Никколо Амманити

Да будет праздник

Посвящается Анатолю, выведшему меня на верную дорогу

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ

ГЕНЕЗИС

Suicide is painless

It brings on many changes…

The game of life is hard to play

I’m gonna lose it anyway

The losing card I’ll someday lay

So this is all I have to say.

MASH. Suicide Is Painless[1]

Ты силен, ты красив, ты непобедим,

Ты неподкупен, ты… ах… ах… ты Бард.

Эдоардо Беннато. Бард

1

За столиком пиццерии “Джерри-2” в Ориоло-Романо собрались Звери Абаддона.

Их предводитель, Саверио Монета по кличке Мантос, нервничал.

Дела были плохи. Если не восстановить контроль над сектой, сегодняшняя сходка Зверей вполне могла оказаться последней.

Началось все с Паолино Шалдоне по кличке Жнец. Он ни с того ни с сего бросил их и переметнулся к Сынам Апокалипсиса, группе сатанистов из Павии. Несколько недель спустя Антонелло Аньезе по прозвищу Мольтен купил подержанный “Харлей-дэвидсон” и примкнул к Ангелам Ада в Субиако. А потом еще и Пьетро Фаучи по кличке Ноосферату, правая рука Мантоса и отец – основатель Зверей, женился и открыл магазин слесарного инструмента в Абетоне.

Они остались вчетвером.

Нужно было провести с адептами очень серьезный разговор, укрепить их боевой дух и озаботиться вербовкой новых членов.

– Мантос, ты что будешь? – спросила Сильвиетта, весталка группы. Кожа да кости, глаза навыкате под тонкими, слишком высоко начерченными на лбу бровями. В ноздре и посередине нижней губы по серебряному колечку.

Саверио мельком взглянул в меню:

– Не знаю… Маринару? Нет, не стоит, от чеснока изжога потом начнется… Ладно, давай папарделле.

– Их тут делают по-простецки, но вкусно! – одобрил выбор шефа Роберто Морсилло по кличке Мердер, толстяк ростом под два метра, с длинными, выкрашенными в черный цвет волосами и в заляпанных очках на носу. На нем была рваная футболка группы Slayer. Родом из Сутри, изучал право в Риме и подрабатывал в супермаркете “Брикоцентр” в Ветралле.

Саверио оглядел учеников. Несмотря на то что все разменяли тридцатник, выглядели они как тусняк горе-металлистов. А ведь он только и делал, что внушал: “Вы должны выглядеть как нормальные люди, чтоб я больше не видел этих пирсингов, татуировок, заклепок…” Но все впустую.

“Других у меня нет”, – со вздохом подумал он.

Мантос поднял глаза и наткнулся на свое отражение в зеркальной рекламе пива “Моретти”, висящей на стене за стойкой пиццерии. Сухопарый, метр семьдесят два, очки в металлической оправе, темные волосы с аккуратным пробором налево. Застегнутая на все пуговицы синяя рубашка с короткими рукавами, темно-синие вельветовые штаны и пара кожаных мокасин.

“Обычный парень”. Как все великие паладины Зла: Тед Банди, Андрей Чикатило, Джеффри Дамер – каннибал из Милуоки. Люди, которым ты не подал бы и лиры, повстречай их на улице. А они-то и были избранными сынами Дьявола.

“Что бы сделал на моем месте Чарли Мэнсон, имей он таких непутевых учеников?”

– Учитель, нам надо с тобой поговорить… Мы тут подумали насчет секты… – опередил его Эдоардо Самбреддеро по кличке Зомби, четвертый член группы, тощий тип, которому нельзя было чеснок, шоколад и газированные напитки, потому что его с рождения мучили спазмы пищевода. У себя в Манциане он помогал отцу – электрику. – Формально мы как секта не существуем.

Саверио догадывался, куда клонит ученик, но сделал вид, что не понимает:

– Ты о чем?

– Когда мы принесли клятву на крови?

Саверио пожал плечами.

– Пару лет назад.

– В интернете, например, о нас никто не вспоминает. А о Сынах Апокалипсиса твердят повсюду, – прошептала Сильвиетта так тихо, что никто ее не услышал.

Зомби принялся буравить себе хлебной палочкой лоб:

– Что мы устроили за все это время?

– Из всего обещанного тобой – что мы организовали? – подхватил Мердер. – Человеческих жертвоприношений так и не было, а ты говорил, что их будет тьма. А обряды посвящения с девственницами? А сатанистские оргии?

– Положим, человеческое жертвоприношение было, и еще какое, – раздраженно возразил Саверио. – Может, оно и не удалось, но обряд мы совершили. И оргию тоже. В ноябре прошлого года Мердер в поезде по пути в Рим познакомился с Сильвией Бутти, студенткой факультета психологии из провинции. У них нашлось много общего: любовь к команде “Лацио”, фильмы ужасов, Slayer, Iron Maiden и вообще старый добрый хеви-метал восьмидесятых. Они начали общаться в чате и встречаться на виа дель-Корсо по субботам после обеда.

Идею принести Сильвию Бутти в жертву Сатане в лесу под Сутри подал Саверио.

Имелась лишь одна загвоздка. В жертвы годилась только девственница.

Мердер за это поручился:

– Чего я с ней только не вытворял, но, когда попытался трахнуть, получил отпор.

– Тебе не приходило в голову, – хихикнул Зомби, – что, может, она просто не хочет трахаться с таким жирдяем?

– Кретин, она дала обет целомудрия. Эта девица стопроцентная девственница. И потом, уж извините, если вдруг и нет, что тут такого страшного?

Саверио, наставник и теоретик группы, встревожился:

– Ничего хорошего, знаешь ли. Жертвоприношение окажется бесполезным или, еще хуже, обернется против нас. Силы ада, не получив желаемого, могут ополчиться на нас и уничтожить.

После многочасовых обсуждений и поисков в интернете Звери постановили, что непорочность жертвы не является решающим моментом. После чего разработали план.

Мердер пригласил Сильвию Бутти на пиццу в Ориоло-Романо. Там он устроил ей ужин при свечах: рисовые крокеты, треска в кляре и огромная кружка пива, в которой растворил три таблетки рогипнола. К концу ужина студентка едва держалась на ногах и бормотала что-то невразумительное. Мердер погрузил ее в машину и под предлогом встречи рассвета на озере Браччано отвез ее в Сутрийский лес. Звери Абаддона соорудили там из блоков туфа жертвенный алтарь. Девушку, в полубессознательном состоянии, раздели и положили на него. Саверио призвал Сатану, отрубил голову курице и окропил свежей кровью голое тело студентки, после чего все ее отымели. Затем вырыли яму и закопали девицу заживо. Обряд был совершен, секта начала свой путь по мрачным просторам Зла.

Затруднение возникло три дня спустя. Звери выходили из кинотеатра “Фламинго”, посмотрев фильм “Не открывайте ту дверь. Начало”, и тут обнаружили Сильвию. Закланная жертва сидела на садовой скамейке и уплетала пиццу. Она смутно помнила подробности вечера, но у нее осталось впечатление, что провела она его неплохо. Очнувшись и обнаружив себя закопанной, рассказала Сильвия, она просто разрыла землю и выбралась на поверхность.

Саверио зачислил Сильвию в официальные жрицы секты. Несколько недель спустя она переехала жить к Мердеру.

* * *

– Да уж, оргию вы устроили, – смущенно кивнула Сильвиетта. – Вы мне сто раз о ней рассказывали.

– Да, но ты не была девственницей. Следовательно, чисто технически месса не состоялась… – возразил Зомби.

– Да с чего вы вообще взяли, что я девственница? Первый раз я…

Саверио ее прервал:

– Как бы то ни было, это был сатанистский обряд…

– Ладно, с жертвоприношением понятно, – отрезал Зомби. – Кроме него, что мы сделали?

– Перерезали горло куче овец. Так или нет?

– А еще?

Мантос невольно повысил голос:

– Еще?! Еще надписи на эстакаде в Ангуиллара-Сабациа!

– Ну-ну. А ты знаешь, что Паолино с парнями из Павии вспорол брюхо монашке?

Единственное, что сумел сделать предводитель Зверей Абаддона, – это осушить залпом стакан воды.

– Мантос? Ты меня слышал? – Мердер поднес руку к уху. – Они вспороли брюхо пятидесятивосьмилетней монашке.

Саверио пожал плечами:

– Пустые россказни. Паоло хочет нас поддеть, он жалеет, что ушел. – Но что-то ему подсказывало, что это не пустые россказни.

– Ты новости смотришь или нет? – не отставал Мердер. – Помнишь ту монашку из Кайанелло, ее обезглавленное тело нашли под Павией?

– Ну и?..

– Это сделали Сыны Апокалипсиса. Они подобрали ее на автобусной остановке, а потом Куртц секирой отрубил ей голову.

Саверио терпеть не мог Куртца, главаря павийских Сынов Апокалипсиса. Вечно первый ученик. Вечно всех затыкал за пояс. Браво, Куртц! Ты лучше всех!

Саверио провел ладонью по лицу:

– Ладно, народ… Не забывайте все же, что у меня был довольно тяжелый период. Рождение близнецов. Проклятая ссуда за новый дом.

– Кстати, как там малыши? – спросила Сильвиетта.

– Это две прорвы. Жрут и срут. И по ночам спать не дают. Еще и краснуху подхватили. Прибавьте к этому, что отцу Серены прооперировали шейку бедра, и теперь вся мебельная фабрика висит на мне. Скажите, как тут заниматься делами секты?

– Слушай, у тебя в магазине есть что-нибудь за полцены? Надо прикупить трехместный диван, мой мне кот испоганил, – спросил Зомби.

Предводитель Зверей не слушал, он думал о Куртце Минетти. Метр с кепкой. Профессия – кондитер. При этом уже успел поджечь продавца “Кирби”, а теперь вот снес голову монашке.

– Что тут говорить, неблагодарные вы существа. – И он указал пальцем на каждого. – Я расшибся в лепешку ради секты. Если бы я не посвятил вас в культ преисподней, вы бы так и продолжали читать “Гарри Поттера”.

– Да, Саверио, но и ты нас пойми. Мы верим в нашу группу, но так не может больше продолжаться. – Мердер нервно хрустнул хлебной палочкой. – Давай забудем все и останемся друзьями.

Предводитель Зверей раздраженно хлопнул ладонями по столу.

– Вот что. Дайте мне неделю. Уж в этом-то вы мне не откажете.

– И что ты намерен делать? – спросила Сильвиетта, теребя колечко на губе.

– Я разрабатываю суперакцию. Очень опасную миссию… – Он сделал паузу. – Только потом чур не идти на попятную. Болтать-то все мастаки. А как дойдет до риска… – Он сделал жалобный голосок: – “Не могу, извини… У меня семейные проблемы, мать болеет… Я должен работать”. – Тут Саверио выразительно посмотрел на Зомби, тот виновато понурил голову над тарелкой. – Нет. Рискуют все на равных.

– Не расскажешь нам чуть-чуть? – робко спросил Мердер.

– Нет! Могу вам только сказать, что это операция, которая враз вознесет нас на вершину топ-листа сатанистских сект Италии.

Сильвиетта коснулась его запястья:

– Мантос, ну, пожалуйста, расскажи хоть что-нибудь. Я сгораю от любопытства…

– Я же сказал – нет! Потерпите. Если через неделю я не принесу вам серьезный проект, тогда всем спасибо, пожмем друг другу руки и распустим секту. Идет? – Саверио поднялся на ноги. Черные глаза будто налились кровью, отражая огонь, играющий в печи пиццерии. – Теперь воздайте почести учителю!

Адепты склонили головы. Их предводитель возвел глаза к потолку и широко развел руки.

– Кто ваш духовный отец?

– Ты! – хором ответили Звери.

– Кто начертал Скрижали Зла?

– Ты!

– Кто преподал вам Литургию Тьмы?

– Ты!

– Кто заказывал папарделле с зайчатиной? – спросил официант, подошедший с веером дымящихся тарелок в руках.

– Я! – протянул руку Саверио.

– Осторожно, горячо.

Предводитель Зверей Абаддона уселся и в молчании принялся за еду.

2

В полусотне километров от пиццерии “Джерри-2”, в Риме, столице Италии, раритетная трехскоростная “веспа”, тарахтя, взбиралась по Монте-Марио. На ней сидел известный писатель Фабрицио Чиба. Он встал на светофоре, а на зеленый свет повернул на виа делла-Каммиллучча. Проехав два километра, он затормозил перед распахнутыми железными воротами. Рядом висела латунная табличка с надписью “Вилла Малапарте”.

Чиба включил первую передачу и приготовился было одолевать поднимающуюся вверх к усадьбе гравийную дорожку, как перед ним выросла горилла, втиснутая в серый фланелевый костюм:

– Эй! Извините! Вы куда? У вас есть приглашение?

Писатель снял шлем-котелок и принялся рыться в карманах мятой куртки.

– Боюсь, что нет… Похоже, оставил дома. Громила перекрыл путь, широко расставив ноги:

– Тогда вам сюда нельзя.

– Меня пригласили на…

Вышибала вытащил листок и нацепил маленькие очки в толстой оправе:

– Как, вы сказали, ваше имя?

– Я еще не сказал. Чиба. Фабрицио Чиба.

Тип стал проверять список, водя по нему указательным пальцем и отрицательно покачивая головой.

“Он меня не узнал”. Фабрицио это не то чтобы очень задело. Ясно, что этот мордоворот книг не читает, но, черт побери, телевизор-то он смотрит? Чиба вел в среду вечером по третьему каналу передачу под названием “Преступление и наказание” – как раз для таких типов.

– Сожалею. Ваше имя в списке не значится.

Писатель приехал сюда на презентацию нового романа нобелевского лауреата Сарвара Соуни “Жизнь в мире”, опубликованного “Мартинелли” – тем же издательством, где печатался и он сам. В возрасте семидесяти двух лет, написав два тома толщиной с учебник римского права, Соуни получил премию Шведской академии. Чиба должен был принимать гостей на пару с Джино Тремальи, заведующим кафедрой англо-американской литературы в римском университете Сапиенца, но старого зануду позвали лишь затем, чтобы придать мероприятию официальности. Препарировать роман и растолковать его сокровенные тайны римской публике предстояло Фабрицио, общепризнанному знатоку и любителю высокой культуры.

Чиба начинал всерьез заводиться:

– Послушай. Если ты оставишь в покое список и глянешь в приглашение, такой белый листочек прямоугольной формы, которого у меня, к несчастью, с собой нет, то обнаружишь там мое имя, поскольку именно я – ведущий вечера. Если хочешь, я уйду. Но когда меня спросят, почему я не пришел, я скажу, что… Твоя фамилия как?

К счастью, тут материализовалась одна из распорядительниц, со светлым каре и в синем костюме. Увидав за рулем старинного мотороллера своего любимого писателя, с этим его непослушным вихром и огромными зелеными глазами, она чуть не упала без чувств:

– Пропусти его! Сейчас же! – заверещала она. – Ты что, не видишь? Это Фабрицио Чиба! – Затем на не гнущихся от волнения ногах она подошла к писателю: – Страшно извиняюсь. Господи, как неловко! Я сгораю со стыда! На секундочку отошла, а тут вы… Простите, ради бога… Я…

Фабрицио одарил девушку удовлетворенной улыбочкой.

Хостесс посмотрела на часы:

– Уже очень поздно. Вас наверняка заждались. Езжайте, езжайте, прошу вас. – Она ткнула вышибалу и, когда Фабрицио проезжал мимо, крикнула ему вслед: – Подпишете мне потом книгу?

Чиба оставил “веспу” на парковке и направился к вилле легкой походкой бегуна на средние дистанции.

Фотограф, до сих пор маскировавшийся в тени лавровой изгороди, показался на аллее и побежал ему навстречу:

– Фабрицио! Фабрицио, ты меня помнишь? – Он догнал писателя. – Мы как-то ужинали в Милане в той остерии… “Общество мореходов”… Я тебя пригласил в свое даммузо на Пантеллерии, и ты сказал, что, может, и приедешь…

Писатель поднял бровь и изучающе поглядел на облезлого стилягу, со всех сторон обвешанного фотоаппаратами:

– Конечно помню, дружище… – Чиба понятия не имел, что это за тип. – Только сейчас поздно, извини. В другой раз. Меня ждут…

Фотограф не отставал:

– Слушай, Фабрицио, пока я чистил зубы, мне пришла в голову гениальная мысль: щелкнуть тебя пару раз на незаконной свалке…

Редактор “Мартинелли” Леопольдо Малагó и руководитель пресс-службы Мария Летиция Каллигари уже поджидали Чибу в дверях виллы Малапарте, поторапливая его жестами.

Фотограф, с пятнадцатью кило аппаратуры на шее, с трудом поспевал за ним, но не сдавался:

– Необычная… сильная вещь… Горы мусора, крысы, чайки… Понимаешь? Пятничный выпуск “Репубблики”…

– В другой раз, извини. – И Чиба сделал последний рывок к тем двоим.

Фотограф, обессилев, остановился, схватившись за селезенку:

– Я могу позвонить тебе на днях?

Писатель не удостоил его ответа.

– Фабрицио, ты в своем духе… Индиец уже час как здесь. Этот зануда Тремальи хотел начать без тебя. – Малаго подталкивал Чибу в сторону зала, а Каллигари тем временем заправляла ему рубашку в штаны, бормоча:

– Господи, как ты одет! Вид как у оборванца. Зал битком набит. Даже мэр тут. Застегни ширинку.

Фабрицио Чибе был уже сорок один год, но он для всех был “молодым писателем”. Этот эпитет, регулярно повторяющийся в печати и других массмедиа, оказывал чудотворное действие на его внешность. Фабрицио нельзя было дать больше тридцати пяти. Худой и подтянутый без всяких спортзалов. Напивался каждый вечер, но живот оставался плоским как доска.

Полная противоположность своего редактора, Леопольдо Малаго по прозвищу Лео. Малаго было тридцать пять лет, а выглядел он самое меньшее на десять лет старше. Волосы он растерял в юные годы, череп покрывал тонкий пушок. Позвоночный столб искривился, переняв очертания спинки кресла от Филиппа Старка, в котором Лео проводил по десять часов в день. Щеки сделались дряблыми и скорбными складками нависали над тройным подбородком. Бороде, которую он себе отрастил, не хватало густоты, чтобы скрыть от глаз эту бугристую область. Пузо круглилось, словно накачанное насосом. “Мартинелли” не считалось с расходами в том, что касалось питания своих редакторов. Благодаря особой кредитной карте они могли под видом деловых обедов для писателей, бумагомарателей, поэтов и журналистов производить опустошительные набеги на самые шикарные рестораны. В результате такой политики редакторы “Мартинелли” представляли собой сборище ожиревших гурманов, в венах которых молекулы холестерола плавали целыми звездными скоплениями. В общем, Лео, несмотря на изящные очки в черепаховой оправе и бороду, делавшие его похожим на нью-йоркского сефарда, и на мягкие костюмы болотного цвета, в любовных делах приходилось рассчитывать скорее на свою должность, отсутствие предрассудков и твердолобую настойчивость. Другое дело женщины в “Мартинелли”. Они приходили в издательство невзрачными секретаршами и за годы на боевом посту непрерывно совершенствовали свои прелести благодаря огромным вложениям в их внешность. В пятьдесят лет, особенно на ответственных должностях, они становились лощеными красотками без возраста, показательный пример чего как раз являла собой Мария Летиция Каллигари. Никто не знал, сколько ей лет. Кто говорил, что ей шестьдесят, но она хорошо сохранилась, а кто – что тридцать, но она кажется старше своих лет. У нее никогда не было с собой документов. Злые языки утверждали, что она не водит машину, чтобы не носить права в сумочке. До Шенгенского соглашения на Франкфуртскую книжную ярмарку она ездила одна, чтобы никто не мог подглядеть ее паспорт. Но однажды она все-таки допустила оплошность. Как-то вечером на Туринском книжном салоне она проговорилась, что была знакома с Чезаре Павезе[2].

– Ради бога, Фабрицио, не нападай сразу на беднягу Тремальи, – попросила его Мария Летиция.

– Давай, вперед. Разбери нам индийца по косточкам. – Малаго подтолкнул Фабрицио к конференц-залу.

Чиба имел в запасе трюк, чтобы подзарядиться перед выходом на арену. Он думал о Мухаммеде Али, великом боксере, о том, как тот выбегал на ринг с криками: “Я его уничтожу! Я уложу его раньше, чем он успеет взглянуть на меня”. Фабрицио пару раз подпрыгнул на месте, размял шею, взлохматил волосы и, заряженный как батарейка, вошел в большой, расписанный фресками зал.

3

Предводитель Зверей Абаддона сидел за рулем своего “форда-мондео”, застрявшего в пробке в сторону Капраники. Расположенные на этом отрезке трассы торговые центры работали допоздна, отчего здесь всегда были заторы. Обычно стоять в пробке Саверио не слишком утомляло, это был единственный момент в течение дня, когда он мог спокойно подумать о своих делах. Однако сейчас он страшно опаздывал. Серена ждала его к ужину. И еще надо было заехать в аптеку за жаропонижающим для близнецов.

Саверио думал о собрании. Ситуация складывалась скверная, и, как обычно, он сам нажил себе эту головную боль. Зачем было говорить Зверям, что если через неделю он не принесет проект, то распустит секту? У него не было на сей счет самой завалящей идеи, а для подготовки сатанистской акции, как известно, требуется время. Последнее время он пытался что-нибудь придумать, но безрезультатно. На фабрике этот месяц распродаж был сущим адом. С утра до вечера торчать там со старикашкой, который начинал доставать тебя, только ты пытался перевести дух.

То есть одна мыслишка было появилась: осквернить кладбище Ориоло-Романо. На первый взгляд – отличная операция. Если все грамотно провернуть, могло получиться вполне сносно. Но, поразмыслив получше, Саверио решил оставить эту мысль. Во-первых, перед кладбищем двигается нескончаемый поток машин, значит, идти туда надо поздней ночью. Ограждение выше трех метров и сверху усыпано осколками бутылок. У ворот тусуются шайки подростков и иногда вдобавок стоит фургончик с горячими закусками. На территории кладбища живет сторож, выживший из ума бывший карабинер. Действовать надо бесшумно, но, поднимая могильные плиты, вытаскивая гробы, доставая кости и складывая из них башни, поневоле какой-то шум произведешь. Саверио даже подумывал, не распять ли экс-карабинера головой вниз на фамильном склепе Мастродоменико, семьи его жены.

Слишком хлопотно.

Зазвонил сотовый. На дисплее высветилось: “СЕРЕНА”.

Саверио Монета опять наплел про партию турнира Dungeons & Dragons[3]. Уже давно, чтобы сохранить в тайне свою сатанистскую деятельность, он сочинял, что стал чемпионом ролевых игр. С этой басней он долго не продержится. Серена что-то подозревала и оттого терроризировала супруга вопросами, желая знать, с кем он играет, выигрывает или нет… Чтобы успокоить ее, однажды Саверио организовал у себя дома “игру” с участием Зверей. Но когда жена увидала Зомби, Мердера и Сильвиетту, то вместо того, чтобы успокоиться, она стала еще более скептичной.

Саверио сделал глубокий вдох и ответил:

– Дорогая, знаю, задерживаюсь, но я уже еду. Ужасные пробки. Наверное, где-то авария.

Серена ответила со свойственным ей тактом:

– Ты что, совсем сбрендил?

Саверио врос в сиденье “мондео”.

– Что такое? Что я сделал?

– Тут тип из DHL с огроменной посылкой. Требует триста пятьдесят евро. Говорит, что для тебя. Мне как – платить?

“О боже, привезли Дюрандаль”.

Саверио купил на интернет-аукционе точную копию меча Роланда, паладина Карла Великого. Легенда гласит, что до него меч принадлежал самому Гектору Троянскому. Но этот олигофрен Мариано, консьерж их дома, должен был перехватить курьера, чтобы Серена не узнала о мече.

– Да, да, заплати, как приеду, сразу верну тебе деньги, – сказал Саверио с притворным спокойствием.

– Ты спятил? Триста пятьдесят евро! Да что ты такое купил? – Серена обернулась к курьеру: – Вы не объясните, что там в коробке?

Страдая от выброса соляной кислоты, который жег ему стенки желудка, великий магистр Зверей Абаддона спрашивал себя, какого хрена он выбрал себе столь мучительную жизнь. Он сатанист. Человек, влекомый неведомым, темной стороной вещей. Но в этот момент темного и неведомого в его жизни только и было что причина, побудившая его в свое время броситься в объятия к этой гарпии.

– Так что в этом бауле? – спросила Серена посыльного из DHL.

Издалека послышался голос курьера:

– Послушайте, уже поздно. В накладной все указано.

Саверио тем временем стучал затылком по подголовнику и бормотал:

– Дурдом… дурдом…

– Тут указано, что отправитель – The Art of War, Казерта… Меч?!

Саверио закатил глаза и усилием воли подавил рвущийся наружу вой.

– Зачем тебе меч?

Мантос тряхнул головой. Правый зрачок поймал в фокус огромный щит справа от дороги.

ДОМ СЕРЕБРА. СВАДЕБНЫЕ СПИСКИ.

УНИКАЛЬНОЕ И ЭКСКЛЮЗИВНОЕ ПОДАРОЧНОЕ СЕРЕБРО.

– Это подарок, Серена. Сюрприз. Как ты не поймешь? – Голос поднялся на пару октав.

– Но для кого? По-моему, ты свихнулся.

– Для кого? Для кого он мог бы быть?! Попробуй догадаться!

– Почем я знаю…

– Для твоего отца!

Секундное молчание.

– Моего отца?! И что он будет делать с этим мечом?

– Что, что… Над камином повесит, что же еще?

– Над камином? Ты имеешь в виду домик в горах? В Роккаразо?

– Ну.

Голос Серены мгновенно смягчился:

– Правда?.. Как трогательно… Не ожидала от тебя такой заботы об отце. Временами ты меня поражаешь, котик.

– Ладно, пока, нельзя в машине по сотовому говорить.

– Хорошо. Только приезжай поскорее.

Саверио закончил разговор и швырнул трубку в бардачок.

4

В конференц-зале виллы Малапарте было не протолкнуться. Люди стояли даже в боковых проходах. Несколько студентов сидело скрестив ноги прямо на полу перед столом выступающих. Другие устроились на подоконниках. Странно, что никто не висел на люстрах муранского стекла.

Как только первый из фотографов заметил писателя, защелкали вспышки. Триста человек разом обернулись, и на мгновение воцарилась тишина. Затем по рядам поднялся гул голосов.

Чиба шел, выдерживая на себе взгляды шестисот глаз. Он было замешкался, опустил голову, тронул мочку уха и сделал испуганный взгляд, стараясь выглядеть слегка неуклюжим и смущенным. Инопланетянин, телепортированный из пещер Венеры. Языком тела он недвусмысленно говорил: “Я величайший писатель на планете, однако же и мне случается опаздывать, потому что, несмотря ни на что, я нормальный человек, как ты и он”. Он выглядел в точности так, как хотел выглядеть. Молодой, беспокойный, витающий в облаках. В заношенном на локтях, явно вместо шкафа хранимом в банке из-под варенья твидовом пиджаке и бесформенных, на пару размеров больше нужного штанах (Фабрицио заказывал их себе в кибуце на Мертвом море), в жилете из благотворительного магазинчика в Портобелло, в старых Church’s на ногах, подаренных еще на защиту диплома, со слегка крупноватым для его лица носом и этой копной непослушных волос, спадающих на зеленые глаза. Звезда. Английский актер, наделенный даром писать как бог.

