вытерла ее.

— Почему ты его ударил?

Бьёрн покачал головой, сам толком не понимая, что хотел этим сказать. Его волосы тоже были мокрые, он чувствовал брызги от них на щеке. И не мог ничего сказать, не мог объяснить, только чуть пожал плечами. Не помнил, лишь смутно припоминал, что был когда-то Бьёрном Хальгреном. Меньше чем полчаса тому назад. Больше чем жизнь тому назад. Но это все было неправильно. Все, что происходило вокруг того Бьёрна Хальгрена, было неправильно, но он и этого не мог сказать. Ни того, что теперь все стало правильно — наконец-то.

Бритт-Мари снова поглядела на него, потом отвернулась и пошла дальше. Он медленно оторвал от земли свою правую ногу и поставил ее впереди левой. Пошел. Это наполнило его изумлением — что он идет. Идет по какому-то лесному проселку возле Несшё вместе с девушкой по имени Бритт-Мари.

— Куда мы идем? — спросил он наконец.

Она ответила не оборачиваясь:

— Тут есть сарай. Ты сможешь там переночевать.

Пробираться через лес пришлось ощупью, скользя тонкими подошвами на мокрых камнях, спотыкаться о корни и сучья, но Бритт-Мари уверенно шагала впереди и, видимо, твердо знала, куда ставить ногу в следующий момент. Внезапно она остановилась, замерла и прислушалась, прежде чем сделать следующий шаг. Отступила вбок и указала рукой, словно представляя ему кого-то:

— Вот.

Только спустя мгновение он разглядел то, что она хотела ему показать. Сумерки сгущались, становясь темнотой. Но оно стояло там, маленькое строение посреди леса. Старый сарай. Бьёрн попытался выпрямиться, изображая невозмутимость, но безуспешно. Он слишком замерз и смог только кивнуть, все так же съежившись:

— Ага.

Ему уже не было видно лица Бритт-Мари, но он различал ее очертания, и когда она повернулась вперед, поспешил следом. Не хотел ее потерять. Теперь, когда великая тьма вдруг обступила его.

— Четырнадцатилетки сюда обжиматься приходят, — объяснила Бритт-Мари, она с чем-то возилась. — Но ты не бойся. В это время их не бывает.

Дверь открылась, что-то звякнуло. Тьма, встретившая их внутри, была еще гуще. Бритт-Мари повернулась к нему.

— Спички, — сказала она.

И исчезла, а он стоял неподвижно, ища ее глазами, но не мог разглядеть, пока она не подняла перед собой горящую спичку. Потом наклонилась и зажгла стеариновый огарок в грязном латунном подсвечнике на полу. Пол был земляной. Бьёрн шагнул вперед и огляделся в трепещущем желтом свете. Полосатый матрас в углу. Куча трухлявого сена в другом. Он сел на камень и услышал собственный глубокий вздох.

Бритт-Мари уже стояла перед ним, широко расставив ноги.

— Так, — сказала она, — а ты поцеловать меня не собираешься?

Она хотела только этого. Чтобы ее поцеловал тот, кто был когда-то Бьёрном Хальгреном. Она вытянулась на матрасе в углу и лежала неподвижно, с закрытыми глазами, пока он не лег рядом, и только едва приоткрыла губы навстречу его ищущему языку, — когда же Бьёрн из чувства долга взял ее за грудь, она отодвинулась и убрала его руку, потом снова тесно прижалась к нему, позволяя себя целовать снова и снова. Наконец повернулась на спину и уставилась в потолок. Тихонько вздохнула:

— Никто ведь не поверит. Эх, жалко, фотика нет.

Она поднялась, опершись на локти, и посмотрела сперва на часы, потом на него:

— Завтра я приду с фотоаппаратом.

Потом она встала и поправила куртку. Пошла к двери. Обернулась и подняла на прощанье руку. Открыла дверь и выскользнула наружу. Закрыла ее и ушла. И он остался один.

Свечное пламя заколебалось, черные тени заметались по стенам, а потом свечка погасла. Бьёрн несколько минут лежал неподвижно, глядя во мрак, чувствуя, как каждая мышца тела медленно напрягается. Дождь стучал по крыше. Снаружи вздыхал ветер. Где-то далеко залаяла собака.

Собака?

Неужели полиция ищет его с собаками? Он сел и вслушался. Нет. Да. Лай. Откуда-то издалека в самом деле доносился собачий лай.

Роббан умер? Мгновенно промелькнула картинка, окровавленное лицо Роббана, и Бьёрн тотчас зажмурился, закрылся в своей собственной тьме. Не может такого быть. Но…

Вся эта кровь, произнес голос у него в сознании.

Бьёрн не ответил. Только открыл глаза и посмотрел в другую тьму. Внешнюю.

Убийца, сказал голос.

Бьёрн, пытаясь нашарить спички, провел кончиками пальцев по сухой земле, скользнул ладонью по камню. Холодному камню.

Ошибка и убийца, вот ты кто.

Наконец-то. Он дотянулся до коробка и, немного повозившись, зажег наконец спичку. Свечка уже растаяла, и весь фитиль выгорел. Бьёрн услышал собственный глубокий вздох. Спичка погасла. Он несколько раз моргнул, но это не помогло. Тьма вокруг него сгустилась еще больше.

— Убийца, — услышал он собственный голос. — Ошибка.

Он сжал кулаки и тут же разжал их снова. Встал. Постоял, пошатываясь, прежде чем вспомнил, что у него еще много спичек. Зажег одну и направился к двери.

Он должен уйти. Исчезнуть.

Дверь заскрипела и открылась. Он взглянул на небо. Прямо над головой мерцала одинокая звезда. Он глубоко вздохнул, перешагнул порог и ступил во тьму.

~~~

Дождь перестал. Сюсанна стояла перед зданием полиции Несшё и смотрела на небо. Звезда. По крайней мере одну звезду она увидела. Единственное, что было хорошего в этот вечер. Ева стояла у нее за спиной и всхлипывала. Надо думать, положила свою белокурую голову Томми на грудь и нащупывает его руку. Позирует.

— Еще один кадрик, — попросил фотокорреспондент, молодой парень, почти ровесник ребят из группы. Рядом с ним стояла репортерша, такая же молодая девушка в мини-юбке, вся взъерошенная и несколько растерянная. Сюсанна отступила чуть вбок, встала вполоборота, чтобы видеть Томми и Еву, но самой не попасть в кадр. Не то чтобы в этом был какой-то смысл — ни фотограф, ни репортерша даже не смотрели в ее сторону. Не знали, кто она.

Кадр был сделан не один. А четыре.

— Что сказали в полиции? — спросила наконец репортерша.

Томми пожал плечами:

— Что они будут искать его, разумеется. И посадят, когда найдут. Придурка этого!

Ева опять всхлипнула. Не шмыгнула носом. Только всхлипнула. И проговорила слабым голосом:

— Это я виновата. Он был так несчастен…

Репортерша открыла блокнот, учуяв сенсацию:

— Так вы были его девушкой? Девушкой Бьёрна Хальгрена?

Ева тесней прижалась к Томми, почти шепнула:

— Да. Но сегодня утром я оставила его. Потому что встретила…

Репортерша шагнула ближе:

— Расскажите!

Фотокорреспондент снова поднял камеру. Сюсанна скривилась от отвращения, отвернулась и пошла прочь.

Толстый полицейский объяснил, как ей пройти к отелю «Хёгланд». Через Южную площадь. По Центральной улице. И дальше прямо. А потом положил руку ей на плечо и слегка похлопал. Все будет хорошо. Ее родители приедут завтра утром первым же поездом, а к тому времени Бьёрна конечно же найдут. Понятно, будет допрос и следствие, но она зря переживает. У этого Роббана ведь ничего серьезного. Разбитая губа, кровь из носа, и зуб шатается, вот и все. Массовая драка — это, конечно, хуже, но ее брат или кузен или кто он ей, уж как-нибудь штраф заплатит, ничего страшного. А сама она пусть идет к себе в отель и ложится баиньки.

Томми и Ева говорили с другим полицейским. Они встретились с ней потом в коридоре, но прошли мимо, игнорируя ее, притворившись, что ее нет, словно ее никогда не было. Странно было, что и она сделала то же самое. Только покосилась в их сторону и отвернулась. Вышла из участка перед ними, не придержав двери, хотя понимала, что они идут за ней, почти след в след, так что кто-то из них — видимо, Томми — успел придержать дверь, прежде чем та захлопнулась у них перед самым носом. Выйдя на тротуар, Сюсанна повернулась к ним спиной, несколько раз глубоко вздохнула и попыталась понять, куда подевалась она сама. Ее изумление и горе, ее тревога и гнев и все прочее, что в ней было. Безуспешно. Ею овладело задумчивое ледяное спокойствие. Она могла только думать, но не чувствовать.

Хотя все-таки, наверное, не совсем так, заключила она, наискось переходя площадь. Одно чувство осталось. Презрение. Она же все видела, как Ева притворялась в Народном парке, как расчетливо подстроила, чтобы у полицейского, а вместе с ним и у фотографа с большой черной штуковиной для вспышки, у того толстого дядьки из местной газеты, возникло впечатление, что эта девушка — ключевой свидетель, а может, вообще главное действующее лицо во всей истории. И как потом, уже на улице возле полицейского участка, она повторила тот же номер для корреспондентов из «Афтонбладет» и «Экспрессен». Потому что все дело, конечно, в ревности. Бьёрн так ревновал ее к Роббану. Или к Томми. Сюсанна фыркнула. Когда же Ева уймется?

Теперь Сюсанна была уже на Центральной улице. Где-то пробили часы, и она остановилась, чтобы посчитать удары. Напрасно. Часы пробили единственный раз. Значит, теперь час ночи. Она огляделась. Ни единого человека вокруг. Ни живой души. Город лежал такой же пустынный, как утром, когда они приехали сюда десять часов тому назад. Бьёрн пойдет прямо по улице, совершенно открыто. Никто его не увидит. Никто не схватит. Надежда шевельнулась внутри, но лишь на секунду. Рано или поздно он ведь появится и будет арестован.

Потому что не может человек взять и исчезнуть. Растаять как дым. Дать себя уничтожить.

Мир за пределами мира

~~~

Молчание длиной в вечность. Наконец Андерс прокашливается:

— Я был на ней женат.

Он произносит это впервые. Был женат. А не просто «женат». Глаза Сюсанны расширяются.

— Вы были женаты на Еве?

Он чувствует, как пот выступает на верхней губе, и торопливо проводит по ней рукой. Как провинившийся ребенок. Как мальчишка, не знающий, как извиниться. Поэтому для ответа находится единственное слово:

— Да.

— Господи, но как…

Она осекается посреди фразы. Сообразила, видимо, что вопрос будет бестактный. Несмотря на это, ему удается улыбнуться ей:

— Да я и сам иногда удивляюсь…

Взгляд ее блуждает, она ищет, что бы такое сказать. Что-нибудь менее бестактное. Находит и смотрит ему прямо в глаза:

— Этот снимок сделала я.

Только теперь он замечает, что крепко сжимает в кулаке остатки порванной фотографии. Разжав ладонь, он смотрит на клочки:

— Вы, наверное, хотели ее взять?

Сюсанна выпрямляется, заложив руки за спину, и продолжает смотреть ему в глаза:

— Нет. Совершенно не хотела.

Повисает молчание, потом он улыбается. Она улыбается в ответ, но очень коротко, словно слабый огонек вспыхнул и сразу погас.

— На ней ведь был и Бьёрн, — произносит она. — Раньше. Он стоял на этом снимке рядом с Евой.

Андерс поднимает брови:

— Бьёрн Хальгрен? Ваш брат?

Ее взгляд мечется. Словно Андерс давит на нее. Словно ляпнул что-то неуместное.

— Двоюродный брат на самом деле. Но мы выросли вместе, как родные брат и сестра.

Он молча кивает. Толком не знает, что тут следует сказать, судорожно ищет слова, прежде чем набрать воздуха и продолжить:

— Значит, она отрезала его. Прежде чем мне фотокарточку подарить.

Улыбка снова затрепетала на ее губах.

— Хорошо.

Что хорошо? Он спохватывается в последний миг и снова улыбается, хоть и чуть менее сердечно, а потом говорит:

— Но я уверен, что она сохранила его снимок. Ева никогда не расставалась с вещами просто так.

Взгляд Сюсанны опять убегает.

— Не то что с людьми.

Эту тему следовало бы развить, но он не отвечает, просто склоняет голову и снова смотрит на четыре кусочка фотобумаги на ладони.

— Вы давно разошлись?

Она спрашивает робко. Осторожно. Андерс не отвечает и не смотрит на нее, он сжимает ладонь, делает шаг в сторону и выкидывает обрывки в корзину для бумаг.

— Да нет, — произносит он затем, не вполне сознавая, что именно отрицает. — Пойду-ка я позавтракаю.

После чего поворачивается и идет в кают-компанию.

Сюсанна входит туда не сразу. К этому времени Андерс успевает уже усесться за крайний столик, у самого входа. Место выбрано тщательно и не без расчета. Чтобы иметь возможность, как только Ульрика войдет, улыбнуться ей такой же улыбкой, какой улыбнулась она, когда в четвертом часу ночи вышла из его каюты.

— Пора, забор проб, — сказала она, одеваясь. Сам он лежал на койке, молча и неподвижно, пытаясь понять, что же, собственно, произошло. Между ними. Между Ульрикой и Андерсом. И преобразило ли его самого это произошедшее, сделало ли другим? Ведь прежде он, не облекая это в слова, сумел, однако, убедить себя, что больше никогда и ни за что не сможет переспать с женщиной, не нанеся морального урона всему женскому полу. Потому что он ведь никудышный любовник. Он жалок в постели. Вонючий волосатый тип, годами заставлявший Еву каменеть при своем приближении, а потом обреченно вздыхать. Неуклюжий и толстокожий, неспособный, как она ему объяснила, даже представить себе, как он выглядит в глазах действительно чувствующего человека, такого, как она, воспитавшего и взлелеявшего свою чувственность.

А прошлой ночью он все-таки переспал с Ульрикой. И она не отпрянула, когда он ее коснулся. Она была мягкой, теплой и податливой. Целовала его открытым ртом. Ее соски затвердели. Ее лоно стало влажным. И она задрожала в тот самый миг, когда он кончил, задрожала и застонала, и он почувствовал, как ее влагалище сжалось вокруг него и как теплая влажная волна…

Он, сморщившись, наклонился над подносом с завтраком. Не надо про это думать. То, что он пережил с Ульрикой, требует бережного обращения. Не та это вещь, которую можно просто сидеть и вспоминать за завтраком, просто чтобы пощекотать себе нервы. Воспоминания быстро изнашиваются. Он слегка улыбнулся, подумав: это он спрячет в сердце. Не рассказывая. Не обдумывая. Да, именно так. Потому что произошло то, что за пределами любых слов. Нет слов для такого чувства, когда отступает всякая тяжесть, когда ты настолько легок, что можешь летать, но, однако, настолько силен, что сможешь нести всю планету, поднять ее, кинуть, точно мячик…

Стоп. Он смотрит на вареное яйцо и чуть вздыхает. Так тоже не пойдет. Для подобного взрыва чувств имеются обозначения, и довольно нелицеприятные. В особенности применительно к врачу. Слова, которые он сам не раз писал в карточках и направлениях и которых, как он знает, надо остерегаться. И, заставив себя сделать глубокий вдох, он поднимает ложечку, стучит по скорлупке, а потом счищает ее, поглядывая по сторонам.

Большинство уже позавтракало. Только несколько человек еще сидят поодиночке за серыми столиками. Йон угрюмо наклонился над своим кофе, за несколько столиков от Андерса, и рассеянно перебирает пальцами лепестки пластмассового цветка в глиняной вазочке. За другим столиком сидит Роланд и читает, близоруко склонившись над какой-то бумагой. Андерс хмурится. Не пора ли Роланду обзавестись очками? Но секундой позже Андерс уже забыл об этом — за третьим столиком слышатся раскаты смеха. Кто-то пошутил. Роберт, надо думать, ведь он единственный улыбается, но весьма довольной улыбкой, а все остальные — Бернхард с Эдуардо и две американские исследовательницы — смотрят на него и хохочут вовсю. Андерс морщится. Всегда неприятно, когда смеются, а ты не знаешь, по какому поводу.

И тут входит Сюсанна. Она повторяет свой вчерашний маневр, скользит взглядом по Андерсу и безразлично кивает, словно он первый встречный, а не человек, чья жизнь столь очевидно пересеклась с ее собственной, и устремляется к буфетному столу. Берет кофейную чашку, половинку грейпфрута, хлеб, масло и…

— Привет.

Голос Ульрики пронзает его, и на десятую долю секунды Андерс забывает, кто она, кто он сам и почему на него накатывает это огромное тепло, — а потом снова становится собой и улыбается ей:

— Привет. Все хорошо?

— Ну да. Ты хочешь один посидеть или…

— Да нет же. Не хочу, совершенно не хочу…

Он отвечает слишком поспешно и, наверное, с излишним рвением. Ульрика смотрит, чуть колеблясь, потом кивает и проходит к буфетному столу. Становится рядом с Сюсанной, здоровается, та здоровается в ответ, потом Ульрика о чем-то спрашивает, выслушивает ответ, берет хлеб и снова что-то говорит, коротко глянув через плечо, когда от столика Роберта в очередной раз доносится смех, потом кивает Сюсанне, протягивающей термос с кофе, и наливает кофе ей в чашку. И отходит, держа в руках поднос, остановившись, только чтобы пропустить этого Йона, угрюмо перешедшего ей дорогу. Улыбается и здоровается, но не получает ответа. И продолжает путь в том же направлении. К столу Андерса. Но не прекращая разговора с Сюсанной, а Сюсанна идет за ней след в след и явно тоже к столику Андерса.

Черт.

Надо взять себя в руки. Следить за своим лицом. Не показывать разочарования, как и рвения. Держать любопытство в узде, теперь, когда Сюсанна усаживается напротив него, не задавать тех вопросов, которых он еще не задал. Не демонстрировать свою радость. Не позволить никому — даже самой Ульрике — догадаться, что он влюблен, что внутри у него все дрожит, как у пятнадцатилетнего подростка.

Раньше было проще. Когда он был молод. Никогда он не ложился в постель с женщиной, не зная, кто она такая. О тех четырех девушках, которыми ограничивался весь его сексуальный стаж до того, как он встретил Еву, он знал все: встречался с их родителями, братьями и сестрами, успел побывать у них на даче и погулять с ними на детской площадке, его родители уже приглашали их на ужин, во время которого он с легкой снисходительностью смотрел, как они болтают и хихикают с его сестрой, — прежде чем решался приступить собственно к их раздеванию. Нынешний опыт был совершенно новым. Когда тебя завлекает в лабораторию и соблазняет улыбающийся профессор, о котором ты не знаешь вообще ничего. Например, замужем она и есть ли у нее дети…

Он поднимает чашку и отпивает кофе в тот момент, когда обе подходят к столику. Кофе чуть теплый, успел остыть, пока он тут сидит. Ну и хорошо. Кофейная горечь помогает держать лицо под контролем. Он поспешно прикрывает глаза, пока Ульрика и Сюсанна отодвигают стулья и садятся рядом с ним, потом снова открывает и вежливо улыбается. Он — это снова он. Андерс Янсон. Благоразумный врач общего профиля.

— Как дела?

Ульрика стремительно взглядывает на него, прежде чем ответить такой же вежливой улыбкой:

— Хорошо.

Сюсанна кивает, но ничего не говорит. Несколько мгновений длится молчание.

— А я сегодня утром белого медведя видела, — сообщает затем Ульрика. — Во время забора проб.

— О! — говорит Сюсанна.

— Самка с двумя детенышами. Всего в пятидесяти метрах.

Андерс чуть кашляет:

— Сфотографировать не удалось?

Она улыбается еще шире и строит ему глазки. Ага. Именно так это называется. Строить глазки. Внутри все сжимается от радости, и он улыбается в ответ. Внезапно ему опять пятнадцать лет.

— Нет, — говорит Ульрика. — Фотоаппарата с собой не было. Я же пробы брала.

— Как жалко, — говорит Сюсанна.

Снова все замолкают, но молчание теперь другое. Новое. Более спокойное. Андерс, отпив еще глоток остывшего кофе, поднимается было, чтобы принести еще, погорячее, когда Ульрика говорит:

— Так у вас нашлись общие знакомые…

Он, замерев, опускается обратно на стул. Под грузом собственного изумления. И одновременно ощутив вдруг невероятную легкость.

— Да, — говорит Сюсанна, подняв глаза от грейпфрута. — Мой брат какое-то время встречался с бывшей женой Андерса. Давным-давно. Пару веков назад.

Ульрика чуть улыбается, — не потому, что сказанное кажется ей забавным, а просто ободряя Сюсанну.

— Мы живем в маленькой стране, — говорит она. — Все всех знают.

Андерс по-прежнему сидит молча, взгляд его блуждает. Он смотрит сперва на Ульрику, потом на Сюсанну, потом снова на Ульрику. Она поднимает чашку и делает глоток.