Шествуя к столу, Фабрицио изучил состав партера. Навскидку выходило десять процентов официальных лиц, пятнадцать процентов журналистов и фотографов, добрых сорок процентов – студенты, вернее, студентки с играющими гормонами, и тридцать пять – мымры на пороге менопаузы. Затем он прикинул процентное соотношение своих книг и книг индийца, прижимаемых к груди этими славными людьми. Элементарно. Его книга бледно-голубого цвета с кроваво-красным заголовком, у индийца книга белая с черными надписями. Больше восьмидесяти процентов обложек было небесного цвета! Чиба пробрался через последние ряды публики. Кто-то пожимал ему руку, кто-то по-братски хлопал по плечу, словно он вернулся с “Острова звезд”[4].

Наконец Чиба дошел до стола президиума. Индийский писатель сидел в центре. Он походил на черепаху, которую вынули из панциря и облачили в белую тунику. На безмятежном лице за стеклами очков в черной оправе отрешенно поблескивали небольшие глаза. Каскад ниспадающих на спин у черных волос позволял не спутать его с египетской мумией. Заметив Фабрицио, индиец слегка кивнул и сложил ладони в знак приветствия. Но внимание Чибы было приковано к сидящей рядом с Соуни особе женского пола. Возраст около тридцати. Помесь кровей. Полуиндианка, полуевропейка. Она могла бы быть фотомоделью, но изящные очки на курносом носике придавали ей вид молодой учительницы. Китайская палочка зафиксировала в художественном беспорядке длинные волосы. Отдельные пряди цвета мазута спускались на тонкую шею. Над острым подбородком спелой сливой рдел маленький рот с пухлыми рассеянно приоткрытыми губами. На ней была белая льняная блузка, расстегнутая ровно настолько, чтобы обнажилось прелестное декольте, не слишком маленькое и не слишком пышное.

“Третий номер”, – прикинул Фабрицио.

Руки бронзового цвета заканчивались тонкими запястьями в тяжелых медных браслетах. Пальцы же заканчивались покрашенными черным лаком ногтями. Усаживаясь на свое место, Фабрицио бросил взгляд под стол, чтобы увериться, что там у нее тоже все в порядке. Из-под темной юбки виднелись изящные ножки. Узкие ступни были перетянуты ремешками греческих сандалий, ногти на ногах того же оттенка, что и на руках. Кто эта богиня, снизошедшая с Олимпа?

Тремальи, сидевший слева, поднял строгий взгляд от своих листков.

– Что ж, синьор Чиба наконец удостоил нас своим появлением… – Он выразительно посмотрел на часы. – Полагаю, если вы, конечно, не против, что можно начинать.

– Я не против.

* * *

Говоря начистоту, уважаемый профессор Тремальи сидел у Фабрицио Чибы в печенках. Он никогда не нападал на него в своих язвительных рецензиях, но ни разу и не похвалил его. Для профессора Тремальи творчество Чибы попросту не существовало. Говоря о нынешней, (достойной всякого сожаления) ситуации в итальянской литературе, он начинал поднимать на щит каких-то писателишек, которых он один и знал и которые хорошо если продавали полторы тысячи экземпляров. Ни разу ни намека, ни ремарки в адрес Фабрицио. Наконец, однажды в интервью “Коррьере делла сера” на прямой вопрос “Профессор, как вы объясните феномен Чибы?” Тремальи ответил: “Если мы и должны говорить о феномене, то это феномен преходящий, одна из тех наводящих страх на метеорологов гроз, что проходят, не оставляя следов”. И уточнил: “В любом случае я в него не вчитывался”.

Фабрицио взвился, как бешеный пес, и бросился к компьютеру писать гневный ответ для первой страницы “Репубблики”. Но когда ярость улеглась, он стер файл.

Первое правило всякого настоящего писателя – никогда и еще раз никогда, даже на смертном одре, даже под пыткой, не отвечать на нападки. Все ждут, что ты попадешься в ловушку ответа. Нет, следует оставаться невозмутимым, как инертные газы, и недосягаемым, как альфа Центавра.

Однако Фабрицио испытывал жгучее желание подстеречь старика у дома, вырвать у него из рук эту его долбаную трость и сыграть ею на его башке, как на африканском барабане. Какая сладкая месть, к тому же это подогрело бы его славу прóклятого писателя, типа, который на литературные нападки отвечает мордобоем, как настоящие мужчины, а не как хреновы интеллектуалы с их кислыми репликами на второй странице культурной хроники. Одна только загвоздка: этому хрычу семьдесят лет и он мог откинуть копыта прямо посреди бульвара Сомали.

* * *

Тремальи усыпляющим тоном гипнотизера начал лекцию об индийской литературе, восходящей истоками к первым санскритским текстам примерно 2000 года до нашей эры, обнаруженным в скальных захоронениях Джайпура. Фабрицио прикинул, что к 2000 году нашей эры тот дойдет не меньше чем через час. Первыми под наркозом отключатся старые мымры, затем официальные лица, затем все остальные, включая Фабрицио и индийского писателя.

Чиба сидел, опершись лбом о ладонь и пытаясь выполнить параллельно три операции:

1) проверить, кто присутствует из официальных лиц;

2) понять, кто сидящая рядом с ним богиня;

3) поразмыслить о том, что говорить.

Первая операция завершилась быстро. Во втором ряду сидело “Мартинелли” в парадном составе: управляющий директор Федерико Джанни, генеральный директор Акилле Пеннаккини, директор по продажам Джакомо Модика плюс фаланга редакторов, включая Лео Малаго. Затем весь гинекей пресс-службы. Если даже Джанни оторвал задницу от кресла и приехал из Милана, значит, за индийца они держатся. Как знать, может, надеются даже продать несколько экземпляров.

В первом ряду Чиба опознал советника по делам культуры, телережиссера, пару актеров, шеренгу журналистов и другие лица, виденные тысячу раз, но неизвестно где и когда.

На столе стояли таблички с именами участников. Богиню звали Элис Тайлер. Она шепотом переводила на ухо Сарвару Соуни речь Тремальи. Старик, прикрыв глаза, с ритмичностью маятника одобрительно покачивал головой. Фабрицио раскрыл книгу индийца и обнаружил, что перевод сделан Элис Тайлер. Значит, она не только переводчица на пресс-конференции. Фабрицио начал всерьез предполагать, что нашел женщину своей жизни. Прекрасную, как Наоми Кемпбелл, и умную, как Маргерита Хак.

С недавнего времени Фабрицио Чиба стал задумываться о постоянных отношениях. Возможно, это поможет ему сосредоточиться на новом романе, вот уже три года как застрявшем на второй главе.

“Элис Тайлер?..” Где он мог слышать это имя?

Вспомнив, Фабрицио чуть не упал со стула. Это же та самая Элис Тайлер, которая перевела Родди Элтона, Ирвина Паркера, Джона Куинна и всю эту шотландскую братию.

“Она со всеми ими перезнакомилась! Наверняка ужинала с Паркером, который потом ее трахнул в каком-нибудь лондонском сквоте, среди потушенных о ковролин окурков, использованных шприцев и пустых пивных банок”.

Ужасное предположение: “Читала ли она мои книги?” Необходимо было выяснить это сейчас, немедленно. Это было жизненно необходимо. “Если она не читала моих книг и не видела меня по телевизору, то может решить, что я один из многих, примет меня за одну из этих посредственностей, которые только и живут что за счет презентаций и культурных мероприятий”. Все это было невыносимо для его эго. Любые отношения на равных, в которых ему не отводилась роль звезды, вызывали у него нежелательные побочные эффекты: сухость в носоглотке, головокружение, тошноту и диарею. Чтобы завоевать эту Тайлер, ему придется полагаться не на свои книги, а только на привлекательную внешность, язвительную иронию и непредсказуемый ум. Слава богу еще, что он и в мыслях не допускал гипотезы, что Элис Тайлер прочла его романы и сочла их плохими.

Наконец, настало время разобраться с последним пунктом списка, самым щекотливым: о чем он будет говорить, когда старый зануда закончит свою тягомотину? Пару раз за последние пару недель Чиба садился было за индийский фолиант, но уже через десять страниц включал телевизор и смотрел чемпионат по легкой атлетике. Он честно попытался, но книга была такая скучнющая, что хоть вешайся. Фабрицио позвал приятеля… вернее, поклонника, писателя из Катанзаро, одно из тех тривиальных и услужливых созданий, которые роем кружат вокруг него, питаясь, как тараканы, крохами его дружбы. Однако в отличие от прочих, этот был не лишен аналитического ума и был способен порой к творческим порывам. Возможно, когда-нибудь в отдаленном будущем Фабрицио пропихнет его в “Мартинелли”. Но пока этому катанзарскому другу он перепоручал кое-какие мелкие дела – написать за него статью для женского еженедельника, перевести текст с английского, поискать что-то в библиотеке и, как в этом случае, одолеть этого бегемота и написать внятное резюме, с помощью которого Чиба за четверть часа составит себе представление о книге.

Стараясь не слишком привлекать внимание, Чиба вытащил из кармана написанные другом три листочка.

Фабрицио на публике никогда не читал по бумажке. Он выступал экспромтом, черпая вдохновение в самом себе. Он славился этим талантом, этим волшебным ощущением непосредственности, которое дарил своим слушателям. Его мозг был кузнечным горном, работавшим двадцать четыре часа в сутки. Не было у него фильтра, не было склада готовых идей, и когда он начинал свои монологи, то околдовывал всех: от рыбака из Мадзара-дель-Валло до инструктора по горным лыжам из Кортина-д’Ампеццо.

Но в этот вечер его ждал досадный сюрприз. Пробежав первые три строчки резюме, Фабрицио побледнел. Речь в нем шла о семейной саге про музыкантов. Которые из поколения в поколение, подчиняясь непостижимому велению судьбы, играли на ситаре.

Чиба придвинул к себе книгу индийца. Заголовок гласил: “Заговор девственниц”. Почему тогда в резюме речь шла о “Жизни в мире”?

Страшное подозрение: катанзарский друг ошибся! Этот болван облажался с книгой.

В отчаянии Чиба впился глазами в аннотацию на обороте книги. Никаких ситаристов; в ней говорилось о семье из одних женщин, жившей на Андаманских островах.

В этот самый момент Тремальи закончил свой монолог.

5

Ему хотелось выть от мысли о том, что Дюрандаль, за который было выложено триста пятьдесят евро, поселится у тестя над камином. Саверио Монета купил меч, думая зарубить им сторожа кладбища Ориоло или как минимум использовать его как ритуальное оружие в кровавых обрядах секты.

Машины тащились с черепашьей скоростью. Куцые пальмы, побитые зимними холодами, были обмотаны цветной иллюминацией, отблескивавшей на корпусах выставленных перед автосалонами новеньких “мерседесов” и “ягуаров”.

“Похоже, и правда где-то авария”.

Саверио включил приемник и стал искать канал авторадио. Часть мозга тем временем безостановочно работала над поиском другой операции, которую можно было бы предложить Мердеру и компании.

“Что, если мы прикончим падре Тонино, что заведует приходом в Капранике?”

Снова зазвонил сотовый. “О господи… опять Серена?..” Но на дисплее значилось “НЕИЗВЕСТНЫЙ НОМЕР”. Наверняка старый хрыч, маскирующийся, чтобы достать его.

Эджисто Мастродоменико, отцу Серены, было семьдесят семь, но что до сотовых и компьютеров, он был одержим ими похлеще шестнадцатилетнего подростка. В его кабинете на последнем этаже мебельной фабрики “Тирольские судовые плотники” был собран, на зависть лас-вегасским казино, целый парк подключенных к телекамерам компьютеров. За работой пятнадцати менеджеров по продажам велось постоянное видеонаблюдение, покруче, чем в реалити-шоу. И на Саверио, заведовавшего отделом тирольской мебели, было нацелено аж четыре объектива.

“Нет, сегодня у меня нет сил разговаривать с ним”. Саверио прибавил громкость радиоприемника, пытаясь заглушить телефон.

Мантос ненавидел тестя с такой силой, что у него развился даже спастический колит. Старый Мастродоменико использовал любой повод, чтобы унизить его, заставить чувствовать себя жалким бездарем, дармоедом, все еще работающим на фабрике только благодаря тому, что женат на его дочери. Он оскорблял зятя не только в присутствии коллег, но даже на глазах у клиентов. Однажды, в сезон весенних скидок, старик обозвал его кретином в микрофон на всю фабрику. Утешало только то, что рано или поздно старый хрыч подохнет. Тогда все изменится. Серена единственная дочь, так что он станет директором фабрики. Хотя в последнее время у него зародилось подозрение, что старик не может умереть. Чего с ним только не приключалось. Ему удалили селезенку. Вырезали атерому в ухе, он тогда чуть не оглох. Один глаз почти полностью покрыт катарактой. В возрасте семидесяти четырех лет на скорости двести километров в час он врезался на своем “мерседесе” в фуру, заливавшую бак на автозаправке “Аджип”. Три недели он пролежал в коме, а проснулся еще более охреневшим, чем раньше. Потом у него нашли рак желудка, но из-за преклонного возраста опухоль не росла. И, словно всего этого было мало, на крестинах близнецов он упал с церковной лестницы и сломал шейку бедра. Теперь он жил в инвалидном кресле, и не кому иному, как Саверио, приходилось привозить его по утрам на работу и отвозить по вечерам домой.

Сотовый продолжал трезвонить и вибрировать рядом с рычагом передач.

– Пошел ты! – рявкнул Саверио, но засевшее в хромосомах проклятое чувство вины все же заставило ответить: – Папа?

– Мантос.

Это не был голос старика. К тому же тот не мог знать его сатанистского имени.

– Кто это?

– Куртц Минетти.

При имени верховного жреца Сынов Апокалипсиса Саверио Монета на мгновение прикрыл веки, левой рукой впился в баранку, а правой сжал телефон, но трубка скользнула у него меж пальцев, как мокрое мыло, упав куда-то в ноги. Нагибаясь за ней, он отпустил сцепление, мотор чихнул и заглох. Сзади загудели машины, и Саверио прокричал себе в ноги:

– Минутку… Я за рулем. Сейчас припаркуюсь.

Мотоциклист на трехколесном мегаскутере постучал в окошко:

– Ну ты урод!

Наконец Саверио нащупал сотовый, завел машину и перестроился в правый ряд.

Что хотел от него Куртц Минетти?

6

Как только Тремальи закончил выступление, партер ожил, оторвал спины от кресел, стал разминать затекшие ноги, понимающе хлопать друг друга по плечу в знак того, что трудное испытание с честью выдержано. У Фабрицио Чибы проснулась было надежда, что на этом все и закончится, что профессор исчерпал время, отведенное для презентации.

Тремальи взглянул на Соуни, рассчитывая, что тот выскажется в ответ, но индиец улыбнулся и очередной раз кивнул ему головой. Тогда он сделал передачу Фабрицио:

– Полагаю, теперь ваш черед.

– Спасибо. – Молодой писатель размял шею. – Я буду краток. – И обернулся к публике: – Вижу, вы слегка утомились. А за стеной, если не ошибаюсь, вас ждет отличный фуршет. – Произнося эти слова, он уже мысленно проклинал себя. Публично оскорбить Тремальи! Однако в глазах партера сверкнула искорка одобрения, подтверждавшая его правоту.

Фабрицио лихорадочно искал зачин, какую угодно чепуху, от которой можно плясать.

– Кхе-кхе… – кашлянул он, прочищая горло. Постучал пальцем по микрофону. Налил себе стакан воды и смочил губы. Ноль. Его разум был погасшим экраном. Пустой шкатулкой. Холодной беззвездной вселенной. Пустой банкой от икры. Эти люди съехались сюда со всех концов города, не побоявшись пробок, промучившись в поисках стоянки, взяв полдня за свой счет, – все ради него. А ему, черт возьми, нечего сказать. Фабрицио посмотрел на своих слушателей. Слушателей, которые готовы были ловить каждое его слово. Которые спрашивали себя, чего же он медлит.

“Борьба за огонь”.

Кадр из старого французского фильма, виденного бог весть когда, как Святой Дух снизошел в головной мозг писателя и вызвал возбуждение его коры, которая высвободила лавину нейропередатчиков, сошедшую, в свою очередь, на готовые к ее приему рецепторы, пробудив другие клетки центральной нервной системы.

– Простите, я отвлекся. Никак не мог избавиться от захватывающего видения. – Фабрицио откинул назад волосы, поправил микрофон. – Рассвет. Грязный, далекий рассвет восьмисоттысячелетней давности. Холодно, но ветра нет. Каньон. Низкая растительность. Камни. Песок. Три маленьких существа ростом полтора метра в газельих шкурах на плечах находятся посередине реки. Течение здесь стремительное, не какой-нибудь вам ручеек, а самая что ни на есть речища. Один из тех водных потоков, где много лет спустя на цветастых резиновых лодках будут семьями сплавляться американские граждане в надувных жилетах. – Фабрицио сделал техническую паузу. – Серая вода мелкая и ледяная. Она доходит им до колен, но течение чертовски сильное. Им надо перейти реку, и они медленно продвигаются, осторожно переступая ногами. Один из троицы, самый рослый, со свалявшимися от грязи косичками, вроде растаманских, сжимает в руках нечто вроде сплетенной из веток корзинки. Внутри плетенки колеблется язычок пламени, открытого ветрам, слабый огонек, который в любой момент может погаснуть, для поддержания которого двое других держат под мышками охапки хвороста и сухих стеблей кактуса. Ночью они дежурят, чтобы поддерживать огонь, укрывшись во влажной пещере. Они спят вполглаза, следя за тем, чтобы огонь не погас. В поисках древесины им приходится сталкиваться с дикими зверями. Огромными, страшными. Саблезубыми тиграми, мохнатыми мамонтами, жуткими броненосцами с колючими хвостами. Наши маленькие предки не находятся на вершине пищевой цепочки. Они не смотрят на мир свысока. Они занимают хорошую позицию в хит-параде, но выше них находится пара существ с отнюдь не дружелюбными повадками. Их зубы остры как лезвие, а яд способен уложить носорога за тридцать секунд. Это мир игл, шипов, жал, мир разноцветных ядовитых растений, мир крохотных рептилий, брызгающих жидкостью, по составу похожей на CIF… – Чиба коснулся подбородка и бросил вдохновенный взгляд на фресковые росписи потолка.

Публика была не здесь, а в доисторических временах. И ожидала продолжения.

Фабрицио спросил себя, какого черта он затащил их в первобытную эпоху и к чему весь этот разговор. Но это не имело значения, надо было продолжать.

– И вот троица находится посреди реки. Самый большой, хранитель огня, во главе цепочки. Одеревеневшими руками он держит перед собой слабый огонек. Он чувствует, как мышцы кричат от боли, но, затаив дыхание, продолжает идти. Одного он сделать не может – упасть. Упади он – и у них больше не будет тепла, позволяющего не умереть от холода бесконечными ночами, поджаривать жесткое волокнистое мясо бородавочников, держать на расстоянии хищников. – Фабрицио метнул взгляд на индийца. Слушает? Похоже, что да. Элис ему переводила, и он улыбался, держа голову слегка приподнятой, как незрячий. – В чем проблема, спросите вы себя? Разве так сложно разжечь огонь? Помните учебник истории в средней школе? Иллюстрации, на которых изображен знаменитый первобытный человек с бородой и в набедренной повязке, который трет камень о камень рядом с большим костром, разожженным умелым скаутом? Где все эти кремни? Вам довелось найти хоть один во время прогулки в горах? Мне нет. Вам хочется выкурить сигаретку в походе, вы выдохлись, но хорошая затяжка вам нужна как воздух, зажигалки с собой нет – и что вы делаете? Ясно что! Берете с земли два камня и – чирк – высекаете искру. Нет, друзья мои! Так не получится. И эти наши предки, к их несчастью, живут за каких-нибудь сто лет до того безымянного гения – гения, которому никто не подумал поставить памятник, гения уровня Леонардо да Винчи и Эйнштейна, – который откроет, что некоторые богатые серой камни при трении друг об друга производят искру. Эти трое, чтобы получить огонь, должны дождаться, чтобы с неба ударила молния и вызвала лесной пожар. Такое случается иногда, но не так уж часто. “Извини, мне надо бы поджарить этого бронтозавра, у меня огня нет, дорогой, сходи поищи пожар”, – говорит мама-гоминид, и сын отправляется в путь. Она увидит его через три года. – Смех в зале. Даже срывается пара хлопков. – Теперь вы понимаете, почему эти трое должны беречь огонь. Знаменитый священный огонь… – Чиба перевел дыхание и обратил к своим слушателям широкую улыбку. – Не знаю, почему я вам все это рассказываю… – Послышались смешки. – Нет, наверное, знаю… Думаю, вы и сами поняли. Сарвар Соуни, этот удивительный писатель, один из тех, кто взял на себя тяжелую, ужасную ответственность поддерживать огонь и дарить его нам, когда темнеет небо и хлад пронизывает душу. Культура – это огонь, который нельзя притушить и вновь зажечь от спички. Ее следует сохранять, поддерживать, питать. И все писатели, среди которых я числю и себя, должны всегда помнить об этом огне. – Чиба поднялся со стула. – Я хотел бы, чтобы вы все встали. Я прошу вас об этом. Встанем на минуту. Здесь с нами великий писатель, которого следует почтить за то, что он делает.

Один за другим все стали подниматься, и шум стульев заглушили аплодисменты старому индийцу, который в немалом смущении закивал головой.

– Браво! Да! Спасибо за то, что вы есть! – кричал кто-то, кто, возможно, впервые слышал имя Соуни и уж точно не собирался покупать его книгу. Тремальи тоже нехотя поднялся и зааплодировал этой комедии. Девушка во втором ряду достала зажигалку. Ее примеру тотчас последовали остальные. Кто-то выключил верхний свет, и зал вспыхнул сотней огоньков. Ни дать ни взять концерт Бальони[5].

“Почему бы и нет”. Чиба тоже вытащил зажигалку. Его жест повторили управляющий директор, генеральный директор и весь состав “Мартинелли”, что доставило писателю немалое удовольствие.

7

– Мантос, у меня к тебе предложение. Жду тебя завтра в Павии на деловой обед. Я забронировал тебе билет на самолет в Милан. Саверио Монета, съехавший на обочину шоссе на Капранику, не мог поверить, что с ним сейчас говорит знаменитый Куртц Минетти, верховный жрец Сынов Апокалипсиса, тот самый, что отрубил монашке голову ударом секиры. Он провел ладонью по пылающему лбу.

– Завтра?

– Да. Я пришлю за тобой в Линате[6] одного из своих людей, – говорил Куртц уверенным голосом и без акцента.

– Завтра у нас что?

– Суббота.

– Суббота… Дай подумать.

Никаких шансов. С завтрашнего дня начинается неделя детских комнат и, если он попросит у старика еще один выходной, тот обольет его керосином и подожжет прямо на фабричной стоянке.

Саверио собрался с духом:

– Нет, завтра не могу. Извини, никак не могу.

“Наверняка я первый осмелился ответить “нет” на приглашение самого крупного представителя итальянского сатанизма. Сейчас он бросит трубку”.

Но Куртц вместо этого спросил:

– А когда ты будешь свободен?

– Ммм, в эти дни, по правде говоря, я порядком занят…

– Понятно. – Куртц, казалось, был не столько раздосадован, сколько озадачен.

Мантос сделал пас:

– Мы не могли бы поговорить об этом по телефону? Ты застал меня в непростой момент.

Куртц втянул носом воздух.

– Мне не нравится говорить по телефону. Это небезопасно. Я лишь могу тебе кое на что намекнуть. Как тебе, наверное, известно, Сыны Апокалипсиса – первая сатанистская секта Италии и третья по значению в Европе. На наш интернет-сайт ежедневно заходит пятьдесят тысяч посетителей, и у нас очень плотный календарь мероприятий. Мы организуем оргии, рейды, черные мессы и поездки в сатанистские места, такие как сосновый лес Кастель-Фузано и пещеры Аль-Амсдин в Иордании. Еще у нас есть кинофорум, на котором мы устраиваем показы лучших картин демонического кино. И еще мы готовим к выпуску иллюстрированный альманах “Сатанистская семья”. – Тон его голоса поменялся, сделался более доброжелательным. Наверняка эту речь он произносил уже не первый раз. – У нас последователи по всей стране. Центром по традиции считается Павия, но, ввиду сложившейся ситуации, мы решили расшириться и сделать шаг вперед. И тут мне нужен ты, Мантос.

Саверио расстегнул воротник рубашки.

– Я? В каком смысле?

– Да, ты. Я в курсе, что у тебя с твоими Зверями Абаддона управленческие проблемы. Это свойственно всем небольшим сектам. Жнец сказал, что за последний год у тебя было много дезертиров и вас осталось всего трое.

– Ну… вообще-то четверо. Считая меня.

– Кроме того, вы еще не предприняли ничего значительного, кроме – сообщают мне на форуме – надписей во славу Дьявола на эстакаде Ангуиллара-Сабациа.

– А, вы их заметили? – не без гордости спросил Саверио.

– По факту выходит, что дела у вашей секты не ахти. И сам понимаешь, при нынешнем кризисе ваши шансы продержаться еще один год невелики. Извини за прямоту, но ваша роль в суровой действительности итальянского сатанизма ничтожна.

Саверио отстегнулся.

– Мы принимаем меры. Планируем найти новых адептов и совершить акции, которые заставят сатанистский мир обратить на нас внимание. Нас мало, но мы сплоченны.

Куртц продолжал гнуть свое:

– Мое тебе предложение – распустить Зверей и присоединиться к проклятому выводку Сынов Апокалипсиса. Предлагаю тебе стать нашим референтом по Центральной Италии.

– В каком смысле?

– Будешь директором отделения Сынов Апокалипсиса в Центральной Италии и Сардинии.

– Я? – Сердце Саверио преисполнилось гордости. – Почему я?

– Жнец хорошо отзывался о тебе. Сказал, что в тебе есть харизма и жажда деятельности и что ты преданный слуга Сатаны. Сам понимаешь, чтобы быть главой сатанистской секты, нужно возлюбить силы Зла больше себя самого.

– Он правда так сказал? – Саверио не ожидал такого. Он был уверен, что Паоло его ненавидит. – Хорошо. Я согласен.

– Прекрасно. Мы устроим в твою честь оргию в Террачине. Там у нас несколько новобранок из Агро-Понтино…

Мантос откинул голову на подголовник.

– Мердер, Зомби и Сильвиетта будут рады такому предложению.

– Не разгоняйся. Предложение действительно в отношении тебя. Твои адепты должны будут заполнить бланк заявления, который можно скачать на нашем сайте, и послать нам. Принимать или не принимать – будем решать в индивидуальном порядке.

– Понял.

Голос Куртца снова стал холодным:

– Сам понимаешь, где протекции – там делу конец.

– Разумеется.

– Тебе надо будет приехать в Павию на короткую стажировку, чтобы получить основные представления о принятой у нас литургии.

Саверио посмотрел в окно. Дорога еще не расчистилась. По ту сторону шоссе, по покрытой рекламными щитами насыпи проехала электричка на Рим. Она походила на светящуюся змею. Перед входом в супермаркет толкались люди с тележками. Луна над крышами напоминала спелый грейпфрут, а Полярная звезда, та, что ведет мореходов… Это она или не она?

“Что-то мне нехорошо”.

Все из-за папарделле с зайчатиной, они застряли в желудке. Мантос чувствовал неприятную тяжесть внизу пищевода. Он разинул рот, словно ощутив позыв к зевоте, но вместо этого рыгнул, едва успев закрыть рот ладонью.

Куртц продолжал объяснять:

– …На первых порах ты мог бы делить обязанности со Жнецом…

“Здесь внутри слишком душно…” Саверио терял нить разговора. Он нажал на кнопку, чтобы опустить стекло.

– …По этому пункту у тебя недобор, но я тебе их дам, не волнуйся, и потом…

Воздух извне заполнил салон машины, принеся с собой запах картошки фри и кебаба из киоска напротив торгового центра. Прогорклый запах вызвал у него приступ тошноты. Он скрючился и подавил позыв.

– …Устроим несколько сатанистских месс в районе Кастелли-Романи, разумеется под твоим непосредственным контролем, и еще потребуется…

Он попробовал сосредоточиться на монологе Куртца, но его переполняло ощущение, будто он слопал кило тухлой требухи. Саверио расстегнул пуговицу на штанах и почувствовал, как раздувает живот.

– …Энотребор, наш референт по южной Италии, готовит серьезные выступления в Базиликате и Молизе…

“Алка-зельтцера или хотя бы глоток кока-колы…”

– Мантос? Мантос, где ты там?

– Что?

– Ты меня слушаешь?

– Да… Конечно…

– Так тебя устроит встреча на будущей неделе, чтобы набросать план действий?

Саверио Монета хотел бы ответить: да, он сочтет за честь, он будет счастлив стать представителем по центральной Италии и Сардинии, и все же… И все же так не годилось. Ему вспомнилось, как отец подарил ему “Малагути-50”. Саверио все годы учебы в старших классах мечтал о мотороллере, и отец пообещал, что если экзамен на аттестат зрелости он сдаст на шестьдесят баллов, то получит его в подарок. Последний год Саверио налег на учебу по полной и в итоге справился. Шестьдесят. И отец, вернувшись с работы, показал ему на свой старый зловонный “малагути”. “Вот. Он твой. Слово надо держать”.

Саверио рассчитывал на новенький мотороллер.

– То есть как? Ты мне отдаешь свой?

– Денег на другой нет. Этот тебе не годится? Что в нем не так?

– Ничего… Но на чем ты будешь ездить на фабрику?

Отец пожал плечами.

– На общественном транспорте. Не беда.

– Но тебе придется на час раньше вставать.

– Обещание есть обещание.

Мать, однако, не удержалась:

– Посмотрим, хватит ли у тебя духа заставить отца добираться до работы на своих двоих?

В последовавшие за тем месяцы Саверио попытался поездить на “малагути”, но всякий раз, как он садился за руль, перед глазами вставал образ отца, в пять утра выходящего из дома, кутаясь в пальто. Его брала такая тоска, что в конце концов он оставил мотороллер во дворе, и кто-то его украл. Так остались без транспорта и он, и отец.

Никакого отношения к происходящему этот эпизод не имел, и все же что-то стоящее они со Зверями сделали. И он чувствовал себя немного в долгу перед этими бедолагами, которые поверили в него. Не может он их бросить.

Куртц хочет надуть его. Как отец в той истории с мотороллером. И тесть, когда пообещал, что даст ему ответственную должность в компании. Как его надула Серена, сказав, что станет его гейшей и что близнецы по большому счету доставляют не больше хлопот, чем один ребенок.

Из-за этого он и стал сатанистом. Потому что все его дурачили.

“Что это к черту за подарок, если каждый раз, как ты им пользуешься, твоему отцу приходится ездить на автобусе?”

Саверио Монета всех их ненавидел.

Всех до одного. Все человечество, которое строит все на обмане и эксплуатации себе подобных. Ненависть напитала и закалила его. Ненависть его охраняла. Ненависть дала ему силы не сломаться. И в конце концов Саверио сделал ее своей религией. А Сатану своим богом.

Куртц был такой же, как и все. “Какого хрена он позволяет себе говорить, что роль Зверей Абаддона ничтожна?”

И Мантос ответил:

– Нет.

– Что – нет?

– Нет. Меня не интересует твое предложение. Я останусь во главе Зверей Абаддона.

Куртц был удивлен.

– Ты уверен? Подумай хорошенько. Другой раз предлагать не буду.

– И не надо. Может, роль Зверей Абаддона и ничтожна, как ты говоришь. Но и рак вначале лишь клетка, а потом он растет, размножается и косит тебя. Роль Зверей будет такой, что с нами все будут считаться. Вот увидишь.

Куртц захохотал:

– Не смеши. У вас нет шансов.

Саверио пристегнул ремень.

– Может, и так, а может, и нет. Это еще неизвестно. И потом, я уж скорее монахом стану, чем твоим представителем.

И он окончил разговор.

Остатки заката растворились, и на землю спустилась тьма. Предводитель Зверей Абаддона включил левый поворотник и резко тронулся с места.

8

Старый индиец тихонько сидел в уголке со стаканом воды в руках.

Он прилетел из Лос-Анджелеса сегодня утром, проведя две недели в изматывающем турне по Соединенным Штатам, и теперь хотел лишь вернуться к себе в гостиницу и растянуться на кровати. Он попытается заснуть, не сможет и в конце концов примет снотворное. Естественный сон покинул его тело уже давно. Он подумал о жене Маргарет. Хотелось ей позвонить. Сказать, что скучает. Что скоро вернется. Он бросил взгляд в другой конец зала.

Писателя, говорившего об огне, обступили читатели, жаждавшие получить его автограф на книге. И для каждого молодой автор находил приветливое слово, жест, улыбку.

Он позавидовал его молодости, его нескрываемому желанию нравиться.

Для него все это больше не имело никакого значения. А что сохраняло значение? Спать. Проспать шесть часов без сновидений. И это мировое турне, к которому его обязали после присуждения Нобелевской премии, не имело никакого смысла. Он был как кукла, которую швыряют из одной части земного шара в другую, вверяют заботам людей, которых он не знает и которых позабудет сразу после отъезда. Он написал книгу. Книгу, стоившую ему десяти лет жизни. Разве этого недостаточно? Разве этого мало?

Во время презентации он не сумел пойти дальше изъявлений благодарности. Не то что этот итальянец. Он прочел его книгу в самолете. Коротенький, легко читающийся роман. Он прочел его из принципа: ему не нравилось, когда его представляют писатели, с творчеством которых он незнаком. И роман ему понравился. Он хотел бы сказать ему об этом. Было невежливо отсиживаться в углу.

Не успел нобелевский лауреат подняться со стула, как к нему подскочили три подстерегавших его журналиста. Соуни объяснил, что утомлен. Что будет счастлив ответить на их вопросы завтра. Но сказал он это так тихо, так мягко, что не смог отвязаться от этих назойливых мух. К счастью, подоспела женщина, сотрудница его итальянского издательства, и прогнала их.

– Что мы теперь должны делать? – спросил он у женщины.

– Сейчас фуршет. Где-то через час едем ужинать в итальянский ресторанчик в Трастевере, славящийся блюдами римской кухни. Вам нравится паста алла карбонара?

Соуни взял ее за локоть.

– Мне хотелось бы поговорить с писателем… – Боже, как его звали? Голова совсем не работает.

Женщина пришла ему на помощь:

– Чиба! Фабрицио Чиба. Конечно. Оставайтесь здесь. Я его сейчас позову. – И она поспешила прочь, стуча каблуками.

* * *

– Послушайте, вы не у меня должны брать автограф, а у Соуни. Это он получил Нобелевскую премию, а не я. – Фабрицио Чиба старался сдержать лавину книг, которая грозила завалить его с головой. Рука онемела от множества поставленных подписей. – Как вас зовут? Патерно Антония? Как? Минутку… А, вам понравился Эрри, отец Пенелопы? Он напоминает вам дедушку? Мне тоже.

Пышущая жаром толстуха пробилась вперед, растолкав всех локтями, и подала ему еще один экземпляр “Львиного рва”.

– Я приехала из Фрозиноне[7] специально ради вас. Я не читала ни одной вашей книги. Но говорят, они ужасно замечательные. Я купила ее на вокзале. Вы так талантливы… и красивы. Я смотрю ваши передачи по телевизору. Моя дочь влюблена в вас… И я тоже… немного.

На лице Чибы нарисовалась вежливая улыбка.

– Ну, вам стоило бы их почитать, глядишь, еще и не понравятся.

– Вы шутите?

Еще одна книга. Еще один автограф.

– Как вас зовут?

– Альдо. Вы можете написать “Массимилиано и Мариапии”. Мои дети, им шесть и восемь, прочитают ее, когда подра…

Он их ненавидел. Толпа невеж. Стадо овец. Их восхищение ничего не стоило. С тем же успехом они сбежались бы на мемуары о своей семье директора канала TG2 или на любовные откровения самой пошлой телевизионной дивы. Они лишь хотели лично перемолвиться со звездой, получить личный автограф, улучить момент личной близости к кумиру. Будь их воля, они вырвали бы у него клочок из костюма, прядь волос, зуб и унесли к себе домой как реликвию.

Фабрицио был больше не в силах сохранять любезность. Улыбаться как идиот. Казаться скромным и снисходительным. Обычно ему хорошо удавалось маскировать физическое отвращение от общения с массами. Он был мастер на притворство. Когда было необходимо, он нырял в омут, уверенный, что ему понравится. Из этих купаний в толпе он выходил помятым, но очистившимся.

Но в этот вечер его триумф отравляло ужасное подозрение. Подозрение, что он неправильно ведет себя, не так, как пристало настоящему писателю. Писателю серьезному, такому, как Сарвар Соуни. На презентации старик не проронил ни слова. Соуни все время сидел как тибетский аскет, с этим его мудрым и отстраненным взглядом черных как смоль глаз. А что он? Он паясничал, поря чепуху про огонь и культуру. И, как обычно, в голове у него возник вопрос, от ответа на который зависела вся его карьера: “Какой долей своего успеха я обязан книгам и какой – телевидению?”

Как всегда, он предпочел не отвечать, а пропустить пару стаканчиков виски. Однако сначала нужно было отогнать этот рой мух. Увидев, как к нему проталкивается, работая локтями, бедняжка Мария Летиция, он не мог не возликовать.

– Соуни хочет с тобой поговорить… Когда закончишь, можешь подойти к нему?

– Иду! Уже иду! – ответил он. И, словно вызванный лично Всевышним, поднялся и всем поклонникам, которые еще не получили удостоверения об участии в мероприятии, сказал: – Соуни хочет мне что-то сказать. Пожалуйста, пропустите.

У столика с аперитивами он опрокинул два виски разом и почувствовал себя лучше. Теперь, с алкоголем в крови, он мог идти к нобелевскому лауреату.

Лео Малаго подошел, виляя хвостом, как пес, получивший бутерброд с кабаньим паштетом.

– Поздравляю! Ты всех уложил этой историей про огонь. И как тебе только приходят в голову все эти вещи. Только, пожалуйста, Фабрицио, сейчас не напивайся. Нам еще на ужин идти. – Он взял писателя под руку. – Я сходил посмотреть, как дела на книжном прилавке. Знаешь, сколько твоих книг продано за вечер?

– Сколько? – сам собой выскочил вопрос. Сработал условный рефлекс.

– Девяносто две! А сколько продано Соуни, знаешь? Девять! Не представляешь, как бесится Анджо. – Массимо Анджо был редактором иностранной прозы. – Невероятное удовольствие видеть его таким! И завтра ты будешь во всех газетах. Кстати, ну и милашка же его переводчица! – Лицо Малаго прояснилось, глаза вдруг подобрели. – Прикинь, трахнуть такую…

Фабрицио, напротив, потерял всякий интерес к девушке. Его настроение опускалось как столбик термометра во время резкого похолодания. Чего хочет от него индиец? Упрекнуть за глупости, что он наговорил? Он собрался с духом.

– Извини, я на минутку.

Он увидел Соуни в углу. Тот сидел у окна и смотрел на то, как кроны деревьев царапают бледно-желтое римское небо. Черные волосы блестели в свете люстр.

Фабрицио робко приблизился к нему.

– Простите…

Старый индиец обернулся, увидел его и улыбнулся, обнажив вставные зубы, слишком безупречные, чтобы быть настоящими.

– Прошу вас, возьмите себе стул.

Фабрицио чувствовал себя как ученик, которого вызвал директор, чтобы дать нагоняй.

– Как вы? – спросил Фабрицио на своем школьном английском, садясь напротив.

– Спасибо, хорошо. – Подумав, он добавил: – По правде говоря, я немного устал. Не могу спать. Страдаю бессонницей.

– Я, к счастью, нет. – Фабрицио понял, что ему нечего сказать.

– Я прочел вашу книгу. Немного второпях, в самолете, вы уж извините…

– И?.. – придушенным голосом спросил Фабрицио. Сейчас он услышит мнение нобелевского лауреата по литературе. Самого важного писателя в мире. Заработавшего самую лучшую прессу за последние десять лет. В мозгу тревожно зазвучал вопрос, действительно ли он хочет это услышать.

“Наверняка скажет, что дерьмо”.

– Мне понравилось. Очень.

Фабрицио Чиба ощутил, как чувство блаженства наполняет его тело. Похожее ощущение испытывают наркоманы, когда вкалывают себе дозу героина хорошего качества. Некий благотворный жар пробежал мурашками по затылку, скользнул по нижней челюсти, смежил глаза, проник между деснами и зубами, спустился по трахее, пробежал от грудины к спине по ребрам, приятно обжигающий, как бальзам от кашля “Викс Вейпораб”, и, прыгая по позвонкам, сошел к тазу. Дрогнул сфинктер, и одновременно вздыбились волоски на руках. Это было как принять горячий душ, не намокнув. Даже лучше. Массаж без касания. На время этой физиологической реакции, продолжавшейся около пяти секунд, Фабрицио ослеп и оглох, и, когда он наконец вернулся в реальность, Соуни что-то говорил.

– …Места, события и люди не ведают о силе, их уничтожающей. Не думаете?

– Да, конечно, – ответил Чиба. Он ничего не слышал. – Спасибо. Я счастлив.

– Вы знаете, как увлечь читателя, как затронуть лучшие струны его чувств. Мне бы хотелось прочитать что-нибудь более объемное.

– “Львиный ров” – самая большая книга из тех, что я написал. Не так давно… – на самом деле уже почти пять лет назад – я написал новый роман, “Сон Нестора”, но и он довольно короткий.

– Но почему вы не решитесь на что-то большее? У вас несомненно есть выразительные средства, чтобы справиться с такой задачей. Не бойтесь. Дайте себе волю, нечего опасаться. Если позволите дать вам совет, не сдерживайте себя, позвольте повествованию вести вас за собой.

Фабрицио едва удержался, чтобы не обнять этого славного, очаровательного старичка. Как верно и правильно он говорит. Он знает, что в силах написать Великий Роман. Нет, даже так: Великий Итальянский Роман, вроде “Обрученных” – такого, которого, по мнению критиков, недостает современной литературе. После ряда отбракованных сюжетов он уже какое-то время работал над сагой о сардинской семье, с тысяча шестисотого года до наших дней. Амбициозное начинание, заключавшее в себе решительно больше мощи, чем “Леопард” или “Вице-короли”[8].

Он хотел рассказать об этом индийцу, но имел скромность удержаться. Он чувствовал, что должен ответить на комплименты. Начал сочинять:

– Все же я хотел бы сказать, что ваша книга меня буквальным образом восхитила. Это необычайно органичный роман, сюжет столь насыщенный… Как вам это удается? В чем ваш секрет? В нем есть драматическая сила, под действием которой я ходил несколько недель. Читатель не только призван оценить сознательность и невинность этих могучих женских образов, но через их дела, как бы сказать… Да, читатель поневоле переводит взгляд со страниц книги на собственную реальность.

– Спасибо, – сказал индиец. – Как приятно обмениваться комплиментами.

И писатели рассмеялись.

9

Предводитель Зверей Абаддона сидел за кухонным столом и доедал разогретую порцию лазаньи, плавающей в озере бешамели. Его тошнило, но приходилось делать вид, что не ужинал.

Серена, положив ноги на посудомоечную машину, красила ногти. Как всегда, она не стала ждать его к ужину. Телевизор на крапчатой кухонной столешнице был включен на третьем канале и показывал “Кто хочет стать миллионером?”. Но мысли предводителя Зверей были далеко. Он продолжал обдумывать разговор с Куртцем Минетти.

“Каков я!” Он вытер салфеткой губы. “Как я ему сказал? Нет. Меня это не интересует”. Какой из ныне здравствующих сатанистов осмелится отвергнуть предложение стать референтом Сынов Апокалипсиса по Центральной Италии? Ему захотелось позвонить Мердеру и рассказать ему, как он послал в задницу Куртца, но разговор могла услышать Серена, и потом, он не хотел, чтобы Мердер знал, чтó эта сволочь Куртц думает о Зверях Абаддона, он расстроится.

Саверио сам себе удивлялся, насколько решительное и безапелляционное у него вышло это “нет”. Он не мог удержаться от того, чтобы произнести его вновь:

– Нет!

– Что – нет? – осведомилась Серена, не поднимая глаз от ногтей, которые она покрывала алым лаком.

– Ничего, ничего. Просто мысли… – Саверио почувствовал порыв поделиться с женой, но удержался. Если она узнает, что он стоит во главе сатанистской секты, то как минимум потребует развода.

Однако это “нет” могло стать началом переворота в его жизни. За этим “нет” неизбежно последуют другие, которые давно пора было произнести. “Нет” субботним вахтам на фабрике. “Нет” работе сиделки при тесте. “Нет” ежевечерней повинности выносить мусор.

– Со вчера осталась индейка. Разогрей ее себе в микроволновке. – Серена поднялась, помахивая растопыренными пальцами.

– Нет, – само вырвалось у него.

Серена зевнула.

– Я иду спать. Когда закончишь, убери со стола, вынеси мусор и выключи свет.

Саверио оглядел жену. На ней были расшитые стразами джинсы-стретч, белые лакированные ковбойские сапоги и черная майка от Валентино с огромной “V” на груди.

“Даже малолетки, что пасутся у торговых центров, и те так не выряжаются”.

* * *

Серене Мастродоменико было сорок три, и солнце, под лучи которого она подставляла свою кожу все эти годы, сделало ее сухой, как вяленый помидор. Она была очень худая, несмотря на то что меньше года назад родила двух близнецов. Издали она производила впечатление – стройной фигурой, тугими как мячики грудями и кожей цвета кофе с молоком. Но стоило подойти поближе – и оказывалось, что кожа дряблая и огрубелая, как у носорога, а уголки губ, шею и декольте покрывает сеточка тонких морщинок. Зеленые глаза сияли живым блеском над гладкими и округлыми, как половинки яблок, скулами.

Серена часто надевала открытые туфли, демонстрировавшие во всей красе точеные лодыжки и изящные пальчики. Она носила легкие платьица, из-под которых выглядывали кружева бюстгальтера, на пару номеров меньше размера груди, и два синтетических полушария. Она увешивалась этническими украшениями, словно какая-нибудь берберская принцесса в день коронации.

За долгие годы брака Саверио убедился, что супруга пользуется немалым успехом у мужчин, особенно у молодых. Всякий раз, как она приезжала на фабричный склад, грузчики, эта свора сексуально озабоченных самцов, начинали его подначивать. Их не останавливало даже то, что она дочь хозяина.

“Воображаю, какая шикарная твоя жена в постели. Не то что эти соплячки – опытная баба. Мигом раздвинет тебя всего, как диван-кровать”, “Сними уж для нас порнуху!”, “Савé, как тебе удается ее ублажить? По мне, так ей нужна рота супермужиков…”, “Классический случай: строит из себя фифу, а на самом деле та еще потаскуха…”. И прочую пошлятину, которую лучше не повторять.

Если бы эти тупицы знали правду. Серена терпеть не могла секс. Говорила, что это мужланство. Ей была противна всякая нагота, она находила отвратительными все телесные выделения и все то, что имело отношение к физическим отношениям (за исключением массажа, который, однако, ей делали только женщины).

И все же что-то в этом было не так, подозревал Саверио Монета. Если ее так воротит от секса, почему она везде появляется разодетая как “подружка плейбоя”? И почему при всех свободных местах на стоянке она оставляет свой внедорожник именно напротив склада?

* * *

Саверио встал и начал убирать со стола. Ему не хотелось идти спать, слишком он был доволен. К счастью, близнецы спали. Самый подходящий момент, чтобы сосредоточиться на идее, которая потрясет Зверей Абаддона и остальной мир. Он нашел блокнот и ручку, взял в руки пульт, чтобы выключить телевизор, когда услышал голос ведущего Джерри Скотти:

– Невероятно! Наш славный Франческо из Сабаудии не спеша так взял и дошел до вопроса на миллион евро…

Претендент был нервный человечек с вымученной улыбкой на губах. Ощущение было такое, что он сидит на еже. У Джерри, напротив, было довольное выражение полосатого кота, только что слопавшего банку тунца. Недоставало только, чтобы он начал скрестись когтями о кресло.

– Ну что, дорогой Франческо, ты готов?

Человечек сглотнул и поправил воротник на куртке.

– Вполне…

Джерри выпятил грудь и весело обратился к публике:

– Вполне! Вы слышали? – Потом, разом посерьезнев, он заговорил в объектив: – Кто из вас не нервничал бы сейчас? Поставьте себя на его место. Миллион евро может перевернуть вашу жизнь. Ты сказал, что мечтаешь расплатиться по кредиту за дом. А сейчас? Если выиграешь, о чем подумываешь, помимо займа?

– Ну, я бы купил машину своей матери и потом… – Игрок задыхался. Наконец он глотнул воздуха и сумел ответить: – Я бы хотел сделать пожертвование Институту Сан-Бартоломео в Галларате.

Джерри смерил его испытующим взглядом:

– А чем он занимается, скажи, пожалуйста?

– Помогает бездомным.

– Что ж, поздравляю. – Ведущий призвал публику к аплодисментам, и зал отозвался дружными овациями. – Ты филантроп. А мы потом не увидим, как ты разъезжаешь на “феррари”? Нет-нет, видно, что ты честный человек.

Саверио покачал головой. Если бы он выиграл эту сумму, то купил бы на нее средневековый замок где-нибудь в горах Марке и устроил бы там оперативную базу Зверей.

– Ну а теперь вопрос. Готов? – Джерри подтянул галстук, прочистил голос и зачитал вопрос и четыре варианта ответов, появившиеся на экране:

Саверио Монета едва не упал со стула.

10

Подкрепив свое эго жизнетворной инъекцией, Фабрицио Чиба пребывал в великолепном расположении духа. Он написал значительный роман и напишет другой, еще более значительный. Не было больше нужды задаваться вопросом о причинах успеха. Поэтому, увидев, как Элис Тайлер беседует с директором по продажам издательства “Мартинелли”, Фабрицио решил, что пришло время действовать. Он допил виски, взъерошил волосы и сказал индийскому писателю:

– Простите, мне надо поздороваться с одним человеком.

И двинул в атаку.

– Вот и я, здравствуйте, я Фабрицио Чиба, – не церемонясь, представился он и обратился к Модике: – А поскольку вы кровопийцы и не платите мне ни лиры за ваши презентации, я могу делать что хочу, так что я забираю у вас самую талантливую и очаровательную переводчицу в мире и ухожу с ней пить шампанское.

Директор по продажам был синюшный толстяк-гипертоник, и в ответ он лишь надулся, как рыба-мяч.

– Ты ведь не против, правда, Модика? – Фабрицио взял переводчицу за запястье и увлек за собой к столу с закусками. – Единственный способ избавиться от него – заговорить о деньгах. Так вот, мои комплименты, ты отлично перевела книгу Соуни, я сверял каждое слово…

– Не издевайся, – со смешком фыркнула она.

– Это правда, клянусь! Клянусь головой Пенаккини! Я проверил все восемьсот страниц – и ничего, все безупречно. – Фабрицио положил руку на сердце. – Только одно замечание… помнишь, на шестьсот пятнадцатой странице ты перевела creel как “корзина для рыбы”, а надо было – “верша”… – Фабрицио пытался смотреть ей в лицо, но не мог оторвать глаз от бюста. И эта ее обтягивающая блузочка не облегчала ему задачу. – Слушай, а я думал, все переводчицы – скверно одетые воблы!

Фабрицио чувствовал себя в своей стихии. Он снова Чиба – покоритель сердец, каким бывал в свои лучшие дни.

– Итак, когда мы поженимся? Я пишу книги, а ты их переводишь, нет, лучше наоборот, ты пишешь книги, а я перевожу. Успех обеспечен! – Он налил ей бокал шампанского, а себе еще стаканчик виски. – Да, нам точно надо это сделать…

– Что “это”?

– Да жениться! – пришлось повториться ему. У него возникло смутное ощущение, что девушка не врубается. Элис – не типичная итальянская телка, к ней, пожалуй, нужен более тонкий подход. – У меня идея. Почему бы нам не улизнуть отсюда? Моя “веспа” тут за воротами. Только вообрази: здесь все со скуки помирают, разговаривая о литературе, а мы болтаемся по Риму и веселимся как сумасшедшие! Что скажешь?

Он посмотрел на нее глазами ребенка, попросившего у мамы кусочек торта.

– Ты всегда такой? – Элис провела рукой по волосам и приоткрыла губы, обнажив ряд белоснежных зубов.

– Какой – такой? – пробурчал Фабрицио.

– Ну… такой… – Она замолкла на мгновение, подыскивая нужное слово, потом вздохнула: – Дурак!

“Дурак? То есть как это – дурак?”

– Это живущий в гении ребенок, – бросил он наугад.

– Нет, мы не можем уйти. Не помнишь? Нас ждет ужин. И Соуни…

– Ах да, ужин. Я и забыл, – соврал он. Он переборщил, предложив ей смыться, и теперь старался скрасить неловкость.

Она взяла его за руку:

– Идем.

Проходя мимо стола, Чиба на ходу прихватил бутылку с виски.

Куда она его вела?

Спустя минуту они были у выхода в сад.

11

Было очевидно, что Сатана использовал Джерри Скотти, чтобы передать ему послание. Разве могло быть случайностью, чтобы из всего бесконечного множества существующих в мире вопросов авторы программы выбрали именно этот, про Абаддона? Это был знак. Каков его смысл, Саверио не имел ни малейшего понятия. Но это было несомненное послание Зла.

Тип из Сабаудии продул. Он ответил, что Абаддон был англиканский пастор восемнадцатого века, и уехал домой выплачивать свой кредит.

“Поделом тебе. Будешь теперь знать, кто такой Абаддон Разрушитель”.

Саверио достал из ящика шкафа упаковку алка-зельтцера и, пока таблетка растворялась в воде, прокрутил в голове прошедший день. В событиях последних двенадцати часов было что-то сверхъестественное. Все началось с его внезапного решения провернуть крупную операцию со Зверями. Затем отказ Куртцу Минетти. А теперь еще и супервопрос. Следовало поискать другие знаки присутствия Дьявола в его жизни.

Какое сегодня было число? 28 апреля. Чему соответствует 28 апреля по сатанистскому календарю?

Он сходил в гостиную за сумкой с ноутбуком. Комната была обставлена этнической коллекцией “Занзибар”. Квадратная мебель из лощеного черного дерева с ромбовидными вставками из кожи зебры. Она издавала особый пряный запах, от которого при долгом нахождении в комнате начинала болеть голова. Плазменный экран Pioneer находился под огромной мозаикой, которую Серена сделала из ракушек и цветных камешков, собранных на пляжах Арджентарио. По замыслу жены она должна была изображать русалку, сидящую на скале и играющую на своих длинных волосах как на арфе.

Саверио вышел в интернет и задал поиск в Гугле: “сатанистский календарь”. Выяснилось, что 28 апреля ничему не соответствует. Но зато 30 апреля Вальпургиева ночь. Когда ведьмы собираются на шабаш на горе Брокен.