— А что с ним все-таки случилось? — спрашивает она. — Удалось это когда-нибудь узнать?

~~~

— Иногда мне кажется, что он все еще жив…

Сюсанна слышит себя и поражается. Обычно она не рассказывает о том, как Бьёрн пропал. О нем как мальчишке, брате, кузене и рок-звезде — это да, но никогда о том, как он растворился во тьме и превратился в воспоминание. А вот теперь она сидит с двумя едва знакомыми людьми — симпатичным профессором океанографии и чуть менее симпатичным врачом, мужчиной, у которого когда-то хватило ума взять и жениться на Еве, и говорит то, что никогда никому не говорила.

Она тут же спохватывается, пытается забрать слова назад:

— Но естественно, это не так. Он умер. Наверное, в ту самую ночь. Или вскоре после этого.

Андерс кивает, соглашаясь. Словно это само собой разумеется. Ульрика не столь уверена.

— Но ведь его так и не нашли?

Сюсанна опускает взгляд на свой грейпфрут и качает головой. По идее, должны бы понять. Вполне ясный сигнал, что ей не хочется это обсуждать. Но Ульрика не позволяет себя остановить.

— Тогда я и начала читать газеты, — говорит она. — Когда ваш брат пропал. Мне было одиннадцать, до этого я никогда не интересовалась тем, что пишут в газетах. А тут начала. Просматривала каждую заметку о его исчезновении.

Сюсанна молча кивает. Ульрика тут же улыбается:

— Первые полгода я их все вырезала и складывала в коробку из-под ботинок. Думаю, до сих пор все это где-то лежит. Помню, была еще какая-то история о девушке из Несшё…

— Бритт-Мари Самуэльсон?

Сюсанна опять немало поражается самой себе. Она продолжает рассказывать об исчезновении Бьёрна. Называет имя той отвратительной женщины. И тем не менее ухитряется говорить как обычный, нормальный человек. Наверное, просто время уже пришло. Все-таки миновало почти сорок лет.

— Да, — говорит Ульрика. — Вроде бы так ее звали. Она говорила, что помогла ему убежать.

Сюсанна кивает.

— Да, — говорит она. — Я тоже про нее читала. Но я не знаю, чему верить.

Это правда только отчасти. Потому что она не только читала о Бритт-Мари Самуэльсон, а еще встречалась с ней. Перед глазами возникает картина. Сюсанна видит себя, взвинченную и несколько замученную, за столиком на Дне книги в Йончепинге и надписывающую свой первый детектив. Она еще не знает, гордиться им или стыдиться, он имеет спрос, исключительный успех, и у нее за спиной издатель потирает руки, но в то же время ей неловко, что книга далась так легко, что писать оказалось так просто. Тем не менее она, разумеется, приветливо улыбается и надписывает один экземпляр за другим, не позволяя никому догадаться, что перед ними на самом деле сидит несостоявшийся поэт, женщина, имеющая позади не один провалившийся проект, дочь, которой следовало исчезнуть самой вместо ее брата, жена, бросившая мужа меньше чем через три месяца после свадьбы, психолог, так и не получивший диплома, романистка, которая сожгла свой первый роман, — хотя он был хороший, хотя это была единственная по-настоящему значительная книга, ею написанная, а вместо этого написала пустяковый детектив, — и видит, как очередь к ее столику тянется из самого коридора и что к ней очередь длиннее, чем ко всем остальным авторам.

Поэтому она не сразу замечает эту женщину, стоящую возле ее столика, женщину примерно ее лет, с крашенными хной волосами и землистым лицом. Из тех терпеливец, которых с места не сдвинешь, которая простояла почти сорок пять минут, не сводя с нее взгляда. Когда по завершении раздачи автографов Сюсанна встает, женщина делает шаг вперед, кладет руку на рукав Сюсанниного пиджака и говорит:

— Это я. Бритт-Мари Самуэльсон. Нам надо поговорить.

Имя пробуждает смутные воспоминания. Неясные и неприятные. Сюсанна отдергивает руку:

— Мне очень жаль, но я…

Она продолжает пятиться, но это бесполезно — за спиной уже стенка. Тогда Сюсанна с любезной улыбкой протискивается сквозь толпу перед столиком, толпу разговаривающих женщин, улыбающихся женщин, смеющихся женщин и нескольких серьезных мужчин, но женщина с крашенными хной волосами не отстает, она идет за ней по пятам и говорит не умолкая:

— Вы должны меня выслушать. В полиции так и не захотели меня слушать, они думали, что я все вру. Да, они дошли со мной до того сарая, но только чтобы от меня отделаться, они как вошли туда, так и вышли. Сказали, не нашли там ничего, доказывающего, что он там побывал. Там валялось, естественно, несколько окурков на полу, но они, дескать, могли появиться и позже, так что полиция не станет этим заниматься, и вообще…

Сюсанна успела забежать в туалет и закрыться в кабинке, прежде чем вспомнила толком, кто такая на самом деле Бритт-Мари Самуэльсон. Это она писала письма Элси и звонила Инес, это она пробралась на поминальную службу и рыдала так громко, что слезам остальных просто не осталось места. И вот теперь она стоит, не прекращая говорить, перед Сюсанниной туалетной кабинкой. Сюсанна чуть медлит, потом понимает, что сбежать нет никакой возможности, и, открыв наконец дверь, выходит и смотрит женщине в лицо. Значит, вот она какая, Бритт-Мари Самуэльсон. Та, что когда-то была девчонкой и давала интервью для «Афтонбладет», а потом чуть не для каждого журнала. Теперь она уже не девчонка. Испитое сорокапятилетнее лицо. Морщинки вокруг глаз. Впалые щеки. Серые глаза. Взгляд — Сюсанна колеблется — диковатый. Да. Увы. Никак иначе его не описать. Диковатый.

— Простите, — говорит Сюсанна и сама слышит, как натянуто это у нее выходит. Почти высокомерно. — Но я не вполне понимаю, о чем вы говорите.

Это, естественно, ложь. Но ложь, в которую Бритт-Мари верит, она так глубоко вздыхает, что кажется, из нее вышел весь воздух, она вся оседает, как сдутый шарик, делаясь меньше и бесформенней. Смотрит Сюсанне в глаза и опускает взгляд.

— Я говорю о Бьёрне, — произносит она. Голос теперь звучит глуше. — Вашем брате.

— Двоюродном брате, — уточняет Сюсанна и направляется к раковине, набирает мыла из дозатора и принимается мыть руки.

Женщина пожимает плечами у нее за спиной. Их взгляды встречаются в зеркале.

— Мне никто никогда не верил… Никто не хотел выслушать.

Ложь, и обе это знают. Уж газеты-то ее выслушали. Но Сюсанна, схватив бумажное полотенце, поворачивается и смотрит женщине в глаза:

— Я вас слушаю.

Бритт-Мари поднимает глаза, нерешительно разглядывает ее.

— Ну, — говорит Сюсанна. И присаживается на маленький табурет. Бритт-Мари, поколебавшись, усаживается на другой.

— Всю жизнь себя поедом ем, — говорит она, — что прождала целый месяц, пока пошла в полицию. Но мне же было всего шестнадцать…

Рассказ струится из нее медленно и обстоятельно. Ее родители развелись, когда она была маленькая. Мама работала на обувной фабрике, сама она была няней в доме учителя Совместной гимназии и представляла себе собственное будущее где-то далеко, не в Несшё. Она всегда приходила в Народный парк, когда приезжали тогдашние рок-группы, обычно пролезала через дырку в ограде, денег на билет не было, так что…

Сюсанна нетерпеливо заерзала. Но Бьёрн? Что она собиралась сказать о Бьёрне?

— Ну, — сказала женщина, — вы же там были. Я читала в газетах. Сами видели, что там на сцене-то случилось.

Сюсанна кивает. Она помнит это отчетливо, каждую секунду, каждое движение. Как стояла вдалеке от сцены, прислонившись к ограждению. Помнит собственное изумление, когда Роббан вышел на сцену и начал пантомиму. Свой чуть виноватый смешок, невольно вырвавшийся у нее из горла при виде смеющегося Пео, но застывший на губах, когда Бьёрн повернулся и выронил микрофон…

— Я первая выбежала на сцену, — говорит Бритт-Мари и шмыгает носом. Она теперь тараторит, не ища слов, будто выучила текст заранее и теперь шпарит наизусть. Как половина публики вдруг ринулась за ней следом. И как этот идиот охранник, Свенсон его звали, бросился на Бьёрна и оттащил от Роббана, хотя все считали, что поделом ему, ну, Роббану, сам виноват, и как ее подруга Агнета укусила Свенсона за руку, и как Бритт-Мари потом…

Сюсанна закрывает глаза. Она узнала этот рассказ. Она его уже помнит почти наизусть. Читала и в «Афтонбладет», и в «Орэт Рунт», и в «Аллерс». Сперва каждый год. Потом раз в десять лет. Бьёрн исчез, и для Бритт-Мари это стало смыслом жизни. Придало ей некий статус. И вот теперь она хлюпает носом. Со слезами в голосе, а может, и на глазах тоже.

— Я-то пошла в полицию только через месяц, — говорит она. — А они не поверили. Да, дошли со мной до сарая…

Она уже поднимает руку, чтобы отвести челку в сторону и повторить все сначала, еще раз рассказать то, что только что рассказала, когда Сюсанна встает и смотрит на нее, стоит перед ней, совершенно прямая и неподвижная, и принуждает к молчанию собственным молчанием. Бритт-Мари так и сидит, раскрыв рот, и ждет, и пусть ждет. Сюсанна внимательно разглядывает ее всю, от нечищеных сапог до растрепанных волос, потом медленно покачивает головой и произносит:

— Брр!

И выходит из туалета.

Потом она долго раздумывала насчет этого междометия. Что оно, собственно, вмещало. Презрение, разумеется, и справедливое презрение, поскольку Сюсанна подозревала за этим взрывом эмоций Бритт-Мари тайное сладострастие и расчет. К тому времени прошло уже почти тридцать лет с тех пор, как это случилось, но Бритт-Мари по-прежнему оставалась шестнадцатилетней, слава едва задела ее, чуть коснулась, но Бритт-Мари ухватилась за нее и не собиралась отпускать. И все же: под презрением пряталось нечто иное. Чувство вины. Понимание, если не сочувствие. На каком основании ей презирать Бритт-Мари Самуэльсон, никогда не имевшую того, что имела Сюсанна? Это с одной стороны. А с другой — был под этим презрением и еще один слой, более глубинный слой презрения. Как может человек быть настолько глуп, чтобы столько лет пережевывать одно и то же? И какой надо иметь вкус, чтобы выкрасить волосы чуть не в багровый цвет? И что за невероятная бедность такая, что обувь нельзя почистить?

И все-таки это был не ответ. Теперь она это понимала. Не это презрение заставило ее сказать «Брр!». И не забота о памяти Бьёрна. А то, что она разглядела и узнала за отрепетированными фразами Бритт-Мари. Злобу. Злобу неудачника, которую он выпустит, как кошка когти, и глубоко вонзит при первом удобном случае. Злобу, похожую на злобу Ингалиль.

Брр!

Сюсанна вздрагивает. Она снова в кают-компании на борту «Одина». Сидит рядом с Ульрикой, явно ни капельки не склонной к злобе, напротив Андерса, который, похоже, умеет держать свои склонности в узде. По большей части, во всяком случае. Теперь они разговаривают друг с другом, и глаза у них сияют. Сюсанна не удерживается, чтобы не улыбнуться им. Ага. Влюбленные. Она поднимает чашку с кофе в молчаливом тосте. Счастья вам!

— Прекрасный денек сегодня, — говорит Ульрика. — Пойду-ка я на палубу.

— Да, — вздыхает Андерс. — И я.

Ульрика взглядывает на Сюсанну, чуть неуверенно:

— Вы извините нас?

Сюсанна улыбается в ответ:

— Ну конечно. Еще увидимся.

— Да, — снова произносит Андерс. — Увидимся.

~~~

И в самом деле день прекрасен, наверное, последний погожий летний день во льдах. Всего несколько градусов мороза. Яркое солнце. Синее небо. И бесконечность нетронутого льда по обе стороны «Одина», белого льда с тонкими бирюзовыми прожилками. Андерс вдруг ощущает дикое желание что-нибудь выкрикнуть на весь этот белый простор, но, естественно, этого не делает. А проходит на бак и встает рядом с Ульрикой на смотровую ступень, перегибается, как и она, через фальшборт и смотрит вокруг.

— Смотри!

Ульрика указывает на небольшую полынью, бирюзовое пятно на белой поверхности, и он вдруг замечает двух рыб, лежащих в талой воде, как черный знак Инь-Ян, а в следующий миг громада «Одина» надвигается на них, их затягивает под корпус, и они исчезают, проглоченные темной водой.

— Полярная треска! Сайка!

В голосе Ульрики нескрываемая радость. Андерс смотрит на нее и улыбается в ответ:

— Думаешь, они спасутся?

Она рассмеялась, сверкнув белыми зубами.

— Да конечно, ничего им не сделается. Но сайку так редко можно увидеть. У нас несколько лет назад один парень ими занимался. Часами стоял и высматривал, каждый день, но так ни одной и не увидел… А мы — сразу двух. Вот так.

— Нам сопутствует удача.

Она смотрит на него и улыбается, потом кладет руку ему на плечо и, прижавшись щекой к его груди, трется о его синюю куртку.

— Да, — говорит она. — Я в это верю. Что нам с тобой сопутствует удача.

Он насвистывает, когда возвращается в каюту. Просто не может удержаться, хотя знает, что это глупо и что он напрочь лишен слуха. Хотя… Он вдруг замолкает и застывает на месте. Кто сказал, что свистеть — глупо? И кто сказал, что у него нет слуха?

Ева. Но теперь он свободен от Евы. Теперь он волен свистеть столько, сколько хочет. И радоваться, сколько хочет.

Ульрика — вдова. Муж умер пятнадцать лет назад. А еще у нее есть сын, девятнадцатилетний парень, который только что, кстати, поступил на медицинский. И отец с матерью, которые всю жизнь ей помогали, поддерживали и радовались за нее, каждый день ее жизни. Она спокойная и веселая, ответственная и заботливая. Счастливая. Первый по-настоящему счастливый человек, которого он встретил. И она заразит его своим счастьем, он это знает. Он это уже чувствует.

Они обнимались. Стояли на баке лицом к лицу и держали друг друга в объятьях, так что всякому человеку, случайно увидевшему их, с мостика или пеленгаторной площадки, через иллюминатор камбуза или какого-нибудь из контейнеров, было видно, что они обнимаются. Что они нравятся друг другу. Что они вместе.

Он удивляется, как быстро приходит ответ. Всего через два часа. Он пробуждается от дневной дремы и улыбается, глядя в потолок, смутно припоминая радостный, смеющийся сон, потом садится и несколько раз моргает. Идет к столу и проверяет почту. И вот пожалуйста. Ответ.

Старик!

Спасибо за письмо. Оно пришло очень кстати и вовремя. Как раз перед этим имел телефонную беседу с твоей будущей бывшей и попытался дать ей понять, что от тебя ни слуху ни духу и что я ничего не знаю. Она очень обрадовалась, когда я ей перезвонил и сказал, что ты объявился. У нее, правда, радости малость поубавилось, когда я объяснил ей, что до твоего приезда никакого развода не будет. Потому что ты должен подписать все бумаги лично. И была в легком ужасе после того, как я объяснил, что ты собираешься продать дом. Такое впечатление, что ей хотелось бы, чтобы ты и дальше в нем сидел и ждал, когда она вернется.

Думаю уладить все формальности после твоего возвращения. Буду ужасно рад повидаться.

Юнас.

Андерс улыбается и потягивается, когда в компьютере снова блямкает. Очередное сообщение. С адреса Бенгта Бенгтсона.

Андерс! Только что разговаривала с этим твоим адвокатом. Он утверждает, что ты просил его договориться с посредником о продаже виллы. Извини, но ты этого так просто сделать не можешь. Половина дома вообще-то принадлежит мне. К тому же мы прожили в нем больше тридцати лет. Он полон воспоминаний, не всегда счастливых, конечно, но все же это память. Так что я не собираюсь давать разрешения на продажу. Имей в виду. Можешь спокойно жить там дальше. Это простая справедливость, с учетом того, что из-за тебя пришлось отложить мою свадьбу в Париже, потому что ты просто взял и уехал, совершенно безответственным образом.

Ева.

На этот раз он не склоняет голову набок. Даже и не думает. А ставит пальцы на клавиатуру и отвечает.

Выкупи у меня мою долю. Тогда дом останется тебе.

Иначе он будет продан.

Андерс.

Он закрывает ноутбук и опять потягивается. За окном сияет солнце. На небе ни облачка.

~~~

«Один» движется дальше сквозь великолепный день. Ставит нос на ровную белую поверхность и давит, круша и на миг обнажая ее бирюзовую изнанку, а потом крошит лед под килем, спасая от голода одну-двух саек в луже талой воды, предлагая им взамен океанское изобилие пищи и возможностей, наслаждений и опасностей. Над судном кружит несколько полярных крачек, и Йоран из радарной так вопит, что Ларс, орнитолог, морщится, стоя на палубе, и раздраженно сдвигает наушники. Ну да, видит он этих крачек. Обычные полярные крачки, не с чего так заводиться.

— Но тут еще кое-что. Голубки, например. Только что видел. Прием.

— Голуби? Тут? Прием.

— Ха. Ты чего? Доктор и Ульрика. Стояли на баке и обнимались. Прием.

— Ага. Да я плевать хотел. Прием.

— Ну и плюй. Прием.

На мостике улыбается обычно хмурый Стюре, передавая спутниковый снимок не менее хмурому Лейфу Эриксону, и после минутного колебания Лейф Эриксон решается улыбнуться в ответ, но совсем коротко. Это редкое событие, и вокруг них становится совершенно тихо, два члена команды и три исследователя удивленно смотрят на них несколько секунд, пока Лейф Эриксон не скалит зубы и не издает звук, отчасти напоминающий рычание. Члены команды отворачиваются, а трое исследователей сосредоточенно утыкаются в свои компьютеры, но еще раз удивленно поднимают головы, когда мимо них проходит Хмурый Стюре, напевая себе под нос. Да. Точно. Хмурый Стюре напевает, причем напевает Бетховена. «К Элизе». Впечатление тягостное.

Бернхард и Эдуардо стоят с камерой на четвертой палубе. Эдуардо установил штатив и, наклонившись, наводит на резкость. Что-то серое мелькает на льду, он зумит, и вот появляются очертания небольшого тюленя, лежащего на спине возле своей лунки и нежащегося на солнышке.

— Смотри, — говорит он Бернхарду и выпрямляется. Тот наклоняется и смотрит сквозь объектив, чуть улыбаясь:

— Этого берем. Народ обожает тюленей.

Эдуардо снова склоняется над камерой. Снимает. А тюлень продолжает лежать, словно позируя, он похлопывает себя ластой по животу, чуть поворачивает голову набок. А когда Эдуардо наконец удовлетворен, тюлень переворачивается и, заплюхав к своей лунке, ныряет, взмахнув на прощанье задними ластами.

— Отлично, — говорит Эдуардо.

— Ничего, — говорит Бернхард и закуривает сигарету.

Виктор оправдан перед лабораторией. Новые замеры показали, что содержание ртути в пробах не зависит от его присутствия. Значит, большие цифры — не его вина, просто-напросто содержание ртути в морской воде стремительно выросло всего за какие-то несколько лет.

— Этим надо заняться, — говорит Ульрика, и вид у нее серьезный. — Так что рассчитывай, что придется сходить еще в несколько экспедиций.

— Конечно, — отвечает Виктор. — Еще бы.

Потом он отворачивается и склоняется над приборами, просто чтобы не показать, что внутри у него все дрожит. Не от радости — у него хватает корректности четко сформулировать это для себя. Кто лучше него знает, насколько опасна ртуть? Но у него в этом году защита, и сказанное Ульрикой значит только одно. Что его возьмут потом на ставку. К ней в институт. А кроме того, экспедиция — это здорово. А у него их в перспективе несколько!

Фрида нагибается и открывает духовку, запах свежих булочек заполняет камбуз. София, остановившись, вытирает руки полотенцем в красную клетку и с наслаждением вдыхает этот запах, прежде чем сунуть полотенце за пояс брюк и сказать:

— А что я видела!

Фрида как раз ставит горячий противень на стол из нержавейки, так что металл скрежещет по металлу.

— Что?

— Доктора с Ульрикой. Они стояли на баке и целовались.

Фрида вытирает ладонью лоб.

— Ага. Ну, рада за них.

— А доктор вроде бы женат…

Раньше София не уходила в море надолго. В отличие от Мартина, за которого она скоро выйдет замуж. Фрида отворачивается, выдавая свою улыбку только голосом:

— Вроде бы да. Только на борту это не считается.

И вот уже пора накрывать на стол к обеду.

Ближе к вечеру погода начинает хмуриться. Сюсанна поднимает воротник куртки, когда выходит на бак, в рукава задувает, когда она снимает варежку, чтобы зажечь сигарету. Это другой холод, влажный и пронизывающий, он проникает под кожу пальцев и пережимает сосуды почти до боли. Она торопится снова надеть варежки, потом встает на смотровую ступень и оглядывается.

Мир начинает меняться. И она видит, как это происходит.

Сначала гаснет солнце, оно уходит за облака, и вот уже свет перестал быть белым. Лед в ответ тотчас тоже меркнет, поначалу он жемчужно-серый, а потом делается все тусклее, по мере того, как небо становится все пасмурнее. Бирюзовые лужи талой воды тоже темнеют, цвет их густеет до почти темно-синего, чтобы спустя всего несколько секунд стать черным. В тот же миг горизонт исчезает, туманная мгла оттесняет его едва заметную линию за край мира, секундой позже начинается дождь, нет, снег, колючая метель, шквалистые порывы ветра несут ледяную крупу, и больше ничего не видно. Меньше чем за минуту мир успевает сжаться, так что от него остается только квадратный метр палубы.

Сюсанна, съежившись, роняет окурок в неведомое белое пространство, туда, где только что был лед и, надо надеяться, есть по-прежнему, натягивает капюшон и почти бегом кидается к двери. Шквал рвет с нее куртку, вздувает на спине, в какую-то секунду кажется, что он вот-вот поднимет Сюсанну, перенесет через палубу, через фальшборт и бросит на лед, где-то далеко в этой белой неизвестности, — чего, естественно, не происходит. Ветер налетает, толкает и тащит ее, но поднять не может. Сюсанна по-прежнему стоит, где стояла, ухватившись обеими руками за ручку и навалившись всей тяжестью, безуспешно пытается открыть тяжелую дверь. Но ветер мешает ей, он глумливо хохочет и держит дверь, сколько бы Сюсанна ни дергала и ни тянула ее на себя.

Сюсанна быстро сдается и, тесно прижимаясь к переборке, направляется маленькими шажками к трапу, цепляется обеими руками за поручень и дает сама себе страшную клятву не отпускать его, что бы ветер с ней ни делал, потому что тут он бешеный, ничто ему не мешает, здесь он может с легкостью смести ее, повалить, сбить с ног, так что она покатится, как мячик, отскакивая от ступенек с острыми краями. Но она не позволит этому случиться, хотя ветер сдул капюшон и затылок теперь открыт стуже, которая сперва чуть прикусывает за него, а потом впивается мертвой хваткой, хотя тысячи ледяных зерен заставляют ее зажмурить глаза. Она не собирается сдаваться, ни за что на свете, она приставным шагом, как маленькая, спускается по трапу, шаг, еще шаг, шаг, еще шаг, и очень крепко держится за поручень, не останавливаясь даже, когда слезы выступают на глазах, и больше не ежится, и наконец, вечность спустя, ставит ногу на шкафут. Остается всего двадцать пять метров до следующей двери, и к тому же тут снова есть переборка, к ней можно прижаться, опереться спиной и двигаться боком, нащупывая путь пальцами, — потому что хоть Сюсанна и не может открыть глаза, хоть она ничего не видит, но не поддастся искушению шагнуть в сторону, сбиться с пути и исчезнуть в этом непостижимом…

И вот, наконец, другая дверь. Сюсанна поворачивается и тянет ее на себя, тянет обеими руками, но тоже безрезультатно. Шквал снова не дает ее открыть, ветер небрежно привалился к поверхности из стекла и металла и смеется над усилиями Сюсанны, ерошит ее мокрые волосы, велит стуже провести рукой по забранным в хвостик волосам и превратить в сосульку, а потом хохочет в полный голос, когда Сюсанна начинает барабанить в стекло обеими руками, хохочет так, что заглушает ее крик, а потом вновь приказывает стуже, чтобы та…

В этот самый миг дверь открывается, кто-то толкает ее изнутри, и Сюсанна вваливается в коридор, дрожа и пошатываясь. Ветер тянется вслед, пытаясь схватить ее, но ему не удается, в следующую секунду дверь захлопывается, и шторм ревет от досады с той стороны, а Сюсанна прислоняется к стене, переводя дух.

— О господи! — произносит она, моргая. С челки у нее капает вода. Сняв варежку, Сюсанна проводит рукой по лбу.

— Что случилось?

Это Йон. Стоит перед ней и хмурит седые брови, вид у него удивленный и расстроенный. Сюсанна моргает.

— Шторм начался. Я вышла покурить, и тут начался шторм. В один миг.

— Вы не видели предупреждения?

— Какого предупреждения?

— На табло. На площади Одина.

Сюсанна стаскивает сапоги, качая головой:

— Нет. Но спасибо, что открыли. Я сама не смогла.

Он пожал плечами:

— Пошли в курилку?

Сюсанна подавляет вздох. Ей неохота идти в курилку. Неохота сидеть и разговаривать. Хочется к себе в каюту, забраться под одеяло и вспомнить все, что произошло, чтобы потом забыть. Но Йон ведь открыл дверь. Он ее спас, впустив обратно в защищенный мир, а сегодня утром вид у него был такой несчастный, когда она не захотела с ним завтракать, что…

— Да, — говорит она, — конечно…

На площади пусто, как и в курилке. Нигде ни души.

— А где все? — спрашивает Сюсанна, снимает куртку, развешивает ее на кресле, а сама садится в другое. Йон мгновение колеблется, в какую-то секунду кажется, что он собирается попросить ее пересесть к нему на диван, а потом он встречает ее взгляд и усаживается на диван один, пожав плечами.

— Субботний вечер. Все, кто не работает, развлекаются. Или стоят на мостике и любуются непогодой.

Она кивает. Вздыхает:

— Я там чуть концы не отдала…

Йон протягивает сигареты, она берет одну, просит прикурить.

— И часто такое бывает? — спрашивает она затем, глядя на огонь.

— Какое?

— Когда шторм налетает в один миг.

Он снова пожимает плечами:

— Случается.

— А что с «рыбкой»?

— Пришлось поднимать и убирать в контейнер. Слишком большая скорость, слишком толстый лед. Могло ее разбить.

— Так что у вас никаких результатов?

— Да ладно. Вот доберемся до хребта Ломоносова, и все наладится. Там можно будет скорость сбавить и пройти по одному и тому же отрезку несколько раз. Чтобы разбить лед как следует. А сейчас наше дело — просто-напросто ее туда доставить.

Ясно. За окном завывает ветер, но здесь тишина. Слышен только отзвук тяжкого стука двигателей «Одина». Сюсанна затягивается, прикрыв глаза. Спешить незачем. И некуда. Но этой мысли тотчас же возражает другая часть ее «я».

— Я бы все-таки пошла приняла горячий душ.

— Ладно, — говорит Йон.

— Еще раз спасибо, что открыли мне.

Он чуть улыбается.

— Не за что. Придете на вечеринку?

— А что за вечеринка?

— Так ведь суббота.

Она сидит молча, вспоминая грохот музыки, доносившийся из бара, когда она лежала на койке и читала в прошлую субботу. Тогда тоже была вечеринка. Но ей не пришло в голову спуститься туда и принять участие. Другое дело праздник Нептуна, тут все было очевидно. Можно, смутно думается ей. Зайти и посмотреть, как и что. Хотя бы в интересах книжки.

— Да, — говорит она. — Конечно, я приду.

Но Йон все-таки уходит первым, посмотрев на часы и что-то пробормотав, пока она собирает свою разложенную одежду. Когда она выходит на площадь Одина, Йона там уже нет, она стоит одна и смотрит по сторонам. На табло мигает красная надпись: «Штормовое предупреждение! Никому не выходить на палубу без крайней необходимости!»

Сюсанна досадливо поднимает плечи. Ага. Вот оно, предупреждение. Она его не заметила после обеда, она помнит, что даже не взглянула на табло, выходя из кают-компании, просто прошла напрямик к лестнице и поднялась к себе в каюту, к компьютеру. После чего сидела и писала, причем писала довольно долго, а потом просмотрела и была вынуждена признаться самой себе, что написано-то плохо, отвратительно, ниже всякой критики. Иными словами, как всегда.

— Не держи зла на саму себя, — произнесла Элси где-то в глубине ее памяти, и поэтому Сюсанна тут же вскочила, надела куртку и отправилась на палубу — закурить и прогнать этот голос. И шторм действительно прогнал его, Сюсанна не вспомнила об Элси ни разу с тех пор, как солнце скрылось в облаках.

Но теперь Элси вернулась. Теперь Сюсанна, вдруг застыв, стоит посреди площади и видит Элси на больничной койке в Ландскроне. Прошло десять лет с тех пор, как это произошло, но вот оно происходит снова. И не в первый раз. И даже не в сотый. Наверное, в тысячный. Элси смотрит с состраданием на тогдашнюю Сюсанну, хотя это Элси умирает, и поэтому она берет Сюсаннину руку и гладит ее, а не Сюсанна гладит ей руку, и поэтому она шепчет Сюсанне слова утешения.

— Не держи зла на саму себя, — говорит она. — Ты не виновата. Ни в чем из того, что случилось, нет твоей вины. Ни в том, что случилось с Бьёрном, ни в том, что случилось с Инес, ни в чем из этого. Верь мне. Просто так вышло.

Сюсанна кивает, но не смотрит на нее. А смотрит на свою руку, лежащую в ладони Элси, и видит, как другая рука Элси ее гладит. Рука в узорах синих жилок. Кожа дряблая и серая. Но голос вдруг звучит, как прежде. Он молодой и сильный.

— Хватит казнить себя, Сюсанна. Ты существуешь, и ты имеешь право существовать. Наслаждайся жизнью. Порадуйся хоть немножко. Ты ведь живешь, пройдет совсем немного дней, и ты будешь единственной из всех нас, кто еще жив. Кроме тебя, никого не останется. И тогда ты станешь свободна.

И вот я живу, думает Сюсанна. В самом деле. Элси умерла, Инес умерла, Биргер умер, Лидия умерла, видимо, и Бьёрн тоже… А я живу. И не важно, что я автор отвратительных детективов, — зато я живой человек, которому привелось во всем этом участвовать, привелось путешествовать сквозь льды, увидеть айсберги и даже попасть в настоящий полярный шторм…

Она вдруг спохватывается, что, наверное, разговаривает вслух и вообще выглядит странно, и поспешно оглядывается, не видел ли кто. Но никого нет, на площади Одина по-прежнему пусто. И наконец, спустя долгие десять лет, Элси удается ее убедить. Сюсанна имеет право существовать. По крайней мере, теперь.

Она улыбается себе и опускает взгляд. У нее в охапке синяя полярная куртка. В правой руке — сапоги. Снаружи по-прежнему бушует шторм, но сюда ему не добраться. Она в безопасности, ее защищают и прячут металлические борта «Одина». И теперь она спокойно и тихо поднимется к себе в каюту, встанет под душ и будет теплой и чистой. Немножко прихорошится к вечеру. Ради Йона и себя самой.

Мужчина в синем улыбается ей, когда она проходит мимо двери старшего механика, и она улыбается в ответ и даже приветственно взмахивает сапогами, прежде чем ступить на лестницу. Отсчитывает восемнадцать ступенек до своей палубы, девять и еще девять, потом поворачивает направо, в свой коридор, одновременно сунув руку в карман за ключом…

Что это было?

Она останавливается и моргает и пытается понять, что именно она видела. Движение. Что-то черное или темно-синее, поспешно скрывшееся за угол коридора.

Кто это был?

Она стоит не шевелясь еще мгновение, прокручивая разные варианты. Возможно, кто-то направлялся в другой коридор и решил пройти коротким путем, он не заметил ее и поэтому не остановился поздороваться. Или кто-то назначил тайное любовное свидание, как раз в этом коридоре, и поэтому не хочет, чтобы его заметили.

Если только это не тот, кто только что побывал у нее в каюте.

Сюсанна тут же корчит рожу самой себе. Не трусь! Достает ключ и направляется к своей двери. Приготовившись ее открыть.

Я ведь живу, думает она. Я жива, несмотря ни на что.

~~~

«Один» мог бы оказаться единственным судном, существующим на свете.

«Один» и есть единственное судно на свете. Люди на его борту могли бы быть единственными людьми, оставшимися на земле.

Они единственные люди на земле.

Шторм мог бы завывать над ними одними. И стылый мощный лед — вечно лежать в ожидании, что его сокрушит своей тяжестью именно этот корпус. А тюлени и белые медведи — ждать, не шевелясь, когда придет их черед явиться тем, кто на борту.

«Один» мог бы быть некой вселенной.

«Один» — некая вселенная.

Некий мир на пути к иному миру.

~~~

Выйдя из душа, Андерс бросает взгляд в окно. И смотрит, замерев, потом делает пару шагов и тянется за часами, они лежат на столе у компьютера. Смотрит на них. Всего-то полшестого вечера. Однако снаружи уже стемнело. И кажется, что уже наступила ночь.

Он поднимает ворот халата, потом, чуть поколебавшись, подходит к окну и проводит рукавом по стеклу в полуосознанной попытке стереть сумрак и в то же время уговаривает себя, что это, наверное, все-таки стекло запотело, что это пар, который, может быть, просочился из ванной, когда он открыл дверь, а потом закрыл, и в тот же миг понимает, что врет себе. Он все-таки хочет стереть сумрак. И теперь, подойдя вплотную к окну, он понимает почему.

Они покинули мир.

Они где-то в ином месте. Не в Северо-Западном проходе. Не на земле.

Где-то еще.

Ландшафт за иллюминатором выглядит так, как, по представлению Андерса, должен выглядеть ландшафт другой планеты. Марса, наверное. Или Венеры. Ровный белый лед стал бугристым и коричневым, кажется, это каменистый грунт, утесы и скальные глыбы, в нем виднеются глубокие черные трещины и метеоритные кратеры. И небо над ним не голубое и не серое. Скорее бледно-фиолетовое. Почти сиреневое. Небо другой планеты.

Сглотнув, Андерс выпрямляется. Ясно, что это не грунт, не утесы и не скалы. Разумеется, это лед. Они по-прежнему идут сквозь лед, потому что «Один» движется вперед, это видно, это ощущается, и никакое судно, даже «Один», не может вдруг оказаться посреди пустыни. Это коричневое — наверное, что-то другое, какой-то мох, что ли…

Это надо сфотографировать. Еще бы! Он приоткрывает иллюминатор, вслушивается в шторм, но слышит только глухой и мерный стук двигателей, потом уходит, приносит фотоаппарат, распахивает иллюминатор и, оперевшись о подоконник, наводит резкость и делает первый кадр. В ту же секунду в дверь стучат.

Снаружи стоит Ульрика. Субботняя нарядная Ульрика. В свежих джинсах, белой блузке и накинутом на плечи синем свитере. И тоже с фотоаппаратом, она улыбается, и голос прямо-таки счастливый:

— Ты видел? Видел снежные водоросли?

~~~

Проснувшись, Сюсанна лежит неподвижно — открыла глаза и не может отвести взгляда от потолка. С потолком что-то произошло. Что-то изменилось. Другой цвет. Тоже белый, но иной. Или, вернее, необычный оттенок белого. Почти серый, но с легкой коричневатостью. Странно.

Она бросает взгляд на часы, уже почти полшестого. Господи. Проспала. Она стремительно вскакивает и стоит, покачиваясь, у койки, прежде чем снова взглянуть на часы. Точно. Половина шестого. Она проспала два часа. От одного облегчения, что никто не заходил без нее в каюту. Сюсанна ведь, едва войдя, принялась носиться от шкафа к шкафу, методически проверяя один за другим, внимательно осмотрела все стены, даже сорвала и перетрясла все постельное белье на койке, только чтобы удостовериться, что это правда. И это была правда. Трусы и гольфы лежали там, куда были положены. Прочая одежда висела на плечиках. Никто ничего не подложил в несессер. Стены чистые, такие же, как до ее ухода. Ничего не засунуто ни в пододеяльник, ни под матрас. Компьютер никто не открывал, никто не заходил в него и не испортил то, что она уже написала. И в чемодане пусто, как и должно быть.

В общем, все было в порядке. Поэтому она легла на койку и облегченно вздохнула. А затем отключилась и вырубилась из мира на два часа.

Теперь надо торопиться. За полчаса нужно успеть принять душ и вымыть голову, нарисовать себе лицо на передней части головы, как выражался один ее давний бойфренд, и одеться. Она снимает свитер и замирает. Как странно. Лед за иллюминатором совершенно коричневый. Словно кто-то прошел и посыпал его землей. Невероятное зрелище, словно негатив, словно лед стал землей, а земля льдом. А небо очень необычного цвета. Серо-лиловое. Вот почему потолок такого странного оттенка.

Загадка. Но за ужином, надо думать, все разъяснится. Ульрика или еще кто-нибудь из бывалых полярников наверняка знает, что это такое.

Но через полчаса, переступив порог кают-компании в самой красивой своей блузке, она уже успевает все забыть. Она останавливается в дверях и осматривается. Субботний вечер на борту «Одина» — это воистину субботний вечер, понимает она и жалеет уже, что не пришла в прошлую субботу. Нарядно накрытые столики, белые скатерти и белые салфетки, в очереди к буфетному столу все чистенькие, приодевшиеся, насколько позволяют обстоятельства. Йенни даже юбку надела, а Ульрика — в наглаженной блузке, которая, правда, вот-вот выбьется из джинсов, но, однако, свидетельствует об оптимистической установке — в самом деле хорошо провести сегодняшний вечер.

Сюсанна становится в очередь, чуть тряхнув головой. Волосы еще влажные у корней и до окончания вечера успеют завиться мелким бесом, но ее это мало волнует. Раз в жизни можно посмотреть не на себя, а на других. Взяв поднос, она тянется за прибором и нечаянно толкает Виктора, который стоит перед ней. Он оборачивается и улыбается, впечатление, что и он тоже решил забыть на время свой застенчивый эгоцентризм.

— Извините, — говорит Сюсанна.

— Ничего-ничего, — говорит Виктор и улыбается еще шире. Потом набирает воздуха, словно наконец решившись, и, кашлянув, спрашивает:

— Вы ведь пишете детективы, правда?

— Да, — говорит Сюсанна, улыбнувшись в ответ.

— Я вчера мейл от мамы получил. Я писал ей, что вы тут, и она просит передать вам, что она обожает ваши детективы. Сам я, правда, не читал…

Сюсанна улыбается, стараясь не прыснуть:

— Спасибо. И ей передайте спасибо.

— И бабушка, — серьезным тоном добавляет Виктор. — Бабушка тоже считает, что они замечательные.

Сюсанна, нагнувшись над салатницей, втягивает щеки, изо всех сил сдерживая смех. И тут же очень кстати замечает Йона. Она растерянно моргает. Как он ухитрился оказаться позади нее? В последний раз, когда она оглядывалась, за ней вроде бы стоял Эдуардо?

— Здрасьте, — говорит Йон и улыбается.

Она, издав короткий смешок, отвечает:

— Здрасьте.

— Иногда из-за них чувствуешь, будто тебе тыща лет, — жалуется она чуть позже.

— Из-за кого?

— Из-за этих молодых ученых. Виктор вон говорит, что его мама и бабушка прямо обожают мои книжки. Ощущаешь себя доисторическим существом.

Йон пожимает плечами:

— Ему ведь нет и тридцати. А теперь человеку, бывает, тридцать исполнилось, а на самом деле нет и двадцати — понимаете, да? Мой сын…

— Так у вас есть сын?

— Да. И дочь.

— И сколько им?

Он чуть улыбается:

— Двадцать шесть и двадцать девять.

— Господи. Да мне самой иногда кажется, что мне двадцать шесть. Или двадцать девять. По ощущению.

— Это если у вас нет детей такого возраста. Уж поверьте.

Она улыбается:

— Верю.

Пауза, Йон поднимает свой бокал, а Сюсанна свой. Рядом смеется Ульрика, и Андерс улыбается в ответ, Йенни, прикрыв глаза, смотрит на Улу, а он ласкает ее взглядом. Сюсанна, сглотнув, подавила вздох. Наверное, надо было остаться у себя в каюте, как в прошлую субботу.

— А вы замужем? — вдруг спрашивает Йон, и она моргает в ответ. Тянет время.

— Кто? Я?

— Да, — говорит Йон, и вид у него серьезный, пожалуй, чуть серьезнее, чем нужно. — Вы.

— Нет.

Он поспешно вытирает губы салфеткой, а потом снова берет свой бокал с вином. Спрашивает коротко, с напускным равнодушием:

— А были?

Сюсанна наклоняется над тарелкой. Точно. Надо было остаться у себя в каюте. Потом выпрямляется и, глядя на Йона, говорит как есть:

— Немножко.

Он делает изумленное лицо:

— А как это — немножко?

— Это значит — три месяца. Двадцать пять лет назад. А вы сами?

Он улыбается:

— Три года. Вечность тому назад.

Повисает пауза, долгая, целая эра молчания. Наконец Йон, кашлянув, сообщает, сильно понизив голос:

— Я ведь не создан для брака.

Сюсанна ощущает, как расслабляются мышцы спины, как поворачивается шея. И вот уже можно смотреть на него, смотреть и улыбаться без опаски. Он не преследует ее. Не рассчитывает ни на какие отношения. Хочет, наверное, просто переспать. А это она и сама не прочь.

— Приятно слышать, — говорит она. — Потому что и я тоже, честно говоря.

Позже, когда уже съеден десерт и выпито вино и они уже надевают куртки, чтобы выйти на палубу, она внезапно подумала про Инес и Биргера. Все-таки зачем они поженились? Чтобы у Инес был слушатель, когда она говорит? Чтобы ей не разговаривать с самой собой? Чтобы у Биргера была обслуга? Чтобы он не превратился в неряшливого старого холостяка в мятой рубашке и нечищеных ботинках?

Увы, думает она и вытаскивает волосы из-под воротника, наверняка так все и было. Они просто взяли первое, что им было предложено, и получили не сказать чтобы особенно много. Что он, что она.

— Пошли смотреть на водоросли, — говорит Ульрика, застегивая молнию.

Свет по-прежнему странный. Серый. Коричневый. Фиолетовый. Несуществующий цвет, и в то же время волшебный, заставляющий Сюсанну думать о других, сказочных мирах. Небо нависает низко, лед сгрудился, образовав гребни, коричневые гребни с едва заметными прожилками белого. Бирюзовый цвет исчез. Его нигде не видно.

Она осматривается, зажигая сигарету, слышит, как за спиной Ульрика читает небольшую лекцию. Почти ничего не понятно. Ульрика говорит про галоидоуглеводороды и озоновый слой, соленость воды и ультрафиолетовое излучение, неизвестные организмы и возраст льда. Но это не так уж важно, во всяком случае, не настолько, чтобы нельзя было доверить Ульрике со всем этим разбираться, а самой довольствоваться тем, что стоишь на самом носу «Одина» и ощущаешь тепло, идущее от Йона, видишь, как зачарованно Андерс смотрит на Ульрику, как Йенни просовывает руку под локоть Улы и притопывает сапогами, потому что она ведь и правда замерзла в своей нарядной юбке.

Это люди, думает Сюсанна. И я — человек. И вот я стою среди других людей на борту судна, следующего Северо-Западным проходом.

Она закрывает глаза, пряча эту мысль, но спрятать улыбку ей не удается.

Они существуют, думает Сюсанна. И я существую. Существую и имею право существовать.

~~~

Уханье дискотеки, доносящееся из бара, — только тень. Тень звука. То, что действительно слышно, — это Ульрикин голос, как она рассказывает о снежных водорослях и их воздействии на озоновый слой, о том, что данные, собранные ею в прошлой экспедиции, вроде бы подтверждаются нынешними, и что эти водоросли в самом деле поразительные, что у них тут во льдах как бы собственный особенный мир, и там, где человеку видится просто замерзшая вода, на самом деле имеются гроты и пещеры с совершенно необыкновенной флорой и фауной, не похожей ни на что на свете…

Андерс спохватился, что улыбается, и поспешно делает серьезное лицо. Он не хочет обвинений в фамильярности, но, оглядевшись, видит, что улыбаются многие. Йенни, которая стоит переминаясь, чтобы не замерзнуть. Согласно кивающий Йон. И Сюсанна, устремившая взгляд куда-то в дали покрытых водорослями льдов, такая вдруг радостная. Глаза блестят. Щеки порозовели.

— Надеюсь, все всё поняли, — заключает Ульрика и смеется. — Пойдем потанцуем?

И берет его под руку. Потому что они — пара. Они вместе. Их тянет друг к другу.

Уханье нарастает, усиливается и превращается в грохот, когда они приближаются к бару. На танцполе тесно, к стойке приходится протискиваться. Андерс нечаянно задевает Бернахарда, стоящего напротив Аманды, одной из американок-исследовательниц, и танцующего что-то такое в стиле Траволты, просит прощения, но не получает ответа — Бернхард слишком поглощен своим танцем. Андерс улыбается, узнав мелодию. Good Luck Charm, Элвис Пресли.

Ульрика поворачивает к столику, ее блузка светится в полумраке. Сюсанна идет следом. Андерс, повысив голос, окликает их:

— Что вы будете пить?

Ульрика тоже кричит в ответ:

— Белое вино.

Когда Андерс и Йон добираются до стойки, песня уже кончилась. Они берут свое пиво и бокалы с белым вином, потом протискиваются обратно к столику, за которым уже уселись Ульрика и Сюсанна. Это хорошее место, немножко на отшибе, им приходится сидеть всем четверым в ряд, зато им виден весь танцпол. Сейчас там только одна пара. Бернхард и Аманда застыли друг напротив друга, почти вплотную, в ожидании следующей мелодии. Вот София и Мартин выходят на танцпол, они держатся за руки, и София улыбается, но не Мартину, а Фриде, сидящей в кожаном кресле чуть в стороне. Это особая улыбка, не без торжества, которая остается на ее лице, когда снова вступает музыка. Опять Элвис. Heartbreak Hotel. Тут в дверях появляется Роберт, чуть медлит на пороге, скользит взглядом по Бернхарду и Аманде, мгновение-другое стоит не шевелясь, а потом поворачивается к кожаным креслам, видит сидящую там Йенни и делает шаг в ее сторону. В тот же миг Йенни встает и протягивает руки Уле, Ула поднимается и ведет ее на танцпол.

— Как на аландском пароме, — замечает Сюсанна.

Андерс, правда, никогда не плавал на пароме на Аландские острова, но готов поверить Сюсанне на слово.

— Или как на деревенских танцах, — кивает Ульрика со своего края стола.

Бернхард и Аманда не отпускают друг друга. Они продолжают стоять на танцполе, когда и Heartbreak Hotel отзвучал, теперь еще теснее друг к другу. Смотрят друг другу в глаза. Разговаривают очень тихими голосами. Бернхард вдруг поднимает обе руки и берет в них Амандину руку, она улыбается, потупив глаза.

В тот же миг звучит следующая композиция. Yesterday. Слышится чей-то недовольный выкрик, но слишком поздно. Бернхард и Аманда уже начали танцевать, и тут вдруг появляются Йенни и Ула, выскользнув из полумрака, где они стояли и ждали, и погружаются в объятья друг друга. А позади них возникает Роберт. Один. Без пары.

Сперва он стоит неподвижно посреди танцпола — повязка белеет в темноте, — а потом начинает пантомиму. Он изображает всхлипывания и плач. Прижимает руку к сердцу. Опускается на колени и разыгрывает все более бурные рыдания.

На несколько мгновений в баре все замолкают, все изумленно смотрят на Роберта, даже Пенни и Ула. Они вдруг останавливаются и отходят в сторону, но в следующий момент кто-то смеется, и вот уже смеются все. Только Бернхард и Аманда продолжают танцевать, глаза их закрыты, и ни тот ни другая, похоже, не слышат смеха. Роберт, сложив ладони, молитвенно простирает их к Аманде, и его вознаграждает неистовая волна хохота, но Аманда не слышит и не смотрит на него, она медлит с закрытыми глазами в объятьях Бернхарда. Роберт делает вид, что вытирает слезы, потом лезет здоровой рукой в карман брюк, вытаскивает галстук и надевает на голову, поднимает его за конец, словно вешается, и даже высовывает язык…

Кто-то стискивает локоть Андерса. Крепко. До боли. Это Ульрика. Она поворачивает голову и смотрит на Сюсанну. Та поднялась и стоит с совершенно белым лицом и смотрит на Роберта. И что-то говорит, но Андерс сперва не расслышал, он вынужден тоже встать, осторожно разжав пальцы Ульрики.

— Это он, — шепчет Сюсанна. — Это он!

Другая осень, другая зима

~~~

Новая учительница стояла у стола, обеими руками сжимая свой портфель, точно щит между ней и классом. Неуверенно улыбалась.

— В общем, как вы, видимо, уже знаете, адъюнкт Лундберг заболел. Я временно его замещаю. Меня зовут Ингрид Гуннарсон, и…

По классу пробежал шорох, не хихиканье, не смех, а только шорох, может, удивленный, может, радостный, оттого что этот Лундберг наконец сломался, — однако его белокурая заместительница замолчала. Тут же слово взял Хенрик:

— А какое у тебя образование?

Она покраснела. Это видели все, и Сюсанна тоже. Хенрик обратился к учительнице на «ты», поставил под вопрос ее образованность, а учительница не одернула его, а только покраснела и крепче ухватилась за свой портфель, а потом все же попыталась сделать хорошую мину:

— Я как раз собиралась к этому перейти. Весной я получу магистра истории и обществоведения.

Хенрик покачнулся на стуле и скрестил руки на груди. Ингалиль перехватила инициативу:

— Так значит, у тебя нет высшего образования?

В ее голосе слышался затаенный смех, и кто-то уже хихикнул за ее спиной, но Ингалиль не засмеялась. И выражение лица не изменила. Она серьезно глядела на Ингрид Гуннарсон, которая на мгновение застыла, а потом полезла в свой портфель и достала учебник по истории.

— Я училась пять лет в Лундском университете, так что…

— А почему тогда не сдала экзамены…

Ингрид Гуннарсон снова покраснела и снова попыталась выкрутиться:

— Теперь нам следует сосредоточиться не на моем образовании. А на вашем. Но сперва, думаю, мы сделаем перекличку.

— Зачем это?

Это сказал Лассе, сидевший рядом с Хенриком. Крайний слева, естественно. Он тоже скрестил руки на груди и чуть раскачивался на стуле.

— Чтобы я знала, как кого зовут.

— А зачем тебе знать, как нас зовут?

— Чтобы оценивать ваши знания и ставить отметки.

Ингалиль рассмеялась, а в следующее мгновение засмеялись и другие. Ингрид Гуннарсон растерялась, это было видно. Просто-напросто испугалась. Сюсанна уставилась на зеленый ламинат своей парты, только чтобы не видеть этих перепуганных глаз. Но уши заткнуть она не посмела. Пришлось слушать все, что говорилось.

— А с какой стати ты будешь нам ставить отметки? — спросил Хенрик, понизив голос, почти ласково.

— Потому что я учитель, а наша школьная система такова…

— А за кого ты голосуешь?

Теперь голос Хенрика стал жестче. Но Ингрид Гуннарсон так просто не сдавалась и, демонстративно не обращая внимания на Хенрика, взяла классный журнал и раскрыла его.

— Бенгт Адольфсон? — произнесла она, занеся ручку над страницей, словно это была самая обычная перекличка. Бенгт съежился за партой, глянул на Хенрика, потом на Ингрид Гуннарсон, открыл рот и закрыл снова. Не ответил. В классе сделалось очень тихо. В помещении было двадцать семь человек, но ни один не шевелился, даже словно и не дышал.

— Хенрик задал вопрос, — сказала вдруг Ингалиль, не заметив, что Хенрик делает страшные глаза. Видимо, был уговор не называть имен.

Ингрид Гуннарсон выпрямилась, притворившись, что не слышит.

— Бу Берггрен?

Бу Берггрен ухмыльнулся и завел глаза в потолок. Ингрид Гуннарсон это заметила.

— Это ты — Бу Берггрен?

На миг стало тихо. Хенрик кашлянул.

— Извиняюсь, — сказал он. — Я задал вопрос, но не получил ответа. Мы хотим знать, за кого ты голосуешь.

Ингрид Гуннарсон, в очередной раз пропустив его слова мимо ушей, прошла вперед, встала у парты Бу Берггрена и пристально посмотрела на него. Тот неуверенно ухмыльнулся, потом опустил глаза и принялся теребить рукав свитера. Трикотажный обшлаг обтрепался, одна нитка вылезла, и Бу Берггрен стал крутить ее указательным пальцем.

— Ну! — Ингрид Гуннарсон наклонилась над ним.

Буссе Берггрен поднял глаза и посмотрел на нее, потом покосился на Хенрика, потом посмотрел на парту — и сдался:

— Да.

— Люмпен! — отчетливо раздался голос Хенрика.

Ингрид Гуннарсон обернулась:

— Что ты сказал?

Хенрик заколебался, глаза его забегали. Потом он выпрямился.

— Люмпен, — повторил он.

— Вот как, — сказала Ингрид Гуннарсон. — И что ты хотел этим сказать?

Вид у Хенрика был суровый.

— Я хочу сказать, что Буссе Берггрен — это пролетарий, который не может принести пользы своему классу. Люмпен-пролетариат, по Марксу, слишком нищ и забит, чтобы осознавать, что для него благо. Он не понимает важности единого фронта. Но зато мы, остальные, это понимаем и поэтому не собираемся отвечать ни на какие твои вопросы, пока ты не ответишь на наш.

Ингрид Гуннарсон опять покраснела.

— Мои убеждения — это мое личное дело. Тебя они не касаются.

Хенрик поднялся. Он очень вытянулся за последние полгода, он был выше ростом, чем Ингрид Гуннарсон, настолько, что мог смотреть на нее сверху вниз.

— Твои убеждения — это не твое личное дело, — произнес он очень спокойным голосом. — В том случае, если ты собираешься учить нас истории. Нам надо знать, за кого ты, чтобы мы могли оценить качество твоего преподавания.

— Сядь, — сказала Ингрид Гуннарсон. — Сядь немедленно!

Ее голос уже звенел. Слишком пронзительно.

Шансов у нее, естественно, не осталось. И ни у кого больше не было шансов в этом классе, ни у учеников, ни у учителей. Всем приходилось делать так, как скажет Хенрик, иначе тебя уничтожат. Если тебя не уничтожили с самого начала. Как Сюсанну.

Вокруг нее возникла пустота. Вакуум. Ее теперешняя жизнь была как жизнь Ингалиль год назад. В чем, разумеется, имелась своя справедливость, понимала Сюсанна — неким новым, холодноватым пониманием, но легче от этого не становилось. Впрочем, возвращение в школу в мае, сразу после исчезновения Бьёрна, было ничуть не легче. Тогда девчонки все еще окружали ее, обнимали, шептали сочувственные слова и гладили по щекам, но Сюсанну угнетало их сочувствие. Оно раздражало. Казалось бестактным и неприятным. Однако в начале осеннего семестра все закончилось. За лето все, казалось, забыли и о ней, и о Бьёрне. Может, просто потому, что стали старше. Или потому, что перешли в гимназический класс. Сюсанна выбрала естественно-научный профиль, потому что ей это позволяли баллы, но решение оказалось не слишком разумным. Новый класс совершенно не походил на старый. Большинство парней были такие же безусые молокососы, как и мальчишки в прежнем классе, но были и другие. Хенрик. Лассе. Эрик Эстберг. И еще некоторые. Высокие и долговязые. Резкие. Новообращенные и ортодоксальные члены КФМЛ.[38] Как Ингалиль. И теперь тот, кто не состоял в КФМЛ, не имел права слова. Над Петером, состоявшим в Либеральной Молодежи, так издевались, что он через неделю ушел в другой класс. Теперь он учился в латинском классе и говорил, что будет священником. А Мари-Луиса — член молодежного отделения социал-демократов, которая считалась ренегатом по определению — ее отец работал на верфи, — расплакалась после того, как Эрик пристал к ней в коридоре и потребовал объяснений, почему немецкие социал-демократы предали Розу Люксембург. Она даже не знала, кто такая эта Роза Люксембург.