Он в задумчивости встал из-за компьютера. По тому, как складывались события, было очевидно, что 28 апреля – сатанистский день.

“В конце концов, 28-е недалеко от 30-го, Вальпургиевой ночи”.

Он подошел к картонной коробке, стоящей рядом с дверью. Перерезав клейкую ленту, открыл крышку. Затем, как паладин прежних времен, преклонил колено перед сокровищем, погрузил руки в пенопластовый наполнитель и достал Дюрандаль. Держа меч обеими руками, он поднял его над головой. Лезвие из закаленной стали, эфес из кованого железа и обшитая кожей рукоятка. Он долго колебался между ним и японской катаной, но в итоге хорошо сделал, что выбрал оружие, принадлежащее нашей культурной традиции. Меч был такой красивый, что дух захватывало.

Мантос вышел на террасу, поднял меч навстречу лунному диску и, как Роланд при Ронсевале, принялся вращать им. Он бы охотно вызвал Куртца Минетти на дуэль. У него на базе в Павии.

“Я с Дюрандалем, а он со своей секирой”.

Мантос представил, как уклоняется от удара, оборачивается и точным ударом срубает голову с плеч верховного жреца. После этого он скажет лишь: “Приидите ко мне! Будете Звери”. И все Сыны Апокалипсиса склонили бы головы. Вот это была бы операция. Жаль, что этот Куртц Минетти, хоть и метр с кепкой, – ученик Санте Луччи, шаолиньского мастера из Триеста.

Саверио одним взмахом рассек вешалку для белья. При мысли о том, что это сокровище будет повешено над камином у тестя в Роккаразо, ему делалось не по себе.

Зазвонил телефон и тут же замолк. Трубку подняла Серена. Через мгновение раздался ее крик:

– Саверио, это тебя. Твой двоюродный брат. Скажи ему, что, если он еще раз позвонит в такое время, он у меня свои зубы проглотит!

Предводитель Зверей вернулся в гостиную и убрал меч в коробку, затем взял трубку и торопливо ответил:

– Антонио? Чего у тебя?

– Эй, привет. Как дела?

– Нормально. Что-то случилось?

– Нет, ничего. Вернее, да. Мне нужна твоя помощь.

Так, и он туда же. Неужели никому не приходит в голову, что Саверио Монета может быть занят своими делами?

– Нет, слушай… У меня самого работы по горло… Извини.

– Погоди. Тебе ничего делать не надо. Я знаю, что ты занят. Но я иногда вижу тебя с этими юнцами…

“Он видел меня со Зверями. Надо быть осторожнее”.

– Я в заднице. Четверо поляков кинули меня в последний момент. Ищу им замену. Таскать ящики с вином, расставлять столы в саду, убирать со стола и тому подобное. Простых работяг, но чтоб добросовестных. Большого опыта не надо, главное, чтобы у людей было желание работать и чтоб не вытворяли фокусов.

Антонио Дзаули был администратор Food for Fun, столичной кейтеринг-компании, которая, благодаря руководству Золтана Патровича, непредсказуемого болгар ского шеф-повара и владельца знаменитого ресторана “Регионы”, стала номером один в Риме по части организации банкетов и фуршетов.

Саверио не слушал. “А что, если ударом Дюрандаля отрубить падре Тонино голову? У него к тому же Паркинсон, я окажу ему услугу. Завтра после педиатра отвезу меч к точильщику… Нет, так получится подражание Куртцу Минетти”.

– Саверио? Ты меня слушаешь?

– Да… Извини… Ничем не могу помочь, – бросил сатанист.

– Какое к черту “ничем не могу помочь”? Ты меня даже не слушал. Ты не понял. Я в отчаянном положении. Задницей рискую из-за этой вечеринки. Целых шесть месяцев ее готовил. – Он понизил голос. – Поклянись, что никому не скажешь.

– Что?

– Сначала поклянись.

Саверио поднял глаза и заметил, как уродлив светильник в этническом стиле.

– Клянусь.

Антонио заговорщицким голосом зашептал:

– На этот праздник все придут. Назови знаменитость. Любую. Ну? Первое имя, которое придет в голову.

Саверио на секунду задумался:

– Папа.

– Да нет! Я же сказал – знаменитость. Певцы там, актеры, футболисты…

Саверио фыркнул:

– Слушай, чего ты от меня хочешь? Кого я должен тебе назвать? Пако Хименес де ла Фронтера?

– Центральный нападающий “Ромы”. Бинго!

Надо заметить, что, если было в мире слово, которое Саверио Монета ненавидел, это было то самое “бинго”. Как и все серьезные сатанисты, он ненавидел массовую культуру, сленг, Хеллоуин и американизацию языка. Будь его воля, все должны были бы по-прежнему говорить на латыни.

– Назови кого-нибудь еще!

Саверио не выдержал:

– Не знаю! И какое мне до них дело! У меня своих забот хватает.

Антонио ответил обиженным голосом:

– Да что с тобой? Чудной ты все-таки! Я предлагаю тебе и твоим приятелям возможность подзаработать да еще и поприсутствовать на самом эксклюзивном приеме десятилетия, побыть рядом с известнейшими людьми, а ты меня посылаешь в задницу?

Саверио хотелось вырвать у кузена сонную артерию и искупаться в плазме его крови, но он сел на диван и постарался успокоиться.

– Нет, Антó, прости, правда, ты ни при чем. Просто я устал. Сам понимаешь: близнецы, тесть, черная полоса…

– Да, понимаю. Но если тебе придет кто-то в голову, звякни мне. Завтра утром мне надо раздобыть четверых парней. Ты подумай, ладно? Скажи им, что хорошо заплатят и что на приеме будет концерт Лариты и фейерверк.

Предводитель Зверей навострил уши:

– Как ты сказал? Лариты? Певицы Лариты? Которая выпустила Live in Saint Peter и Unplugged in Lourdes? Которая поет песню King Karol?

Эльза Мартелли, известная под сценическим псевдонимом Ларита, несколько лет пела в Lord of Flies, дэт-метал группе из Кьети-Скало. Их песни были гимнами Люциферу и высоко ценились среди итальянских сатанистов. Потом Ларита внезапно оставила группу и обратилась в христианство, приняв крещение от папы, после чего начала карьеру поп-певицы. Ее диски были нелепой мешаниной из нью-эйджа, юношеской влюбленности и благонравия и поэтому снискали огромный успех во всем мире. Но сатанисты ее дружно презирали.

– Да. Кажется, да. Ларита… это которая поет “Любовь вокруг”. – Антонио не был экспертом по части поп-музыки.

Саверио заметил, что в воздухе разлит приятный запах земли и свежесрезанной травы на газонах. Луна скрылась, и стало совсем темно. От внезапного порыва ветра задрожали стекла и закачался фикус. Начался дождь. Крупные тяжелые капли стали закрашивать темными пятнами плитку на террасе, молния разорвала мрак, и на мгновение стало светло как днем, а потом грохнуло так, что дрогнула земля, завопили сигнализации и залаяли собаки.

Саверио Монета со своего дивана увидал громаду перекошенных черных туч, надвигавшихся на Ориоло-Романо. Одна особенно большая прямо напротив него вдруг нагнулась, вытянулась и приняла формы лица. Черные глазищи и разинутый рот. Мгновение спустя вернулась тьма.

– Мадонна дель Кармине! – невольно вырвалось у него. Саверио бросился закрывать окна – дождь заливал паркет. – Согласен! – выдохнул он в трубку.

– В каком смысле – согласен?

– У меня есть трое. Четвертым, – он ударил себя в грудь, – буду я.

12

Фабрицио Чиба и Элис Тайлер чинно сидели на мраморной скамейке у овального фонтана. Справа бамбуковая роща в галогеновой подсветке. Слева куст гортензии. Между ними было двадцать сантиметров. Было прохладно и темно. Огни виллы у них за спиной отблескивали на поверхности воды и на роскошных ногах Элис.

Фабрицио Чиба глотнул алкоголя из бутылки и передал ее девушке, она тоже приложилась. Надо было действовать быстро. Иначе они тут окоченеют. Что делать? Сразу наброситься на нее? “Не знаю… Поди разбери этих английских интеллектуалок”.

Для властителя рейтингов, занимающего третье место среди самых сексуальных мужчин Италии согласно женскому еженедельнику Yes (после мотогонщика и актера ситкома, мелированного блондина), отказ был категорически неприемлем. Это могло обречь его на годы лечения у психоаналитика.

Молчание начинало становиться томительным. Надо было нарушить его хоть чем-то:

– Ты ведь и книги Ирвина Паркера переводила, верно? – Уже говоря это, Фабрицио понял, что выбрал худшее начало для стремительной атаки.

– Да. Все, кроме первой.

– А… Ты познакомилась с ним?

– С кем?

– С Паркером.

– Да.

– И как он?

– Приятный.

– Правда?

– Да, очень.

Нет! Не действует. Ко всему прочему он чувствовал, что она думает о чем-то постороннем. Разделявшие их двадцать сантиметров казались двадцатью метрами. Лучше было отступить и вернуться на виллу.

– Слушай, мож…

Элис посмотрела на него.

– Я должна сказать тебе одну вещь. – Глаза ее сверкали. – Мне немного неловко… – Она глубоко вдохнула, словно собиралась выдать великую тайну. – “Львиный ров” меня тронул до глубины души… Мне стало плохо, представь, что на тот вечер у меня были планы, но я осталась дома, настолько я была потрясена. На следующий день я перечитала его, и роман мне показался еще прекраснее. Не знаю, что сказать, это было неповторимое ощущение… Я нашла столько аналогий со своей жизнью.

На Чибу накатили волны наслаждения, валы эндорфина, спускавшиеся с головы вниз, струясь по венам, как нефть по нефтепроводу. Только на этот раз, в отличие от разговора с Соуни, поток наслаждения устремился в мочеточник, в придатки яичек, в бедренные артерии и взорвался внутри репродуктивного органа, вызвав яростную эрекцию. Фабрицио схватил девушку за запястья и засунул язык ей в рот. И она, собиравшаяся признаться писателю в том, что написала ему длинное письмо, обнаружила его орган речи у себя меж миндалинами. Она издала серию гласных: “Ы я-и!”, которые означали: “Ты спятил!” – и инстинктивно попыталась освободиться от непрошеной гастроскопии, но, не преуспев в этом, уступила, зарылась пальцами в его волосы, сильнее прижалась губами к его губам и принялась энергично ворочать маленьким плотным язычком.

Фабрицио, почувствовав, что она сдалась, обхватил ее руками и прижался грудью к ее груди, ощутив ее тугую плотность. Она подняла одну из своих ошеломительных ножек. Он надавил возбужденным членом. Тогда она подняла вторую ошеломительную ножку. И он залез рукой ей в трусики.

* * *

Федерико Джанни, управляющий директор издательского дома “Мартинелли”, и его верный оруженосец Акилле Пеннаккини стояли, опершись о балюстраду балкона, откуда открывался вид на сад и на весь Рим.

Джанни был верзила, вечно щеголявший в роскошных костюмах от Карачени. В юности он играл в баскетбол и дошел до лиги А2, но в двадцать пять лет оставил спорт, чтобы заняться производством спортивной обуви. Затем, один бог ведает какими путями и благодаря каким связям, он проник в издательское дело, вначале получив должность в небольшом миланском издательстве и, наконец, бросив якорь в “Мартинелли”. В литературе он ни бельмеса не смыслил, обращался с книгами как с туфлями и гордился своим образом мыслей.

Полная противоположность Пеннаккини, которого Джанни выудил из Урбин ского университета, где тот преподавал сравнительное литературоведение, и поставил руководить издательским домом. Это был университетский тип, интеллектуал, и все в его облике об этом говорило: круглые очки в черепаховой оправе на испорченных чтением голубых глазах, мятый клетчатый пиджачок, рубашка из грубого хлопка с пуговицами на воротничке, шерстяные галстуки и габардиновые брюки в полоску. Говорил он мало. Всегда тихим голосом. И выражался туманно, так что никогда нельзя было понять, что он думает на самом деле.

– Ну, вот и это позади. – Джанни потянулся. – Кажется, все прошло хорошо.

– Очень хорошо, – отозвался Пеннаккини.

Рим походил на усыпанное огнями огромное грязное одеяло.

– Большой город, – задумчиво сказал Джанни при виде этого зрелища.

– Очень большой. Протянулся от Кастелли до Фьюмичино. Поистине необъятный.

– Сколько он будет в диаметре?

– Гм-м, даже не знаю… По меньшей мере восемьдесят километров… – выдал наобум Пеннаккини.

Джанни взглянул на часы:

– Через сколько мы идем в ресторан?

– Максимум через двадцать минут.

– Фуршет был никудышный. Я съел три тартины с лососем, и все они были черствые. Есть охота. – Он сделал паузу: – И отлить надо.

Пеннаккини на последние слова шефа качнул головой вперед-назад, как голубь.

– Сделаю-ка я это дело в саду. На свежем воздухе. Что может быть лучше, чем отлить на фоне такого пейзажа. Взгляни туда, кажется, там гроза. – Джанни свесился с перил и вгляделся в темнеющую растительность. – Посторожишь меня? Если кто-нибудь выйдет сюда, останови его.

– И что я ему скажу? – растерянно пробормотал директор.

– Кому?

– Тому, кто может сюда прийти.

Джанни секунду поразмыслил:

– Ну, что-нибудь… Отвлеки его, задержи.

Управляющий директор спустился по ступенькам в сад, расстегивая на ходу молнию брюк. Пеннаккини, как швейцарский гвардеец, занял пост на верхней площадке.

13

Ларита.

Она была предуготована им. Они принесут певицу из Кьети-Скало в жертву Владыке Зла. На званом вечере Мантос отрубит ей голову Дюрандалем.

– Это тебе не монашки… Ты у меня посмотришь, Куртц, – ухмыльнулся Саверио и запрыгал по гостиной.

Что будет, когда узнают, что певица, продавшая десять миллионов дисков в Европе и Латинской Америке и певшая для папы на Рождество, обезглавлена Зверями Абаддона? Эта новость займет первые страницы газет всего мира. Событие планетарного масштаба, как когда-то смерть Джона Леннона и Дженис Джоплин…

Саверио усомнился. Дженис Джоплин тоже убили?

“Да какая разница!”

Сейчас имело значение, что после такого поступка его имя запомнят навсегда. Ему посвятят интернет-сайты, форумы и блоги. Его портрет будут носить на футболках тысячи подростков. И многие поколения сатанистов будут вдохновляться фигурой Мантоса и поклоняться его харизматичной и психотической личности, наравне с Чарли Мэнсоном.

Саверио взял айпод Серены с комода у входной двери. Он был уверен, что у жены среди mp3 есть записи певицы. Так оно и было. Он нажал на Play. Певица запела своим богатым мелодичным голосом про историю любви двух подростков.

“Какая гадость!”

Эта тварь умудрилась совместить вещи, которые он ненавидел больше всего на земле – любовь и подростков.

Из шкафчика с ликерами Мантос выудил бутылку “Ягермейстера” и сделал глоток.

Он был жутко горький.

14

На мраморной скамейке было неудобно. Фабрицио Чиба и Элис Тайлер переплелись телами, в то время как налетевшие порывы мистраля качали стволы бамбука. Одна рука писателя опиралась на бетонную ограду, другая стискивала грудь переводчицы. У нее же одна рука оказалась зажата за спиной, другая – просунута в штаны писателя. Ремень, как кровоостанавливающий жгут, затруднял циркуляцию крови в кисти, и единственное, что она могла делать онемевшими пальцами – это сжимать член. Фабрицио тяжело дышал ей в ухо, пытаясь высвободить из-под бюстгальтера грудь, но, не преуспев в этом, решил, что займется ее интимными местами.

Они не замечали управляющего директора, который справлял нужду в десятке метров от них, пока тот не вздохнул:

– Ах!! Наконец-то. Какое облегчение!

Парочка застыла, как два морских языка, и будь их воля, они, как Solea solea, поменяли бы цвет, чтобы слиться с окружающим пейзажем. Фабрицио прошептал Элис в ухо:

– Тихо, тут кто-то есть… Тихо, прошу тебя. Не дыши. – Они замерли, как два помпейских слепка. Руки так и остались лежать друг у друга на гениталиях.

Другой голос. Более отдаленный:

– Чиба сегодня хорошо себя показал.

“Сколько их там?”

Более близкий голос ответил:

– Да, надо сказать, в этих делах наш Чиба лучше всех!

– Это Джанни! Управляющий директор! – шепотом объяснил Элис писатель.

– Боже мой, боже мой, – застонала она. – Что, если они нас увидят?

– Тихо. Ничего не говори. – Фабрицио вытянул шею. Силуэт Джанни высился за кустом гортензии. Чиба снова пригнулся. – Он вышел по нужде! Нас он видеть не может. Сейчас он уйдет.

Но управляющий директор, страдавший простатитом, продолжал трясти своим инструментом, ожидая новой струи.

– Неплохо у него вышло с огнем! Бред, но выразительный, ничего не скажешь. Надо почаще звать его на такие мероприятия, он умеет покорять публику.

Фабрицио самодовольно улыбнулся и посмотрел на Элис, которая весело фыркнула. Чего еще он мог желать? Лапаешь экзотическую красотку-интеллектуалку и одновременно слушаешь дифирамбы, которые поет тебе босс твоего издательства.

Он коснулся ее клитора. Она вздрогнула и выдохнула ему в ухо:

– Тише… тииииишее… А то я не выдержу и закричу…

Член его превратился в железобетонный блок.

– Ну а если серьезно… Как там у Чибы с романом?

– Не могу понять… То немногое, что я прочел… – Пеннаккини умолк на полуслове. С ним такое часто случалось, словно ему отключали ток.

– Что, Пеннаккини? Как оно тебе?

– Мне кажется, ммм… несколько расплывчатым… Скорее… как сказать… неуклюжие наброски, нежели настоящее повествование…

Фабрицио, тем временем усиленно корпевший над ремнем, замер.

– Понял, фигня. Как его последняя книга… “Сон Нестора”. Мне совершенно не понравилась… И расходится так себе. От человека, продавшего полтора миллиона экземпляров, я, честно говоря, ожидал большего. И это несмотря на всю рекламу, которую мы ему оплатили. Ты видел полугодовые отчеты? Если бы не “Львиный ров”…

Элис мастерским движением наконец, пробралась к члену и начала его оглаживать.

– …Надо нам снова обсудить контракт на следующую книгу. Его агентша совсем чокнулась. Затребовала абсурдную цифру. Прежде чем подписывать, надо нам хорошенько подумать. Нас не может так обирать автор, который на поверку продается как Аделе Раффо, а она, между прочим, получает ровно вдвое меньше него.

Чиба подумал, что сейчас лишится чувств. Этот сукин сын сравнивает его с жирной монахиней, что пишет кулинарные книги! И что это за идея снова обсудить контракт? И потом, какое лицемерие! Разве Джанни не сказал ему, что “Сон Нестора” – нужная книга, роман зрелого автора?

Элис тем временем не слушала, она продолжала сосредоточенно массировать ему член точными движениями руки против часовой стрелки, но, к ее великому удивлению, усилия не приносили плодов, напротив: он буквально сдувался у нее в руках.

– Что происходит? Он идет сюда?

– Прошу тебя… Минутку. Помолчи минутку.

Элис услышала тревожную ноту в голосе Фабрицио, отпустила безжизненный отросток и прислушалась.

– …Все равно он никуда не денется! Куда ему идти? Ни одно издательство не согласится платить ему столько, сколько мы. Даже вполовину меньше. Кем он себя воображает? Гришэмом? Ко всему прочему я узнал, что его передачу еще не утвердили на будущий год. Если ее закроют, Чиба пойдет ко дну. Надо бы сбить ему спесь. Знаешь что, Акилле, на той неделе я хочу устроить совещание с Модикой и Малаго, там и решим, как действовать… Никакую новую книгу он не напишет. Чиба выдохся. – Секундная пауза. – А-ах!! Вот и все. С самого самолета терпел. – И послышался звук удаляющихся шагов.

Чиба повис в воздухе, неспособный реагировать, затем рухнул вниз, на грешную землю, вернее, на женщину, в вагину которой был погружен его средний палец. С которой он к тому же только что познакомился. И которая работает в той же сфере, что и он. Чужая. Потенциальная шпионка.

Он поднялся с багровым лицом и обезумевшим взглядом.

Она прикрыла грудь блузкой и состроила невразумительную мину.

“Сочувствует! Она мне сочувствует!” – догадался Фабрицио. Он вытащил палец и обтер его о пиджак. Какого черта он тут творил? Совсем свихнулся? Бросается на незнакомку, как распалившийся подросток, а издательство между тем строит козни против него.

“Я не дам себя в обиду”.

В мире лишь один человек мог помочь ему. Его агент. Маргерита Левин Гритти.

– Извини, мне надо идти! – рассеянно бросил он, убирая червяка в штаны и поспешно удаляясь.

Она озадаченно проводила его взглядом, а затем принялась застегивать блузку.

15

У предводителя Зверей Абаддона наконец появилась идея. Необходимо было немедленно собрать адептов и ввести их в курс дела. Не важно, что уже пробило десять. Все равно они сейчас сидят у Сильвиетты и смотрят фильм.

Не включая света, он прошел к кладовке со швабрами. Там за обувными коробками и пакетами со стиральным порошком, сложенная в пакет из “Ашана”, хранилась униформа Зверей. Он сам ее придумал и заказал китайскому портному из Капраники. Простые туники из черного хлопка (в отличие от кричащих фиолетовых с золотом у Сынов Апокалипсиса) с остроконечными капюшонами. В качестве обуви он после долгих раздумий выбрал черные эспадрильи.

Саверио вернулся в гостиную и, стараясь не шуметь, достал из коробки Дюрандаль, а из комода – ключи от машины. Прихватил зонтик и бутылку “Ягермейстера” и уже собирался повернуть ручку входной двери, когда зажглась люстра, залив светом коллекцию “Занзибар”.

Серена в ночной рубашке стояла в дверях гостиной.

– Ты куда?

Саверио ссутулился, опустил голову и попытался спрятать меч за спиной, но безуспешно.

– Я выйду на минутку…

– Куда?

– Съезжу на фабрику взглянуть на одну вещь…

Серена была озадачена.

– С мечом?

– Да… – Надо было срочно что-нибудь наплести. – Видишь ли… Есть там один шкаф… из гостиного гарнитура, в котором меч, кажется, идеально помещается, я хотел проверить. Я мигом. Туда и обратно. Ты иди спи.

– А что в этом пакете?

Саверио огляделся:

– В каком пакете?

– Который у тебя в руках.

– А… Этот… – Саверио пожал плечами. – Так, ничего… Одежда, которую я должен вернуть Эдоардо. Маскарадные костюмы.

– Саверио, тебе сколько лет, а?

– Что за вопросы ты задаешь?

– Я устала от тебя. Смертельно устала.

Когда Серена этим надрывным голосом говорила, что “устала, смертельно устала”, Саверио знал, что через несколько минут последует ссора. А с Сереной ссориться не стоило. Она самозабвенно отдавалась этому делу, превращаясь в такое чудовище, что нельзя даже описать. Лучшей тактикой было махнуть на все и молчать. Если она начнет орать, проснутся и захнычут близнецы, тогда придется оставаться дома.

“Пускай гундит. Будь выше этого”.

– И не только я устала. Знаешь, что папа говорит? Что из всех отделов фабрики единственный убыточный – твой.

Саверио, несмотря на только что данное слово, не сдержался:

– Ну еще бы! От тирольской мебели всех тошнит! Ее никто не хочет! Поэтому-то твой отец меня на нее и поставил. Ты сама прекрасно знаешь. Так он может меня…

Серена перебила его, как ни странно, даже не повысив голос. Казалось, она так огорошена, что у нее даже нет сил кричать.

– Что? От тирольской мебели тошнит? Тебе известно, что мой отец больше двадцати лет продавал исключительно тирольскую мебель? Не забывай, что он первым стал привозить ее в эти края. Знаешь, сколько народу потом последовало его примеру? Мебель в деревенском стиле и все остальное пришло благодаря той мебели, от которой тебя так тошнит. – Она скрестила руки на груди. – Нет в тебе уважения… Нет уважения ни к отцу, ни ко мне. Я правда устала покрывать тебя и каждый день слушать, как отец оскорбляет моего мужа. Я сгораю со стыда. – Она с горечью покачала головой. – Подожди… подожди… как он там назвал тебя последний раз? Ах да… Дохлый таракан. Знаешь, куда бы он тебя давно уже послал, не будь меня?

Саверио стиснул рукоять Дюрандаля, словно желая раскрошить ее. Он мог бы прикончить старого ублюдка. Это было бы так просто. Один точный удар меча между третьим и четвертым шейным позвонком.

– И разве он не прав? – Серена ткнула в него указательным пальцем. – Посмотри на себя, ты уходишь из дома украдкой с карнавальными костюмами и мечом под мышкой и отправляешься к дружкам играть… Тебе не тринадцать лет. И я не твоя мамочка.

Саверио, вжав голову в плечи, принялся ковырять паркет острием Дюрандаля.

– Так больше продолжаться не может. Я потеряла к тебе всякое уважение. Мне нужен настоящий мужчина. Ты когда-нибудь спрашивал себя, почему я не хочу заниматься с тобой любовью? – Он повернулась и ушла в комнату. Оттуда раздался ее голос: – Давай. Бегом. А то дружки уже заждались. И выкинь мусор.

Саверио с минуту постоял в дверях. За порогом гроза не думала успокаиваться. Если он уйдет сейчас, его жизнь на неделю превратится в ад. Он убрал Дюрандаль в коробку, а пакет с туниками в кладовку. Приложился к бутылке. Лучше лечь спать на диване. К утру Серена поутихнет, и они смогут помириться или что-то вроде того.

Надо доказать ей, что он не дохлый таракан. И есть лишь один способ сделать это: выполнить квартальный план, заткнув рот старому ублюдку. До конца квартала еще месяц, и, если начать работать по-черному, можно успеть. Он сделал еще один глоток настойки и в расстроенных чувствах отправился в ванную чистить зубы.

Какого дьявола ему взбрело в голову убивать Лариту? Для этого ему придется взять выходной, а сейчас, когда он в полном минусе, отгул, прямо скажем, окажется не к месту. И потом, признаем это, Звери тоже, как и жена, перестали в него верить.

Саверио сплюнул пасту в раковину, вытер губы и взглянул на себя в зеркало. Виски почти совсем побелели, да и щетина на подбородке была с проседью.

“Тебе не тринадцать лет. И я не твоя мамочка”.

Серена права. Чертовски права. Если он не докажет, что ему можно доверять, после смерти отца она не отдаст ему управление фабрикой.

“И у меня на руках два сына. Они не должны расти с мыслью, что их отец – ничтожество”.

Если все так считают, в этом виноват он, и только он.

“Баста! Пора кончать с этой сатанистской сектой. Завтра соберу Зверей и объявлю, что игра кончена”.

Он снял рубашку и майку. Жидкие волосы на груди тоже начали седеть. Он включил было душ, но перекрыл воду. Лицо исказилось в немом вопле. Щеки были влажные от слез.

Как он дошел до жизни такой? По какой нелепой причине он добровольно заперся в клетке с этой гарпией и выбросил ключи от своего существования? В юности у него было столько планов. Проехать поездом по Европе. Отправиться в Трансильванию посетить замок графа Влада. Увидеть дольмены и скульптуры на острове Пасхи. Изучить латынь и арамейский. Ничего из этого он не сделал. Он слишком рано женился, к тому же женился на женщине, обожавшей отдых на курортах и походы по аутлетам.