Сюсанна ренегатом не была. Она была существом куда более презренным. Выходцем из буржуазной семьи, не понимающим, что у народа есть право на восстание. Учительская дочка. Сестра поп-иконы. А если этой поп-иконы, предположим, нет в живых, так это не повод хныкать. Совершенно не повод. Уже в начале семестра Ингалиль, глянув на Сюсанну, сообщила, что совершенно незачем горевать о тех, кто умирает в Швеции, потому что тут умирают в основном от естественных причин и в пожилом возрасте. Исключений мало, и ими можно пренебречь. Напротив, следует помнить, что многие сотни тысяч во Вьетнаме — юных героев! — погибли на войне, что в неделю там погибает, может, тысяча человек или даже больше, что их, может, жгут напалмом как раз теперь, в эту самую минуту…

Сюсанна ничего не ответила, она вообще ничего теперь не говорила одноклассникам, да что толку? Ингалиль то и дело возвращалась к этой теме, у нее словно пунктик появился — подсчитывать, сколько человек погибает во Вьетнаме каждый час, каждый день, каждую неделю, каждый месяц. Ей было так противно — просто противно! — что люди тут в Швеции год за годом корячатся, только чтобы в конце концов…

— Сюсанна Хальгрен?

В голосе Ингрид Гуннарсон слышались слезы. Почти никто не отозвался на ее перекличке. Но Сюсанна, уже внесенная в число отверженных, подняла глаза и ответила:

— Я.

Жизнь продолжалась. Она изменилась, повернулась и перевернулась, но продолжалась. Никто больше не думал о Бьёрне Хальгрене, даже журналисты. За месяц или даже больше они переворошили всю биографию Бьёрна и у каждого, кто хоть раз с ним встречался, взяли интервью. Ева стала не меньшей знаменитостью, чем парни из «Тайфунз». Как и Роббан. И только семья Бьёрна непонятным образом закрылась, отказалась отвечать на вопросы, но это мало на что повлияло. Положение дел не изменилось. Бьёрн избил Роббана и исчез. Только это и было известно, по крайней мере до того дня, когда возникла Бритт-Мари Самуэльсон, явила заплаканное лицо на первых полосах газет и поведала о собственной роли во всей этой истории, но ее сведения быстро утратили цену. Полиция кое-как, для очистки совести, прочесала лес вокруг того сарая, но ничего не нашла. И постепенно имя Бьёрна Хальгрена померкло, забылось и исчезло. В ту весну происходили ведь и другие вещи — беспорядки в Париже, захват здания студенческого союза в Стокгольме, прекращение — или удушение, как выражался Хенрик — молодежного движения протеста. Не говоря уже о том, что творилось во Вьетнаме. Или в Чехословакии. Или в Китае.

Сюсанна, вздохнув, окинула взглядом класс. Ингалиль, как обычно, читала маленький красный цитатник Мао за крайней партой справа. Она всегда держала его под рукой, словно молитвенник или катехизис, чтобы тут же схватить и поднять его, если вдруг в классе начнется хоровая декламация цитат. Однако этого ни разу не произошло, Ингалиль попыталась разок-другой ее устроить, однако склонить на свою сторону Хенрика и остальных ей не удалось. Но цитатник лежал на парте все равно. Как оружие. На изготовку.

— Эрик Эстберг? — сказала Ингрид Гуннарсон. Ответа не последовало. Еще бы! Хенрик улыбался. Ингалиль улыбалась. И Эрик Эстберг сидел неподвижно и смотрел прямо перед собой.

Ингрид Гуннарсон, шмыгнув носом, захлопнула классный журнал и схватила свой портфель. И вышла из класса, громко стукнув дверью.

~~~

Утренний Бомбей. Элси различала запахи, еще не открыв глаз, эти особые индийские ароматы, проникавшие в иллюминатор ее каюты. Дым. Пахучие пряности. Мутные выхлопы, тяжелые, как свинец, от которых у нее скоро начнется характерная, местная головная боль. И — она принюхалась — апельсиновая нота.

Секундой позже она вспомнила, кто она и почему здесь. Запахи исчезли. Или по крайней мере утратили смысл. Но она не открыла глаза и не посмотрела по сторонам, не встала на колени и не поползла по полу, извиваясь, как надлежит червю, в туалет и душ. Она продолжала лежать с закрытыми глазами и вновь выслушивала своего внутреннего прокурора, который каждый день выдвигал обвинения. И она отвечала, как обычно. Признавала себя виновной.

Да. Она была плохой матерью. Ужасной.

Да. Она предала своего сына, бросила его и ушла в море.

Да. Бывали дни, когда она о нем вообще не думала.

Нет. Она не знала, как он там жил у Инес с Биргером на самом деле.

Нет. Она понятия не имела о том, что он думал и чувствовал.

Нет. Она совсем его не знала. Хотя он был ее родной сын.

Да. Она довела его до смерти тем, что попыталась стать ближе, когда было уже поздно. Да и вообще вела себя неуклюже.

Если только он в самом деле умер. Если не считать, что он просто исчез. Что его неким волшебным образом ангелы, ведьмы или птицы не подняли в воздух и не унесли из Народного парка Несшё и не опустили на землю в каком-то совершенно ином месте. Может, в Норвегии. Или где-нибудь на Амазонке. Или в Кейптауне. Или в Бомбее.

Элси открыла глаза. Сейчас она как раз в Бомбее. И весь день свободна. Может, она найдет его… Она снова закрывает глаза. Прокурор тотчас берет слово.

Где пропал твой сын?

В Несшё.

А где ты его ищешь?

В Бомбее.

Разумно ли это?

Нет.

Она чуть улыбается этому внутреннему прокурору. Ну что, доволен теперь? Упечешь меня теперь навсегда в психушку?

Нет. Это ведь не преступление — быть плохой матерью. Предательницей.

Однако это самое страшное преступление, которое может совершить человек. Величайшее преступление. Единственное.

Она села на койке, осмотрелась. Подавила утреннюю тошноту. Заметила, что форменный пиджак висит на плечиках, и поздравила себя. Грандиозно. Притом что юбка лежит в куче мятой одежды на полу, блузка брошена на стол, что трусы, омерзительные белые трусы с бледно-ржавым следом от давних месячных, разложены на кресле. А под креслом стоит пустая бутылка. Джин. Маслянистый, отвратительный джин, пахнущий солью для ванны, он был единственным снотворным, которое теперь ее брало.

— Надо, — сказала она вслух и тут же уронила голову на руки. Что надо? Она сидела не шевелясь, нянча себя, как мать — младенца, но это, естественно, не помогло. Невозможно дать себе самой то, в чем ты отказала своему ребенку. Но ведь она не только мать. Она еще и радистка. Четкая и обязательная. Она рассмеялась себе в ладони. Да. Что есть, то есть. Разве нет? Дико четкая и обязательная радистка, которая вечерами сидит у себя в каюте и глушит джин, пока не свалится в койку и не вырубится.

В дверь постучали, и через пару секунд случилось преображение. Элси выпрямилась, заметила, что сидит голая, сделала четыре шага к шкафу, вытащила халат, завернулась в него и ответила: — Да?

Совершенно отчетливо. Своим обычным голосом.

Это пришла Мария, молоденькая буфетчица, улыбчивая и чуть застенчивая. Девушка, для которой этот рейс — первый и которая часто — слишком часто — искала компании Элси. Поскольку они были единственными женщинами на этом судне. И поскольку Элси столько лет ходит в море, что знает все о писаных и неписаных законах, управляющих ходом жизни на борту.

Теперь Мария стоит у двери, разрумянившаяся и оживленная, и спрашивает, не хочет ли Элси сойти на берег и посмотреть Бомбей, и можно ли в таком случае пойти с ней вместе? Завтрака немножко осталось, она тогда накроет на стол, пока Элси примет душ, а потом они могли бы…

Волна усталости накатывает на Элси. Хочется сказать — нет. Избавь меня от этого, оставь меня в покое. Но она слишком много раз говорила «нет» и слишком долго оставалась в покое, чтобы иметь на это право теперь. Прокурор берет верх. Он заставляет ее улыбнуться и сказать: конечно, разумеется, естественно, они сходят в город вдвоем. Через десять минут она спустится в кают-компанию, только примет душ по-быстрому.

Для каждого действия требовался приказ. Иди в душ. Включи воду. Намылься. Открой шампунь. Намыль голову. Сполосни. Вытрись. При этом она тщательно избегала зеркала, пока не пришлось причесываться. И тогда, взглянув наконец на себя в упор, она увидела, как человеческие глаза смотрят на нее из зеркала змеиным взглядом. Задрав верхнюю губу и оскалив зубы, она с ненавистью зашипела на отражение, прежде чем спохватилась и отвела взгляд. Приказала себе вести себя как нормальный человек, расчесать мокрые волосы и заправить за уши, потом надела чистое хлопчатое платье, провисевшее в шкафу с самого Гётеборга, и сунула ноги в сандалии. Собрала раскиданную одежду на кресло. Позаботилась о том, чтобы сверху оказалась синяя форменная юбка — синяя оболочка поверх грязи и хаоса. И, сделав вдох, распахнула дверь коридора. Снова став Элси Хальгрен. Радисткой. Настолько четкой и обязательной, что об этом и говорить незачем.

— Ну? — окликнула она Марию, допивая кофе. — Ты готова?

Переполненная предвкушением Мария только кивнула, не в силах говорить.

Бомбей и правда ошеломлял. Даже Элси, бывавшая здесь раньше как минимум дважды, застыла на набережной и только смотрела из стороны в сторону. Серое небо набухло тяжелыми тучами, море поблескивало тусклой сталью, и все-таки Элси прищурилась, нельзя впускать в себя сразу все эти звуки и голоса, все эти цвета и запахи. Не то они ее уничтожат. Но все равно вести себя надо как люди. Ради Марии.

— Поищем такси, — сказала она и чуть отставила левый локоть в молчаливом приглашении. Мария тут же взяла ее под руку, но ничего не сказала. Даже не взглянула на нее. Элси проследила за ее взглядом. Мария смотрела на очень тощего мужчину, согнувшегося в три погибели под тяжеленным узлом. Он был почти голый, если не считать куска ткани, намотанного вокруг бедер. Видимо, это была вся имевшаяся у него одежда. Единственный кусок белой материи.

— Похоже на подгузник, — восторженно пролепетала Мария.

— Да, — сказала Элси. — Точно.

Такси выглядело как после пожара. Все во вмятинах и разводах. Левая передняя дверь не закрывалась, так что водитель придерживал ее локтем, небрежно выставив его в опущенное окно. На месте перчаточного ящика зияла дыра, но сам таксист был очень нарядный, в ярко-голубой чалме и белой рубашке с коротким рукавом, такой наглаженной, что казалось, он только вышел из прачечной. Он непрестанно улыбался и непрестанно говорил, но понять его английский было невозможно, так что Элси только неопределенно мычала в ответ. Мария ничего не говорила, она сидела оцепенев и выпрямившись и смотрела по сторонам, изумленно оглядывала внутренность автомобиля, зацепилась взглядом за рычаг передач без рукоятки, потом глянула на пол и ахнула, увидев дыру размером с ладонь прямо у себя под ногами, потом посмотрела на Элси — та чуть покачала головой. Ничего не говори. Не комментируй состояние машины, даже по-шведски. Мария, сглотнув, еще раз окинула взглядом салон. Кто-то сшил новые чехлы для кресел, из хлопчатой ткани, темно-фиолетовой с золотым узором. Но пружины сиденья уже начали вылезать сквозь редкие нитки обивки, и Мария то и дело ощупывала дырку, водила по краю указательным пальцем, так что в какой-то момент Элси просто-напросто взяла ее руку и переложила на другое место.

— Ой. — Мария заморгала, словно только что проснулась. — Прошу прощения.

Элси только улыбнулась в ответ, потом отвернулась и посмотрела в окно. Машина ехала медленно, так медленно, что можно было идти рядом, не отставая, но это ничего. На самом деле даже прекрасно — ехать тихо-тихо через портовые кварталы Бомбея, спрятавшись за стеклами машины от внешнего мира, от тех тысяч или десятков тысяч людей, толпящихся на улицах, от всех этих хмурящих брови мужчин в белых рубашках с короткими рукавами, от всех женщин в сари сияющих цветов — вишневого и бирюзового, блекло-зеленого и глубокого фиолетового, гранатового и огненно-оранжевого, от всех их хижин и лачуг, от тощих и грязных детей, которые выпрямлялись и смотрели на Элси миг или два, поспешно прикидывая, бежать за такси или не стоит, пока, встретившись с ней взглядом, не пожимали плечами и не возвращались к своим играм.

Такси встало на перекрестке. Сидевший на тротуаре мужчина с корзинкой тут же вскочил и подбежал к машине, поднял крышку корзины и горделиво улыбнулся. Мария вскрикнула, когда из корзины высунулась головка кобры.

Искупление, подумала Элси и заставила себя смотреть в глаза змее, пока искала мелочь в сумочке.

Таксист не отставал. Машина следовала за ними уже после того, как они вышли и расплатились, ползла вдоль тротуара, пока они гуляли по центру, остановилась, когда они зашли в магазин посмотреть шелка. Дождавшись, пока они выйдут, водитель потянулся за Марииным свертком. Она купила три ярких сари, ослепительной красоты, и никак не могла с ними расстаться, но все-таки отдала их таксисту, когда Элси кивнула.

— Ланч? — спросил таксист, и Элси кивнула снова.

Они опять уселись на заднее сиденье. Теперь Мария уже притерпелась и больше не обращала внимания на состояние машины. Щеки ее горели, а над верхней губой выступили капельки пота, когда она, улыбаясь, повернулась к Элси:

— Какие цвета! Я таких потрясающих цветов в жизни не видела…

Элси улыбнулась в ответ, но промолчала.

— Ты тоже могла бы себе купить что-нибудь, сама-то, — сказала Мария. — Сто крон за три сари! Даже смешно.

Нет, думала Элси. Не могла бы. Я недостойна.

Таксист доставил их на набережную и подъехал к одному из высотных отелей, улыбнулся и распахнул перед ними дверцу, заверив зычным голосом, так, чтобы слышали все остальные таксисты, что подождет их, пока они поедят. Элси и Мария вошли в ресторан и вдруг снова оказались в Западной Европе. Метрдотель в темном костюме проводил их к столику на террасе, официант подал меню, сомелье — карту вин. Сделав заказ, Элси и Мария облегченно вздохнули. Осмотрелись. За соседними столиками — индийцы. Элегантные сикхи в темных костюмах и серых, бордовых и темно-синих чалмах, чуть менее элегантные брамины в белых рубашках, темных брюках и с круглыми животиками. Впереди — серо-стальное море. Слева — отель, белое высотное здание. А справа нечто вроде брошенной стройки, бетонный котлован с торчащей в небо голой арматурой. Кто-то натянул между штырями арматуры кусок материи, полосатая хлопчатая ткань чуть шевелилась под ветром. Это навес. Крыша дома. А перед этим домом сидела на корточках смуглая женщина в розовом хлопчатом сари и купала такого же смуглого маленького мальчика, плачущего трехлетнего малыша, совершенно явно не желающего купаться. Белая мыльная пена покрывала все его тело, а когда он поднял руку и потер глаз, его крик стал еще пронзительней. Мать никак не реагировала, словно даже не слышала крика, только взяла ведро с водой и окатила его, а потом повернулась спиной, собирая разложенные вещи. Мальчик истерически рыдал, но мать не обращала внимания, словно не замечая. Она очень осторожно взяла мыло в обе ладони и внимательно осмотрела его. Потом заглянула в ведро, много ли там осталось воды, зашла под полосатую крышу, убрала мыло, поставила ведро на бетон, потом вышла и влепила плачущему мальчугану пощечину. Он сжался и заревел еще громче. Его мать постояла сперва, совершенно прямо и неподвижно, глядя куда-то вдаль, потом присела на корточки перед ним и ударила его еще раз. Встала, подождала, но он продолжал плакать, и тогда она наклонилась снова и шлепнула его в третий раз, так что он пошатнулся.

— Материнская любовь, — заметила Мария и протянула руку к хлебнице.

Элси молча кивнула.

— Да-да, — продолжала Мария. — Настоящая материнская любовь. Как ее понимают некоторые из нас.

~~~

Инес пела. Стояла посреди своей благоухающей кухни и пела, размешивая какао-порошок с сахарным песком и капелькой сливок. Для настоящего, классического какао. Правильного. Молоко уже стояло на плите, и еле уловимая струйка его пара пробивалась сквозь аромат свежих булочек. Инес поглядывала за молоком, помешивая в кружке, готовая тут же снять кастрюлю с конфорки, едва молоко закипит, прикинула, не выключить ли вообще конфорку, да, пожалуй, стоит. Оно уже достаточно горячее, а нагреть его, чтобы появились пузырьки, — секундное дело, это можно успеть за те мгновения, пока он дойдет до двери…

— «Вот и Троица настала, — пропела Инес и рассмеялась, почувствовав, как слезы наворачиваются на глаза. — Вся земля вокруг в цвету…»

Как же любил маленький Бьёрн эту песню, мог бы вечно сидеть у нее на коленях и слушать, как она поет про маленькую девочку в больнице, которая никогда не вернется к маме домой. Инес сморщилась и перестала петь. Ну да. Он ведь и другие песни потом любил. «Утро золотое…», например. И «Прекрасна земля…». Как-то он прямо расплакался, когда Инес ее пела, и она так перепугалась, что перестала петь, обняла его и спросила, что случилось. Ничего не случилось, ответил он. Просто так красиво!

Пять лет ему в то время было. Всего пять лет. Ее сердце в тот миг просто разрывалось от счастья и сочувствия. Как поразительно тонко он устроен, он обязательно станет великим и знаменитым, когда вырастет, — кем-нибудь совершенно необыкновенным. И в то же время она знала, что за это ему придется дорого заплатить. Бесконечно дорого. Потому что трудно такому тонко устроенному человеку в нынешнем мире, злобном, подлом, гнусном… Нет. Не надо про это думать. Про это она уже достаточно передумала.

Инес окидывает взглядом кухню. Все готово? Да. Кофе сварен. Душистые булочки ждут под жесткими наглаженными полотенцами. Какао почти готово. Сливки взбиты в миске — осталось только добавить их сверху в чашку. Она бросила взгляд на часы, потом нахмурилась. Четверть четвертого. А Бьёрна все нет. Странно.

Она чуть поколебалась, но потом решительным шагом вышла в холл и глянула в окно на крыльцо и сад. Но там его не было. Она открыла дверь и вышла, добежала в шлепанцах до калитки, посмотрела вначале направо, потом налево, но ничего не увидела. Уже стемнело, вообще-то уже давно стемнело, и ей сделалось не по себе. По-настоящему тревожно.

Вдруг с ним что-то случилось? Вдруг он попал под машину по пути из школы? Вдруг нехорошие мальчишки заманили его куда-нибудь и бросили и он потерялся? Хотя нет. Не могло этого случиться. Просто зашел, наверное, домой к кому-нибудь из товарищей. Новую машинку «Динки Тойз» посмотреть, например. Вдруг перед глазами возникла совсем другая картинка, почти взрослый Бьёрн, длинноволосый и долговязый юноша, стоящий на сцене с микрофоном в руке, он поднес его к самому рту и, кажется, поет, — но это была такая странная картинка, что Инес тотчас же отмела ее прочь. Глупости. Бьёрну всего девять лет. Он ходит в третий класс. И скоро, очень скоро он придет из школы домой, швырнет портфель на пол посреди холла, хотя она уже тысячу раз ему говорила, чтобы он вешал его на крючок, который она сама привинтила, специально для его портфеля, потом побредет на кухню, остановится и станет у порога, а затем улыбнется своей чудесной, чуть застенчивой улыбкой, когда поймет, что она напекла булочек и сделала какао. Со взбитыми сливками. И скоро они вдвоем, только Бьёрн и Инес, будут сидеть за столом и разговаривать.

Она чуть улыбнулась и обхватила руками плечи, вдруг заметив, что замерзла и что вроде бы идет дождь. Она подняла к небу ладонь. Точно. Дождь. Хорошо, что у Бьёрна с собой дождевик, она следит, чтобы тот всегда лежал у него на дне портфеля, свернутый как следует, — это она каждое утро проверяет. А сама она как-нибудь перетерпит легкий дождик. Ничего страшного.

Вокруг было очень тихо, теперь она это заметила. Абсолютная тишина. Ни шагов по тротуару, ни шарканья по гравию. Ни шума проезжающей машины вдалеке. И все дома на улице стояли темные, никто, кроме нее, еще не зажег света. Соседи все еще на работе. Но уличные фонари уже горят, они стоят желтые и приветливые, наклонились над блестящим асфальтом и осыпают его золотом. Поэтому Бьёрн пойдет домой по золотой дороге. И это вполне справедливо. Что бы там люди ни говорили.

Она покачала головой и сердито сморщилась. Люди! Люди глупые, просто-напросто. Злые. Злобные. Полоумные. Особенно Биргер, этот мудак, он вообще перестал с ней разговаривать, потому что она перестала разговаривать с ним. Что уж сказать про Сюсанну, которая расхаживает, выставив сиськи и скривив морду, корчит из себя взрослую девицу. Эта соплячка! Просто смешно! Или Элси, от которой теперь вообще ни слуху ни духу, даже деньги перестала перечислять. Да. Вот так-то. Банковский счет Бьёрна перестал расти, потому что его биологическая мать решила больше не переводить на него деньги. Безобразие, вот именно что. Другого слова и нет для матери, которая мотается по свету и притворяется, будто у нее больше нет никакого сына.

— Стыд! — произносит Инес вслух. — Ебаный стыд!

И тут же, замерев, озирается. Никто не слышал? Может, соседи затаились в своих темных домах и слушают, как она ругается? Ее бы это не удивило. А может, какая-нибудь сволочь затаилась там вон в тени, на улице, чуть в сторонке? Посторонний, которому показалось странно — что она стоит у калитки и ругается?

Она вскинула голову. Плевать. Ей самой виднее, кто она и что она делает, с какой стати ей беспокоиться о том, что подумает кто-то другой. Никто, кстати, и не слышал ничего. Вокруг по-прежнему тихо. Ни шагов. Ни звуков машин. Только тишина и темнота, как и должно быть в среду ноябрьским вечером.

Она моргнула. Ноябрь. Это слово напомнило ей сон, приснившийся когда-то давно, когда она еще спала. Когда еще могла спать. Несколько девушек перед домом. Группа томящихся, тоскующих девушек в очень странных нарядах, они стоят и подглядывают в кухонное окно… Она покачала головой. Глупый сон. Наверное, не ее даже. Видно, сон Элси. Да, похоже на то. Элси такая, ей может присниться редкостная глупость. Потому что она сама на редкость глупа. Дура. Чокнутая. С приветиком, как сказал бы Бьёрн, если бы осмелился сказать что-нибудь нехорошее о своей маме. Но он никогда бы такого не сказал. Он не такой. Он добрый мальчик, добрее всех…

Она снова обхватывает плечи руками. Зябнет. По-настоящему мерзнет и все-таки словно бы не мерзнет вовсе. Словно ощущение холода находится где-то вне ее, словно это кто-то другой мерзнет вместо нее. На мгновение она опускает глаза, смотрит на свои руки и видит, что они голые. Они покрылись гусиной кожей, и тонкие белые волоски на них поднялись дыбом. Она опускает взгляд еще ниже и замечает, что на ней ночная рубашка. Ночная рубашка и фартук. Странно.

Инес отпустила плечи, покачнулась и приняла решение. Надо идти его искать. Она открыла калитку, та скрипнула. Да. Пойти в школу и забрать его. Потому что ему пора домой. Бьёрна надо вернуть домой, вот и все!

~~~

— Стокгольм-радио, Стокгольм-радио, — повторяла телефонистка.

Сюсанна опустилась на стул у телефона и, прикусив ноготь, смотрела по сторонам. В холле все было как обычно. Почти как обычно. Красный узорчатый ковер лежал чуть криво, низкий книжный шкафчик тонким слоем покрывала пыль, как и две литографии над ним, литографии, висевшие там, кажется, с ее рождения. Или даже с еще более ранних времен.

В трубке затрещало, где-то далеко кто-то что-то сказал по-английски, но что — она не разобрала.

— Алло, — на всякий случай сказала Сюсанна, но никто не ответил, единственное, что было слышно, — это легкое потрескивание. Чуть сжавшись, она снова посмотрела на литографии. Куда подевался пудель? Ведь на одной из этих картинок точно был пудель, маленький черный пудель, который шел впереди серого человека по серому городу? Но теперь его не было. Пропал. Все, что осталось, — это серый тротуар, серый человек и серый город.

Она поморщилась. Сама и выдумала этого пуделя, наверное. Вообразила его себе на этой картине. Потому что ведь не может быть, чтобы пудель просто распался на атомы и исчез. Или выпрыгнул из картинки, вылез из-за рамки и теперь прятался за книжным шкафом. Подобную логику она с дорогой душой уступает Инес. Спасибо большое. У нее самой пока что все дома. Или как это называется.

— Алло, — крикнул голос где-то очень далеко, и на миг ее ошпарило паникой, ясным и пронзительным страхом того, о чем ей придется рассказать. Наверное, надо было подготовиться? Видимо, да. Если бы она была другой. Но она — Сюсанна, а Сюсанна не в состоянии подготовиться, по крайней мере в таких случаях. Потому что тогда она начнет путаться в словах и потеряет нить. Тон покажется фальшивым. Все, что угодно, только не это. Нельзя, чтобы ее тон показался фальшивым.

— Элси, — крикнула она и сильнее прижала трубку к уху. — Элси, это ты?

— Инес?

Голос Элси. Точно. Чистый и ясный, только с легким эхом от каждого слова.

— Нет. Это я. Сюсанна.

Голос Элси задрожал, колеблясь между страхом и надеждой:

— Нашли его?

Сюсанна сглотнула.

— Нет. Я не поэтому звоню.

Элси молчала секунду или две, потом вздохнула, и эхо ее вздоха донеслось оттуда, с дальнего моря, где она теперь была, в холл красного кирпичного домика на Сванегатан в Ландскроне.

— А что?

Сюсанна закрыла глаза:

— Инес…

— Что?

— Она больна. Она заболела.

Стало тихо, и сквозь закрытые веки Сюсанна вдруг увидела перед собой бледное лицо Элси. Нахмуренные брови. Сжатые губы. В точности такое лицо было у Элси в тот месяц, когда она молча сидела за столом на кухне Инес и ждала известия, которое так и не пришло, пока однажды не встала и в нескольких коротких телеграфных фразах не сообщила, что уходит в море. Из Гётеборга в Бомбей. Вокруг мыса Доброй Надежды, поскольку Суэцкий канал теперь закрыт. Мыс Доброй Надежды. А потом засмеялась. Сухим негромким смехом, и перестала, только когда Инес на нее прикрикнула.

Наверное, тоже с приветиком. Как и ее сестра.

— Что-то серьезное?

Сюсанна открыла глаза и посмотрела на литографию. По-прежнему никакого пуделя…

— Я не знаю…

— Что, рак?

Сюсанна покачнулась на стуле от удивления.

— Да нет же. Не в этом смысле. Она повредила себе руку, но…

— Руку?

— Да, но…

— Она что, в больнице?

— Да. Пока в Лазарете тут, в Ландскроне, но…

Она замолчала. Повернулась. Не знала толком, как это следует сказать.

— Но что?

Голос Элси прозвучал резко. Почти как голос Инес. Внутри у Сюсанны полыхнула ярость и погасла, оставив только легкий запах гари.

— После обеда ее увезут в клинику. В Санкт-Ларс.

В трубке стало тихо. Совершенно тихо. Сюсанна подождала, провела рукой под носом и повысила голос:

— Алло? Ты меня слышишь?

И в ответ услышала только выдох. Не вздох, просто выдох, словно кто-то выдохнул всю муку своей жизни в едином обреченном дыхании. Потом снова стало тихо, надолго.

— Так она сошла с ума, — наконец произнесла Элси. Голос ее звучал устало. Измученно.

Сюсанна молча кивнула.

— Из-за того, что Бьёрн пропал?

Сюсанна издала невнятный тихий звук, потом взяла себя в руки и ответила:

— Я так считаю.

— Ты так считаешь?

В голосе послышалась враждебность. Почти как в голосе Инес, когда она… Не думать теперь об этом. Быть спокойной. Быть взрослой.

— Я же точно не знаю. Она так говорит, что не все поймешь.

Хотя кое-что поймешь. Некоторые вещи совершенно понятны. Чересчур даже понятны. Она закрыла глаза, чтобы не впускать этого в себя, но перед глазами все равно уже была лежащая Инес, она кричала, ее лицо исказилось от ненависти, она кричала так пронзительно, что Сюсанна съежилась от одного воспоминания. Ты! Ты! Ты не стоишь того, чтобы жить! Почему не ты пропала! Потаскуха паршивая…

Сюсанна опять открыла глаза и уставилась на картинку с пропавшим пуделем. Если она найдет эту собачонку за шкафом, то раздавит ее. Нет. Она снова выпрямилась. Она положит ее в свою ладонь и погладит указательным пальцем. Собака ведь ничего такого не сделала. Только пропала.

— А она выздоровеет?

Голос Элси по-прежнему звучал неприязненно. Ну и пусть, подумала Сюсанна и поднялась, повернулась к картинкам спиной и стояла выпрямившись, глядела, как собственный указательный палец выводит маленькую букву «Б» в пыли на телефонном столике. Надо вытереть пыль, попозже. И пропылесосить. Но еду готовить она не собирается. Питаться можно булочками. Булочек полная кухня. Инес, наверное, пекла их всю ночь.

— Думаю, да. Врач сказал, что это станет ясно примерно через месяц.

— А все это время она будет в Санкт-Ларсе?

— Да.

Снова тишина, потом Элси набрала воздуха:

— Я смогу вернуться через месяц.

— Вот как.

Сюсанна услышала равнодушие в собственном голосе. Почти скуку. Элси это тоже услышала.

— А ты-то как?

А ты как думаешь? Реплика стремительно проносится в голове, но Сюсанна проглатывает ее и только смотрит на обои. Серые обои. Какие же уродские!

— Хорошо.

— А почему не в школе?

— У меня на сегодня освобождение.

— А Биргер?

— Он в школе.

Снова молчание. Сюсанна подняла руку и подцепила оторвавшийся клочок обоев, ухватила большим и указательным пальцем и уже собралась отодрать, но в последний момент спохватилась. Она не такая, как Инес. Она не станет обрывать обои. У нее пока все дома.

— Как это произошло? — спросила Элси.

— Да ну… — сказала Сюсанна и вдруг захотела, чтобы у нее во рту была жвачка, большой кусок розовой жвачки, который можно держать между передними зубами, а потом вытягивать, чтобы получилась струнка, длинная и вязкая, между ртом и пальцами. Это подошло бы к ее небрежному тону. Равнодушному тону. Невозмутимому.

— Полиция позвонила сегодня утром в полпятого. Ее нашли около школы Тюппаскулан. Она якобы лежала там в одной ночной рубашке. На асфальте. И орала.

— Орала?

— Кричала. Вопила. Как больше нравится.

— Да…

Голос Элси больше не казался недовольным. Скорее испуганным. Сюсанна улыбалась серым обоям. То-то!

— И она была в крови. Потому что разбила окно и довольно сильно порезалась. Пришлось больше тридцати швов наложить. Хотя ее не сразу смогли зашить, она очень бушевала…

— Бушевала? Инес?

Сюсанна провела рукой по челке и ответила с едва прикрытым высокомерием:

— Да. Инес. Твоя сестра. Твой близнец. Она еще ругалась. И укусила медсестру до крови. И назвала Биргера мудаком. А меня — хм — паршивой потаскухой.

— Господи!

Сюсанна улыбалась все шире. Она упивалась; чем больше тревожилась Элси, тем больше торжествовала Сюсанна. Твоя сестра-близнец, пело у нее внутри. Твоя копия! Твое второе «я»!

— Ее трое полицейских едва смогли удержать. Трое. Едва уложили на пол, чтобы врач смог сделать ей укол.

И она снова увидела, как мама — или по крайней мере то окровавленное существо, которое притворялось ее мамой, — бьется на полу, видела, как трое рослых мужиков пытаются прижать ее к полу. Один держит ее за правую руку, рука вся в крови, и рана зияет, как улыбка или как глумливая ухмылка, — открылась и закрылась, по руке потек темно-красный ручеек. Не один. Два. Три ручейка. Другой полицейский держал ее за левую руку и одновременно упирался коленом в спину, третий обеими руками держал ее за лодыжки. И все это время Инес кричала, звала Бьёрна, выкрикивала его имя и славословила его, а потом плевала в Сюсанну, кричала, что та не стоит того, чтобы жить, и ругалась, оскалила зубы и попыталась укусить Биргера, она кричала и ругалась, плевалась и кусалась, пока врач не наклонился над ней, а потом не вытащил иглу шприца из ее голой ягодицы и не выпрямился. Через несколько секунд голова Инес глухо стукнулась об пол, и сразу сделалось очень тихо. Полицейские стояли рядом, тяжело дыша, и ждали, потом повернулись к врачу, который посмотрел на них и кивнул. Они разжали руки. Два санитара подняли Инес, уложили на носилки и секундой позже унесли прочь, укатили в операционную, где потом наложили тридцать швов. На Инес была только белая ночная рубашка и цветастый фартук. Шлепанцы исчезли. Пропали. Растворились в том нигде, которое и прежде растворяло в себе то или иное или, вернее, того или иного.

— Я вернусь через месяц, — сказала Элси. — Обещаю.

Сюсанна закрыла глаза.

— Да-да, — сказала она, сумев сохранить небрежный тон, которым весьма успешно давала понять: какая, собственно, разница, приедет Элси или нет. — Но мне надо закругляться. А то дорого получается. До свиданья.

И положила трубку, не дожидаясь ответа Элси.

~~~

Инес плыла высоко над облаками. У нее были огромные крылья, и небо гудело, когда она взмахивала ими.

Может, она была лебедем, взлетевшим с воды.

Или орланом, ищущим добычу.

Или ангелом.

Да, она была ангелом. Ангелом в синем одеянии и крыльями цвета слоновой кости. Мама-ангел, прижимающая к груди маленького херувима. Мадонна, летящая в рай со своим спящим сыном. Бог простил людей и не будет больше приносить в жертву своего единородного сына, он решил, что любит своего мальчика больше, чем свое творение.

Это справедливо.

Так и надо.

Наконец-то все стало так, как надо.

~~~

Сюсанна заметила Еву издалека, но та ее не видела. Ева шла через Ратушную площадь в направлении, делавшем их встречу неизбежной. На миг Сюсанне захотелось спрятаться, скользнуть в один из переулков, выходящих на площадь, и постоять там, затаив дыхание, пока Ева не скроется, но тотчас же горячая решимость заставила ее идти вперед. Твердым шагом, встречным курсом. Навстречу Еве.

Ева была все такая же. Почти. Она перестала делать начес под лак, и белокурый «паж» был подстрижен чуточку короче, но одета она была по-прежнему очень модно. Большие оранжевые пластмассовые серьги хлопали ее по шее, короткое пальто было точно такого же цвета, а коричневую сумку украшали три оранжевых пуговки в ряд. Ева шествовала с высоко поднятой головой, но полуприкрыв глаза, точно защищаясь от взглядов обитателей Ландскроны. Расчет, видимо, был верный. Все оборачивались на нее и смотрели вслед. Ева Саломонсон! Про нее даже в газете писали. Да не в одной, во всех газетах вообще!

Может, оборачивались они и при виде Сюсанны. Сестра как-никак. Ну, двоюродная. Сама она никогда этого не замечала, но довольно часто оказывалось, что встречные смотрят ей прямо в лицо чересчур долго и пристально, словно она могла поведать что-то еще о том, что случилось с Бьёрном или Инес, одной своей манерой идти, нести школьную сумку, держать руки в карманах парки. Но она этого не могла. Она понятия не имела о том, что случилось с Бьёрном, и она не желала думать про Инес. Никогда. И поэтому вырастила на себе абсолютно непроницаемую броню, ледяной панцирь безразличия и встречала пристальные взгляды так холодно и отчужденно, что большинству становилось неловко, и они отводили глаза. Панцирь давил, конечно, но освободиться от него она не могла. Благодаря ему она больше не смотрела на Хенрика и Ингалиль, что бы они ни говорили, что бы ни делали, и по той же причине она просиживала, закрывшись у себя, вечер за вечером, не разговаривая даже с Биргером больше, чем необходимо. Не то чтобы это на него как-то особенно действовало. Он и сам не разговаривал с ней больше, чем необходимо. Только кричал снизу, что ужин готов, но никак не комментировал то, что она редко ужинала с ним вместе, просто оставлял на столе тарелку для нее, а свою тщательно вычищал и ставил в раковину. Посудой и уборкой занималась Сюсанна. Биргер ходил в магазин и готовил. Это не обсуждалось. Так стало, и все.

Но сегодня ей придется самой готовить себе еду, поскольку Биргер поехал в Лунд, в Санкт-Ларс. В сумасшедший дом. И даже не предложил взять ее с собой, теперь он никогда не приглашает ее с собой. Просто каждую субботу натягивает пожелтевшую нейлоновую рубашку, напяливает галстук через голову, что-то буркает на прощание и уходит. А когда возвращается, тоже говорит не слишком много, и с таким видом, будто навестил кого-то в обычной больнице, хотя провел целый день в дурдоме в обществе душевнобольной жены. Буркнет только, что мама передавала привет — утверждение, в истинности которого Сюсанна считала себя вправе усомниться. Зачем бы Инес стала передавать привет тем, кого считает недостойными жить?

Сама она не собирается ехать в Санкт-Ларс. Никогда. Потому что она вряд ли сможет простить. Да и не хочет.

Вот Ева заметила ее, замерла на десятую долю секунды, потом вскинула голову и продолжила путь. Сюсанна пристально смотрела на нее, ощущая, как подступает легкая тошнота от страха, но это не важно, это не видно, ведь панцирь цел и взгляд холоден как лед. Ева не спасется.

Прохожие не подавали вида, будто происходит что-то из ряда вон выходящее, они стояли у прилавков и выбирали пучки моркови и брюкву, рылись в своих сумках в поиске кошельков и бумажников, улыбались и кивали соседям и знакомым, но человек наблюдательный — а Сюсанна была, безусловно, наблюдательна — мог заметить, как широко они раскрыли глаза, с каким интересом поглядывают в сторону Сюсанны и Евы, сгорая от любопытства: что будет, когда обе наконец встретятся.

Ева подняла опущенные веки, теперь она смотрела на Сюсанну несколько вопросительно, сбавила скорость и шла все медленнее, словно пыталась вычислить, что, собственно, означает это серо-стальное безразличие во взгляде. Она глянула налево, там стоял фермер из местных позади груды картошки, потом направо, там выкладывала яблоки немолодая женщина в умопомрачительной розовой шелковой косынке, потом посмотрела прямо и встретила взгляд Сюсанны. Улыбнулась. Это была мимолетная улыбка, почти застенчивая, улыбка, заставившая Сюсаннино сердце забиться сильнее. Перед глазами возникло лицо Бьёрна, улыбающееся лицо, когда вечером год назад — неужели всего-то год назад? — он стоял перед домом на Сванегатан и смотрел на нее. А рядом с ним стояла Ева…

Теперь их разделяло только три шага. Ева снова улыбнулась, на этот раз менее застенчиво, скорее немного печально. Ловко! Очень даже ловко. Кто угодно повелся бы, девушка или парень, молодой или старик. Но Сюсанна не позволит собой манипулировать на этот раз. И вообще никогда.

— Сюсанна, — произнесла Ева.

Сюсанна остановилась, смерила ее взглядом, но не ответила. Ничего не сказала.

— Я слышала о твоей маме, — продолжала Ева, взмахнув ресницами. — Это ужасно! Мне так жаль!

Сюсанна не отвечала по-прежнему, но Ева этого словно бы не заметила. Только вздохнула, опустив взгляд на булыжную мостовую.

— Такой удар для нее. Такой удар для нас всех. Мы с Томми…

Она не закончила фразы. Эффектная недоговоренность, так и видишь, как эти три точки вслед за словами вылетают у нее изо рта и медленно опускаются на землю. Каждый, кто слышал, может вписать вместо них свое. На языке глянцевых журналов. «Мы с Томми рыдали в объятьях друг друга». Или: «Мы с Томми просто не в силах об этом говорить». Или: «Мы с Томми тоже не вынесли всей этой боли, поэтому нам пришлось расстаться». Но Сюсанна не собирается ничего никуда вписывать, в особенности на глянцевожурнальном языке, она стоит перед Евой молча и неподвижно и смотрит на нее, скользит взглядом по накрашенному кукольному лицу с глубокими черными глазами, вдоль по весьма продуманно поднятому воротнику пальто — вниз, к коричневым замшевым сапожкам, и снова вверх. Не меняет выражения лица, только принимает чуть иную позу, перенеся тяжесть тела на правое бедро, и снова смотрит Еве в глаза, ничего не говоря. Вдруг усомнившись, что вообще сможет что-то сказать, что у нее еще остался хоть какой-то голос. Но это не важно. За последние месяцы она кое-что узнала о силе молчания и теперь готова ее применить, впервые воспользоваться ею сознательно, насколько это возможно.

Ева потянулась вперед, положила руку в коричневой перчатке на плечо Сюсанне и сказала:

— Ну, как ты?

Сюсанна встретилась с ней взглядом, потом перевела его на коричневую руку на плече и снова посмотрела Еве в лицо. Этого хватило. Ева отдернула руку, подняла ее и поправила воротник, чего совершенно не требовалось, улыбнулась и сказала:

— Я думала о тебе. Столько раз.

Ага. И как следует на это ответить? Расчувствоваться, пасть в Евины объятья и благодарить Бога, что хоть кто-то о тебе думает? Нет уж, не стоит. Она чуть подняла брови и уголок рта. Если это и улыбка, то улыбка презрительная, но Ева поняла это только через пару секунд. Она всегда туговато соображала в ситуациях, когда условия диктовала не она сама. А теперь их диктовала не она. А Сюсанна.

— В общем, я…

Теперь Ева полностью утратила самообладание, это была уже другая растерянность, не та, что раньше. Забегала глазами, ища, куда бы выскользнуть, но безуспешно. С обеих сторон у прилавков столпился народ, а прямо перед ней, выпрямившись, молча и непоколебимо стояла Сюсанна. Рука Евы метнулась вверх, к горлу — последняя слабая защита ее тонкой белой шеи. Похлопав глазами, Ева наконец проговорила:

— Я понимаю, я нехорошо с тобой поступила тогда. В Несшё. Перед тем, как это случилось. Но я ведь тогда влюбилась, ты же знаешь. Голову потеряла. А человек в таких случаях бывает немножко…

Немножко — что? Брови Сюсанны поднялись, но она поспешно опустила их. Неужели Ева такая дура? Неужели правда думает, будто Сюсанна до сих пор расстраивается из-за того, что случилось с другим человеком, в другой жизни, в совсем другом мире? Ева что, не понимает, что совершила с тех пор новые преступления? Худшие. Она совершала их в газетах. В интервью, в одном за другим. Кража брата у Сюсанны. Нанесение тяжкого вреда ее воспоминаниям.

Ева выпрямилась, встретилась взглядом с Сюсанной и опять улыбнулась:

— Я ухожу из магазина. Еду в турне с одной английской группой. Их солист обожает меня, говорит, что без меня не сможет… Да, знаешь. Это потрясающе, совершенно другой уровень, чем «Тайфунз». Да, ты уж не обижайся, но…

Сюсанна невольно отступила на шаг, нехорошо ухмыльнувшись. Потом сунула руки в карманы и стала протискиваться вперед сквозь толпу, не глядя на Еву. И пошла дальше, большими шагами, целеустремленно, зная, что больше ни минуты не вынесет вида Евы, звуков ее голоса. И все-таки услышала его, когда Ева прокричала на всю площадь хрустально-звонким голоском:

— Сюсанна, куда же ты! Стой! Сюсанна, постой, пожалуйста!

Но Сюсанна не остановилась, остановиться было просто-напросто невозможно, она шла через площадь в своей старой и мятой парке, вдруг заметив, что та не по сезону легкая, вдруг сообразив, что не надела ни шарфа, ни перчаток, что утром она даже не причесалась как следует и не накрасилась. Она просто страшная. Страшная, немодная и нелепая. И люди таращатся на нее, она чувствовала это, хоть и не могла видеть, потому что не могла поднять головы и шла съежившись, ссутулившись от стыда…

— А, Сюсанна! Да постой ты, — крикнул другой голос. Голос Ингалиль. Сюсанна знала, хоть и не могла этого видеть, что Ингалиль стоит с другими активистами КФМЛ на углу Ратушной площади, на углу, который она всегда обходила, чтобы не видеть их и их красного транспаранта, что они разворачивали каждое субботнее утро, а потом принимались греметь своими жестянками для пожертвований. А теперь Ингалиль решила воспользоваться случаем, жадно ухватилась за него и глумливо повторяла Евин крик на все лады, снова и снова:

— Ну постой, Сюсанна! Постой!

Послышались негромкие смешки в рядах других марксистов-ленинцев, издевательские смешки молодых мужчин, вожделеющих власти, считающих, что она законно принадлежит им — в силу их способностей, по праву рождения, и молодых женщин, жаждущих реванша, мечтающих дать сдачи, отомстить всему миру. И поэтому Ингалиль кричала, снова и снова:

— Да стой ты, Сюсанна! Остановись!

Но Сюсанна не остановилась. Она шла и шла. Все быстрее, потом перешла на бег. Побежала большими шагами. И даже не дала себе труда посмотреть по сторонам, переходя улицу.

~~~

— Ты уж прости, — сказала Элси. — Но я не понимаю.

Сюсанна упрямо пожала плечами. Не понимаешь, значит, и не нужно.

Прошел месяц с тех пор, как они разговаривали по телефону. Элси списалась на берег и теперь сидела за кухонным столом на Сванегатан и смотрела на свою племянницу. Вид у той был удручающий. Лицо серое. Темные круги под глазами. Волосы настоятельно требуют мытья. Юное человеческое существо, обращаться с которым, совершенно очевидно, надо с огромной осторожностью.

— Но попробуй все-таки объяснить! Почему тебя так возмутило, что Ева поедет в турне с той английской группой?

Сюсанна вздохнула. Поддернула серый свитер, пытаясь спрятать в рукаве сжатый кулак.

— Ведь не потому же, что…

Биргер в гостиной сделал телевизор громче. Видимо, побоялся расслышать из этого разговора на кухне что-то, что заставило бы его выползти из кокона собственного молчания. Элси, подавив вздох, наклонилась вперед и положила ладонь на серую поверхность обеденного стола. Белая льняная дорожка, служившая скатертью, была мятая и грязная. Оловянное блюдо для фруктов стояло пустое, если не считать белого апельсинового зернышка и нескольких веточек от винограда. А на окне стояли мертвые герани, растопырив голые стебли.

— А что же тогда?

Сюсанна стремительно глянула на нее. Глаза ее блестели. Очень сильно блестели.

— Что Бьёрн для нее ничего не значил.

Элси сидела молча, не решаясь ответить и не зная, что сказать. Сюсанна еще больше съежилась по другую сторону стола, спрятала и другую руку в рукав. Шмыгнула носом.

— Я была такая дура. Я думала, она его любит. По-настоящему. И меня. Я думала, она меня тоже любила… По крайней мере, до того дня. А на самом деле нет. На самом деле ее интересовало только то, что он знаменитость. Ну и я, значит, как сестра знаменитости.

Она подняла глаза, встретилась взглядом с Элси и добавила:

— Ну, двоюродная.

Элси просто кивнула. Это как раз совершенно неважно. Пусть Сюсанна знает.

— А теперь она едет с английской группой, — сказала Сюсанна. — Потому что это круче, английская группа — это всегда круче, чем шведская. А «Тайфунз» кончились, так что она и Томми прогнала, правда, мне все равно, уж это мне точно совершенно безразлично, но это… Это… Нет, я не знаю, как это называется! Она ужасный человек! Отвратительный!

Наконец-то она заплакала. Элси встала, оторвала кусок бумажного полотенца и через стол протянула Сюсанне.

— Чувствуешь себя использованной вещью, — всхлипывала Сюсанна. — Меня использовали. Она воспользовалась мной, чтобы подобраться к нему, а я ей позволила. Потому что была такой дурой и ничего не понимала. А некоторые понимали, говорили, объясняли мне, что происходит на самом деле и чем все кончится, а я ничего не слышала. Не слушала. И теперь у меня не осталось друзей. Ни одного. Я одна, и я тоскую по Бьёрну, мне так его не хватает! Бьёрна. Брата. Не рок-звезды. Я думаю про него днем и ночью, но мне даже об этом рассказать некому. Папа со мной не разговаривает, а мама… Мама…

Она содрогалась от рыданий. Элси протянула ей руку, но Сюсанна не приняла ее, вместо этого подняла правый локоть и закрыла лицо, спрятала, будто стыдясь, будто она сделала что-то, чего надо стыдиться. Ее голос стал тонкий, как ниточка, но теперь Сюсанна уже не всхлипывала. Теперь даже не похоже было, что она только что плакала.

— А мама считает, я вообще не стою того, чтобы жить на свете, — произнесла она этим тонким голосом. — Она так сказала. Сама сказала мне, когда свихнулась. И я думаю иногда, что она права. Я не стою того, чтобы жить.

На то, чтобы уложить ее в постель, ушел почти час, а когда этот час прошел, силы оставили Элси. Вздохнув, она прикрыла дверь в комнату Сюсанны, потом прислонилась к стене и закрыла глаза. Попыталась взять себя в руки. Собраться с мыслями. Вести себя как взрослый, ответственный человек.

Она сошла на берег в Гётеборге в полдень и тотчас взяла такси, поехала на вокзал и менее чем через час уже сидела в поезде. В Хельсингборге пришлось пересесть на местный поезд, который останавливался у каждого столба, окруженного молочными бидонами, выпуская сыновей и дочек зажиточных сконских крестьян — хихикающих, смешливых, горластых подростков, возвращающихся домой из школы. Она разглядывала их очень внимательно, рассматривала одежду и жесты, слушала их разговоры и голоса, чуть принюхивалась к их запахам и удивлялась. Ни от кого из них уже не пахло скотным двором. Пахло мылом и потом, одеколоном «Якса» и — она снова недоверчиво принюхалась — «Шанелью № 5». К тому же одеты они были очень хорошо, она никогда не видела так хорошо одетых подростков, пожалуй, они были одеты даже лучше, чем публика на английской телепрограмме с участием Бьёрна. Свитера сплошь из ламы или шетландской шерсти. У нескольких девушек блузки из натурального шелка, а у некоторых парней — белые рубашки и галстуки. Новые пухлые пуховики. Новехонькие, будто только что из магазина, пальто и дубленки. Никто уже не выглядел бедно. И только выговор был все таким же — ни единая гласная не вылетала из их ртов поодиночке, а норовила прихватить с собой другую, за компанию: йо, аэ, оу. Но интонация стала иной. Жестче. Грубее. Злее.

Ровесники Сюсанны. Ее однокашники. Ее мир. Элси вздрогнула.

Сделала пять шагов до ванной, вошла и посмотрела на себя в зеркало. Никакой змеи там не было, глаза — ее собственные, и это добавило ей решимости. Сюсанну надо спасать. Кто-то должен признать ее существование и защитить, ей так нужна защита! Элси плеснула холодной водой на лицо и поискала глазами нормальное полотенце, но на крючках висели только два маленьких замусоленных полотенчика для рук. Оторвав туалетной бумаги, она промокнула лицо, потом провела расческой по волосам. Вдруг подумалось о пустой, дожидающейся ее квартире на Санкт-Улофсгатан, Элси словно бы увидела себя на лестнице, стоящую в нерешительности, как тогда, весной, она вечно стояла в нерешительности перед дверью Лидии, — потом пожала плечами и отложила расческу. Лидия — не самая большая из ее печалей. Старое привидение. Существо, боящееся жизни и живых. Наверное, даже не знает, что Элси вернулась. Ничего удивительного. Похоже, люди из их рода вообще перестали друг с другом разговаривать.