Саверио вернулся к умывальнику и снова посмотрелся в зеркало, словно чтобы убедиться, что это все еще он. Он взял полотенце и накрыл им себе голову.

– Подожди… подожди минутку, – сказал он себе.

Как он мог забыть. Сегодня был особенный день, и какая-то ссора с Сереной не может перечеркнуть его. Он чувствовал каждой клеткой своего тела, что это было начало новой жизни, надо только решиться на бунт. И дело было не в Джерри Скотти и даже не в туче с ликом Сатаны, явившейся ему как предзнаменование, дело было не в Куртце, позвонившем ему с предложением стать его представителем. Дело было в этом “нет”. Оно было слишком чудесное. Слишком вдохновляющее, чтобы вот так его отбросить. Первый раз он сказал “нет”. Настоящее “НЕТ”.

“Если распустишь секту, ты должен отдавать себе отчет, что отныне твоя жизнь будет лишь длинной чередой “ДА”. Ты должен отдавать себе отчет в том, что будешь медленно угасать, под всеобщее безразличие, как свеча на забытой могиле. Если ты сейчас положишь Дюрандаль и ляжешь спать на диване, не будет больше черных месс, сатанистских оргий и расписанных эстакад. Не будет больше ужинов с учениками. Никогда. И ты не будешь оплакивать их, потому что будешь слишком подавлен, чтобы вообще что-то оплакивать. Решай сейчас. Решай, раб ли ты своей жены или Мантос, верховный магистр Зверей Абаддона. Решай, черт побери”.

Он стянул с головы полотенце, залпом прикончил “Ягермейстер”, взял электробритву, включил ее и побрился наголо.

16

“Выдохся!”

Фабрицио Чиба на “веспе” спускался с Монте-Марио по виражам серпантинной дороги. Выжав газ до упора, он заваливался в повороты, как Валентино Росси. Он был вне себя. Эти подлецы в “Мартинелли” говорят, что он выдохся, и пытаются его подсидеть. Его, спасшего их от банкротства, продавшего больше, чем все остальные итальянские писатели, вместе взятые, его, переведенного на двадцать девять языков, включая суахили и ладино.

– И в придачу вы загребаете двадцать процентов с иностранных изданий! – выкрикнул он, обогнав на повороте “форд ка”.

Если они думают, что могут обращаться с ним, как с монашкой-булимичкой, они глубоко заблуждаются.

– Что вы себе вообразили? Да из-за меня издательства передерутся. Еще посмотрите, когда я издам свой новый роман, жалкие мерзавцы.

Он начал шнырять между машинами в плотном потоке на бульваре Милицие. Затем выехал на трамвайную полосу. На красном свете, взвизгнув колесами, резко затормозил.

Надо сменить издателя. И потом уехать из этой гребаной страны. “Италия меня не заслуживает”. Можно жить в Эдинбурге, среди великих шотландских писателей. Он не пишет по-английски, но это не важно. Кто-нибудь его переведет.

“Элис…”

Перед глазами возник образ: они вдвоем в шотландском коттедже. Она нагишом переводит, а он готовит ригатони “сыр и перец”. Он позвонит ей завтра и извинится.

Крупная, с кофейное зерно, капля упала на лоб, за ней другая на плечо, затем на колено, затем…

– Не-ет!

Хлынул дождь. На тротуарах люди заметались в поисках укрытия. Защелкали зонты. Порывы ветра затрепали платаны по сторонам улицы.

Фабрицио решил все же ехать вперед, его литературный агент жила неподалеку. Там он примет горячий душ, и затем они спланируют контратаку.

Фабрицио выехал на набережную. Миллионы машин стояли в пробке в направлении подземного туннеля и гудели на все лады. Ливень хлестал по крышам, асфальту и всему остальному. Свет фар дробился в струях воды, слепя глаза.

“Что, черт возьми, творится?

Пятничный вечер + гопники, выехавшие “прошвырнуться” + дождь = пробки в центре на всю ночь”.

Фабрицио терпеть не мог пятничные вечера. Орды варваров из Пренестино, Ментаны, Чинечиты, из Кастелли, из кварталов за кольцевой дорогой заполоняли центр города, Трастевере и Пирамиду, штурмуя пиццерии, ирландские пабы, мексиканские рестораны и сэндвич-бары. Решительно настроенные повеселиться.

Писатель, чертыхаясь, рискнул двинуть по набережной. Но ехать было решительно невозможно: мотороллер не мог протиснуться между машинами. Он заехал на тротуар, но и там было не лучше. Повсюду беспорядочно, как игрушечные машинки в комнате у избалованного мальчишки, были понатыканы автомобили. Промокший до трусов, Фабрицио подъехал к месту, где дорога превращалась в узкий проток, впадавший в озеро с широкими берегами. Машины пересекали его, поднимая волны, словно катера. Писатель сделал глубокий вдох и прибавил газу. Первые двадцать метров он проехал, поднимая фонтан брызг. Колеса ушли в темную ледяную жижу. Скутер стал сбавлять скорость. Уровень воды поднялся выше днища корпуса и дошел Фабрицио до щиколоток. Мотор начал плеваться, запинаться. Как раненый зверь, мотороллер продвигался рывками, издавая жалобные стоны. Фабрицио, сжимая руль, умолял сквозь зубы: “Давай, черт, давай, мать твою, ты сможешь!”

Но “веспа” чихнула и испустила дух на самом глубоком месте.

Фабрицио слез с мотороллера, проклиная всех и вся. Вода доходила до икр. Вода хлюпала в старых Church’s. С досады он стал пинать ногами мотороллер. Он не мог поверить, что человечество, техника и природа, сговорившись, разом ополчились на него в эти сорок минут.

Машины, набитые бритоголовыми уродами в наколках, проезжали мимо, окатывая его водой. Уроды показывали на него пальцами, качали головой, смеялись и скрывались из виду.

Фабрицио посмотрел на себя. Пиджак превратился в жуткое пончо, с которого струями стекала вода. Штаны промокли и забрызганы грязью.

Набычившись, стуча зубами, он вывез мотороллер из озера. Вода заливала за ворот, стекала по спине и ягодицам. Ног он не чувствовал. Наконец, бросив скутер, он пошел налегке.

К счастью, до дома агентши оставалось уже недалеко. Он заночует у нее. Она приготовит ему ромашковый чай с медом. Он примет пару таблеток аспирина и получит порцию ласки и утешения, а потом уснет, уткнувшись в теплую грудь, под ее нежный шепот о том, как они оставят с носом “Мартинелли”.

Воспрянув духом, Фабрицио зашагал, сопротивляясь порывам встречного ветра. Мрачный силуэт замка Святого Ангела таял в водном мареве. Писатель прошел по мосту Ангелов. Вода в реке поднялась и гудела под ногами, бурля между опор.

На противоположном берегу набережная казалась металлическим бакеном, неподвижным и невыносимо грохочущим. Канализационные люки извергали серые потоки, бурно бежавшие вдоль тротуаров. На всех въездах в центр города группами выстроились сотрудники дорожной полиции в желтых плащах с регулировочными жезлами, пытавшиеся как-то сдержать поток машин. Было похоже на исход из города, оказавшегося под угрозой бомбардировок.

Фабрицио пробрался между машинами и нырнул в первый же переулок. Тот вывел его на небольшую площадь, на которой сцепились два типа, не поделив свободное место для парковки. Их подружки, обе блондинки, одетые как манекенщицы у Версаче, на два голоса орали через опущенные стекла машин.

– Энрико! Не видишь, он хам, оставь его.

– Франко! Не связывайся ты с ним, таким дерьмом.

Фабрицио прошел мимо, не удостоив их взглядом. Вот и улица Коронари.

Жуть какая.

Но все позади, он уже пришел.

17

– Так, значит, не хочешь заниматься со мной любовью?

Серена приоткрыла один глаз. Чтобы уснуть, она приняла двадцать пять капель нитразепама. С трудом приподняв голову, она увидела на пороге комнаты темный силуэт мужа.

– Чего тебе? – промямлила она, чувствуя сладковатый привкус бензодиазепина на онемелом языке. – Не видишь, что я сплю? Пришел ругаться?

– Ты сказала, что не хочешь заниматься со мной любовью.

– Не начинай. Оставь меня в покое. Так будет лучше, – отфутболила она его, опустив голову в подушки. Несмотря на сон, мозг Серены зафиксировал, что тон у Саверио необычный – какой-то решительный. И такая прямолинейность была не в его стиле. “Придурок напился”. Она пошарила в ящичке комода, ища маску для глаз и затычки для ушей. Она сбилась с ног, весь день мотаясь по Риму в поисках гончарного круга, и теперь была никакая.

– Повтори. Повтори, если хватит духу, что не хочешь заниматься со мной любовью.

– Я не хочу заниматься с тобой любовью. Теперь доволен? – Она нащупала маску.

– Предпочитаешь, чтобы тебя трахали грузчики, да?

Теперь он, однако, хватил через край. Следовало одернуть его. Она приподнялась на локте и огрызнулась:

– Ты спятил? Что ты себе позволяешь? Я тебя… – Он она не смогла продолжить, потому что, хотя свет коридорной лампы слепил глаза, ей показалось, что Саверио голый и… “Нет, это невозможно… Да, он побрился наголо”. По позвоночнику пробежала дрожь.

– Знаешь, что они говорят мне каждый раз, как я иду на склад? Что из тебя бы вышла порнозвезда. Вообще они не так уж далеки от истины. Взглянуть только, как ты одеваешься. Та еще шлюха! До того шлюха, что говоришь, будто секс – это пошло, а сама вшиваешь силикон в грудь. – И он грубо расхохотался.

У Серены душа ушла в пятки. Она даже не дышала, сердце бешено колотилось в груди, кровь стучала в артериях. Что-то было не так с ее мужем. И не потому, что он внезапно заревновал или что обрил голову. Да, это тоже были тревожные симптомы. Но больше ужасал его голос. Он переменился. Казался чужим. Стал грудным и злым. И этот смех – злорадный, смех психопата, одержимого.

Серена Мастродоменико всегда знала, что рано или поздно у ее мужа может снести башку. Саверио был фрустрированный неудачник. Слишком зажатый, слишком легко на все соглашающийся, слишком податливый, слишком вежливый со всеми. Ей он нравился таким. Он напоминал ей тех упряжных лошадок, которые тянут повозку, сносят всю жизнь побои и умирают, надорвавшись от непосильного труда. Но в глубине души она знала, что внутри у Саверио ад, который изводит его денно и нощно. И ей нравилось подкалывать его, чтобы проверить, сколько он может выдержать, позволит ли он себе хотя бы иногда дать выход гневу. За десять лет брака такого ни разу не случалось.

“Вот оно и случилось, черт побери”. Она вспомнила тот фильм. История образцового служащего, прекрасного семьянина, который, застряв однажды в пробке, съезжает с тормозов и расстреливает всех кругом из помпового ружья. Ее муж один в один как тот тип.

Саверио медленно подошел к кровати:

– Ты не знаешь меня, Серена. Ты даже представить себе не можешь, на что я способен. Думаешь, что все знаешь, но ты ничего не знаешь.

Увидев в руке у мужа меч, Серена взвизгнула и прижалась к стене.

– Тихо! Заткнись! Детей разбудишь! Ах да! Кстати, о детях. Думаешь, я не знаю, почему ты так настаивала на пробирке. Не из-за возраста. Думаешь, я так и повелся на это вранье. Нет! Просто я внушаю тебе отвращение. – Саверио развел руки, открывая взгляду свое нагое тело. – Скажи, я так отвратителен?

Серена Мастродоменико не была экспертом по части психотических синдромов, хотя и прослушала двухгодичный курс психологии в университете. Но народная мудрость гласила, что помешанным перечить не стоит. И в этот момент такое поведение ей показалось как нельзя более подходящим.

– Нет… Совсем нет, – пролепетала она, с удивлением обнаружив, что еще способна говорить. – Послушай, Саверио. Положи меч. Я сожалею о том, что сказала. – Она сглотнула. – Ты же знаешь, я тебя люблю…

Он затрясся от смеха.

– Нет… Только не это, умоляю… Без этого ты могла бы обойтись. Ты меня любишь! Ты меня любишь? Сколько я тебя знаю, первый раз слышу от тебя такие слова. Даже когда я подарил тебе обручальное кольцо, ты мне этого не сказала. Ты меня тогда спросила, можно ли его поменять. – Он обернулся к окну, словно бы там кто-то был. – Ты понял? Понял, что надо делать, чтобы тебя любила жена? А еще говорят, что институт брака переживает кризис.

Надо спасаться бегством. Балконное окно было закрыто, и жалюзи тоже опущены. Да даже если она его откроет, они ведь на четвертом этаже, у них под окнами – голый асфальт автостоянки. Если позвать на помощь, он ее ударит мечом. Остается только умолять о пощаде, взывая к старому доброму Саверио, если от него что-то осталось в больном мозгу этого шизофреника.

Но такое было немыслимо. За все свои сорок три года Серена ни разу никого не просила о пощаде. Даже сестер-урсулинок, когда они били линейкой по костяшкам пальцев. Характер Серены Мастродоменико был выкован по строгим образцам лютеранской морали “Тирольских судовых плотников”. Отец, годы юности проведший учеником в столярной мастерской в немецкоязычном Брунико, говорил ей, что самые ценные породы дерева ломаются, но не гнутся.

“А ты, крошка, тверда и ценна как эбеновое дерево. Ты никому не позволишь сесть тебе на голову. Даже мужу. Обещай мне это”.

“Да, папочка, обещаю”.

Так что и речи не могло быть о том, чтобы просить пощады у этого жалкого куска дерьма, психованного дармоеда Саверио Монеты, сына простого рабочего с завода “Осрам” и безграмотной крестьянки. Она его отмыла, пустила в свою постель, убедила дорогого папочку принять его в семью, ввела его гнилое семя в свое лоно, чтобы произвести детей – а теперь он угрожает ей мечом.

Серена схватила с тумбочки будильник и кинула им в мужа, скрежеща зубами:

– Пошел ты! Давай, убивай! Сделай это, если хватит духу. Я тебя не боюсь, дохлый таракан! – И двинулась в его сторону.

18

Маргерита Левин Гритти жила в старинном особняке с тяжелыми парадными воротами, в которых пряталась маленькая дверь.

Фабрицио Чиба нажал золоченую кнопку домофона. Лампочка над телекамерой пальнула резким светом. Стуча зубами, он подождал полминуты, затем позвонил еще раз. Посмотрел на часы. Ноль десять.

Чисто статистически, сказал себе Фабрицио, крайне маловероятно, что ее нет. Так много обломов подряд просто не могло случиться. Как если играть в кости, и у тебя десять раз кряду выпадает семерка.

Он нажал кнопку и не отпускал ее:

– Ответь же! Проснись.

И, благодарение Богу, женский голос, наконец ответил:

– Кто там? Фабрицио, это ты?

– Да, я. Открой, – сказал он в глазок телекамеры.

– Что ты здесь делаешь в такое время? – Голос был изумленный.

– Пусти меня. Я весь мокрый.

Женщина помолчала, затем ответила:

– Не могу… Не сейчас. Извини.

– Что ты такое говоришь? – Фабрицио не верил своим ушам.

– Прости…

– Послушай, случилось ужасное. “Мартинелли” под меня копает. Открой, – приказал он, – я не собираюсь трахаться.

– …Зато я трахаюсь.

– Как трахаешься? Не может быть!

– Почему это “не может быть”? Что ты имеешь в виду? – В голосе агентши засквозило раздражение.

– Ничего, ничего. Ладно, не важно, все равно открой. Я объясню тебе кое-что, высушусь и вызову такси.

– Вызови по сотовому.

– Ты же знаешь, что я не пользуюсь сотовым. Слушай, прервись на минутку, потом продолжишь. Неужели так сложно?

– Фабрицио, ты не понимаешь, что говоришь.

Чиба почувствовал, как злость распирает внутренности.

– Это ты не понимаешь! Посмотри на меня, черт возьми! – Он развел руки. – Я весь вымок. Рискую получить воспаление легких. Мне плохо! Открой эту треклятую дверь, мать твою!

Голос агентши был непреклонен:

– Позвони мне завтра утром.

– То есть ты мне не откроешь?

– Нет! Я тебе уже сказала, что не открою. Фабрицио Чиба взорвался:

– Тогда знаешь, что я тебе скажу? Иди в задницу! Идите в задницу, ты и твоя несчастная поэтесса, думаешь, я не догадываюсь? Как там ее… Не важно, идите в задницу обе, паршивые жирные лесбиянки. Ты уволена.

19

Какая женщина! Просто львица!

Саверио Монета всегда знал, что его жена не робкого десятка, но такого не ожидал. Она готова была сражаться, даже рискуя жизнью. Именно за это он и решил взять ее в жены. Отец, мать и все родные (даже родня из Кампании, видевшая ее всего один раз) предупреждали его, что она ему не пара. Избалованная девица, она оседлает его, будет вить из него веревки, низведет до ранга филиппинской прислуги. Но он никого не послушал и женился.

Он коснулся ее шеи мечом.

– Значит, не боишься?

– Нет! Меня от тебя тошнит! – Серена плюнула в него.

Саверио вытер щеку, ухмыляясь.

– Ага, тебя от меня тошнит. – Он опустил острие Дюрандаля в вырез ночной рубашки и решительным движением срезал верхнюю пуговицу.

Серена вся напряглась, алые коготки готовы были впиться в него.

– Я убью тебя. – Саверио срезал вторую пуговицу. Груди, большущие как дыни, с маленькими, скукожившимися от страха темными сосками, явились во всей своей искусственной красе.

– Что ты делаешь? Мразь! Не смей, – прошипела Серена, сузив глаза в две злобные щелки.

Саверио приставил лезвие к горлу и прижал жену к изголовью кровати.

– Молчать! Молчать, я говорю. Не желаю тебя слышать.

– Подонок.

Он схватил жену за волосы и откинул ее голову на подушку. Бросив оружие, он стиснул правой рукой ей, как ядовитой змее, шею, потом навалился на нее всем весом.

– А теперь ты что будешь делать? А? Ни шевельнуться не можешь, ни пикнуть. Испугалась, а? Скажи, что боишься.

Серена не сдавалась:

– Я никого не боюсь.

Саверио почувствовал бурную эрекцию и жгучее желание.

– Сейчас я тебе покажу… – Он сорвал с нее трусики и куснул в ягодицу. – Я покажу тебе, кто тут главный.

Из подушки раздался сдавленный крик.

– Только попробуй, клянусь нашими детьми, я тебя убью.

– Давай, убивай! Мне все равно наплевать на эту дерьмовую жизнь. – Он развел ей ноги и просунул между ними руку. Нащупав проход, он резким движением проник в нее. Член пронзил ее до самой пылающей утробы.

Как обезумевшая кошка, она высвободила руку и полоснула его острыми коготками, оставив на груди четыре кровавых следа.

– Ты меня насилуешь, свинья. Ненавижу тебя… Как же я тебя ненавижу…

Саверио, подстегиваемый болью, продолжал самозабвенно насаживать ее. Голова кружилась, кровь шумела в ушах.

Серена сумела поднять голову от подушки и что-то возмущенно мычала.

– Хватит! Меня тошнит… Меня… – Не закончив фразу, она выгнула спину, впуская его глубже в себя.

Саверио понял, что сработало. Шлюха завелась. Это был его день!

Однако нарисовалась проблема. В таком лихорадочном темпе он долго не продержится. Он чувствовал, как оргазм поднимается по сухожилиям, пощипывает мышцы бедер и, не слушаясь его воли, подкатывает прямо к анусу и яйцам. Мантос подумал о Стинге. О сукином сыне Стинге, который может трахаться, не кончая, по четыре часа кряду. Как ему это удается? Он вспомнил, что в одном из интервью английский музыкант объяснял, что освоил технику тибетских монахов… Или что-то в этом духе. В любом случае вся хитрость в дыхании.

Саверио, одной рукой опираясь о лопатку жены, другой о стену, начал вдыхать и выдыхать как лодочный насос, стараясь немного замедлить ритм.

Серена извивалась под ним, как отрубленный хвост ящерицы.

Он снова схватил ее за волосы и смял ей грудь.

– Тебе нравится. Признайся!

– Нет. Нет. Мне не нравится. Мне противно. – Однако не похоже было, что ей так уж противно. – Ублюдок. Ты мерзкий ублюдок! – Она хватила рукой по матрасу и попала по радиобудильнику, который очнулся от спячки и запел She’s always a Woman Билли Джоэла.

Еще один несомненный знак того, что Сатана на его стороне. Саверио говорил ученикам, что любит “Сепультуру” и “Металлику”, но в душе по-прежнему обожал старину Джоэла. Никто не писал таких романтических песен.

Он стиснул зубы и с новой силой взялся вгонять в нее член.

– Я протараню тебя насквозь… Клянусь! Держи вот это! – И он вогнал палец ей в зад.

Серена замерла, распластала ноги и руки и подняла на него искаженное от боли лицо, после чего сдалась, простонав:

– Я кончаю… Кончаю, мать твою. Чтоб тебе пусто было, проклятый.

Саверио наконец перестал сдерживаться, отпустил мышцы и кончил, оскалив зубы. Обессиленный, мокрый от пота, он опустил лицо на шею Серены, уткнулся губами в ее волосы и прошептал:

– Теперь скажи, что любишь меня!

– Да. Люблю. Но сейчас дай мне уснуть.

20

Фабрицио Чиба отчаялся поймать такси на проспекте Витторио-Эммануэле. На длинном бульваре было столпотворение машин. Басы сабвуферов заставляли дрожать корпуса стоящих автомобилей. На углу светился вывесками бар. Он ринулся туда.

Удушающая жара. От запаха пота идет кругом голова. В тесное помещение набилась толпа народу. И все танцуют. На барной стойке. На столах. Ямайская группа выводила тошнотворную сальсу так громко, что лопались барабанные перепонки.

Перед ним вырос низкорослый тип со светлой челкой и в майке. На поясе у него был своего рода ковбойский ремень со стопками вместо пуль. В руке он держал бутылку.

– Ну и видок у тебя! Выпей-ка стаканчик доброй текилы бум-бум. Полегчает.

Фабрицио залпом опрокинул шот-дринк. Алкоголь согрел продрогшие внутренности.

– Еще.

Тип налил еще стопку.

Она тоже была осушена одним глотком.

– Ахххх! Уже лучше. Еще!

– Уверен?

Фабрицио кивнул и положил на стойку отсыревшую пятидесятиевровую бумажку.

– Наливай, не бухти.

Бармен покачал головой, но выполнил требование.

Он, морщась, опорожнил стопку. Потом посмотрел на парня.

– Слушай, я Фабрицио Чиба и у мен… – Писатель запнулся. В глазах коротышки было пусто, как в межзвездном пространстве. Он не имел ни малейшего понятия о том, кто такой Фабрицио Чиба, и смотрел на него, как смотрят на пьяных бомжей. – Есть тут откуда позвонить?

– Нет. На площади Венеции вроде есть кабинка.

Ну хорошо, сказал себе писатель, придется прибегнуть к обычному методу, которым он пользовался в общении с подобными идиотами.

– Слушай, я дам тебе еще сто евро, если ты отвезешь меня на улицу Меченате. Это недалеко, напротив Колизея.

Чубатый развел руками:

– Я бы рад. Но работы по горло.

– Не гадствуй! Блин, я же тебя не луну достать прошу!

Бармен налил стопку и, не скрывая раздражения, поставил ее перед Чибой.

– Вот, это от меня, но после этой ты уйдешь. По-хорошему.

Фабрицио выпил текилу одним глотком и вытер губы рукавом.

– Когда ты в дерьме, никто тебе руки не подаст, а? – Он подался назад и наступил кому-то на ногу.

Потревоженная девица тут же заверещала:

– Ой, больно! Этот идиот отдавил мне большой палец!

Фабрицио попытался посмотреть ей в лицо, но глаза слепили светильники над барной стойкой. Он поднял было руку, собираясь извиниться, но на него вскинулся еще какой-то тип:

– Слушай, ты всех достал. Смотри, что ты учинил!

– Да что такого? Не понимаю… Она же каракатица… Разве у моллюсков не высокий болевой порог? – Он прикрыл веки, заметил, что музыка стихла. – Надеюсь, никто из почтенных господ… – Продолжать не было сил. Надо было срочно сесть. Фабрицио открыл глаза, и заведение вместе с пятнами лиц поплыло у него перед глазами. – Как гнусен ваш мир… – промямлил он и попытался ухватиться за коротышку, но рухнул на землю под ноги людям.

– Выставьте его отсюда! И хватит уже! Каждый раз одно и то же.

– Ладно… – Не без чужой помощи он поднялся.

И, сам не понимая как, снова очутился на улице под проливным дождем. От холода и мокроты прояснилось в голове. Он одолеет полтора километра пешком, несмотря на дождь.

К площади Венеции он подошел с закрытыми глазами и дрожащими от холода и усталости ногами. Он пересек ее вслепую, машины скрипели тормозами и гудели ему вслед. Вот и улица Фори-Империали. Казалось, ей нет конца и края. Вдали, как мираж, плыл в водном мареве Колизей. Дождь хлестал брусчатку, блестевшую под фарами автомобилей.

Надо было просто опустить голову и идти.

“Тошнит, однако”.

Он продолжал думать о подлеце Джанни, который воткнул ему нож в спину, о шлюхе агентше, не впустившей его к себе, об уродах в баре.

“Завтра… я поищу себе… нового агента… и пошлю крепкий мейл… “Мартинелли”.

Колизей стал ближе. Он походил на огромный панеттоне с подсветкой.

Фабрицио был измучен, но, собрав последние силы, ускорил шаг.

“Ухожу от “Мартинелли”.

Вдруг стало нечем дышать, а ледяной коготь вонзился в сердце.

“О боже…”

Он поднял глаза к небу, протянул руку, словно пытаясь за что-то ухватиться, запнулся, и тротуар вдруг поднялся и стремительно обрушился на него, ударив в скулу.

Он чувствовал, что лежит на земле и теряет сознание. Боль охватила левую руку. Его вывернуло, кисло-алкогольная блевота растеклась пятном по луже.

“Инфаркт”.

Голова превратилась в пылающее ядро. В ушах гудел реактор. Колизей, улица, фонари, струи дождя закружились как в карусели, слившись в одну светящуюся ленту.

Фабрицио попытался встать, но ноги не держали его, и он снова упал. Тогда он пополз по асфальту в сторону проезжей части. Машины проезжали мимо, даже не замедляя хода. Он поднял руку и простонал:

– На помощь! На помощь! Прошу вас… Помогите!

Фабрицио Чиба, автор мирового бестселлера “Львиный ров”, ведущий популярной программы “Преступление и наказание”, третий по счету в рейтинге самых сексуальных мужчин Италии согласно еженедельнику Yes, понял, что никто так и не остановится и он умрет, захлебнувшись блевотой, у ограды Императорских форумов. Он увидел фото своего тела, распластанного на земле. На фоне римских развалин.

“Это будет во всех газетах. И что напишут? Как Дженис Джоплин”.

Рука бессильно упала на асфальт. Он лежал, спрашивая себя, почему – почему все это выпало именно на его долю.

“Я ничего плохого не сделал”.

Все расплывалось. Остались только фиолетовые точки.

Фабрицио опустил голову на асфальт и закрыл глаза.

21

Супруги Монета лежали на кровати. Гроза за окном начала стихать.

Саверио поглядел на жену. Она спала, повернувшись к нему спиной, в маске на глазах.