Крепко держась за перила, она спустилась по лестнице вниз. Желтый свет пробивался из кухни, но в гостиной, где сидел Биргер, было темно. Она остановилась в дверях и посмотрела на него. Усталый человек в синеватом свете телевизора. Замкнутый. Одинокий.

— Можно зажечь лампу? — спросила Элси.

Биргер повернул голову в ее сторону, но не ответил, просто посмотрел на Элси, потом потянулся к торшеру, зажег его и снова уставился в телевизор. Говорил какой-то темнокожий мужчина, и Биргер слушал его очень внимательно. Что-то о футболе. Насколько Элси было известно, футболом Биргер никогда не интересовался.

— А ты не мог бы выключить телевизор?

Губы Биргера дернулись, словно он хотел что-то сказать, но не мог. Словно кто-то зашил ему рот. Скрепил губы степлером. Но от Элси ему не отделаться. Она повысила голос:

— Я хочу с тобой поговорить.

Глаза его забегали, он что-то пробормотал.

— Прости — что? — переспросила Элси.

Он повторил громче, не сводя взгляда с экрана:

— Не о чем говорить.

Элси ощутила, как внутри поднимается гнев, так что пришлось закрыть глаза и сделать глубокий вдох, чтобы Биргер об этом не догадался.

— Сюсанна, — сказала она.

Голос прозвучал очень отчетливо, но не сердито, не выдал, что она в бешенстве. Биргер по-прежнему не шевельнулся. Продолжал сидеть, прямой и неподвижный, в своем жестком набивном кресле пятидесятых годов и не шевелясь смотрел в телевизор. Не отвечал.

— Нам нужно поговорить о Сюсанне, — снова сказала Элси. — Ей плохо.

Биргер пожал плечами, не сводя взгляда с экрана. Темнокожего уже не было, вместо него появились часы, и теперь Биргер смотрел на них. Пристально. Словно это некий сверхважный отсчет времени, а не простая пауза между двумя передачами.

— Она ни в чем не нуждается, — сказал он наконец. — Сыта и одета. Может ходить в школу. На что ей жаловаться?

Пол качнулся под ногами у Элси, она почувствовала, как волна прокатилась от двери через всю гостиную, ударилась о противоположную стену, отхлынула и вернулась назад. Пришлось крепко ухватиться за косяк двери, чтобы устоять на ногах.

— Ты с ума сошел? — спросила она. Ее голос дрожал.

Биргер не отвечал. Не смотрел на нее. Только крепко вцепился в подлокотник кресла и пристально смотрел на экран. Элси отвернулась и пошла наверх.

Комната Бьёрна выглядела так, словно он только что отсюда вышел. Свитер, брошеный на кровати, черный свитер из ламы, — она села с ним рядом, очень осторожно подняла его и прижала к лицу. Попыталась уловить его запах, но поняла, что лжет сама себе. Как она узнает его запах? Она ведь не знает, как пахнет Бьёрн. Как он пах. И положила руку со свитером на колени, а потом сидела и смотрела прямо перед собой. Вздохнула.

Какая красивая у Бьёрна комната! Была. Наверное, лучшая во всем доме. Окно выходит на Сванегатан, у самого окна стоит письменный стол, превосходный письменный стол, тик и черный лак, стол, который она сама купила. Подарок в честь поступления в гимназию, который Инес, однако, не оценила. Ходила недовольная неделю после доставки, пока не раздобыла роскошный плед с автографом Виолы Гростен,[39] чтобы класть на его кровать вместо покрывала. Инес уверяла, что купила со скидкой, что он был уцененный, но Элси не верила. Отказывалась верить. У пледа не было никаких видимых дефектов, ничего, что могло стать основанием для уценки, он по-прежнему лежал на кровати, мерцая разнообразными оттенками синего. Инес наверняка заплатила за него солидную сумму. Похищая деньги из собственной зарплаты. Уводя их из-под контроля Биргера.

При мысли о Биргере она покачала головой. Ничего удивительного, что Инес сошла с ума. Совершенно ничего удивительного.

Он стоял в верхнем холле, когда она вышла, стоял как темная тень в темном холле напротив открытой двери на чердак, и за спиной у него горела лампочка чердачной лестницы.

— Пошли, — сказал он и, повернувшись спиной, двинулся вверх по лестнице. Он прихрамывал, и Элси только секунду спустя вспомнила, что у него одна ступня гораздо больше другой. Это не бросалось в глаза, когда он был в обуви, но теперь он шел в одних носках и хромал.

Чердак выглядел примерно так же, как раньше. Желтый свет голой лампочки. Неструганый сосновый пол, где Элси не один раз сажала себе занозы. Сложенная в углу старая мебель. Чуточку больше старой мебели, чем в прошлый раз. Кровать, раньше стоявшая в маленькой комнатке, где Элси обычно ночевала. Тяжелая настольная лампа, еще из их с Инес детской. А чуть в стороне — кресло, которое Элси узнала только по форме. С другой обивкой. Неужели Инес его перетянула?

Биргер шел впереди и открыл дверь в ту самую комнатку, протянул руку и включил верхний свет — тоже голую лампочку на проводе.

— Смотри, — сказал он и шагнул внутрь. — Ты только посмотри на это!

Элси встала в дверях, огляделась и с непроизвольным вздохом отступила назад. Входить не хотелось.

— А ты зайди сюда, — сказал Биргер. Он протянул к ней руку, но она отпрянула. Не хватало, чтобы он ее туда затащил.

— А ты сюда зайди, — сказал Биргер. Голос у него был вполне трезвый. Собранный. Взрослый. Значит, и она должна быть трезвой, собранной и взрослой. И Элси перешагнула порог и вошла в комнату.

Инес выкрасила стены в белый цвет, и пол все еще был застлан газетами. Они успели пожелтеть. А на свежевыкрашенных стенах бесконечное количество раз повторялось одно и то же слово. Бьёрн! Бьёрн! Бьёрн! Иногда карандашом. Иногда чернилами. Иногда красным фломастером. Одно и то же имя, выведенное одним и тем же безукоризненным почерком, покрывало все стены, от пола до потолка.

— Она говорила, что занимается, — сказал Биргер. — Но не купила ни одной книги. Так и не поставила сюда мебель. Она просто-напросто лгала. Даже не записалась в университет.

Элси не отвечала, только медленно поворачивалась, разглядывая тысячи или десятки тысяч маленьких имен. Бьёрн! Бьёрн! Бьёрн! Со всех сторон ее словно окружал крик. Немой крик.

— Ей, наверное, приходилось вставать на стул, чтобы писать на самом верху, — продолжал Биргер, — и ложиться на живот, чтобы написать внизу. Не знаю, как она ухитрилась, я обнаружил все это, только когда она заболела. Я думал, ей просто хочется побыть одной. Что ей это нужно. Но я ошибся, теперь я понимаю.

Элси молча кивнула. Биргер посмотрел на нее, потом сунул руки в карманы и огляделся.

— С другой стороны, не думаю, что это хоть что-то изменило бы. Ей безразлично было, что я говорю или делаю. Причем еще до того, как Бьёрн пропал. Ей вообще на меня было наплевать. И на Сюсанну. На хрен мы ей были не нужны. Только он и был у нее в голове. Бьёрн! Бьёрн! Бьёрн! Только Бьёрн! Бьёрн! Бьёрн!

Его голос дрогнул. В какое-то ужасное мгновение Элси показалось, что Биргер сейчас разрыдается. Но он этого не сделал. Только закрыл глаза на секунду-другую, открыл и посмотрел на Элси.

— Только ради Бьёрна она и жила. Любила только его. Только Бьёрна. Ради Бьёрна она и вышла за меня, чтобы у него был отец. Ради Бьёрна мы продолжали с ней жить. Ради Бьёрна она согласилась родить Сюсанну. Чтобы у Бьёрна была сестренка или братик. Бьёрн был для нее единственным смыслом жизни. Увы.

Он пожал плечами и повернулся спиной, захромал к двери, потом обернулся и посмотрел на Элси через плечо:

— Ты говоришь, Сюсанне плохо. Еще бы! Мне тоже плохо. А Инес вообще хуже, чем всем нам. Но тут я мало чем могу помочь. И все остальные мало что могут поделать. Так получилось, вот и все.

С этими словами он выключил свет и вышел на чердак, оставив Элси в полной темноте.

~~~

Бьёрн оставлял сообщения.

Иногда они были зашифрованные, но Инес их тем не менее понимала. Как теперь, когда красная машина проехала за больничным окном и кто-то на заднем сиденье — сам Бьёрн, разумеется — поднял руку, так чтобы она видела, но не помахал. То, что не помахал, было важно. Никто не должен заметить и догадаться, что они общаются. Ведь их окружают враги. Постоянно. Ежеминутно. Инес молча кивнула самой себе и тут же оглянулась, проверяя, не видел ли кто, как она кивнула.

Не похоже. Из пациентов в коридоре была только Карин Лундстрём, шла, как обычно, с закрытыми глазами, корчила из себя слепую. Сумасшедшая. Или просто дурака валяет, притворяется, что ее ничего не интересует, а на самом деле, может, все подробно записывает… Да, вполне возможно. А сестра Сив, с улыбкой идущая ей навстречу, которая сейчас остановила Карин и обняла ее, на самом деле, видно, забрала записи, а потом отправит их дальше кому следует. Верховному главнокомандующему. Или какому-нибудь политику. Кому угодно, обуреваемому злобой. Исполненного зависти и злого умысла против Бьёрна.

Но Инес Бьёрна не выдаст. Ни за что на свете. Она уже давно поняла, в какие игры играют у них тут в отделении. И иногда чуть улыбалась какому-нибудь из этих наймитов. Делала вид, что им удалось ее провести, что она не понимает, чем они занимаются. Теперь она больше никогда не позволит себе кричать и скандалить, как тогда, вначале. Например, в тот раз, когда она нашла зубную щетку Бьёрна в общей ванной. Щетка просто стояла там в своем стаканчике, рядом с другими. Синяя и прозрачная. Красивая. И напоминала Бьёрна настолько очевидным образом, что это было ясно даже для врагов, хоть они и не подавали вида. Совершенно явственное сообщение от Бьёрна, явный крик о помощи — но когда она рассказала об этом сестре Сив и остальным, объяснив, что к чему, ее не стали слушать. А вместо этого связали и держали привязанной много дней. А едва с нее сняли эти резиновые ремни, как она нашла его черный свитер из ламы, его любимый свитер, в котором он всегда ходил, на стуле в общей гостиной. Снова крик о помощи. И снова — несколько дней в резиновых ремнях.

С тех пор она стала осторожнее. И хитрее. Такой же хитрой, как ее враги. Она больше ничего не рассказывала, даже Биргеру, который приезжал каждую субботу и часами сидел с ней рядом, притворялся и ждал, пока она проговорится. Они его завербовали. Страшно, но это правда. Они завербовали даже приемного отца Бьёрна, чтобы получать от него информацию о мальчике.

— Ужасно, — произносит она вслух и качает головой.

Сестра Сив, разумеется, тут же реагирует. Выпрямляется, отпускает Карин Лундстрём и поворачивается к Инес. Улыбается своей насквозь фальшивой улыбкой:

— Что вы сказали, Инес?

Инес замерла, потом снова покачала головой:

— Ужасная погода.

Сестра Сив бросила взгляд в окно:

— Да уж прямо! Пасмурно немножко, только и всего.

Инес вяло улыбнулась.

— Мне плохо без солнца, — сказала она. Кто угодно догадался бы, что это значит. Что она сказала на самом деле. Но эта тупая сестра Сив только улыбнулась все той же насквозь фальшивой улыбкой:

— Понимаю. Так ведь декабрь! Какое уж тут солнце. Но скоро Рождество, а это же всегда радость.

Уж не хотят ли они что-то сделать с Бьёрном в Рождество?

Точно. Именно это и имелось в виду.

Вопрос только в том, что они собираются сделать. И как. И когда именно.

Инес должна принять меры. Подготовиться. Чтобы защитить Бьёрна. Кто-то ведь должен его защитить.

Больше часа она просидела в постели, не шевелясь и обдумывая ситуацию. Не двигалась. Ничего не говорила. Просто сидела молча и выпрямясь и пыталась вычислить планы врагов относительно Бьёрна, и даже не пошевельнулась, когда сестра Сив просунула голову в полуоткрытую дверь.

— А у меня для вас сюрприз, — сказала она и рассмеялась.

Инес задрожала. Не нравятся ей сюрпризы. Особенно сюрпризы от сестры Сив.

— Вы причешитесь, и пойдем, — сказала сестра Сив. — И узнаете тогда, кто пришел вас навестить.

Инес напряглась всем телом, готовая драться или бежать, но вида не подала. Просто шла чуть медленнее, чем обычно, и крепко держалась за перила у стены, моргая и пытаясь разглядеть сквозь стекло, кто это дожидается ее в комнате для посещений. Прошел целый миг, пока до тела дошло то, что увидели глаза. Она снова моргнула. Волосы песочного цвета. Как у нее самой. Золотая цепочка. Как у нее. Очень бледные щеки. Как у нее. Они что, сделали с нее копию? Резиновую куклу, которая может ходить, стоять и разговаривать? Собрались убить Инес и заменить ее куклой? Чтобы эта кукла предала Бьёрна, раз это отказывается сделать Инес?

Она встала на пороге, не решаясь перешагнуть его. Кто защитит Бьёрна, если ее не станет? Кто?

— Это же ваша сестра, — сказала сестра Сив и чуть подтолкнула ее в спину. — Ваша родная сестра.

Инес не выдержала. Вот она поставила ногу на линолеум комнаты для посещений. Вот увидела, как другой экземпляр ее самой, копия, фальшивка, предательница, встает и улыбается чуть дрожащей улыбкой и распахивает руки:

— Инес! Здравствуй! Инес, милая!

Кончено. Все было кончено. И мир побелел от крика.

~~~

Лидия, видимо, стояла и слушала за своей дверью, потому что открыла, едва Элси сунула ключ в свою.

— Элси, — окликнула она. — Это ты?

Элси была не в силах обернуться, только чуть повернула голову и кивнула.

— Да, — сказала она. — Это я.

Наступило молчание. Элси повернула ключ. Взялась за ручку. Потом отпустила ее. Нельзя просто войти и закрыть за собой дверь, как бы этого ни хотелось.

— Мне показалось, я слышала тебя ночью, — сказала Лидия. — Но я не была уверена.

Голос у нее был несчастный. Словно ее отругали или дали пощечину. Элси обернулась. Попыталась выдавить улыбку, уверенную, доброжелательную и лживую улыбку, которая уверила бы Лидию, что все в порядке. Как она улыбалась Лидии всю свою жизнь.

— Я вчера вернулась совсем поздно, — сказала она. — Поэтому и не постучала. Зашла сперва на Сванегатан. А сегодня с утра пришлось уехать…

— Уехать? — испуганно переспросила Лидия. — Куда ты ездила?

— В Лунд, — сказала Элси. — В Санкт-Ларс.

— Ох, — сказала Лидия, и ее рука взлетела и легла на левую сторону груди, словно прикрывая ее. Гнев чуть шевельнулся внутри у Элси, но она лишь сглотнула, пряча его. Ни в чем из случившегося нет вины Лидии. С одной стороны. С другой стороны, кое в чем есть и ее вина, за которую следовало бы с нее спросить. Только какой в этом смысл? Лидия ведь не поймет. Не сможет понять. Все то, что она совершила против своих детей, когда-то было совершено и против нее самой, только еще в большей и худшей степени. Впрочем, небольшую жестокость Элси себе все же позволила.

— Я навещала Инес, — сообщила она, и голос ее звучал сухо. — В Санкт-Ларсе. Ты там была?

Она прекрасно знала ответ на свой вопрос, но все-таки задала его. С удовольствием. Взгляд Лидии заметался.

— Времени нет, — поспешно произнесла она. — Биргер ведь ездит к ней каждую субботу, и я просто не хотела мешать. А по воскресеньям сложно выбраться. Контрольные работы проверять, ну и вообще. Готовиться к занятиям на всю неделю. Думаю, на Рождество… На рождественские каникулы.

— Понятно, — сказала Элси и криво улыбнулась. — Хотя это все равно.

— В каком смысле?

— Она тебя не узнает. Меня она, как выяснилось, не узнала.

Лидия сглотнула. В ее глазах промелькнул ужас.

— Не узнала тебя?

— Нет. Судя по всему. Она только кричала.

Не будь Лидия так хорошо воспитана, она бы тоже теперь закричала. Но она ведь была хорошо воспитана. И теперь настолько владела собой, что продолжала стоять, моргая, перед своей дочерью и слушать то, что эта дочь рассказывает о ее другой дочери.

— Кричала?

Ее голос превратился в шепот.

— Да, — сказала Элси, кривясь, чтобы не заплакать. — Ужасно кричала. Но потом ей сделали укол, и она успокоилась.

Правда состояла в том, что Инес вовсе не успокоилась. А вырубилась. Когда санитарам удалось наконец схватить это существо с дикими глазами, которое было ее сестрой, это орущее, шипящее и ругающееся существо, они просто сели на нее сверху и воткнули шприц в правую ягодицу. Спустя секунду Инес вырубилась.

Элси смогла потом поговорить с лечащим врачом — женщина-психиатр выглядела усталой, под глазами лежали синие тени. Они попробуют новый препарат, так она сказала, они очень надеются, что он поможет. Со временем, во всяком случае.

— Запущенный психоз, — сказала она Элси. — Но, насколько я понимаю, у нее к тому же случилось огромное горе.

Элси молча кивнула. Врач, подавшись вперед, сцепила пальцы под подбородком и заглянула ей в глаза.

— Это пройдет, — сказала она. — Раньше или позже, но это пройдет.

Элси сморгнула. Ее мать стояла, чуть ссутулившись, перед своей дверью, такая же безукоризненная, как всегда. Белая блузка — словно только что выглаженная. Черные начищенные туфли блестят. Волосы тщательно уложены, ни единый волосок не выбивался наружу. И все равно выглядела она бедно — усталая, измотанная и бедная, и Элси ощутила, как изнутри поднимается волна нежности. Она шагнула вперед и погладила Лидию по щеке и, к своему изумлению, обнаружила, что Лидия не противится, не отшатывается, как должна была бы при любой попытке к ней прикоснуться, по представлению Элси. Вместо этого Лидия вздохнула и еще ниже опустила голову на руку Элси, прижалась к ее руке, тяжело и доверчиво. Словно доверившись Элси. Словно в самом деле поверив, что Элси хочет ей добра.

— Инес, — сказала она и вздохнула еще раз. — Доченька, Инес…

— Не расстраивайся так, мама, — осторожно проговорила Элси. — Она выздоровеет. Я разговаривала с врачом, она сказала, что с Инес все будет хорошо.

Собственный голос успокоил Элси. Умиротворил. Ничего не разрешилось, ничего не исправилось, может, и никогда не разрешится, никогда не будет по-настоящему хорошо, и все-таки она вдруг ощутила полное спокойствие. Я человек, думала она. Я просто человек среди других людей. Я не должна больше убегать. Я несу мою собственную вину. Я выдержу.

— Пойдем, — сказала она Лидии, обняв ее. — Пошли ко мне и выпьем чаю.

Лидия глянула на нее и кивнула. Элси чуть улыбнулась ей, настоящей, подлинной улыбкой. Теперь ясно, что делать дальше. И как это следует делать. Искупление начинается.

~~~

Они были одни во всем вагоне. Совсем одни. Приглушенный свет был грязно-желтым, сиденья с прямой спинкой обтянуты тем коричневым плюшем, которым десятилетия обтягивались все сиденья в шведских поездах. В последние годы плюш стал красным. Соответственно, этот поезд был не новый. Это был поезд былых времен, и его внутренняя отделка несла в себе своего рода упрек пассажирам. Что они себе воображают? Неужели правда думают, что Государственные железные дороги станут гонять ради них новые вагоны в такой вечер? Канун Нового года, когда все нормальные люди уже добрались, куда хотели, когда все женщины, молодые и старые, богатые и бедные, стоят у зеркала и поправляют прическу, все мужчины завязывают галстуки, когда никто без крайней необходимости никуда не едет.

Кроме них двоих. Элси и Сюсанны.

За окном было темно, только иногда вспыхивали огни — окон, машин или уличных фонарей какого-нибудь застроенного виллами пригорода. Было приятно их видеть, знать, что там есть люди, не угнетенные горем, люди, живущие без печали и готовящиеся в очередной раз встретить новый год, а еще приятнее было знать, что ты сам в этом не участвуешь. Что у тебя есть право отказаться. Что ты свободен.

Это Элси освободила Сюсанну. Элси поняла, что Сюсанна боится встречи нового года и соответствующих ожиданий, и предложила эту поездку. Элси сама и оплатила ее. Как оплатила рождественское угощение. И елку, которую купила и поставила возле Биргерова телевизора, несмотря на его неодобрительные взгляды. Не говоря уж о том, что она устелила свертками весь пол под елкой. Книжка для Биргера. Упаковка душистого мыла для его мамы. Шелковый шарф для Лидии. И пятнадцать — целых пятнадцать! — свертков для Сюсанны, свертков, в которых оказались книги и свитера, духи и пластинки, блузка и сумка.

Сюсанна глядела на все это изобилие в радостном изумлении, толком не зная, что сказать в ответ и какими словами благодарить. Но все решилось само собой. Ей вообще не пришлось ничего говорить, Элси рассмеялась и принялась болтать, рассказывать морские байки, от которых Лидия краснела, мама Биргера хихикала, а сам Биргер удивленно кудахтал. Потом он замолчал и секунду сидел не шевелясь и глядя прямо перед собой, пока Элси, начав рассказывать очередную историю, не заставила его снова заулыбаться в предвкушении. Через час все стало почти как обычно, почти так же, как бывало каждый год, почти так, как всегда проходил сочельник в этом красном кирпичном доме на Сванегатан.

Если не считать отсутствия Инес и Бьёрна. Что само по себе означало, что ничего уже не было как обычно.

И все-таки именно эта встреча Рождества словно разбудила их всех. Словно все спали и видели кошмары, а теперь проснулись и огляделись и поняли, что да, увы, кое-что из кошмаров не только сон, оно — еще и часть реальности, жизненной яви, это горе, этот страх, это одиночество, но, однако, эта жизненная явь может подарить им еще и утешение — то утешение, которого не было во сне. Надежду Может, когда-нибудь все станет лучше. Может, когда-нибудь придет время радости, доверия, единения. И увидеть все это их заставила Элси, помогла понять, почувствовать, хотя, разумеется, ни слова на эту тему не сказала. Она только улыбалась, сидя за столом, улыбалась и ласково на всех них смотрела.

Но теперь она сидела перед Сюсанной с закрытыми глазами и чуть покачивала головой в такт подрагиванию поезда на стыках. Наверное, спала. И может, видела сон, потому что вдруг что-то пробормотала, но так тихо, что расслышать было невозможно. Сюсанна потянулась, потом прижалась лбом к стеклу и стала смотреть в окно. Но там было очень темно, виднелся только свет вагонных окон. Бледно-желтые квадраты на снегу. В одном из них она заметила собственную тень. Подняла руку и помахала ей.

— Ты что?

Элси проснулась и говорила улыбающимся голосом. Сюсанна улыбнулась в ответ:

— Машу своей тени.

Улыбка Элси сделалась шире.

— Это хорошо, — сказала она. — Это очень хорошо.

Какое-то время они молчали, потом Элси взглянула на часы:

— Через двадцать минут прибываем.

Сюсанна кивнула:

— Сколько у нас времени?

— Два с половиной часа, — сказала Элси. — Если не останемся там ночевать.

— Нет, — сказала Сюсанна. — Не хочу там ночевать.

— Хорошо, — сказала Элси. — Тогда вернемся следующим поездом.

Все было тут иным, не как тогда. Все, кроме высокого здания отеля, торчащего возле вокзала как восклицательный знак. Город был белый. Он блестел и искрился от снега. Масса снега. Улицы лежали белые и скользкие, почти на всех тротуарах громоздились сугробы, а с крыш и балконов свисали длинные копья сосулек.

Сюсанна и Элси стояли у здания вокзала и смотрели по сторонам, жадно впитывая все, что так отличалось от той туманной дождливой зимы, из которой они приехали.

— Какая тишина, — сказала Элси.

Сюсанна кивнула. Да, тишина. Такая же, как в тот весенний день, когда она была тут в последний раз. Но нет, не полная тишина. Где-то далеко послышался шум машины, кто-то ехал по заснеженным улицам на праздник. Сюсанна вдруг почувствовала, как внутри шевельнулась тоска, но слегка и недолго, секунду-другую.

— Так вы жили в этой гостинице?

Голос Элси звучал деловито. Сюсанна снова кивнула.

— Значит, это отсюда тебя Ева выгнала?

Сюсанна кивнула в третий раз.

— Странный человек, — сухо заметила Элси.

Сюсанна рассмеялась, голос вдруг вернулся.

— Пошли, — сказала она. — Пойдем на площадь.

На Центральной площади было пусто, если не считать припаркованного автобуса и сосисочного ларька. В ларьке сидел тепло одетый мужчина, в синей шапке, надвинутой на лоб, а передник был надет поверх серой пуховой куртки. Он наклонился, увидев, что Элси и Сюсанна переходят улицу, открыл стеклянное окошко и стоял, спрятав руки под передник, пока они приближались.

— Сосиски? — спросила Сюсанна.

Элси колебалась:

— Может, лучше поищем какой-нибудь ресторан?

Мужчина в ларьке рассмеялся и, наклонившись к окошку, возразил, по-смоландски певуче:

— Ээ! Так все ведь закрыто, кроме ресторана вон в отеле и в Народном доме. А там все столики зарезервированы заранее, за пару месяцев. А вы что, столика-то не заказывали? Не заказали себе столик?

Вид у Элси стал чуть растерянный.

— Да нет, конечно, но…

Мужчина выпрямился:

— Тогда только сосиски. Выбора-то у вас нету. Больше просто ничего и не найдете во всем Несшё.

И вот, взяв сосиски с пюре, они стояли перед ларьком и осматривались, молча и не глядя друг на друга. Холод щипал Сюсанну за уши, пальцы ног начали неметь, но на душе было совершенно спокойно.

— Хочешь, съездим в Народный парк? — наконец спросила она. — Такси возьмем?

— Да нет, — помолчав, ответила Элси. — Не хочется. А тебе?

— Нет. И так достаточно. Да там, наверное, тоже закрыто.

— Ну да.

Снова наступило молчание. Элси нечаянно капнула горчицей с сосиски на мостовую и поспешно отступила назад. В ту же секунду Сюсанна начала притоптывать ногами.

— Холодно, — сказала она.

— Ага, — согласилась Элси. — Очень. Надо двигаться…

Они кивнули мужчине в ларьке, он хмуро посмотрел на них и не кивнул в ответ. Они пошли по площади. Чуть в стороне стояла урна, они остановились возле нее, сбросили туда остатки сосисок, следом полетели, кружась, бумажные тарелки. Элси и Сюсанна пошли дальше. Наконец Сюсанна набрала воздуха в грудь. Решилась задать самый трудный из всех трудных вопросов:

— Ты думаешь, его уже нет?

Элси не остановилась. Не расплакалась. Не повернулась и не влепила Сюсанне пощечину. А продолжала идти, только чуть помедлила с ответом.

— Да, — сказала она наконец. — Как ни печально. Я едва могу это выговорить, но это так. Я думаю, что Бьёрна нет. Он умер в ту ночь.

Сюсанна закрыла глаза.

— Не хочу, — проговорила она, едва дыша. — Я не хочу, чтобы его не было.

— Я знаю, — сказала Элси.

— Иногда мне кажется, я его вижу. Что он мелькнул на улице или в школе, но это всегда не он… Всегда кто-то другой. И тогда меня такое зло на него берет. Прямо бешенство. Потому что он просто взял и ушел в никуда, исчез, растворился в нигде… Предал меня.

Элси не ответила.

— Иногда в голову лезут всякие фантазии, сами, я ничего с ними не могу поделать. Могут появиться где угодно, в школе или когда я спать ложусь, причем иногда я их даже не замечаю, они меня сами как бы затягивают в себя… Мне кажется, что я вижу, как он идет по лесу. Или стоит на какой-то дороге, посыпанной гравием. Или сидит на заборе и кого-то ждет. И вот он замечает меня. А дальше всегда одно и то же, он замечает меня и говорит: «Я тебя прощаю! Ты моя сестренка, и я прощаю тебя…»

Она всхлипнула и вытерла нос рукой.

— Но зачем ему меня прощать? Я не понимаю. Что ли, значит, он думает, что это я виновата? Но как я могу быть виновата? Это же не я вышла на сцену и устроила идиотские кривлянья? И не я полезла драться. И не я бросилась бежать и пропала. Тогда почему это моя вина? Вот ты понимаешь?

Элси молча покачала головой и обняла Сюсанну, прижала к себе, словно желая остановить, но Сюсанна продолжала говорить. Слова хлынули из нее и все текли и текли.

— Но может быть, он имеет в виду что-то другое? Он прощает меня за что-то другое. Но за что? Я не знаю. Что я ему завидовала? Это правда. Я страшно завидовала ему, в детстве.

Они уже вернулись к сосисочному ларьку. Успели сделать полный круг по площади. Мужчина в ларьке поглядел на них, но ничего не сказал. Элси тоже ничего не говорила. Просто продолжала идти.

— Глупость, конечно, — всхлипывала Сюсанна. — Но в детстве я всегда думала, что Бьёрн особенный. Потерявшийся принц или что-то вроде. А я обычный ребенок, во мне ничего особенного нет. Это по ее глазам было видно. На Бьёрна она смотрела особенным взглядом. А на меня никогда так не смотрела. Никогда! Ни разу!

— Инес? — переспросила Элси. Таким приглушенным голосом, точно боялась, что кто-то может ее услышать.

— Да, — сказала Сюсанна. — Инес. Моя мама. Хотя я никогда не чувствовала, что она — моя мама. В каком-то смысле я была такая же сирота, как Бьёрн. Еще больше сирота!

Она вдруг остановилась, высвободила локоть из руки Элси и торопливо растерла щеку варежкой.

— Прости. Я не то хотела сказать…

Элси кивнула:

— Да нормально все. Я поняла, что ты хотела сказать.

— Точно?

— Точно.

Они снова пошли вперед, в ногу, и какое-то время молчали, глядя на машину, которая ехала по Центральной улице. Снова прошли мимо той же урны.

— Я думаю, — наконец сказала Элси, — я думаю, человек рано или поздно должен принять вещи такими, как есть. В том числе и печальные вещи.

Сюсанна издала неопределенный звук, но ничего не сказала. Она слушала.

— Инес любила Бьёрна. Любила с первой минуты. И он был единственным, кого она любила. Увы, но это так. И мы с этим ничего не можем поделать. Но это совсем не значит, что ты недостойна любви. И не значит, что тебя не любят. Бьёрн ведь любил тебя. И я тебя люблю. И Биргер тебя любит.

— Биргер?

Получилось похоже на фырканье. Элси улыбнулась:

— Да. Биргер любит тебя, по-своему. Я так считаю. Я уверена. Он просто не знает, не умеет этого выразить. Но это не главное. Главное — что ты когда-нибудь научишься постоять за себя.

Сюсанна сжала кулаки внутри варежек.

— Постоять за себя? Как я могу постоять за себя?

Элси остановилась. Повернулась к Сюсанне, сунув руки в карманы пальто, и посмотрела на нее.

— Ты обязана защитить себя. Потому что ты достойна защиты.

Сюсанна молчала, потом сглотнула и покачала головой:

— Нет. Я не достойна защиты. Я не достойна даже того, чтобы жить. Это Инес сказала. Моя мама.

— Инес лежит в Санкт-Ларсе. А ты нет.

Сюсанна подняла глаза. Осмотрелась. Вдруг заметила большую елку с сотней лампочек посреди Центральной площади Несшё. Увидела, как сверкает снег в свете фонарей. Увидела, как машина подъезжает к громадному отелю и из нее вылезает молодая девушка. Молодая девушка в длинном платье. Это могла быть я, вдруг подумала Сюсанна. Да. Я могла бы быть девушкой в длинном платье. И в следующий Новый год я ею буду.

Она улыбнулась Элси.

— Я буду защищаться, — сказала она. — Ты научишь меня, как это — постоять за себя?

— Я научу тому немногому, что сама умею, — сказала Элси.

~~~

Бьёрна больше не было. Он пропал. Его поглотил смоландский лес.

Но иногда он приходил к Элси. Прокрадывался в ее мысли и появлялся в снах, ходил за ней следом, когда она бывала одна. Она позволяла ему приходить. Не сопротивлялась. Пусть будет как будет.

Теперь он стоял за ее спиной на кухне Инес и смотрел вместе с ней в окно на Сванегатан. День был пасмурный. Дождь висел в воздухе. Сад стоял голый и тоскливый. Продолжалась зима, но скоро, очень скоро наступит весна.

— Ты все отлично сделала, — сказал Бьёрн.

Элси улыбнулась, но не ответила. Но он прав. Она в самом деле все сделала отлично. Кухня Инес выглядела так же, как в те времена, когда Бьёрн еще тут жил. Новые герани стояли в ряд на подоконнике, блестящие яблоки лежали на оловянном блюде, а блюдо стояло на белой льняной дорожке, служившей скатертью, — накрахмаленной и наглаженной. А возле плиты на противне горячие булочки ожидали, когда Инес вернется, сядет за стол и выпьет кофе, как тысячу раз прежде.

— Зря ты умер, — сказала она.

Бьёрн вздохнул у нее за спиной, и холодное дыхание коснулось ее шеи.

— Откуда ты знаешь, что я умер?

— Зря ты решил умереть.

— Откуда ты знаешь, что я сам это решил?

Элси не отвечала на его вопросы.

— Ты должен был, по крайней мере, оставить нам могилу, чтобы мы могли туда приходить. Не ради меня. А ради Инес.

— У Инес есть могила, куда можно приходить. Она у нее внутри.

Элси хмыкнула:

— Злой ты.

— Нет, — сказал Бьёрн. — Ничего я не злой.

Она вскинула голову и оглянулась.

Комната Сюсанны стояла распахнутая настежь. Стул был чуть отодвинут от письменного стола, но в остальном порядок был идеальный. Свежевыстиранное покрывало сияло белизной. На прикроватном столике лежала книга в красной обложке, аккуратно закрытая. На подоконнике — горшок с цветущей фиалкой.

Но ни одежды не валялось на стульях и кровати, ни наполовину сложенной газеты — на полу, ни рваных гольфов не свешивалось из корзины для бумаг.

Комната казалась картинкой из мебельного каталога. Нежилой.

Сюсанна научилась защищаться. На свой лад.

Спальня выглядела совсем не такой опрятной. Кто-то посидел на цветастом покрывале и не расправил его за собой. На подлокотник кресла были брошены мятые брюки, и пара ботинок — один больше, другой меньше — стояли рядом на полу, указывая носами друг на друга. А на дверце шкафа висело новое платье Инес, платье, которое Биргер лично купил больше месяца назад, чтобы порадовать ее, когда она вернется. Не особенно красивое. Довольно унылое, если честно. Темно-синее, с белым воротничком. Однако Элси пошла навстречу просьбе Биргера и примерила его, ходила перед ним, как манекенщица, кружилась, задевая его юбкой, улыбалась и говорила, что это изумительный выбор.

Он улыбнулся в ответ. Очень коротко. Но все-таки. Биргер улыбнулся Элси, словно подтверждая — в мире все-таки существует надежда.

Дверь в комнату Бьёрна была закрыта. Элси не стала ее открывать, пробежала мимо и открыла дверь на чердак, взбежала вверх по лестнице и привычной рукой потянулась к выключателю. Включила свет. Осмотрелась. Все выглядело так, как следовало. Старинное бюро, о котором Инес рассказала, когда стала приходить в себя, стояло у двери в чердачную комнату. Элси купила его. Пошла в тот самый антикварный магазин и заплатила все, что оставалась должна сестра, а потом организовала доставку на Сванегатан. И теперь бюро стояло у двери в ее кабинет. Дожидалось, когда Инес внесет его и поставит на место.

Элси открыла дверь в кабинет. Стены сверкали белизной. Нигде не было видно, что кто-то когда-то писал на них имя.

Упав на колени, она принялась собирать с пола газеты. Она разбрызгала много краски, когда красила. Гораздо больше, чем ее сестра.

Она как раз выкидывала эти газеты в контейнер во дворе, когда услышала, что подъезжает такси. Услышала, не видя, как Биргер выходит из машины. Услышала, как он расплачивается. Как он открывает заднюю дверь и выманивает Инес:

— Вылезай, Инес! Давай-ка! Элси сварила тебе кофе, она ждет тебя дома.

Ответа не последовало. На улице было совершенно тихо. Бьёрн вздохнул за ее спиной.

— Вина, — шепнул он. — Искупление.

Элси закрыла глаза, переводя дух. Потом обеими руками поправила юбку, выпрямилась и пошла к передней части дома. Увидела свою сестру, свою очень бледную сестру, которая стоит снаружи калитки и оглядывается. Элси улыбнулась. Поспешила к калитке и открыла ее.

— Инес! — сказала она. — Добро пожаловать домой!

Некто

~~~

Ничего не изменилось. Однако все вдруг сделалось иным.

А вечерника продолжается. Роберту аплодируют, он кланяется публике с иронической торжественностью, кружится, так что свободно болтающийся на шее галстук летает взад-вперед, — поворот направо, потом налево, и наконец, когда аплодисменты медленно начинают стихать, Роберт оборачивается к Аманде. Снова кланяется и делает изящный жест рукой. И она не может ему отказать в следующем танце, теперь, когда он ее приглашает у всех на глазах. Она улыбается и позволяет себя обнять. Музыка вступает снова. Роберт, крепче прижимая к себе Аманду и перебирая пальцами ее длинные белокурые волосы, корчит рожу Бернхарду через ее плечо.

Сюсанна снова опускается на стул. Хватается за свой бокал. Делает глоток. Моргает.

— Что вы сказали? — спрашивает сидящий рядом Андерс. — Что это — он?

Она качает головой, все еще не в силах говорить. Йон обнимает ее за плечи:

— Что такое? Вам нехорошо?

Сюсанна снова качает головой — не может говорить, не хочет говорить, высвобождается и встает. Йон встает следом, правда, не качает головой и поднимает руку останавливающим жестом. Снова садится и кивает. Андерс и Ульрика смотрят на Сюсанну, но ничего не говорят и не пытаются ее удержать. Позволяют уйти.

Чтобы добраться до выхода, ей надо пересечь танцпол. Пройти мимо него. И она машинально поднимает правую руку, прикладывает кончики пальцев к виску, прикрывается, пытается спрятать лицо. Секундой позже, осознав свой жест, она опускает руку. Почему она должна прятаться? Что она сделала? Однако страх сильнее резонов, страх, который пока еще только чувство, а не мысль, и он заставляет ее повернуть голову, отвернуться вправо, чтобы Роберт, танцующий слева, не мог увидеть ее, узнать, вспомнить. Но все же во время этого движения она фиксирует мгновенную картинку. Роберт танцует, тесно прижавшись к Аманде. Жмурится. Кажется, блаженствует.

Она выходит на боковую палубу. Не надев ни куртки, ни сапог. Просто нажимает на ручку двери и выходит, позволив ледяному ветру вцепляться в волосы и надувать блузку на спине, осторожно идет по скользкой обледенелой палубе к борту. Облокачивается на фальшборт, спрятав в ладони голову, в которую уже протискивается настоящая мысль. Осознание.

Это он. Роберт. Роббан. Конечно, это он. Вечный шутник. Опасный шут. Без сомнения. И тем не менее она не узнавала его, не понимала, кто он, вплоть до сегодняшнего вечера. Пока он не вынул из кармана этот галстук и не стал изображать, что вешается.

Сорок лет прошло. Но он так ничего лучше и не придумал.

Она приподнимает голову. Мгновение глядит на огромные льдины, которые совсем рядом с судном гневно обращают к небу свое бирюзовое нутро, крутятся и переворачиваются, безуспешно пытаются дотянуться до облаков, но снова вдавливаются в море, толкаются, сжимают друг друга, бодают, поддевают и оттесняются прочь другими огромными льдинами.

Сюсанна выпрямляется, поворачивается спиной к разбитому льду, роется в карманах. Трясущимися руками зажигает сигарету. Сует руки в карманы. Чувствует, что мерзнет, но не сопротивляется. Пусть. Вместо того чтобы ежиться, она наслаждается тем, как остывает, делается прохладной, холодной, вдруг думает — она могла бы так жить, могла бы провести остаток жизни на палубе «Одина» в одной тонкой блузке, правда, такая жизнь продлится не очень долго. Чуть улыбнувшись, Сюсанна глубоко затягивается и снова оборачивается, снова глядит на грохочущую ледяную мельницу «Одина». Мельницу, которая могла бы убить человека. Уничтожить его за очень короткое время. Изорвать сухожилия и мышцы, раздробить череп и скелет…

Глупости. Думать надо. А не только чувствовать.

Так значит, Роббан на борту «Одина». Теперь он — довольно немолодой доцент-химик, что в его возрасте следует рассматривать скорее как провал. Но себя он явно считает по-прежнему крутым. Носит длинный конский хвост, хотя это ему не идет, волосы у него жидкие и седые. Лицо все в морщинах, и он не в силах скрыть зависти к мужчинам красивее, моложе и успешнее, чем он сам. И регулярно продолжает преследовать женщин, которые едва успели родиться, когда он сам уже был в двух шагах от своей геростратовой славы.

Это Роббан. Роберт. Озлобленный маленький подросток, навсегда застывший в теле старика. Человек, загнавший Бьёрна в лес. Человек, однажды определивший всю жизнь Сюсанны своей пантомимой в Народном парке Несшё. Человек, убивший радость в жизни Инес и превративший жизнь Элси в покаяние и искупление. И вот он здесь. В пределах досягаемости Сюсанны. А она — в пределах его досягаемости.

Она замирает, не успев затянуться как следует. Смотрит прямо перед собой. Кашляет. Осознает и понимает то, что следовало осознать и понять намного раньше. Это же он! Конечно же. Это Роббан раз за разом пробирался в ее каюту. Роббан испортил ее одежду, обоссал стены ее каюты и написал «Пизда» на зеркале. Роббан выложил очертания мертвой женщины у Сюсанны на койке и, склонившись, тщательно затягивал ремень вокруг невидимой шеи.

Он ненавидит ее. Знает, кто она такая, и ненавидит. А ненавидит за то, что у нее когда-то был брат.

Она глубоко затягивается и вдруг ощущает табачный вкус. Противный. Мерзкий. Отвратительный. Выкидывает окурок за борт, смотрит, как он попадает между двух льдин и оказывается уничтожен. Она сует руку в карман, вытаскивает пачку сигарет и швыряет следом. Курить Сюсанна больше не намерена.

А что она намерена делать — это ей теперь совершенно ясно.

~~~

Нужно, чтобы прошло несколько дней. И несколько ночей. Время — это единственное, что у нее есть. Плюс, конечно, пара-тройка старых, порядком затасканных приемов обольщения.

Сперва она ощущает себя слегка глупо, применяя эти приемы к Йону, но успокаивает себя тем, что они проходят на «ура», что он устремился к ней в объятия с такой скоростью, что едва не сбил ее с ног. Она чуть угрызается во время его первых поцелуев, стыдится собственной расчетливости, но уже не может остановиться, и у него на койке всякий стыд ее уже покидает. Сердце бьется быстрее, горло перехватывает, и она забывает, зачем она здесь, только скользит губами и пальцами по его нежной шее, его теплой спине, его волосатому животу, тесно прижимается к нему и стремится проникнуть к нему под кожу… А потом улыбается, когда он засыпает с ней рядом, и молча лежит улыбаясь и видит в рассветном сумраке его смятые вещи, сваленные в кучу на полу каюты. Какое счастье, что он не хочет жениться. И какое счастье, что при этом он хочет быть с ней тут, лежать, тесно прижавшись, ночь за ночью.

Когда наступает утро, они спускаются в кают-компанию вместе, так что все видят и понимают, что они теперь пара. За завтраком они садятся друг напротив друга. Сидят друг напротив друга и за обедом, и за ужином. Все чаще оказываются в обществе Андерса с Ульрикой, утвердивших за собой статус старшей пары номер два. Иногда ловят покровительственно-жалостливые улыбки более молодых женщин-исследователей, но с подобным унижением Сюсанна готова смириться. Зато Ульрика отнюдь не столь терпима, и после пары ее резких замечаний с этими жалостями покончено.

По вечерам Йон и Сюсанна сидят в баре и пьют вино. Или усаживаются перед телевизором — смотрят какой-нибудь фильм. А в завершение дня выходят на прогулку по палубе, идут под руку по боковой палубе до самой кормы, стоят там минуту-другую, глядя на ледяной гребень, образующийся позади судна — Йон глубоко вздыхает, думая, какие трудности предстоят «рыбке», — потом идут дальше, по другой боковой палубе, поднимаются по трапу на бак и стоят там, каждый на своей смотровой ступени у борта. Смотрят по сторонам. Видят маленькие коричневые островки и белые ледяные просторы, подставляют лицо вечернему ветру или мороси, а потом, снова обнявшись, возвращаются внутрь. Иногда Сюсанна кладет голову Йону на грудь, когда они проходят мимо лаборатории. Чтобы Роберт увидел и понял, что они идут в каюту Йона ради очередной ночи любви.

Ее собственная каюта пустует. Сюсанна иногда заходит туда — принять душ, переодеться, немного пишет на компьютере. А уходя, всегда оборачивается в дверях и осматривается, тщательно фиксируя в памяти все — как выглядит койка, как стоит компьютер, как лежит книжка, которую она якобы читает. Возвращаясь, она остановится и сравнит. Трогал ли кто-нибудь постель? Двигал компьютер? Переворачивал книгу? Нет, ничего не тронуто. Он еще не приходил.

Роберт, она знает, провожает ее взглядом. Он уже успел подумать, осознать сходство между своей пантомимой, устроенной на днях, и той, устроенной гораздо раньше, и спохватиться, вдруг Сюсанна поняла, кто он. Когда она сидит по утрам на совещании за капитанским столом, то словно притягивает к себе взгляд Роберта. Но притворяется, что не замечает этого. Когда их пути пересекаются на площади Одина, Сюсанна чуть улыбается нейтральной улыбкой и кивает, словно он чужой, первый встречный, не позволяет ему догадаться, что прислушивается к его шагам и знает, что вот сейчас он остановится. Оглянется и посмотрит на нее. А когда они встречаются в коридоре, в том коридоре, куда выходят каюты их обоих, то она лишь проскальзывает мимо, сказав что-нибудь неопределенное о погоде, не позволяя ему заподозрить, что знает: сейчас он остановится и уставится ей вслед. Иногда он пытается ей улыбнуться, но у него не очень получается. Вернее, совсем не получается.

Все как надо. Время пошло.

~~~

На четвертую ночь она говорит Йону, что хочет поспать одна, и старается не улыбаться при виде его лица — он вздохнул прямо-таки с облегчением.

— Нам нужно выспаться как следует, — говорит она, обнимая его одной рукой. Они стоят на палубе. — И тебе, и мне.

— Да уж, — говорит он и устало проводит рукой по лбу. — Да уж, это точно.

— Только давай сперва сходим в бар? — предлагает Сюсанна. — Выпьем по бокалу вина?

— Давай, конечно, — говорит Йон. — Пошли.

Сюсанна знает, что Роберт сидит в баре, она видела, как он заходил туда, когда надевала куртку, чтобы выйти на палубу. Он пересек площадь Одина быстрым шагом, стремительно глянув в сторону Сюсанны, но не улыбнувшись и не кивнув, и устремился следом за Бернхардом и Амандой, которые уже вошли в коридор, ведущий в бар. Все еще не сдается. Все еще стремится к недоступной Аманде с белокурыми волосами, хотя она на двадцать пять лет младше, хотя она ослепительная красавица и совершенно очевидно предпочитает Бернхарда.

Роберт стоит у барной стойки, когда входят Йон и Сюсанна, стоит посреди остальных, посреди толчеи, разговоров и смеха. Бернхард с Амандой держатся чуть в стороне, но Роберт не отстает, он пытается протиснуться ближе, он хочет соблазнить Аманду и уничтожить Бернхарда. Сейчас. Немедленно. В этот самый момент. Он дрожит от похоти и ненависти — дрожит откровенной, неприкрытой и видимой всем дрожью.

Сюсанна к стойке не подходит. Она садится к столику, где уже сидят Ульрика и Андерс, и ждет, пока к ней протиснется Йон. Краем глаза она наблюдает за Робертом, видит, что он заметил Йона и тут же озирается, высматривая ее, находит и успокаивается. Она равнодушно скользит по нему взглядом, потом поворачивается к Ульрике и говорит:

— Как дела?

— Прекрасно, — улыбается Ульрика. Андерс сидит рядом, положив руку ей на плечо. И он тоже улыбается, таким довольным она его никогда не видела. Раскованным. Счастливым.

— А сами как?

Сюсанна тянется за бокалом, который ей протягивает Йон.

— Тоже. Все прекрасно.

Они сидят молча и вполне довольны этим молчанием. Оно ласковое и доброжелательное. Взрослое. Никто из остальных троих не знает об ожидании Сюсанны, она ни словом никому не обмолвилась о своем плане. Правда, она рассказала Йону о том, что в ее каюту заходили, но довольно раскованным тоном, не ради того, чтобы обмануть или ввести в заблуждение, а просто потому, что теперь вообще чувствовала себя раскованно. Андерс и Ульрика тоже уже расслабились и вроде бы уже забыли, как всполошились по поводу того происшествия. Никто из них уже много дней не спрашивал ее о странном посетителе. У Сюсанны ведь теперь Йон, так с какой стати им беспокоиться?

Правда, с какой стати им беспокоиться, думает Сюсанна, глядя на них и поднимая бокал. К ним это не имеет отношения. Это имеет отношение только к двоим.

Роберт стоит теперь возле Аманды. Кладет возле нее свою забинтованную руку на барную стойку. Аманда недовольно отстраняется и подвигается ближе к Бернхарду. Тот обнимает ее за плечи, поворачивается к Роберту и что-то говорит. Роберт не отвечает, но пытается изобразить надменность — правда, без особого успеха. Кривится, поворачивается спиной, потом заходит за стойку, наполняет стакан — большой пивной стакан! — красным вином и принимается пить. Пьет большими глотками и замечает, что снова собрал публику. Несколько человек из команды и исследователей собрались у стойки и радостно смеются. Отставив стакан, Роберт вытирает рот бинтом и оглядывает зрителей. Улыбается лучезарной улыбкой. И снова наполняет стакан красным вином.

Время пришло. Сюсанна это знает. Все произойдет сегодня ночью.

Наклонившись вперед, она кладет руку на руку Йона. Рукав его рубашки закатан, ее ладонь щекочут седые волоски.

— А теперь я провожу тебя, — говорит она. Он допивает свое пиво и медленно качает головой:

— Иногда ты такая странная, Сюсанна.

Она встает, протягивает руку и улыбается. Он берет ее за руку. И они, рука в руке, идут к двери. Словно направляются в одну каюту. Сюсанна оборачивается, едва перешагнув порог, и видит, что Роберт смотрит им вслед.

Точно. Время пришло. Он явится сегодня ночью.

~~~

Впрочем, она чувствует себя довольно глупо, сидя в уборочной каморке и пытаясь удержать равновесие. Получается неважно. Она перевернула голубое пластмассовое ведро и села на него, но ведро не желает стоять на месте. Все время ездит, повторяя движение судна, несильно, но все равно Сюсанне приходится быть настороже. Она пытается нащупать металлическую раковину. Должна же тут быть раковина? Да. Она это знает. Помнит. Ну да, вот же. Теперь можно сидеть, держась за раковину. Тогда ведро не уедет и она с него не грохнется.