Сразу после оргазма Серена сказала, что любит его. Только верить этому не следовало. Серена коварна, как скорпион. Чтобы услышать эти слова, ему пришлось брать ее силой.

“Но в итоге она и сама получила удовольствие”.

Серена проявила слабость, которая ему дорого станет.

“Утром, обдумав вчерашнее, она взбесится. Покажет себя бесчувственной эгоисткой и самодуркой пуще обычного. С нее станется рассказать обо всем отцу”.

Несмотря на это, в нем не было ненависти. Тогда он едва удержался от того, чтобы произнести: “Я тоже. Ты даже не знаешь, как сильно. Больше всего на свете”.

Но теперь, на холодную голову, он чувствовал себя иначе. Это “нет” продолжало вертеться в голове. Прошло время “дохлого таракана”. Метаморфоза завершилась, и ему оставалось только взлететь и исчезнуть.

Он дал Зверям слово и собирался его сдержать. Они принесут Лариту в жертву Сатане и станут самой известной сектой в мире. Саверио Монета всем покажет, какой он недоумок.

Полиция их вычислит. Это как пить дать. Идея провести остаток жизни за решеткой вселяла в него ужас. В тюрьме полно выродков. Убийцы, мафиози, всякие психопаты.

Конечно, если он войдет в тюрьму как Мантос, повелитель Зла, злодей, обезглавивший певицу Лариту и искупавшийся в ее крови, может, его будут побаиваться. И оставят в покое.

“Может… А может, и нет… Может, они все там фанаты Лариты. И прикончат меня, как беднягу Джеффри Дамера”[9].

Тюремная перспектива заманчивой не казалась.

“Разве что…”

Он улыбнулся в темноте. Есть выход.

Мантос встал с постели. Открыл шкаф. Достал черный спортивный костюм, который купил когда-то, думая заняться джоггингом, да так и не начал. Натянул штаны и кофту и надел капюшон. Уже выходя из комнаты, он услышал бурчание Серены: – Ты куда?

– Спи.

22

– Вам помочь?

“…Что? ”

– Вы слышите меня? Слышите?

“…Что? Кого?”

– Что с вами?

“Голос. Женский”.

Фабрицио Чиба с усилием приоткрыл глаза.

– Мне плохо… Помогите… Прошу вас. – Он коснулся лодыжки стоящей над ним темной фигуры.

– О боже, да вы… Вы же писатель… Ну конечно, вы Фабрицио Чиба! Что вы делаете тут на земле? Как удивительно встретить вас вживую.

– Да… Чиба… Это я… Я Фабрицио Чиба! Прошу вас, помогите мне, отвезите…

– В больницу?

Хотя в голове помутнело, Фабрицио все же успел сообразить, что, окажись он в больнице, эту новость растрезвонят все газеты. И напишут, что он был в состоянии алкогольного опьянения или того хуже.

– Нет. Домой. Отвезите меня домой… Улица Меченате…

– Конечно, конечно. Я сейчас вас отвезу. Знаете, вы мой любимый писатель, вы мне нравитесь гораздо больше Сапорелли. Я прочла все ваши книги. От “Львиного рва” я просто без ума. Будет нескромно с моей стороны попросить у вас автограф? Только книги у меня с собой нет.

Фабрицио улыбнулся. Как же он любит своих читателей.

– Сейчас я посажу вас в машину.

Он почувствовал, как его подхватили под мышки. Увидел автомобиль с открытыми дверцами. Женщина подтащила его ближе и помогла сесть на заднее сиденье.

“Пока еще я самый сильный, я не выдохся…” – сказал себе писатель, теряя сознание.

23

Зомби, Мердер и Сильвиетта говорили о кино.

Развалившись на диване, они передавали друг другу самопальный кальян, сооруженный из бутылки от минеральной воды. На дне покачивалась сероватая смесь водки и дыма. В бутылку был воткнут корпус ручки Bic, из которого торчал двойной косяк. Они недавно закончили просмотр фильма “Черная вода. Изгнание нечистой силы”. Всем троим лента понравилась, и они единодушно оценили ее выше столь воспеваемого “Изгоняющего дьявола”. Во-первых, фильм снят по реальным событиям, а по их понятиям реальные истории стоят больше выдуманных. Потом эта потрясная начальная сцена: Изабель, дочь бедных техасских крестьян, живьем поедает кролика. Что и говорить, настоящий, свежий фильм, и видно, что режиссер и актеры выложились по полной, несмотря на низкий бюджет.

Сильвиетта принялась сворачивать новый косяк. Она была официальной крутильщицей группы.

– А ты что скажешь, Зомби, “Черная вода” круче “Омена” или нет?

Зомби зевнул.

– Хороший вопрос… Не знаю.

Сильвиетта зевнула вслед.

– Чего-то я уморилась. Этот марокканский здорово вставляет.

Мердер оторвал спину от дивана и потянулся.

– Может, на боковую?

Весталка лизнула край бумажки, выверенным движением заклеила самокрутку и закурила.

– Ну тогда пыхнем последнюю и бай-бай. – Она ста ла прибирать раскиданные по полу компакт-диски с хеви-метал, журналы татуировок и масляные пакеты от цветков тыквы в кляре и маслин по-асколански. На обкуренную голову в Сильвиетте вдруг просыпалась любовь к порядку. – Зомби, хочешь, заночуй у нас?

– Ну… Не знаю… Пожалуй, нет, – ответил Зомби, разыскивая свои армейские ботинки. – Мне завтра утром везти мать на анализы в Формелло.

Это была неправда, но диван, на котором его укладывали, был совершенно продавленный, и потом – ему осточертело, что его считают одиноким парнем без девушки (хотя именно таким он и был). Эти двое твердят, что ненавидят розовые сопли, приторные парочки и романтическую чепуху типа святого Валентина, однако при первой возможности начинают ворковать, словно он пустое место.

Чего бы им не разместиться всем втроем на большой кровати? Не то чтобы ему хотелось группового секса (хотя, по правде сказать, он был бы не прочь) – но разве они не принесли клятву сатанистского братства? И потом, он никак не мог понять, что находит Сильвиетта такого интересного в этом брюхане Мердере. Он, Зомби, в тысячу раз лучше. Положим, у него есть проблема со спазмами, но благодаря лекарствам они почти сошли на нет.

Зомби поднял ботинок с пола.

– Не… Я поехал. Мне лучше домой.

Мердер оторвал от дивана свои стокилограммовые телеса и открыл холодильник.

– Ну как знаешь.

Сильвиетта распахнула окно, чтобы проветрить комнату от курева. Дождь почти кончился. Она постояла немного, смотря в темноту, потом обернулась к приятелям.

– Ну а вы как думаете, что за акцию собирается предложить нам Мантос?

Мердер достал старую банку с майонезом и принялся изучать ее.

– По-моему, он сам не знает, нету у него идей, выдохся. Видели, какой он был за ужином? Весь на нервах… Я вам говорил, что нам тоже надо было сваливать вместе с Паоло к Сынам Апокалипсиса. Сейчас бы мы… оргии там, жертвоприношения.

Зомби завязал шнурки.

– Они в Павии. Это же у черта на рогах. А у меня работа.

Мердер сунул палец в желтый майонез и облизал его.

– Вот видишь, ты ни черта не знаешь. Сыны Апокалипсиса организуют рейды по выходным. Выезжаешь в пятницу, а в воскресенье вечером преспокойно возвращаешься на поезде домой. И в понедельник ты на работе.

Сильвиетта тряхнула волосами.

– Верно… Правда, дорога влетает в копеечку.

Зомби почесал подбородок.

– Я вот вам что скажу. У Саверио нет харизмы Куртца Минетти или, не знаю, Чарльза Мэнсона. Звери Абаддона мертвы, признаем это.

– Они и не рождались, – поправил его Мердер.

– Нет! Неправда. – Сильвиетта налила в раковину моющее средство для посуды. – Просто период такой. Вы же знаете, что у Саверио куча семейных проблем. Я ему полностью доверяю и никогда его не брошу. Если бы не он, я бы не попала в секту и не познакомилась с вами. К тому же мы договорились дать ему еще один шанс.

– Да… Точно. Обещали, – не слишком убежденно отозвался Зомби.

В этот момент зазвонил домофон.

Мердер посмотрел на друзей.

– Это еще кто ломится?

Сильвиетта фыркнула.

– Небось старушенция снизу.

– Чего ей надо?

– Говорит, что, когда мы разговариваем, все слышно. На собрании жильцов в прошлый раз она устроила дикую сцену.

Мердер понизил голос.

– И что нам делать? Молчать?

– Нет. Но, Мердер, солнце мое, я тебя тысячу раз просила, чтобы ты говорил потише.

– Вообще-то если кто и говорит здесь громко, так это он.

Зомби прижал ладонь ко лбу.

– Ну разумеется. Вечно я во всем виноват.

Снова зазвонил домофон.

Сильвиетта подошла к аппарату.

– Что мне делать? Ответить? И что ей сказать?

Мердер пожал плечами.

– Скажи ей, что задолбала.

Девушка перевела дух и подняла трубку.

– Да? – Услышав ответ, она нажала на кнопку. – Хорошо. Открываю.

Мердер бросился к кальяну, чтобы убрать его с глаз.

– Ты с ума сошла? Она идет сюда?

Сильвиетта открыла входную дверь.

– Это Саверио.

* * *

Через минуту показался предводитель Зверей Абаддона. Одетый во все черное. В темных очках. И с бритым черепом.

Зомби подошел к нему:

– Саверио, что с тобой стря…?

Мантос знаком велел ему замолчать, потом театральным жестом снял очки и пристально посмотрел на каждого.

– Я знаю, вы думаете, что великий Мантос вышел в тираж. Что он загнулся, погрязши в семейных проблемах и в работе.

Мердер виновато понурил голову.

Саверио с горечью взглянул на него.

– Мердер, а ведь именно тебе я первому дал прочесть Скрижали Зла. Ты даже не мог назвать свиту Сатаны. Ты не предан своему учителю. Это секта, объединенная верой в Дьявола. Помни, в нее очень трудно попасть и очень легко из нее вылететь.

Мердер пробурчал:

– Да ну, Саверио. Я не из-за тебя. То есть… Ну ты знаешь…

Предводитель Зверей Абаддона посмотрел за окно и снова перевел на них взгляд.

– Отныне нет больше Саверио Монеты. Он умер этой ночью во время грозы. Теперь есть только Мантос, верховный наставник. Какое сегодня число?

– Двадцать восьмое апреля, если не ошибаюсь, – сказала Сильвиетта.

– Запомните эту дату. Сегодня совершается великий переворот. Звери выходят из тени, чтобы покорить свет. Этот день войдет в сатанинский календарь и будет с ужасом поминаться христианским миром. – Предводитель Зверей возвел руки к потолку. – Я ваш духовный отец. Я волк, несущий смерть в стадо Доброго Пастыря. Я тот, кто имеет План!

– Я знала, что он титан! – восторженно взвизгнула Сильвиетта. – Видите? Я вам говорила.

– Расскажи, Мантос! – Мердер простер ладони к вновь обретенному духовному отцу.

Тот опустил руки и, вытащив из кармана компакт-диск, бросил его на журнальный столик.

Зомби отскочил назад, словно увидев тарантула.

– Боже, зачем тебе диск этой стервы Лариты?

Мантос махнул рукой на диск.

– Знаете, где она записала этот концерт? В Лурде. И знаете, что ее King Karol, посвященный Войтыле, уже полгода входит в лучшую песенную десятку?

Мердер презрительно поморщился.

– Предательница! Она обратилась в христианство. Она враг Сатаны.

Сильвиетта села приятелю на колени.

– Надо и ее понять. Я читала в “Дженте” интервью, она там объясняет, почему ушла от Lord of Flies. У нее был роман с Ротко, солистом Remy Martin, и они на пару подсели на наркотики. Он так и остался наркоманом, а она сумела выбраться из этого тупика благодаря дону Тониоло. В группе реабилитации ее посетило озарение, и она обратилась к поп-музыке.

Мантос перебил ее:

– Ларита умрет от руки Зверей Абаддона. Вот наша миссия.

В комнате воцарилось тягостное молчание. Где-то вдалеке завыла собака.

Зомби принялся чесать в голове, Сильвиетта – грызть ногти. Мердер протер очки краем футболки, потом выдохнул:

– Это круто! Действительно круто. Таких делов я не ожидал.

– И как мы это сделаем? У тебя есть план? – пролепетал Зомби.

Мантос опустил руки.

– Разумеется. Завтра в Риме будет прием, на который приглашены все вип-персоны Италии. Ларита будет на нем выступать. Мы попадем туда под видом подсобных рабочих. Улучив момент, мы похитим Лариту и обагрим землю кровью изменницы.

– Только сначала мы ее трахнем, верно? – спросил Зомби в явном возбуждении.

– Само собой, вначале сатанинская оргия. На следующий день о Зверях Абаддона будут греметь все телеканалы мира. Тут дела серьезные, не то что слухи о снесенной у монашки голове. Каждый из вас станет героем в сатанинской среде и врагом для остального мира.

Зомби поглаживал себе шею.

– Но нас железно вычислят, Саверио. Я не хочу в тюрьму.

Мантос покачал головой.

– Тебе она и не грозит.

– То есть как это?

– Элементарно. – Предводитель Зверей Абаддона медленно обернулся вокруг себя и упер руки в бока. – Нас никогда не вычислят. Потому что мы покончим с собой.

Звери молча переглянулись.

Первым заговорил Мердер:

– Эй-эй, минутку! Ты это серьезно, Саверио? Ты не перегнул?

– Во-первых, не зовите меня больше Саверио. Во-вторых, не бойтесь, смерть станет для нас сладким нектаром. Мы сядем одесную Люцифера. – Мантос поднял руки.

– Теперь преклоните колена и воздайте почести своему духовному отцу.

Все трое пали ниц.

Мантос наклонился, коснулся голов учеников и, расширив глаза, расхохотался.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

ПРАЗДНИК

Я кривлю душой, когда изображаю веселье.

Тициано Ферро. В мои годы

Устраивая пикники на природе, римляне часто спорят о том, какой парк самый красивый в городе. В результате пальму первенства обыкновенно оспаривают вилла Дориа-Памфили, вилла Боргезе и вилла Ада.

Вилла Дориа-Памфили, расположенная за кварталом Монтеверде, самая большая и живописная; вилла Боргезе, в самом центре города, самая известная (кто не знает террасу Пинчо, откуда открывается незабываемый вид на центр Рима и на пьяцца-дель-Пополо?); вилла Ада самая старинная и запущенная из трех.

По скромному разумению автора этих строк, вилла Ада затыкает за пояс все остальные виллы. Она очень большая, около ста семидесяти гектаров леса, лужаек, зарослей терновника между виа Салариа, транспортной магистралью виа Олимпика и спортивным комплексом Аква-Ачетоза. На территории парка до сих пор водятся белки, кроты, ежи, дикие кролики, дикобразы, куницы и обширная популяция птиц. Должно быть, причина кроется в полной заброшенности парка, но факт остается фактом: стоит лишь ступить на его тропки, возникает ощущение, что ты оказался в настоящем лесу. Город с его шумами исчезает, и ты оказываешься посреди вековых пиний, лавровых рощ, глинистых тропок, петляющих между непроходимыми зарослями ежевики и чащей валежника, крапивными полянами и широкими лугами, поросшими дикими травами. Меж листвы виднеются увитые плющом заброшенные постройки, проросшие дикой смоковницей разбитые фонтаны и невесть для чего возведенные бункеры. Если вы не очень хорошо знаете парк, лучше в одиночку в глубь леса не заходить, рискуете заблудиться на несколько дней. Под виллой Ада петляют катакомбы Присциллы, где первые христиане хоронили своих мертвецов.

В северной части парка, помимо большого искусственного пруда, возвышается засаженный деревьями холм, носящий имя Форт Антенны, потому что в конце девятнадцатого века итальянские вооруженные силы возвели здесь фортификации для защиты Рима от атак французов. Когда Рим еще не существовал, в этом месте ужестоял древний город Антемны. Его название, по мнению римского историка Варрона, происходит от ante amnem (“перед ре кой”), потому что тут Аниен впадает в Тибр. Отсюда город контролировал движение по реке в сторону брода в районе Тибрского острова. Ромул в 753 году до нашей эры захватил город, его жители получили римское гражданство и вернулись на свои земли как поселенцы-колоны. С третьего века до нашей эры город переживает упадок и запустение. В эпоху заката Рима на высотах Антемн, готовясь к нападению на город, останавливались пришедшие с севера готы Алариха. Затем на столетия название местности сходит со страниц хроник, нового упоминания приходится ждать до семнадцатого века. Рим тогда был далеко, а здесь простирались пашни. Здешние земельные угодья принадлежали Ирландскому колледжу. Затем в 1783 году землю купил князь Паллавичини, построивший здесь виллу. В середине девятнадцатого века имение перешло князьям Потенциани, а в 1872 году, купленное королевской семьей, стало фамильной римской резиденцией. Виктор Эммануил II, большой любитель охоты, приобрел смежные участки, чтобы устроить здесь свое охотничье угодье.

После его смерти во владение виллой вступил Умберто I, который предпочел перенести двор на Квиринал. Виллу за пятьсот тридцатьодну тысячу лир выкупил швейцарский граф Телльфнер, управляющий имуществом королевской семьи, и назвал ее Ада по имени горячо любимой жены.

В 1900 году Умберто I был застрелен анархистом. Его наследник Виктор Эммануил III решил вернуться на дедову виллу, и она оставалась официальной резиденцией правящей династии вплоть до 1946 года, когда монархия пала и королевская семья отправилась в изгнание.

Вилла перешла в собственность итальянского государства, за исключением центральной усадьбы, которую Савойский дом великодушно уступил египетскому правительству в знак признательности за предоставленное изгнанникам в Александрии убежище. В здании разместилось египетское посольство.

С того момента вилла Ада стала государственной собственностью и была превращена в городской парк. На ее территории были разбиты новые аллеи, устроены беговые дорожки, выкопаны искусственные пруды, в дополнение к исконным видам посажены разнообразные новые породы деревьев.

В 2004 году, чтобы пополнить истощившиеся коммунальные фонды, столичные власти решили выставить на аукцион весь комплекс виллы Ада за астрономическую сумму триста миллионов евро.

Торги, сопровождавшиеся протестами горожан, возмущенных тем, что вошло в римские анналы как “великий грабеж”, состоялись на Капитолии 24 декабря. В них приняли участие персонажи калибра Боно из U2, российского предпринимателя Романа Аркадьевича Абрамовича, Пола Маккартни, Эйр Франс и швейцарского банковского картеля.

Против вс яких ожиданий ви л лу за четырест а пятьдесят миллионов заполучил Сальваторе Кьятти по прозвищу Сасá, кампанский предприниматель темного происхождения, в девяностых годах наживший баснословные капиталы в сфере недвижимости. За уклонение от уплаты налогов и угон скота[10] его посадили, но благодаря всеобщей амнистии Сасá вышел на свободу.

Несколькими днями позже в интервью газете “Мессаджеро” предприниматель так мотивировал покупку виллы: “Меня мама всегда сюда в детстве водила. Мною двигала ностальгия”. Чистой воды утка, если принимать во внимание, что Кьятти провел детство в Мондрагоне, работая в кузовной мастерской отца. Журналист далее поинтересовался: “И что вы намерены с нею делать?”

“Устрою здесь свою римскую резиденцию”.

Пару лет вилла пустовала. Жители района создали комитет по возвращению парка городу. Поговаривали, что на самом деле Кьятти купил виллу в целях наживы и теперь ищет иностранных партнеров, чтобы выстроить на ее месте элитный жилой комплекс с площадками для игры в гольф, конным клубом и картинг-центром.

В 2007 году началась реконструкция. Вместо старой ограды выросли десятиметровые стены с мотками колючей проволоки поверху. Через каждые пятьдесят метров по периметру стен поставлены вышки, с которых гроздьями свисали камеры видеонаблюдения.

Маркиза Клотильда, вдова генерала Фаринелли, со своего аттика на виа Салариа могла разглядеть за кронами деревьев кое-что из того, что происходило внутри. Репортеру еженедельника “Панорама” почтенная старушка поведала, что наблюдает непрестанное мельтешение рабочих. Они сажают деревья, вырубают старые посадки. Видела она также пару жирафов и носорога. Журналист не нашел рассказ заслуживающим доверия, учитывая, что у семидесятивосьмилетней вдовы генерала была болезнь Альцгеймера в начальной стадии.

А зря, маркиза говорила истинную правду.

Саса Кьятти затопил болота, прорыл каналы, насыпал песчаные дюны и затем принялся заселять парк. В обнищавших зоопарках и хиреющих цирках Восточной Европы он скупал медведей, тюленей, тигров, львов, жирафов, лис, попугаев, журавлей, цапель, макак, маготов, бегемотов, пираний и рассредоточил их по ста семидесяти гектарам парка виллы Ада. Это все были животные, рожденные и выросшие в неволе, следовательно, смирные и зависимые от пищи, доставлявшейся смотрителями. Они жили в природном раю, где изначальные отношения “жертва–хищник” больше не существовали. По прошествии месяцев разнородная фауна обрела своего рода равновесие. Каждый вид нашел себе свою природную нишу. Бегемоты обосновались в озере рядом со старым павильоном кафе и больше не сдвигались с места, крокодилы вместе с пираньями колонизировали второй искусственный водоем недалеко от качелей и горок. Львы и тигры заняли гору Антенны. Австралийские летучие мыши, твари весом по шесть кило, укрылись в катакомбах. Рядом с бывшим посольством на обширном лугу паслись гну, зебры, верблюды и стада буйволов, которые Саса выписал напрямую из Мондрагоне.

С пернатыми ситуация была несколько проблематичней. Стефано Коппе, лежащий рядом со своим “сузуки-бургманом-250” после того, как его протаранил “опель медива” на дорожнойразвязке Салариа–Олимпика, увидев, как над ним кружит стая стервятников, понял, что дела обстоят скверно. Пара кондоров устроила гнездо на балконе семьи Россетти на виа Таро и заклевала Ансельмо, их полосатого кота, безуспешно пытавшегося отстоять свою территорию. Спортсмены “Аквы-Ачетозы” видели коршунов и филинов, усевшихся на штанге ворот для игры в регби. У торговца рыбой с виа Локки белоплечий орлан унес трехкилограммового лаврака. О лобовые стекла мчащихся по скоростной трассе автомобилей то и дело расплющивались попугаи и туканы.

Замысел Саса Кьятти был прост и вместе с тем грандиозен: задать по случаю открытия виллы такую эксклюзивную и шикарную вечеринку, которая будет вспоминаться в хрониках последующих столетий как самое масштабное светское событие в истории Итальянской республики. А он из грязных махинаторов недвижимостью перейдет в разряд блестящих и эксцентричных магнатов-миллиардеров. Политики, предприниматели, люди сцены и спортсмены прибудут к его двору изъявить свое почтение, словно к королю-солнцу в Версаль. Но для этого мало вечеринки с музыкой, танцами, угощением и розыгрышем призов. Требовалось нечто совершенно особенное и неподражаемое, способное лишить всех дара речи.

Его осенило однажды вечером, когда он смотрел “Из Африки” с Робертом Редфордом и Мэрил Стрип.

Сафари! Он должен устроить для гостей сюрприз – охоту на диких зверей. В приступе мегаломании Саса решил, что одного сафари недостаточно, их будет три. Классическая английская охота на лис, африканская охота на льва с чернокожими загонщиками и индийская охота на тигра, верхом на слонах.

Но чтобы идея сработала, вовне не должна была просочиться ни малейшая информация о приготовлениях к торжеству. Всех сотрудников охраны, рабочих и обслуживающий персонал он заставил подписать договор о неразглашении.

Саса Кьятти вызвал к себе знаменитого белого охотника Кормана Салливана, того самого, который сопровождал Эрнеста Хемингуэя на сафари в 1934 году. Старик неопределенного возраста – ему могло быть восемьдесят лет с тем же успехом, что и сто, – Салливан страдал хроническим циррозом печени и последние двадцать лет жил в лечебнице сестер-миссионерок в Манзини-Таун в Свазиленде, небольшом государстве, граничащем с ЮжноАфриканской Республикой. По прибытии в аэропорт Фьюмичино охотник, ослабленный из-за различных легочных инфекций, провелтри дня в барокамере, подготовленной для него в Чивитавеккья. Наконец машина “скорой помощи” доставила его на виллу Ада. Еще два дня он провел в постели, харкая кровавой мокротой и ожидая спада очередного приступа трехдневной малярии. Встав на ноги, старый пропойца взялся за организацию трех охот.

С охотой на лис особых трудностей не было. Саса Кьятти восстановил королевский конный завод и держал там двадцать пять чистокровных липизанских скакунов. А на псарне поселилась свора биглей, выкупленных у обанкротившейся фармацевтической компании. С индийской охотой Салливан тоже не испытал затруднений. Скупщик недвижимости приобрел у краковского цирка четырех слонов, страдающих пятнистым дерматитом. Не все просто оказалось с охотой на льва. Пришлось завербовать три десятка загонщиков среди выходцев из Буркина-Фасо и Сенегала, осевших в районе центрального вокзала. Без практики навыки охоты на царя зверей у них несколько притупились, но они клятвенно обещали поработать на совесть и во всяком случае не попасться в зубы к объектам преследования. А оказавшись на вокзале, Саса нанял заодно и филиппинцев – погонщиков для слонов.

Поистине гениальным предпринимательским маневром стало привлечение РальфаЛорена к спонсорскому участию в сафари. Для охотничьих костюмов знаменитый стилист выбрал сочетание цвета хаки и малинового.

Ресторанное обслуживание тоже следовало продумать до мельчайших деталей. Еда – слабое звено многих светских раутов, и в таком случае все остальное тоже идет насмарку. Не считаясь с расходами, Кьятти пригласил Золтана Патровича, эксцентричного болгарского шеф-повара, владельца ресторана супер-премиум-класса “Регионы”. Для каждого сафари предусматривалась своя охотничья стоянка, где гостей ожидало подкрепление сообразно роду охоты. На лисьей охоте предполагалось застелить большими кашемировыми пледами в шотландскую клетку вересковую опушку. Тут охотники закусят лососем, дичью, пудингами, разумеется в авторской интерпретации Золтана Патровича. Охотников на тигра примут три плавучих домика на искусственном озере. Кьятти получил их с кашмирского озера Дал. Там шерпы подадут рис басмати, цыпленка карри и другие индийские яства. Для африканского сафари Корман Салливан настоял на пяти походных палатках и кострах со страусятиной и молочными барашками на вертеле.

Праздник должен был начаться после обеда и закончиться на рассвете следующего дня. Повсему парку должны были быть разбиты палатки для отдыха гостей, размещены информационные пункты и киоски с бесплатными освежительными напитками.

* * *

Вот программа праздника, составленная Сальваторе Кьятти, Ингрид Бокутте из Вены, признанным специалистом по организации светских мероприятий, и Корманом Салливаном в ходе шестидневного брифинга.

Программа

12:30 Приветственный фуршет

14:30 Выступление Сальваторе Кьятти

15:00 Формирование охотничьих команд

Облачение в охотничьи костюмы и выдача оружия

15:40 Начало сафари

16:00–20:00 Охота

20:30 Прибытие на стоянки и ужин

23:00 Возвращение на Королевскую виллу

24:00 Полуночная паста

02:00 Концерт Лариты Live in Villa Ada

04:00 Пиротехническое шоу Си Дзяо Мина и Magic Flying Chinese Orchestra

04:00 Танцы new and revival с диджеем Сандро

06:00 Завтрак с круассанами

07:00 Конец

24

Фабрицио Чиба проснулся с четким ощущением, что его вытащили из гроба. Он приподнял правое веко, и свет лезвием резанул зрачок. Не открывая глаз, он провел по сухим губам языком, распухшим, как у теленка. Легонько повернул голову. От жгучей боли перехватило дыхание, он не смог даже охнуть. Как будто переменный ток пошел от лопаток вверх по шейным позвонкам, проник в серое вещество, прошел от висков в надбровные дуги и оттуда ударил в глазные яблоки. Он пощупал волосы на голове, они тоже ныли. Отвернулся от солнца на другой бок. В желудке что-то сжалось и отпустило, толкнув кислотную массу вверх по горлу писателя, он едва сдержал приступ рвоты. “Спокойно… Спокойно… Будь молодцом…” – в отчаянии взмолился он и замер без движения, терзаемый электрическими разрядами в верхней части туловища и изжогой в нижней.

“Что я вчера выкинул?”

Он не помнил даже, как добрался до дома. Помнил, как шел пьяный вдоль Императорских форумов, лил дождь. Потом внезапно подкосились ноги. После полный мрак.

“А дома ли я?” С усилием он обвел вокруг глазами и заключил, что лежит в одних трусах на диване в своей квартире на виа Меченате, укрытый одеялом.

Как-то один старый писатель-алкоголик из Удине поделился с ним собственным рецептом средства на случай тяжелого бодуна. Хотя то, как чувствовал себя сейчас Фабрицио, больше походило не на похмельный синдром, а на отходняк после операции на головном мозге.

“Бросаешь в стакан воды три алка-зельтцера, две таблетки сереназе, капаешь тридцать пять капель новалгина, заедаешь коркой хлеба – и снова спать. Увидишь…”

Что увидишь?

Удинский писатель не брал в расчет объективную трудность изготовления этого Галенова препарата в том критическом состоянии, в котором пребывал Фабрицио. Все же он как-то смог подняться. Шатаясь и цепляясь за все, что попадалось на пути, Чиба добрел до ванной и с неимоверным усилием приготовил целебный напиток. Залпом выпив его, он икнул и вернулся в комнату, закрыл ставни, отключил телефон и забрался в кровать. Прикосновение прохладной простыни, запах кондиционера для белья и тяжесть одеяла были единственными приятными ощущениями в том аду, в котором он пребывал. Он почувствовал, как постель принимает его в свое лоно, защищая от всех нехороших людей в мире, как защищает рака-отшельника морская раковина.

Он умер.

Спустя несколько часов он пришел в себя. Сон и коктейль сделали свое дело. Виски еще пульсировали, руки и ноги ныли, словно он покорял высоты Монте-Роза, но чувствовал он себя лучше.

Бродя по квартире, Фабрицио пытался сориентироваться. Прежде всего требовался обжигающе горячий кофе, добрый сэндвич с прошутто и страккино и душ.

На полный желудок да под освежающей струей воды стали выстраиваться из разрозненных фрагментов события прошлого вечера. Существенных фактов было три:

1) “Мартинелли” хочет от него избавиться;

2) он послал в задницу свою агентшу, свою единственную союзницу;

3) у него было предынфарктное состояние, начинался инсульт или что-то в этом роде.

Последний пункт беспокоил его менее всего. Свыкшийся с болью и скучными наставлениями врачей, Фабрицио Чиба минимизировал проблемы, касающиеся здоровья. Явно с ним сыграли злую шутку эти текилы бум-бум.

А вот два других пункта всерьез его встревожили. Необходимо было немедленно разработать план. Джанни прав, никакое другое издательство не будет платить столько, сколько платит “Мартинелли”.

Фабрицио вышел на балкон и облокотился о перила, пытаясь собраться с мыслями. Небо и солнце образовали переливчатую субстанцию, нависавшую над столицей как облако смога; шум машин оглушал даже на этой высоте. Внизу под собой он видел Колизей с толчеей туристов, автобусами, центурионами и продавцами безделушек. Он подумал об убогой жизни всех этих людей с субботними походами в пиццерию и летними отпусками. Машина в рассрочку. Очереди на почте. Простые, обычные проблемы.

“Счастливчики!” Им незнакомо подлинное страдание. “Почему я не работаю в агентстве по недвижимости? Без этих творческих мук, без необходимости говорить человечеству умные вещи. А если остановиться? Если навсегда покончить с этим?”

В голове всплыла фигура Джерома Дэвида Сэлинджера, великого автора “Над пропастью во ржи”. “Джером… Ты велик, что и говорить. Как и я, ты написал каких-то три книги. Как и я, создал шедевр, а потом исчез и стал легендой. Мне тоже так надо. С авторскими гонорарами за “Львиный ров” я бы теоретически смог это сделать. Только жить придется поскромнее”.

Фабрицио Чиба тратил на то на се пятнадцать тысяч евро в месяц. Хотя последний роман, “Сон Нестора”, вышел уже пять лет назад, и количество проданных экземпляров не дошло даже до двухсот тысяч, благодаря “Львиному рву” писатель мог себе это позволить. Этот стодвадцатистраничный роман все еще не сходил с первых позиций книжных рейтингов. Его перевели на все возможные языки, а права на экранизацию купил “Парамаунт”.

При известной экономии он запросто мог бы протянуть до восьмидесяти лет в полном безделье. Конечно, с аттиком на виа Меченате придется распроститься. И с домиком в горах на Майорке тоже. А главное, чтобы сохранить тот же ореол тайны, который окутывал Сэлинджера, ему придется перестать давать интервью. Не быть тебе ни ведущим, ни гостем программы, ни вечеринок тебе, ни легких связей, в общем, заделаться анахоретом и всю оставшуюся жизнь прокуковать в тоскливом одиночестве.

“В Америке такое, может, и реально. Природа, уединение, бескрайние пространства… но в Италии где я укроюсь? В однокомнатной квартирке в Боччеа? А потом, один, как в скиту, без бабы… Через пару недель я наложу на себя руки”.

Слово “баба”, к счастью, вернуло его на землю.

Он должен уехать. Податься на несколько дней на Майорку. Там, в одиночестве, он снова сядет за роман, не двигающийся с места вот уже…

В мозгу что-то едва уловимо щелкнуло, словно сработал предохранитель. Мысль рассеялась, едва родившись, и внимание вновь сосредоточилось на Майорке.

“Одному, конечно…” Кого бы с собой взять? Нужна была женщина, способная вернуть ему высокую самооценку. А главное, такая, которая не будет доставать детьми, женитьбой и самокопанием.

“Элис Тайлер… Переводчица”.

Интеллектуалка, не подойдет. И потом – надо же так осрамиться.

А вот такой цветник, как ЛУИСС[11], предоставлял даже слишком богатый выбор. По меньшей мере семь студенток из его семинара литературного мастерства охотно откажутся от своих гражданских прав, чтобы провести с ним уик-энд. Причем одна, такая Элизабетта Кабрас, явно хороша в постели. В писательском деле она ни черта не смыслила, зато у нее был редкий талант к эротическим сценам. Чувствовался личный опыт. Чиба представил, как Кабрас расхаживает нагишом вокруг бассейна со стаканом “Кровавой Мэри” в руках, и утопающее в Балеарском море солнце окрашивает пурпуром ее пышную грудь.

Писатель вернулся в комнату и сел за рабочий стол. Тут были беспорядочно навалены кипы распечатанных листов, книги, брошюры вперемежку с пивными банками и полными окурков пепельницами. Он принялся искать курсовую Кабрас, на обложке которой она наверняка оставила свой сотовый, задел мышь, и проснулся ноутбук. На экране высветилось начало второй главы нового романа:

Виттория Кубедду владела тем, что называют чистым итальянским произношением. В отличие от прочих членов семьи Кубедду, которые говорили на медленном и тягучем диалекте Ористано. При этом дом…

Он потратил три дня на то, чтобы написать эти две фразы, придирчиво перебирая прилагательные, переставляя местами существительные и глаголы. Он невольно перечел их сейчас, и к горлу подкатил приступ тошноты. Фабрицио захлопнул крышку компьютера. “Что за бред? И это будущий роман века? Я ничтожество!” И он заметался по квартире, пиная по пути диван и марокканские подушки. Наконец, тяжело дыша, он опустился на кровать. Вернулась мучительная боль в висках. Надо действовать. Где-то внутри, погребенный под морем ненужных глупостей, все еще жив дух писателя, каким он был когда-то. Нужно только вытащить его на свет божий. Начать все с чистого листа, бросить пить, бросить курить и снова засесть за работу с энергией и страстью первых лет.

Но как? За четыре года он забраковал пять сюжетов. Великая сага о сардах казалась ему единственным стоящим замыслом… ан нет, и она никудышная. Да, необходимо дней на десять махнуть на Майорку, прочистить мозги.

Пока Чиба искал номер Кабрас, зазвонил телефон. На том конце провода наверняка был какой-нибудь доставала. Но Фабрицио все равно решил ответить. Вдруг эта стерва агентша звонит извиняться.

Он ответил голосом человека, которого отвлекают от чего-то важного:

– Слушаю!

– Привет, педрила!

Фабрицио с досадой закрыл глаза и сжал кулаки, как футболист, не забивший пенальти.

Паоло Бокки. Доставала по определению. По неведомым Фабрицио причинам этот тип продолжал кружить вокруг него, как жаждущий крови комар. На самом деле объяснение, конечно, имелось. Профессор Паоло Бокки всегда имел в наличии любое психотропное вещество, какое только в состоянии дать человеку природа или химия.

“Кстати, травка бы на Майорке не помешала”.

– Ну, сколько принял на рыло, старый педрила?

Если что-то и могло достать Фабрицио, так это глумливый тон и топорные шуточки Паоло Бокки. Проведенные вместе в лицее Святого Льва Великого годы не давали тому права на такое панибратство.

– Брось, Паоло, мне сегодня не до того. – Фабрицио старался сохранять спокойствие.

– Кому ты это говоришь! У меня с утра уже было два носа и одна липо. Я никакой.

Профессор Паоло Бокки заведовал отделением пластической хирургии в клинике Сан-Роберто-Беллармино. Ученик великого Ролана Шато-Бобуа, он считался номером один в столичной пластической хирургии. Он вернул молодость тысячам мымр. Одна незадача – не слезает с кокаиновых дорожек.

– Слышь! Я сделал это. Одолел “Львиный ров”. Можно мне сказать? Мощная вещь!

– Поздравляю, всего восемь лет прошло.

– Ну как у тебя получается так забираться в башку к людям? Так пишешь, что героев прямо своими глазами видишь. Клянусь, лучше, чем в фильме. Девочки в отделении поверить не могли, что я способен прочесть книгу…

– Ладно, – попытался свернуть разговор Фабрицио. – Слушай, у меня дел невпроворот. Улетаю в Испанию. Кстати…

– Кааак? А прием у Кьятти?

Фабрицио хлопнул себя по лбу. Про вечеринку у Сальваторе Кьятти он и думать забыл. Приглашение пришло два месяца назад. Запаянный в плексиглас билет с рельефными золочеными буквами, “лично в руки”.

Весь последний год только и говорили что об этой вечеринке. По общему мнению, она грозила стать самым эксклюзивным и шумным событием последних десятилетий. Неявка на подобное мероприятие могла серьезно подпортить его вип-репутацию. Но психологическое состояние Фабрицио не располагало к выходу в большой свет. Чтобы достойно выдержать такое испытание обществом, ты должен выложиться на все сто, быть как никогда остроумным и оживленным. Он же в настоящий момент был остроумен и оживлен, как угандский беженец.

“Сэлинджер. Помни о Сэлинджере”.

Фабрицио покачал головой:

– У этого мафиозного строителя-спекулянта, что ли? Ни за что! Помпезная безвкусица!

– Ты в своем уме? Знаешь хотя бы, сколько вбухал в нее этот маньяк с манией величия? Миллионы! Нельзя такое пропустить. Там будут все. Музыканты, художники, футболисты, политики, фотомодели – все! Полный шик. Ты об этом роман потом сможешь написать.

– Нет, слушай, Паоло, я эти вечеринки наизусть знаю. Загонять себя в мыло, и ради чего? И вообще мне лучше не светиться в таком обществе. Вспомни Сэлинджера…

– Кого-кого?

– Не важно. Ладно… созвонимся, когда вернусь, давай…

– Уверен? – недоверчиво переспросил Паоло Бокки. – По-моему, ты делаешь большую ошибку. Это… ну как тебе объяснить… – Великий хирург был кудесником скальпеля, но не мог связать и двух слов. – Ты отстал от жизни… такая халява. Два дня выпивона и перепихона в парке. Ты с ума сошел.

– Знаю, знаю. Тут, понимаешь, у меня с издательством не все гладко. Нет настроения.

– О настроении не беспокойся, я его тебе вмиг подниму. – Паоло Бокки хохотнул.

– Нет, нет, я с этим делом завязал.

– Ну и черт с тобой, делай как знаешь. Чтобы только тебе понятнее было: там будет петь Ларита.

– Ларита? Певица?

– Нет, продавщица! Конечно же певица!

– Ну и что с того?

– Она получила черт знает сколько “Грэмми” и платиновых дисков.

Фабрицио хотелось закончить разговор.

– Ладно, Паоло, я подумаю. Но сейчас давай закругляться.

– Вот-вот, подумай. Сестры, поживее с дренажом, а то мы тут до ночи провозимся…

– Это ты где сейчас? – бледнея, спросил Чиба.

– В операционной. Не волнуйся, у меня гарнитура. Пока, дружище. – И Бокки отключился.

Чиба вернулся в гостиную искать курсовую Кабрас. И заметил листочек, приклеенный к настольной лампе.

Доброе утро, Фабрицио.

Я Лиза, девушка, которая привезла тебя домой прошлой ночью.

Извини, что я тебе это говорю, но выглядел ты паршиво.

Сколько же ты выпил? Не знаю, что с тобой приключилось, но рада, что именно я тебя спасла. Так мне посчастливилось воочию увидеть тебя, и должна признать, вблизи ты еще круче, чем по телику. Я бы могла воспользоваться твоим состоянием.

Я раздела тебя и уложила на диван, но я девушка старых правил и некоторых вещей делать не приучена.

И потом, оказаться здесь, в твоем доме, доме моего кумира, писателя номер один, просто невероятно.

Это слишком. Никто мне не поверит.

Плечо с твоим автографом я теперь мыть не буду. Надеюсь, ты так же поступишь со своим боком.

Фабрицио задрал майку. Прямо над левой ягодицей едва виднелись размытые цифры телефонного номера.

– Черт! Душ! – Он вернулся к записке.

Помни, что ты самый лучший, все остальные отстают на сотню метров.

Ну хватит с комплиментами, ты, наверное, уже не знаешь, куда деваться от таких, как я. Если хочешь, позвони.

Лиза

Перечтя записку три раза, Фабрицио Чиба почувствовал, как воспрянул душой и телом.

С довольной улыбкой он повторил:

– “Ты номер один. Самый лучший. Остальные отстают на сотню метров. Я бы могла воспользоваться твоим состоянием”. – И обращаясь к окну: – Милая Лиза, я тебя обожаю.

“Вот кто такой Фабрицио Чиба, мать вашу!”

У него был детский порыв отсканировать письмо и послать его Джанни и всей компании, чтобы эти мерзавцы почитали его, но вместо этого включил музыкальный центр и вставил диск со старым концертом Отиса Реддинга. Певец из Джорджии затянул Try a Little Tenderness, и в такт музыке завибрировали низкочастотные динамики напольных колонок Tannoy и заходил голубыми волнами индикатор громкости на старом Макинтоше.

Фабрицио обожал эту песню. Ему нравилось, как она неспешно, спокойно начинается и потом все ускоряется и ускоряется, переходя под конец в сумасшедший ритм с низким контрапунктом хриплого голоса старины Отиса.

Писатель достал из холодильника банку с пивом и принялся кружить нагишом по комнате. Он пружинил на ногах, как великий Мохаммед Али перед боем, и кричал, обращаясь ко всей вселенной:

– Мать вашу! Мать вашу! Я Чиба! Я круче всех! – Потом он вскочил на журнальный столик от Гае Ауленти и запел, поднося к губам банку, как микрофон. В конце песни он без сил повалился на диван. Он задыхался, живот вздулся, как судовой кранец, но он все еще был полон сил. Чтобы сбить его с ног, требовалось что-то посерьезнее. Он не сбежит на Майорку, поджав хвост. Как-то само собой подумалось о великом писателе Фрэнсисе Скотте Фицжеральде. Кто-кто, а он прожил свои годы в разгуле, в одном нескончаемом празднике и в окружении шикарных женщин.

Старый вояка, Фабрицио Чиба, снова в строю.

Он принялся искать среди заполонявших стол бумаг и писем приглашение на праздник.

25

“Форд-мондео” предводителя Зверей Абаддона с полной командой на борту прочно застрял в пробке. Спутниковый навигатор показывал, что до виллы Ада остается полтора километра, но блок-посты на виа Салариа создали затор на Олимпика и на виа деи-Прати-Фискали.

Мантос с водительского места оглядел в зеркало заднего вида своих адептов. Молодцы ребята. Убрали все пирсинги и помылись. Сильвиетта даже перекрасилась в черный цвет. Но как погрузились в машину в Ориоло, так и сидели не проронив ни слова с вытянутыми озабоченными лицами. Он должен их расшевелить, это долг вождя.

– Ну что, ребятки? Готовы?

– Немного нервничаем… – У Мердера пересохло во рту.

Сильвиетта покусывала губы.

– Я даже на экзамене по общей психологии так не волновалась.

Мантос включил поворотник, съехал на обочину и посмотрел на свою команду:

– Вы мне доверяете?

Лицо у Зомби было цвета вареной цветной капусты.

– Доверяем, учитель, – пробормотал он.

– Тогда слушайте меня. Миссия, как вы знаете, завершается самоубийством. У вас еще есть время отказаться. Я никого не заставляю. Не если решите остаться, мы должны действовать безупречно и точно, как швейцарские часы. Мы должны отбросить жалость и довериться Дьяволу, что не оставляет нас своим попечением. – Мантос включил проигрыватель, и в салоне зазвучал хор из Carmina Burana: “O Fortuna, velut Luna statu variabilis, semper crescis aut decrescis”[12]. – Слушайте меня! Мы с вами величайшие злодеи. И мне нужна голова Лариты. Когда мы проникнем на виллу, никто не будет ожидать нашей атаки. Они будут веселиться, пить, снизят защитный барьер, и тут-то мы и нанесем удар. Зомби, там сзади свернутый коврик для ванной. Давай его сюда, только очень аккуратно.

Ученик перегнулся в багажник и передал рулон Саверио. Предводитель Зверей Абаддона положил коврик на колени и с торжественной медлительностью развернул его.

Сталь блеснула в солнечном луче.

– “Vita detestabilis nunc obdurat et nunc curat”[13], – продолжал свое стремительное крещендо хор.

Мантос, не без помех, поднял оружие над подголовниками.

– Это Дюрандаль, точное воспроизведение меча Роланда, которым он сражался в Ронсевале.

– Ух тыыы! – хором воскликнули ученики. – Какая красотища!

Саверио открыл дверцу машины.

– Выйдем на минутку.

Сильвиетта положила ему руку плечо, чтобы остановить его.

– Погоди, Верховный, нас могут увидеть.

– Не важно. Мы спрячемся за машиной.

Звери вышли и укрылись за “фордом”.

– Опуститесь на колени. – Саверио положил клинок Дюрандаля на головы ученикам. – Мердер! Зомби! Сильвиетта! Я, Мантос, ваш духовный отец, Великий жрец Дьявола и верный слуга Сатаны, назначаю вас Паладинами Зла. Никто да не осмелится нарушить нашу клятву, ныне и во веки веков! Мы доведем миссию до конца. До финального принесения в жертву наших собственных жизней. Теперь обменяемся поцелуями!

При этих словах Звери взволнованно обнялись и поцеловались.

– Чего это вы делаете? С ума сошли?

Они обернулись.

Двоюродный брат Саверио, Антонио Дзаули, в изумлении глядел на них из кабины фургона.

– Нет… Мы… – смущенно промямлил Верховный предводитель Зверей.

– Ладно… Мы опаздываем… Вам еще надо пройти регистрацию. Залезайте в машину.

* * *

Их впустили через служебный вход на западных воротах. На всю виллу было еще три входа. Два из них, запасные выходы на случай экстренных ситуаций, были сейчас закрыты, а третий, центральный, на виа Салариа, предназначался для гостей. Могучие железные двери десяти метров высотой плавно раздвигались, приводимые в движение гидронасосом.

На служебном входе дежурила частная охрана, проверявшая все входившие и выходившие грузы. Чуть далее стоял пункт регистрации, двухэтажное строение со сплошными стеклянными фасадами и каркасом из анодированной стали. Весь персонал, от поваров до загонщиков, перед входом на виллу должен был пройти регистрацию.

Звери Абаддона встали в очередь. Перед ними было человек тридцать, в основном цветные.

– Как в аэропорту, – заметил Зомби, летавший когда-то в Кельн на концерт AC/DC.

Когда подошла их очередь, один охранник дал им длинную-предлинную анкету и контракт, напечатанный мелким-премелким шрифтом. Затем каждому напечатали на запястье идентификационный штрих-код. По низенькому коридорчику с приглушенным светом они перешли в длинное помещение с рядами шкафчиков, куда следовало сложить личные вещи, переодевшись в выданную униформу. Сильвиетта переодевалась в женской раздевалке. Ей выдали черную юбку, белую блузку и ботинки на рифленой подошве. Когда она появилась перед приятелями, те не могли удержаться от смеха и шуток. Никто никогда не видел ее в юбке. Но следовало признать, что она ей шла.

У проходной висела табличка, где на нескольких языках было написано, что строго запрещается проносить на территорию виллы личные вещи, включая сотовые телефоны, фотоаппараты и видеокамеры.

– А как мы меч пронесем? И туники? Мы же не можем исполнять ритуал без туник, – шепнул Мердер на ухо Мантосу, который нес их в рюкзаке. Под мышкой у него был душевой коврик с завернутым в него Дюрандалем.

Об этом Саверио как-то не подумал. Что делать? Важно было убедить учеников, что все под контролем.

– Это не проблема. Спокойно. – Он сделал глубокий вдох и прошел через металлодетектор, молясь, чтобы тот не зазвенел.

Увы, он зазвенел.

– Пройдите сюда, – приказал ему охранник в тяжелом пуленепробиваемом жилете. – Что у вас там?

Мантос непринужденно развернул коврик.

Охранник покачал головой:

– Оружие проносить не разрешается.

Мантос с досадой пожал плечами, словно ему уже сотый раз приходится давать объяснения:

– Это не оружие. Это всего лишь копия Дюрандаля, принадлежавшего Роланду и до него Гектору.

Тип снял темные очки, показав пару выразительных, как настольная лампа, глаз.

– В каком смысле?

Предводитель Зверей посмотрел на учеников, которые, как и охранник, ждали ответа. Улыбнулся:

– В том смысле, что он имеет исключительно эстетическую ценность. – Это ему показалось отличным ответом. Из тех, что не подлежат обсуждению.

Однако тип ответом не удовлетворился:

– А зачем он нужен?

– Зачем нужен? Сейчас объясню. – Он выдохнул и начал импровизировать: – Он нужен, чтобы разрезать жаркое. Я отвечаю за разделку мяса. А одежда, которая у меня в рюкзаке, нужна для магического представления. Я маг Мантос, а они мои ассистенты.

Охранник почесал бритый затылок.

– То есть я правильно понял, что вы маг, отвечающий за разделку мяса?

– Совершенно верно.

Что-то дрогнуло в немногих незыблемых убеждениях охранника.

– Минуту. – Он отошел и стал толковать с другим типом, по-видимому своим начальником.

Затем вернулся и сказал:

– Хорошо, проходите.

Звери, затаив дыхание, прошли зону контроля и оказались на площадке, заставленной ящиками с вином, продуктами и разными контейнерами. Сбоку были припаркованы в ряд небольшие электрокары типа тех, что используют на поле для игры в гольф. Площадка была окружена стальной сеткой с прикрепленными на ней табличками: “ОСТОРОЖНО. ПОД НАПРЯЖЕНИЕМ”.

Оказавшись наедине, Звери не смогли сдержать радости.

– Мантос, круто! Ты гигант! – Мердер похлопал учителя по плечу.

Сильвиетта бросилась к Верховному на шею.

– Отпадная получилась история с магом – раздельщиком мяса.

– Интересно, что подумали эти двое. Ты сбил их с толку.

– Хватит! Будет вам. – Предводитель пытался сдержать лавину поцелуев.

– Опяяять! Так вы педики? – заорал Антонио из кабины электромобиля. – Забирайтесь, живо. Я отвезу вас в кухонный сектор. Дел невпроворот, скоро уже начнут появляться гости.

Мантос огляделся.

– Но для чего вся эта усиленная охрана?

Антонио выжал акселератор:

– Сейчас увидите.

Миновав ворота, они поехали по теряющейся в лесу земляной дорожке. Вначале они ничего не заметили, затем Зомби показалось, будто что-то мелькает в кронах деревьев. Наконец они услышали пронзительные крики, раздающиеся им вслед.

– Гиббоны. Не волнуйтесь. Они безобидные.

– Нееет… Не может быть. Смотрите! – Зомби показал на что-то за деревьями. Там лес редел и переходил в цветущий зеленый луг, на котором паслись антилопы гну, газели и жирафы. Чуть дальше в водах илистого озера виднелись покрытые коркой грязи крупы стада гиппопотамов. В небе кружили стаи стервятников.

Мантос не верил своим глазам.

– Как будто попал в сафари-парк Фьюмичино.

– Это еще что! Сейчас такое увидите! – самодовольно улыбнулся Антонио.

Справа за рощей каменных дубов они заметили нечто вроде электростанции в миниатюре. Громадные трансформаторы, выкрашенные в зеленый цвет, глухо гудя, сливались с окружающей растительностью. Разноцветные трубы выступали из стенки и уходили в землю.

– Эта штука питает током весь парк, – объяснил Антонио. – Кьятти сам производит электричество, используя газ. Это выгоднее, чем покупать энергию у государства, учитывая, сколько киловатт ему нужно для электроограждения, освещения, компьютерного центра…

Дорогу перегородили десяток зебр с парой жеребят. Сильвиетта пришла в экстаз:

– Гляньте на малышей! Какие сладкие…

Они подождали, когда стадо пройдет, и продолжили путь.

Саверио безразличным тоном спросил кузена:

– Ларита-то приехала?

Антонио пожал плечами.

– Думаю, Кьятти приготовил для нее апартаменты на Королевской вилле, больше мне ничего не известно.

Вскоре между макушками деревьев показалось старое трехэтажное здание с двумя башенками и балконом наверху.

– Вот и Королевская вилла.

Они въехали на задний двор, скрытый за самшитовой живой изгородью. Здесь в пыли, поднимаемой колесами фургонов, пикапов и “лендроверов”, лихорадочно носились туда-сюда люди и машины. Бригады рабочих в зеленой форме под начальством людей в черном, оравших так, словно тут военная тюрьма, разгружали продукты, ящики с бутылками, скатерти, бокалы, приборы и столы. Под навесом, сидя на корточках в пыли, чернокожие загонщики в набедренных повязках хлебали из солдатских котелков бульон с тортеллини.

От стоящей в углу тары с горячими полуфабрикатами исходил аппетитный запах.

– Здесь кухни. Скоро приедет Золтан Патрович проверить, как все продвигается. Я вас очень прошу. – Лицо Антонио посерьезнело. – Чтоб не было такого, что вы слоняетесь без дела.