Вокруг совершенно черно. Полная темнота. Ни полоски света из коридора не просачивается сюда, ни единого сияющего фотона. Глаза никак не привыкнут к такому мраку, ее расширенные зрачки ничего не различают среди темного нутра этой каморки. Внутри замкнутой тьмы. Сомкнувшейся вокруг нее. Немой. И в этой тьме она сидит на перевернутом ведре и ждет Роббана. Человека из прошлого. Человека, который имеет обыкновение заходить в ее каюту и вести там себя как идиот. И который и ее тоже вынуждает вести себя по-идиотски.

Однако она не встает. Не открывает дверь и не выходит в коридор. Не делает четырех коротких шагов, отделяющих ее от собственной каюты, и не запирается там изнутри. А все сидит на своем ведре, держится за раковину из нержавейки и слушает. Сердце «Одина» бьется медленно и отчетливо. Бумс. Бумс. Бумс. Это единственное, что слышно. Не слышно ни льда, трескающегося и разламывающегося снаружи, ни музыки внизу, в баре, ни голосов или смеха людей, торопящихся друг мимо друга по лестнице, поднимающихся на мостик или спускающихся оттуда. А только это. Бумс. Бумс. Бумс.

А впрочем, нет. Теперь кое-что слышно. Шаги. Кто-то идет по коридору, тяжелыми шагами. Останавливается. Открывает дверь. Входит. Запирается. Секундой позже раздается музыка. Сюсанна облегченно выдыхает. Наверное, Магнус или Ула. От облегчения чуть слезы не наворачиваются. К тому времени, как явится Роббан, Магнус или Ула уже будут в каюте.

И придут, если она закричит. Она уверена в этом. Почти.

Судно качнуло. Сюсанна, чуть не потеряв равновесие, поспешно поднимается, не отпуская раковины и по-прежнему крепко за нее держась. И уже стоя покачивает головой, моргает и обеими руками трет лицо. Она что, уснула? Да. Наверное, задремала, сидела на этом перевернутом ведре и проспала неизвестно сколько. Возможно, всего несколько минут, хотя…

Может, отступиться и бросить все это? Она устала и расстроена, ей хочется пить, а больше всего на свете хочется отступиться, она поспешно ищет раковину, одновременно раздумывая, взвешивая «за» и «против» и нащупывая металлическую поверхность. Жизнь не такова, вдруг думает она. Человек не может сделать такого! Рука нашаривает кран, а тем временем Сюсанна отвечает самой себе. Моя жизнь такова, как ни печально, и если я ничего не сделаю сейчас, то он продолжит в том же духе, и тогда один Бог знает… Она берется за кран, собирается чуть отвернуть его и пустить воду, наклониться и наполнить ладони влагой и прохладой. Попить. Утолить жажду.

И тут слышит звук. Осторожные шаги по коридору, звук, почти тонущий в звуках музыки, доносящей из соседней каюты. Сюсанна стоит вытянувшись и слушает. Слышит, как кто-то вставляет ключ в замок ее каюты. Поворачивает его. Как дверь открывается и почти в ту же секунду закрывается снова.

Он там. Он вошел к ней в каюту.

Сунув руку в карман, Сюсанна хватает стилет Бьёрна. Или, если угодно, его пилку для ногтей.

~~~

— Привет, Роббан, — произносит она. — Что же ты свет не зажжешь?

В точности как она задумала. В точности как спланировала.

Она придерживает дверь бедром, не давая закрыть. Не входит внутрь, а просто стоит на пороге своей каюты, не собираясь дать ему ни малейшего шанса ни закрыться внутри, ни убежать. Внутренне тихо ликует. Он тут! Попался! Потом она протягивает руку и включает свет. Добавляет желтый свет лампы к серому свету ночи, которым Роббан рассчитывал ограничиться. Так-то лучше. Полный свет. Даешь полный свет на Роббана.

— Ты ведь должен видеть, что ты делаешь, — говорит Сюсанна и улыбается. — Что ты делаешь?

Лицо его стало серым. Серо-бледным. Плечи поникли. Прядь волос выбилась из хвостика и свисает на щеку. Рот разинут. Роббан явно удивлен. Довольно пьян и сильно удивлен.

— Закрой рот, — говорит Сюсанна. — Муху проглотишь. А тебе ведь этого не хочется? Ты ведь не хочешь проглотить муху?

Он закрывает рот и пытается выпрямиться, пытается к тому же взять ернический тон.

— Тут мух нету, — ухмыляется он. — Мы вообще-то сейчас в Северо-Западном проходе.

— Ну да? — говорит Сюсанна, чуть наклоняясь в приоткрытую дверь. — У меня тут, между прочим, имеется свой мушиный питомник. Под койкой.

Он реагирует, как все мужчины, когда женщины над ними издеваются. Внутренне не допуская такой возможности. На тысячную долю секунды он устремляет взгляд под ее койку, а в следующую секунду понимает, что зря. Он поднимает глаза.

— Got you![40] — говорит Сюсанна и опять улыбается. — А что это такое у тебя в руке, а? Подарочек для меня?

Он смотрит на то, что держит в руке, нечто, напоминающее белый набивной мяч с черными полосками сверху. Проходит секунда, прежде чем Сюсанна понимает — они обозначают волосы. Длинные черные волосы. Глаза — две черные точки. Рот тоже черный, но больше. Рядом небрежно нарисована нота. Поющий рот. Роберт совершенно явственно изобразил у этой головы поющий рот. Гнев охватывает Сюсанну, но она не собирается ему поддаваться. И даже не позволит Роббану догадаться об этом гневе.

— Так ты сделал куклу? — только и спрашивает она. — Интересно, кого это она изображает?

Роббан покачнулся, и на секунду Сюсанна испугалась, что он грохнется, заблюет ей пол и все дело испортит. Но он удерживается на ногах и, подняв здоровую руку, смотрит на белую голову. Ухмыляется:

— А ты как думаешь?

— Наверное, кого-то с хорошим голосом, — говорит Сюсанна. — Я правильно понимаю?

Роббан роняет голову, она катится по полу. Ударяется о стену и остается лежать. Сюсанна смотрит на него. Ждет. Наконец склоняет голову набок.

— Стало быть, это не автопортрет.

Он не отвечает, смотрит на голову, потом взглядывает на Сюсанну. Сузив глаза. Это угроза. Будь он трезв, Сюсанна испугалась бы. Но он не трезв, он здорово пьян. Она свалит его одним пальцем. Может, прямо сейчас она это и сделает. Музыка в соседней каюте смолкает в тот самый момент, когда эта мысль мелькает у нее в голове, и вдруг становится совершенно тихо. Только сердце «Одина» бьётся где-то очень далеко. Буме. Буме. Буме.

— Закрой дверь, — говорит Роббан. — Ззз-закрой дверь и зайди сюда.

Сюсанна еще раз улыбается. Еще чего. Кладет руку на дверной косяк.

— Ты был так же пьян, когда заходил сюда в прошлый раз? В тот раз, когда выложил задушенную женщину у меня на постели?

Он моргает. Пытается выпрямиться.

— Я не понимаю, о чем ты.

— Ну да? Не надо, Роббан, даже не пытайся! Это ведь была такая удачная шутка!

Он, моргнув, лезет здоровой рукой в карман джинсов. Пытается найти выход.

— Прошу прощения, — говорит он. — Я не понимаю, о чем вы говорите. И что вы делаете у меня в каюте?

Сюсанна рассмеялась:

— Хитро. Какой талантливый ход. У тебя в каюте! Хороший поворот. Нападение — лучшая защита.

Он озирается. Демонстративно покачивается.

— Это моя каюта! Я же, блин, у себя!

Сюсанна цокает языком:

— Хватит-хватит! Не переигрывай! А то все впечатление насмарку.

Он тут же перестает качаться. Кашлянув, поворачивается к ней. Смотрит на нее. А она на него, с легкой улыбкой.

— Что ты хочешь от меня? — спрашивает он наконец.

Сюсанна отвечает не сразу — надо сперва подумать.

На мгновение закрывает глаза, в следующую секунду понимает, что зря это делает, открывает их снова и смотрит на него.

— Я хочу тебя убить, — произносит она. И удивляется своему голосу — он спокойный, совершенно уверенный и твердый. Она не плачет, ни одна гласная не дрожит. Сюсанна разговаривает с Роббаном самым обычным тоном. — Мне хотелось бы вышвырнуть тебя с этого судна, на лед. Хотелось, чтобы тебя оно раздробило, как разломанную льдину. Чтобы ты замерз насмерть, чтобы тебя растерзал белый медведь, чтобы сожрал тебя. Вот что я хочу.

Он шагнул к ней ближе. Чуть принюхался, словно собака. Видимо, решил, что равновесие между ними чуть сместилось, что внезапная серьезность Сюсанны — знак слабости. Сюсанна опускает руку в карман и сжимает стилет. Теперь ее голос звучит ниже и глуше:

— Ты, видимо, считаешь, что с тобой поступили несправедливо. Что Бьёрн украл у тебя славу и успех. Но ведь он ничего не крал. И ты это знаешь. В глубине души ты знаешь это сам.

Роббан делает еще шаг вперед. Его глаза опять сузились. Сюсанна вынимает стилет из кармана, кладет на ладонь.

— Вот смотри, — говорит она. — Это стилет Бьёрна. Он по-прежнему работает. Еще шаг — и я выпущу лезвие.

Миг или два Роббан смотрит на стилет. Потом делает шаг вперед. Крохотный шажок. Сюсанна жмет на кнопку, лезвие выскакивает, и она выставляет стилет перед собой, указывая лезвием на Роббана. Тот поспешно делает шаг назад. Сюсанна улыбается. Интересуется светским тоном:

— Чем они теперь занимаются? Парни из «Тайфунз»?

Роббан пожимает плечами:

— Откуда я знаю…

Сюсанна усмехается:

— Да ну? Все ты знаешь. Мальчик из Тэбю наверняка в курсе дел других мальчиков из Тэбю. Выкладывай.

Роббан опускает голову. Смотрит в пол.

— Если только ножик уберешь. Чертова старуха.

Сюсанна снова издает смешок. Довольно громкий.

— Чертова старуха? Для тебя? Да ты же старше меня на четыре года!

— На три. И это совсем другое дело.

Сюсанна чуть не роняет стилет. Совсем другое дело — только потому, что он мужчина? Надо же, какая глупость! Какой смысл вообще разговаривать с таким придурком? Но тут она, моргнув, вспоминает, зачем она здесь. Крепче сжимает стилет. Делает шаг вперед, направляя лезвие на Роббана.

— Выкладывай! Что с остальными?

Его глаза забегали, он чуть пятится. Физически боится. И поэтому отвечает:

— Томми теперь на фирме звукозаписи. Занимается бухгалтерией. Пео — при какой-то танцевальной группе. Насчет Буссе и Никласа ничего не знаю. Правда.

Внезапно послышались голоса. Сюсанна делает шаг назад и снова становится на пороге каюты. Голоса приближаются. В коридоре появились Аманда и Бернхард, оба поднимают руки, приветствуя Сюсанну, а потом отворачиваются к двери Аманды.

— Good night![41] — кричит Аманда.

— Good night, — отвечает Сюсанна.

И стоит молча, пока они заходят в каюту. Смотрит на Роббана. Он съежился. Опустил голову. Вид у него жалкий.

— Бедняга ты, — говорит Сюсанна. — Несчастное создание…

Он поднимает голову, бросает на нее злобный взгляд:

— Я не бедняга!

Сюсанна опять улыбается:

— Как же! Именно это ты и есть. Бедняга.

Наступает молчание. Оба стоят не шевелясь и смотрят друг на друга, разделенные стилетом. Наконец Сюсанна вздыхает.

— Я много думала о том, что хотела бы тебе сказать, — говорит она. — О том, что говорят человеку, который писает на стенку в каюте. Например. Или о том, через что пришлось пройти моим родителям и маме Бьёрна. Что мне самой пришлось тогда пережить. Но я не собиралась говорить тебе, что ты виноват в его смерти — потому что я в самом деле так не считаю, просто хотела напомнить, что у тебя нет никаких оснований ему завидовать. Бьёрн умер сорок лет назад. Ты жив. У тебя еще есть твоя маленькая светлая дырочка посреди великой тьмы, но ты на это наплевал…

Она умолкает. Морщится.

— Тьфу. Неохота с тобой разговаривать. Мне нечего тебе сказать.

И она, вздохнув, умолкает, чуть опустив руку со стилетом, и в следующую секунду видит, как Роббан выпрямляется. Она снова поднимает руку и нацеливает на него лезвие.

— У тебя есть две альтернативы, — говорит она. — Возможно, даже три, если считать ту, что ты бросишься на меня, чтобы заставить меня замолчать. Но эта альтернатива несерьезная, мы оба это понимаем. Я знаю, что у тебя рука раненая, и я схвачусь именно за нее и укушу именно туда. Кроме того, я успею позвать на помощь. Как только ты попытаешься что-то сделать, я крикну. Остаются две альтернативы. Мы приглашаем сюда капитана. Я зову Улу и Магнуса из соседней каюты плюс какого-нибудь еще матроса или механика из другой каюты. А еще Бернхарда и Аманду, из каюты в конце коридора. Я рассказываю им всем, что обнаружила тебя в своей каюте и что ты занимался тут странными делами. Вот эта голова, сам понимаешь. Нехорошо получится. Значит, так. Кто-нибудь оповестит капитана, остальные тебя задерживают. До окончания экспедиции тебя куда-нибудь запрут, а по возвращении мы увидимся в суде.

Роббан кривит верхнюю губу, пытается изобразить непокорство. Очевидно, снова видит себя в лучах рампы. Сюсанна чуть вздыхает.

— Это я буду давать интервью, а не ты, — говорит она. — А в нем я не стану тактично умалчивать о том, что ты пописал тут на стенку, или о твоих поползновениях насчет Аманды. Имей в виду. А это может повлиять на твое положение в университете.

— А третья альтернатива? — спрашивает Роббан, вдруг совершенно трезвым голосом.

Сюсанна опять вздыхает:

— Третья альтернатива — ты отдаешь мне ключ. Я не знаю, как ты его раздобыл, и меня это, честно говоря, не особо интересует. Но если ты отдашь мне ключ и исчезнешь с моих глаз, то я забуду, что видела тебя или слышала твое имя. Это будет фактически твое освобождение. Ты станешь ничем. Перестанешь существовать. Как тебе такой вариант?

Роббан стоит не шевелясь и глядя прямо перед собой, а потом принимает решение. Сунув руку в карман, он достает ключ и кидает Сюсанне. Это очень выверенный бросок, ключ не попадает в нее, а падает к ногам. Сюсанна смотрит на ключ, потом на Роббана.

— Подними, — говорит она. Ледяным голосом, она сама слышит.

Роббан смотрит ей в глаза, чуть улыбаясь. Проходит пять шагов, отделяющих его от нее, падает на колено, поднимает ключ и протягивает ей. Кривляется. Паясничает. Работает на публику. Еще больше волос выбилось из его хвоста, целый их клок свесился теперь на правый глаз. Он раздражает Сюсанну. Просто до безумия. Нагнувшись, она хватает его за эту прядь, наматывает ее на руку и дергает. Роберт вскрикивает, коротко и очень пронзительно. Поднимает руки, чтобы защититься, а потом опускает, по-прежнему стоя перед ней на одном колене.

— Заткнись, — говорит Сюсанна. Слушает себя и поражается. Она что, в самом деле велела ему заткнуться? Да, точно. И упивается этим, упивается тем, что смогла привести его к покорности. Она стоит тихо, вслушивается в звуки коридора. Все как обычно. Сердце «Одина» мерно бьется. Бумс. Бумс. Бумс.

— Теперь вот что, — говорит она и открывает шкаф, не выпуская его волосы. Слезы текут по его щекам, но он не всхлипывает. Это просто боль в корнях волос вызывает у него слезы. Видимо, там очень чувствительная кожа. Отлично. В какой-то момент Сюсанна сама словно ощущает причиняемую ему боль, но не собирается отпускать вихор. Наоборот. Она еще сильнее тянет за него, пока роется в шкафу рукой со стилетом. Наконец находит то, что искала. Вытаскивает пластиковый пакет и трясет им перед носом Роберта, держа в той же руке, что стилет.

— Смотри, — говорит она. — Вот тебе пакет. Теперь ты поползешь с ним по полу. Я буду идти рядом и держать тебя за волосы — не беспокойся, я никуда не денусь. А когда мы подойдем к голове Бьёрна, к этой прекрасно сделанной тобой кукольной голове Бьёрна, то ты засунешь ее в этот пакет. А потом завяжешь как следует и отдашь мне. Потому что мне нужна твоя ДНК. Естественно. А на этой голове полно твоей ДНК, правда же? Так что если со мной что-то случится, вся история выплывет наружу. Можешь не сомневаться!

Он скулит, но ползет. Шмыгает носом, добравшись до головы. Но делает, как ему было сказано, а Сюсанна идет рядом и крепко держит его за длинные седые волосы. Потом ведет его к двери. Забирает пакет. Заставляет переползти через порог. И только когда Роббан уже в коридоре, она отпускает его волосы и, отскочив обратно в каюту, закрывает дверь. Запирается.

А потом, прислонившись изнутри к двери, разражается плачем.

Кто она? В кого она превратилась?

~~~

Спать она, естественно, не решается. Сидит съежившись на койке много часов подряд, обхватив колени и сжимая в правой руке стилет Бьёрна, и тревожно прислушивается к звукам из коридора. Там тихо. Кажется, будто она — единственное живое существо на всем «Одине». Прижавшись лбом к коленям, она пытается вспомнить, убедиться, что каждая секунда из только что произошедшего сохранилась в ее памяти, — но безуспешно. Там теснятся другие картинки. Инес глядит на нее с презрением, говоря, что Сюсанна похожа на раскрашенный труп. Биргер спотыкается на лестнице дома на Сванегатан и роняет на пол синие ученические тетрадки. Бьёрн стоит на сцене и поет, но вдруг исчезает, вдруг она сама сидит с раскрытым ртом под юбкой у какой-то девчонки. Ева бросает на нее презрительный взгляд. И Элси стоит на Центральной площади Несшё и говорит те слова. Самые главные.

Сюсанна поднимает голову. Она ведь научилась стоять за себя. Это не всегда упрощает существование, однако теперь она знает, что никогда не сдастся. Будет защищаться, пока не умрет. Потому что, не защищаясь, она не сможет жить. Тогда ее жизнь не будет жизнью.

Она раскрывает ладонь и смотрит на стилет Бьёрна. Улыбается. Потом смотрит по сторонам, видит, что светит солнце, что оно шлет ослепительный золотой луч в ее иллюминатор. Все еще ночь, но фотоны уже тут.

Сюсанна встает и натягивает куртку. И сейчас выйдет на палубу — радоваться, что живет.

~~~

Лейф Эриксон потягивается, моргает, пытается одолеть сонливость.

Самое паршивое время ночной вахты, после трех ночи. Веки начинают тяжелеть, наваливается сон, и тогда, случается, видишь сны наяву. Ничего хорошего. Наверное, надо кофе выпить.

Он включает автопилот и встает, идет к кофеварке, но видит уже издали, что в кувшине пусто. Придется варить еще. Он протягивает руку, едва дойдя до мини-кухни, открывает кран, набирает воды в кувшин. Снова моргает, достает банку с кофе и тщательно отмеряет семь ложек. Этой ночью ему нужен крепкий кофе. По-настоящему крепкий.

Что-то белое проносится за иллюминатором, лишь спустя несколько секунд он понимает, что это — серебристая крачка, одинокая птица, летающая вокруг мостика. Он подходит к иллюминатору и следит за ней, видит, как она скользит вниз, к палубе, едва не задевает крышу лаборатории, а потом взмывает вверх, как поднимается все выше на своих белых крыльях и летит дальше надо льдом.

Красота. Как сказал бы он, будь он бабой.

Теперь видно, что погода ясная. Светит солнце. Небо круглится над миром, как голубая чаша, у горизонта чуть более светлое, а выше — насыщенного, холодного, ярко-синего цвета. Ни облачка не видно. На льду множество бирюзовых луж, кажется, их чуть больше, чем обычно, кажется, они чуть глубже. Да, увы. Факт. Здесь, на севере, тоже становится теплее. Тут не поспоришь. Может, Лейф Эриксон вообще последний штурман, идущий на ледоколе Северо-Западным проходом. От этой мысли подступают слезы, и он чувствует, что сатанеет. Торопливо вытирает глаза. Что за хрень! Просто он устал, слишком устал. Надо еще кофейку врезать.

Обхватив кружку обеими руками, он медленно идет по мостику, чувствует, как кофеин расходится по сосудам, как распрямляется спина, как глаза перестают закрываться, как мозг снова начинает слушаться. Уже не видит снов. И не придумывает всякой хрени. На самом деле он толковый и грамотный штурман, прямо скажем, не худший в своем деле, честный и добросовестный мужик, который стоит и смотрит на лед. Не поддается соблазну глянуть на все это сверху, вообразить, что сидит верхом на спутнике и летит через космос, глядя на Землю, маленькую голубую планету в белой шапке…

Да что за черт! Он делает еще глоток из кружки, большой глоток, и подходит к иллюминатору, прижимается лбом к прохладному стеклу. Всматривается в даль, стараясь разглядеть лед во всех подробностях до самого горизонта. Вполне может быть, что впереди — открытая вода. Да. Очень уж там темнеет в небе вдали. Он оставляет кружку и отворачивается, поспешно идет вдоль пульта управления за биноклем, но вдруг замирает. Движение. Точно, какое-то движение там внизу, на палубе.

Да, вот она. Появляется перед лабораторией.

Та же баба, что в тот раз. Та, бледная. С курчавыми волосами. Хотя сейчас она одета как следует, а не разгуливает в ночной рубашке, как тогда. Синяя куртка, синие брюки, нормальные сапоги. Но без варежек и шапки, ветер разлохматил волосы, так что ей приходится убирать их с лица.

Что она опять тут делает? Опять мусорить пришла, что ли? Спать-то она вообще хоть когда-нибудь ложится?

Она поднимается на смотровую ступеньку, вдруг перегибается через фальшборт и смотрит на лед, потом задирает лицо к небу. Долго стоит совершенно неподвижно и смотрит вверх, потом вдруг отпускает фальшборт и взмахивает руками. Словно собирается взлететь. Или обнять весь мир.

Лейф Эриксон смотрит на нее. Он не думает, не чувствует, просто стоит совершенно неподвижно и смотрит на нее. Потом очень медленно вытягивает руки в стороны. Вдруг ему тоже хочется взлететь. И тоже хочется обнять весь мир, этот единственный, ни с чем не сравнимый мир, в котором он живет. Он улыбается сам себе. Неуверенной, чуть робкой улыбкой. Да. Он живет. Ему выпало прожить почти целую жизнь именно в этом мире.

Потом он спохватывается, кто он и где, берет бинокль, поднимает и вглядывается, серьезно и молчаливо, в открытую воду у горизонта.

Примечания

1

Мама, я был у тебя,

Но тебя у меня никогда не было;

О, ты была нужна мне,

Но я тебе не был нужен (англ.).

(Здесь и далее — прим. перев.)

2

«Я человек вечной печали…» (англ.) — американская народная песня, исполнявшаяся многими известными певцами и группами.

3

Моды (англ. Mods от Modernism) — молодежная субкультура, возникшая в Англии в 60-е годы. Ее последователей отличал особый дендизм, интерес к музыке и литературе.

4

И-раз-и-два-и-три… (англ.)

5

Зд.: О чем ты задумалась? (англ.)

6

Что? Я тебя не расслышал (англ.).

7

Ничего. Пойдем внутрь. Тут страшно холодно (англ.).

8

Простите, мэм, вы — военный моряк? (англ.)

9

Зд.: О боже! (англ.)

10

Речь идет о романе шведского писателя Свена Стольпе (1905–1996) «В приемной смерти», действие которого происходит в туберкулезном санатории.

11

Молчать! Я кому говорю — молчать! (нем.)

12

Цитадель — так называется крепость xvi века в Ландскроне.

13

Подвиньтесь (англ.).

14

Посмотрим (англ.).

15

«Жила на свете девушка, которая мне…» (англ.)

16

Претензию на славу (англ.).

17

Зд.: частной школы (англ.); речь идет о традиционных привилегированных средних школах Великобритании, сохраняющих аристократические традиции.

18

Зд.: Пошли, красавица! (англ.)

19

Простите, мисс! Не могли бы вы? (англ.)

20

Чайная (англ.).

21

Невозмутимый, крутой (англ.).

22

Кто это? Не знаю, думаю, это… (англ.)

23

Зд.: в живом исполнении (англ.).

24

Я говорил вам, что люблю вас? (англ.)

25

… и вот наконец они здесь, они приехали из самой Швеции… (англ.)

26

…и Бьёрн Хальгрен! (англ.)

27

Тут? (англ.)

28

Пожалуйста (англ.).

29

Пожалуйста — что? (англ.)

30

Зд.: Красавчик (англ.).

31

Площадь Одина — одна из площадей в центральном Стокгольме.

32

Новость вчерашнего дня (англ.).

33

«Сегодня — ночь, которой я ждал» (англ.) — строка из текста песни Happy Birthday Sweet Sixteen, которую впервые записал в 1961 году Нил Седака; эта песня исполнялась и шведскими группами, например «Фламинго-квинтетом» в 1968 году.

34

Твои собственные чудесные шестнадцать (англ.).

35

«О, милая, где ты была так долго?» (англ.)

36

«Я так люблю тебя…» (англ.)

37

«Я весь — ваш» (англ.).

38

КФМЛ (от шв. KFML, Kommunistiska Forbundet Marxist-Leninisterna) — Коммунистическая лига марксистов-ленинцев, одна из коммунистических партий Швеции маоистского толка; существовала с 1967 по 1973 год.

39

Виола Гростен (1910–1994) — знаменитая художница-дизайнер финского происхождения, известная прежде всего разработками рисунков для текстиля.

40

Зд.: Попался! (англ.)

41

Спокойной ночи! (англ.)

Content

Майгулль Аксельссон
Лед и вода, вода и лед

«Один»

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

Однажды осенним вечером

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

Ожидание

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

Зимним днем

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

Сквозь лед

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

Весенний свет и тьма

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

Мир за пределами мира

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

Другая осень, другая зима

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

Некто

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

~~~

Примечания