– Кто этот Золтан Патрович? – обеспокоенно сглотнула Сильвиетта.

– Сразу видно, что вы из Ориоло. Это знаменитый болгарский шеф-повар. Очень строгий, так что делайте вашу работу как следует.

Четверка вылезла из машины.

Антонио показал на человека в черном:

– Сейчас идите к нему и спросите, что вам делать. Увидимся позже… И ради бога, без глупостей.

26

Фабрицио Чиба за рулем своей “веспы”, плюющейся темным дымом, стоял на светофоре на пересечении виа Салариа и бульвара Королевы Маргериты. Ему удалось разыскать и починить мотороллер.

Рядом встал скутер с парочкой юных девиц, из-под джинсов с низкой талией выглядывали трусики и попки. Они задержали на нем взгляд и восторженно взвизгнули, а потом сидящая сзади девица спросила:

– Извини, ты не Чиба? Писатель с телевидения?

Фабрицио сделал фирменную ироничную улыбку, обнажив отбеленные зубы.

– Да, но никому об этом ни слова. Я на секретной операции.

Светленькая спросила:

– Неужто едешь на праздник на виллу Ада?

Писатель пожал плечами, словно говоря: “Приходится, ничего не поделаешь”.

Вторая девица, с резинкой во рту, стала проситься:

– Можешь нас провести, а? Ну, пожалуйста… Умоляю… Там все будут…

– Я бы с радостью, но, увы, никак нельзя. Жаль, вы составили бы мне чудесную компанию.

Загорелся зеленый. Писатель включил первую передачу, и “веспа” тронулась с места. Чиба успел увидеть свое отражение в витрине бутика. По такому случаю он надел светло-коричневые полотняные штаны, светло-голубую рубашку “оксфорд”, синий потертый галстук “кембридж”, принадлежавший еще его дедушке, и пиджак на трех пуговицах из хлопка “мадрас” от Дж. Крю, в серо-белую полосочку. Все надлежащим образом измятое.

Чем ближе была вилла Ада, тем медленнее двигались машины. Бригады регулировщиков пытались отвести часть потока на виа Кьяна и виа Панама. Сверху кружил вертолет корпуса карабинеров. На тротуаре по обеим сторонам улицы, напирая на временные ограждения, шумела толпа, которую сдерживало полицейское оцепление в шлемах и бронежилетах. Было много диссидентской молодежи из социальных центров, выступавшей против приватизации виллы Ада. С балконов свешивались транспаранты. “КЬЯТТИ МАФИОЗИ! ВЕРНИ НАМ НАШ ПАРК!” “ГОРОДСКОЕ СОБРАНИЕ – ШАЙКА ВОРОВ!” И еще: “ВИЛЛА АДА ДОЛЖНА ВЕРНУТЬСЯ К ГОРОЖАНАМ!”

Фабрицио решил сделать остановку и взвесить аспект, который он не принял во внимание. Участие на приеме у Кьятти негативно отразится на его имидже интеллектуала “с убеждениями”. Ведь он писатель левой ориентации. Он открывал Национальный конгресс Демократической партии, требуя срочных мер по спасению агонизирующей итальянской культуры. Он не уклонялся ни от одной презентации в “Леонкавалло” или “Бранкалеоне”[14].

“Я еще могу спокойно вернуться домой, никто меня не видел…”

– Эй, педр-р-рила!

Фабрицио обернулся. Из окошка притормозившего рядом “порше-кайен” весело выглядывал Паоло Бокки.

“О нет!”

– Слышь, писатель, брось уже этот драндулет и садись в машину! Въедешь на виллу как белый человек.

– Езжай, езжай, мне надо позвонить, увидимся там, – соврал Фабрицио.

Хирург показал на стайку молодежи в арафатках.

– А этим гаврикам чего тут надо? – И тронулся, гудками разгоняя толпу.

Что же делать? Если смываться, то прямо сейчас, не мешкая. Фотографы и телерепортеры рыскали вокруг, охотясь за гостями.

Глядя на активистов из социальных центров, которые кричали полицейским: “Вы дерьмо и дерьмом останетесь”, Фабрицио сказал себе то, о чем время от времени непостижимым образом забывал: “Я писатель. Я рассказываю жизнь как она есть. Как когда-то я обличал вырубку тысячелетних лесов в Финляндии, так теперь я смешаю с грязью эту банду мафиозных толстосумов. Крепкая статейка в разделе культуры в газете “Репубблика”, и мало им не покажется. Я не такой, как они. – Он оглядел свой мятый костюм. – Меня не купите! Я вам задам жару!” – Он сел на мотороллер, завел его и смело двинулся навстречу толпе.

Состав зрителей за оцеплением менялся. Теперь это были в основном девчонки-подростки и целые семьи, которые защелкали сотовыми и закричали ему вдогонку, чтобы он остановился.

Наконец он подъехал к входу, у которого дежурило десятка два сотрудниц службы регистрации и патруль частной охраны. Светловолосая девушка в элегантном облегающем костюме шагнула ему навстречу.

– Добрый день, рада видеть вас здесь. Не получив от вас подтверждения, мы не были уверены в вашем присутствии.

Фабрицио снял Ray Ban и поднял на нее глаза.

– Вы правы, я страшно виноват. Как мне заслужить прощение?

Девушка улыбнулась:

– Вам не за что извиняться… Мне достаточно получить ваше приглашение. – И протянула руку.

Фабрицио достал конверт. Внутри, помимо приглашения, лежала магнитная карта. Он отдал ее сотруднице, та провела ею по считывающему устройству.

– Все в порядке, доктор Чиба. Мотороллер вам лучше оставить здесь слева и пройтись пешком. Желаю вам приятно провести время.

– Спасибо, – ответил писатель и завел мотор. С красного ковра, ведущего к входу на виллу, он свернул влево, где были припаркованы БМВ, “мерседесы”, “хаммеры” и “феррари”. Он поставил мотороллер на подножку, снял шлем и растрепал руками шевелюру. В тот самый момент, когда он для верности посмотрелся в зеркальце, из-за ограждения послышался сдавленный крик:

– Лживая рожа!

Не успел он даже понять, что происходит, как что-то увесистое шмякнулось ему на левое плечо. Мелькнула мысль, что это кидаются булыжником анархисты из “Черного блока”. Побелев лицом, Чиба спрятался за ближайшим джипом. Затем, глотая воздух, взглянул на пострадавшее плечо. Сицилийский рисовый крокет с гороховой начинкой взорвался у него на пиджаке и теперь медленно стекал по груди, оставляя масляный след из моцареллы и горячего соуса. Фабрицио брезгливо, словно зараженную пиявку, снял с плеча крокет и швырнул на землю. Оскорбленный, осмеянный и униженный, он обернулся к толпе. Три человека с курчавыми волосами и бородами, в пиджаках и галстуках, смотрели на него с ненавистью, будто он Муссолини (арестованный, ко всему прочему, именно на вилле Ада). Показывая на него пальцами, они кричали в три голоса:

– Чиба – подонок! Смерть тебе! Ты тоже продался.

Писателю чудом удалось уклониться от литрового стакана с кока-колой, хлопнувшегося о морду внедорожника.

Из бронированной машины выскочили молодчики из полиции особого назначения и набросились с дубинками на нарушителей порядка. Троица попыталась отбиться от них загородкой. Тому, который кинул крокет, полицейский разбил бровь, кровь брызнула фонтаном, превратив лицо в багровую маску. Двоих других полицейские дубинками повалили на землю.

Молодой полицейский взял писателя под руку и оттащил назад, крича в ухо:

– Давайте, давайте отсюда!

Фабрицио, ошеломленный и подавленный, последовал за ним, не в состоянии оторвать глаз от человека с окровавленным лицом, который, прижатый к асфальту, продолжал кричать ему вслед:

– Проклятый Чиба! Ты такой же, как и всееее! Продажный лицемер! Мразь!

Полицейские продолжали лупить несчастных, а между тем на красном ковре останавливались все новые флагманские авто, и гости шествовали на виллу под вспышками камер фанатов и репортеров. Фабрицио Чиба укрылся между машинами, пытаясь успокоить выскакивающее из груди сердце.

– Какого дьявола… – прохрипел он, вытирая пот со лба, – Они с ума сошли!

– Вы в порядке? – спросил полицейский.

Фабрицио чувствовал, что готов провалиться сквозь землю. “Нет, нет, нет, я возвращаюсь домой”.

Но это было невозможно. Он представил себе заголовки газет: “Писатель Фабрицио Чиба сбегает с праздника Кьятти, уличенный активистами социальных центров”. Потом, эти трое были кто угодно, но только не леваки из социальных центров.

Он уже вляпался по уши, и теперь единственный выход – остаться на пару часов на вечеринке, затем отправиться домой и написать хлесткую, возмущенную статью. Фабрицио направился к променаду в заляпанном маслом и томатным соусом пиджаке. Поразмыслив, он решил, что лучше его снять и беспечно перекинуть через плечо.

У входа на виллу А да ситуация была совершенно иная. Длинные элегантные автомобили продолжали порциями выбрасывать актеров, футболистов, политиков, теледив под аплодисменты и восторженные крики зрителей, придавленных к ограждению, как цыплята к решетке гриля. Такого он не видел даже на Венецианском фестивале. вип-персоны махали рукой, женщины позировали в своих платьях от-кутюр. Одна девушка сумела перелезть через ограждение и бросилась к Фабио Сарторетти, юмористу из программы Bazar. Но телохранители пригвоздили девицу к земле и отшвырнули в толпу, которая тут же всосала ее в себя.

Чиба собрался с духом и двинулся к красной ковровой дорожке, опустив голову, в надежде, что его не узнают. Но, увидев, что фанаты радостно его приветствуют, он не удержался и помахал рукой.

В этот момент у дорожки затормозил БМВ с тонированными стеклами. На ковер спустилась пара загорелых ног, которым, казалось, не будет конца. Затем показалась остальная часть Симоны Сомаини. Мисс Италия-2003, с успехом дебютировавшая в качестве актрисы в “СМС с того света”, имела на себе усыпанную стразами тряпочку, которая оставляла открытой спину и большую часть зада, а спереди лишь едва прикрывала грудь, выставляя на всеобщее обозрение загорелый плоский живот. Рядом с ней он узнал известного театрального агента Элену Палеолог-Строцци, которая по сравнению с дивой казалась пигмеем с солитером во чреве. Чиба, хотя еще не пришел в себя после происшествия, при виде этой породистой кобылки решил, что в конечном счете день выдался не такой уж пустой. И главное, он подумал, что еще не переспал с ней и это упущение следовало исправить.

Фабрицио выпятил грудь, втянул живот и принял обворожительный вид “проклятого поэта”. В довершение картины он зажег сигарету и, задвинув ее в уголок рта, рассеянно прошел мимо дивы.

– Фабри! Фабри!

Чиба сосчитал до пяти, после чего обернулся и озадаченно поглядел на нее, словно перед ним ожившая картина Мондриана.

– Погоди… Ты?.. – И покачал головой. – Нет… Извини…

Актриса была не то чтобы задета, скорее, растеряна. За последние годы ее не узнали лишь раз – когда она навестила дядю Паскуале в клинике для слепых в Субиако. Она подумала, что, может быть, писатель страдает близорукостью.

– Фабрицио? Я Симона. Только не говори, что не помнишь меня.

– Может, в Реканати? – наобум брякнул Фабрицио. – Семинар по Леопарди?

– “Прямой разговор”, месяц назад! – Сомаини хотела поморщиться, но доза ботулина в тканях лица ей этого не позволила. – Грустная история маленького Ханса…

Чиба хлопнул себя по лбу.

– Чертов Альцгеймер… Как можно забыть Венеру Милосскую! У меня и календарь твой в ванной висит.

Сомаини издала звук, похожий на крик самца-кроншнепа:

– Только не говори, что у тебя мой календарь! Такой писатель – и календарь, только шоферам в кабину вешать.

Фабрицио безбожно врал:

– Обожаю февральское фото.

Она тряхнула волосами.

– Но что ты здесь делаешь? Не думала, что ты жалуешь такие мероприятия.

Чиба развел руками:

– Не знаю… Какая-то врожденная форма мазохизма? Невыносимая жажда общения?

– Фабрицио, а ты не чувствуешь, как будто… пахнет вкусным соусом, помидорами и моцареллой? – Последний раз Сомаини ела крокет в день конфирмации[15].

– Гм… Нет, не чувствую, – сказал Чиба, нюхнув воздух.

Рита Баудо с “ТиДжи-4” вывела его из затруднения. Она как раз подоспела с микрофоном и свитой телеоператоров.

– А вот и актриса Симона Сомаини, как всегда, в великолепной форме – с писателем Фабрицио Чибой! Не говорите мне, что я поймала сенсацию!

У Сомаини молниеносно сработал условный рефлекс: она приклеилась к локтю Чибы.

– Что ты такое говоришь, Рита? Мы друзья!

– Не хотите раскрыть никакой секрет слушателям “Гламура”? – Рита Баудо сунула микрофон Чибе в зубы, но он с отвращением отвел его рукой.

– Ты слышала, что сказала Симона? Просто старые друзья.

– Поприветствуешь наших телезрителей?

Фабрицио помахал рукой в камеру:

– Чао. – И удалился под ручку с Сомаини.

Баудо обернулась к оператору и, прищурив глаз, мрачно поглядела в объектив:

– По-моему, эти двое что-то недоговаривают!

Нечеловеческий вопль потряс круг Ада позади ограждений. Баудо припустилась рысцой. Из “хаммера” вылезали Пако Хименес де ла Фронтера и Миша Серов – центральный нападающий и вратарь “Ромы”.

27

Примерно в трехстах метрах от вип-партера, на заднем дворе Королевской виллы, Зверей Абаддона запрягли в работу. Зомби, чертыхаясь, выгружал из фургона ящики с “Фьяно д’Авеллино”. Мантоса определили в помощники на кухню. Мердеру и Сильвиетте же досталось начищать до блеска шесть ящиков столового серебра для индийского ужина.

Весталка, опустив глаза, терла тряпкой вилку:

– Ты опять как всегда.

Мердер сопел:

– Слушай, мы можем хоть сейчас оставить в покое…

– Нет, именно что не можем. Ты обещал сказать ему в машине. Почему не сказал?

Мердер нервно швырнул недочищенный нож в ящик к чистым.

– Я пытался… Но он не дослушал, а после той речуги, которую он толкнул, разве можно было? И потом, извини, почему вечно мне приходится отдуваться?

Сильвиетта вскочила на ноги. Временами она не выносила своего парня:

– Ты ведь сам мне сказал, что поговоришь с ним. Что тебе не трудно.

Мердер развел руками:

– Мне и правда не трудно. При первой возможности скажу.

Девушка сжала ему руку:

– Нет, мы прямо сейчас пойдем и скажем! Так нам будет спокойнее. Согласен?

Мердер нехотя поднялся:

– Ладно. Но какая же ты все-таки зануда… Знаешь же, как он взбесится…

Парочка пересекла площадку, стараясь не попасться на глаза Антонио, который, взобравшись на ящик, раздавал всем команды. Из мягкого, приветливого человека он превратился в лагерного надзирателя.

Мердер с Сильвиеттой вошли на кухню. Она занимала три огромных помещения, заставленные агрегатами из нержавеющей стали. В клубах пара мало что можно было разглядеть, нос дразнили всевозможные ароматы. Тут собралось не меньше полусотни поваров в белых одеждах и колпаках. И вокруг них суетилась армия помощников. В ушах стоял оглушающий звон кастрюль вперемешку с криками поваров.

Саверио сидел на табуретке с ножиком в руке и чистил гору картошки, которой можно было бы накормить всю Ребиббию[16].

Увидев их, Мантос зашипел:

– Что вы здесь делаете? С ума сошли? Если попадетесь… Я сказал Зомби, что через полчаса мы встречаемся снаружи для оперативного брифинга, на котором я вам изложу план действий. А сейчас идите отсюда.

Мердер поглядел на Мантоса и, весь корчась, выдавил:

– Подожди… Нам надо сказать тебе кое-что важное.

Мантос встал и отвел их в уголок.

– Что?

– Ну… – Мердер все мялся.

– Что “ну”? Давай, говори!

Певучий голос с сильным восточным акцентом произнес у них за спиной:

– А вам двоим кто позволил войти в храм?

В кухне воцарилась могильная тишина. Даже вытяжки и блендеры, казалось, попритихли. Воробьи за окнами и те умолкли.

Звери обернулись и обнаружили перед собой монаха, окутанного поднимающимися от кастрюль парами. Только черная ряса его была из шелка, расшитого серебряными райскими птицами. Он держал руки сплетя пальцы под широкими рукавами одежды, из-под которой торчали босые ноги. Из-под капюшона виднелась острая белая бородка, квадратные скулы и орлиный нос. А над ним – сверлящий взгляд пары глаз, серых и ледяных, как зимний день на Каспийском море.

Предводитель Зверей Абаддона сразу понял, что это и есть сам Золтан Патрович, эксцентричный болгарский шеф-повар.

Саверио не видел великого Распутина, проклятого монаха, своими интригами и колдовством обрекшего на гибель царя и всю его семью. Но подумал, что тот, кто стоял сейчас перед ними, вполне мог бы быть его реинкарнацией.

Повара и их помощники за его спиной стояли, молча опустив глаза.

– Нет… Дело в том… Вообще-то… – Изо рта Саверио вылетали бессвязные слова.

Он хотел взять вину на себя, но язык онемел, как от инъекции лидокаина. И он не мог оторвать взгляда от глаз шеф-повара. Двух черных колодцев. Таких глубоких. Ему показалось, что они всасывают его внутрь.

Золтан положил ладонь ему на лоб.

Предводитель Зверей почувствовал, как благодарный поток тепла идет от подушечек пальцев маэстро ему в голову, и вдруг вспомнил о яичнице с макаронами, которую делала ему тетя Имма, когда он в детстве ездил летом в Гаэту.

“Он меня гипнотизирует”, – мелькнула мысль, но мгновение спустя он уже думал о том, что такой вкусной яичницы никогда больше не ел. Яичница эта была особенная, потому что тетя готовила ее с остатками вчерашних макарон путтанеска. Пышная и плотная. Слегка поджаристая. А внутри много-много маслин и каперсов. Жаль, что тетя Имма умерла, а то бы он ей сейчас позвонил и упросил еще разок сделать ему эту яичницу. Потом он сказал себе, что по большому счету достаточно извиниться перед Золтаном, и можно будет помчаться домой и самому себе сделать такую вкусную яичницу. Интересно, есть ли яйца в холодильнике?

– Извините меня. Вы совершенно правы. Мы допустили ошибку и теперь сгораем от стыда. Сейчас мне, однако, нужно выяснить, купила ли Серена яйца, – посерьезнев, сказал Мантос.

– На колени, – тихим голосом приказал Патрович.

Все трое, как радиоуправляемые роботы, опустились на колени.

– Падите ниц.

Все трое послушно уткнулись лбами в пол.

Монах встал им на спины.

“Странно, он совсем не тяжелый, – подумал Саверио. – Наверное, он левитирует”.

Шеф молча простоял на их спинах по меньшей мере две минуты.

Прижатый лицом к земле, Саверио не мог видеть, но догадывался, что шеф-повар смотрит на работников. Наконец Золтан произнес:

– Хорошо. Всем все ясно, – и спустился со спин Зверей.

Повара кивнули и, затаив дух, вернулись к работе.

“Он телепат”, – догадался Саверио.

Затем монах обошел кухню, перемещаясь со странной плавностью, как деревянный истукан, словно под рясой у него был скейтборд. Повара с поклоном протягивали ему блюда. Он проводил над ними рукой, как пранотерапевт.

Время от времени он ронял:

– Меньше имбиря. Больше соли. Слишком много кумина. Не хватает розмарина.

А затем исчез так же внезапно, как и появился.

28

Приветственный фуршет

Фабрицио Чиба вместе с другими приглашенными не избежал долгих проверок, подобных тем, которым подверглись Звери при входе на виллу. Писатель прошел через металлодетектор.

Когда очередь дошла до Сомаини, ей пришлось расстаться с сотовым телефоном.

– Что за балаган? – спросил писатель у сотрудницы службы регистрации.

Девушка объяснила, что Кьятти не хочет, чтобы прием стал публичным событием. Поэтому нельзя ни посылать фото и видео, ни общаться с внешним миром. По этой причине не получили аккредитацию журналисты.

– Не волнуйся, будут фотографы “Сорризи э Канцони”[17]. Кьятти предоставил им эксклюзивные права, – вполголоса поделилась Сомаини, которая была докой в этих делах.

Они вышли с пропускного пункта и оказались перед стоящим на монорельсе вагончиком в форме торпеды. На вагончике было написано: “VILLA ADA ENTERPRISE”.

Писатель и модель устроились на сиденьях из черной кожи. Из динамиков раздавался голос Луи Армстронга, поющего What a Wonderful World. Вместе с ними в вагон вошли Пако Хименес де ла Фронтера с длинными пергидрольными волосами и квадратной челюстью, сводящей с ума женщин. По случаю приема футболист был одет в блестящий смокинг и белую атласную майку. Его спутница, красотка из Монтополи-ди-Сабина со скульптурными формами, Тайя Тестари, с ног до головы была закутана в черную органзу, под которой угадывалось обнаженное тело.

Фабрицио отымел ее после большого гала-концерта на пятом канале, но он был так пьян, что помнил лишь, как она заехала ему по носу, то ли в порыве страсти, то ли за то, что он порвал ей платье.

К ним, в обществе экс-теледивы, присоединился и второй игрок из “Ромы” Миша Серов, оставлявший позади себя тошнотворный шлейф одеколона.

Симона Сомаини продолжала щебетать, прильнув к локтю Фабрицио Чибы и прижимаясь к нему бюстом. Писатель подозревал, что все это она делает, зная, что “Парамаунт” купил права на “Львиный ров”, и бог знает на что рассчитывая. Бедняжка не знала, что в том, что касалось фильма, его слово не имело никакого веса. Американцы даже не пожелали с ним встретиться. Его агенту они ответили, что не считают это необходимым. Они отвалили ему кучу денег при условии, что он не будет путаться под ногами.

Утопленный в спинку переднего кресла плоский экран ожил, и на нем визуализировалась физиономия Сальваторе Кьятти.

– Ой, вылитый Минос! – вырвалось у Симоны, от удивления она прикрыла рот рукой.

Фабрицио изумился. Он не ожидал, что актриса – знаток греческой мифологии.

– Минос?

– Да, мопс Диего Малары, моего парикмахера. Похож как две капли воды.

Актриса не ошибалась, торговец недвижимостью имел невероятное сходство с карликовым молоссом. Глаза навыкате, маленький приплюснутый нос, круглый череп, сидящий прямо на широких плечах. Совершенно гладкий, если не считать полоски серебристых волос над ушами.

– Добрый день, я Сальваторе Кьятти. Уверен, этот праздник поразит ваше воображение. Я и мои помощники приложили все усилия к этому. Теперь, пожалуйста, закройте глаза. Я не шучу, закройте их по-настоящему.

Пассажиры переглянулись между собой и, несколько смущенные, повиновались.

Голос Кьятти становился все слаще и слаще:

– Представьте, что вы снова дети. Вы одни в маленькой деревянной хижине, бабушка ушла в город. Внезапно в небе загромыхало. Вы открываете окно и что видите? На горизонте возник смерч и движется в вашу сторону. Вы бросаетесь лихорадочно закрывать ставни, запираете дверь, но вихрь мгновенно достигает дома и уносит вас в небо вместе с хижиной. Дом кружится, кружится, кружится… Торнадо поднимает вас ввысь, все выше и выше, выше радуги. – На втором плане тихо заиграла инструментальная версия Over the Rainbow. – Наконец оно мягко приземляет вас в новом, неведомом прежде мире. В мире, где нетронутая дикая природа живет в гармонии с людьми. Теперь вы можете открыть глаза. Добро пожаловать в земной рай. Добро пожаловать на виллу Ада. Держитесь крепче. Раз, два, три, поехали!

– О господи. – Симона Сомаини стиснула руку Фабрицио Чибы, когда поезд тронулся, пригвоздив их к спинкам кресел. Они на всех скоростях пронеслись несколько десятков метров по лесу, после чего рельс, как американская горка, изогнулся вверх, подняв их над кронами пиний. При их приближении поднимались в воздух стаи разноцветных попугаев, серые журавли и огромные стервятники с облезлыми шеями. Потом они плавно опустились и оказались посреди зеленого луга, на котором паслись стада гну, зебр, буйволов и жирафов, которых, казалось, нимало не беспокоил проезжающий мимо вагончик. Затем они выехали на небольшое плато, где рядом со стаей гиен дремал на солнце львиный прайд. Оттуда вниз по поросшему кустарником склону.

Пассажиры восторженно визжали, показывая руками на животных. В зеленых зарослях Фабрицио, как ему показалось, заметил обезьян. Вагончик сделал плавный вираж, подняв их на тридцатиметровую высоту. С этой точки открывалась полная панорама парка. Многоэтажки квартала Саларио и транспортная магистраль Олимпика едва виднелись по краям огромного зеленого массива.

В захватывающем дух спуске поезд скользнул над большим прудом, где стояли на якоре три плавучих дома. Торпеда пробороздила воду, подняв фонтан брызг и вопли пассажиров.

Симона была в восторге:

– Я даже на пиратских водопадах в “Гардаленде”[18] так не отрывалась.

Поезд повернул обратно по направлению к зданию с башенкой и итальянским садиком, живые изгороди которого создавали крупные геометрические узоры. Тут он резко затормозил и встал. Двери, шипя, открылись. На платформе их ждали сотрудницы группы обслуживания, раздававшие бинокли и буклеты с фотографиями диких обитателей парка.

– Где тут наливают? Мне нужен стаканчик бурбона, – сказал Чиба, удерживаясь от того, чтобы выразить все глубокое презрение, которое он питал в отношении Кьятти и этого фарса с зоосафари.

Что уж и говорить о сказочке в его исполнении, грубейшим образом слизанной с “Волшебника страны Оз”? Нет, это негодование он выпестует, рафинирует, сублимирует и затем, мощное, как ядерную бомбу, взорвет в разгромной статье для “Репубблики”.

При этой мысли он почувствовал себя лучше. Он, как и прежде, enfant terrible, с колким и ранящим, как блуждающий осколок, пером, которое поднимет-таки на воздух весь этот пафосный балаган.

29

В этот самый момент за хозяйственным блоком проходил брифинг Зверей Абаддона.

Мантос сидел на садовом тракторе.

– Итак, ученики, слушайте меня внимательно. – Он достал из рюкзака потрепанный атлас города. Послюнявив палец, он принялся листать его. – Это вилла Ада. – Мантос положил атлас на капот, и все склонили над ним головы. – Мы с вами здесь, на Королевской вилле. И, насколько я понял из программы, примерно через час начнутся три охоты. Они пройдут на трех различных маршрутах, в завершение чего каждая группа прибудет в полевой лагерь на ужин. После еды гости соберутся вместе на концерт Лариты. – Он щелкнул пальцами и стиснул зубы. – Увы, к тому времени Ларита уже давно будет принесена в жертву. Потому что мы похитим ее во время охоты.

Сильвиетта подняла руку.

– Можно сказать одну вещь?

Мантос терпеть не мог, когда его прерывают во время объяснений.

– Говори.

– По-моему, Ларита не будет участвовать в сафари. Я ее знаю. Она противница охоты. Даже кампанию устраивала.

Черт, о такой возможности он не подумал. Мантос сделал вид, что все предусмотрел.

– Отлично, Сильвиетта, эта гипотеза заслуживает внимания. Но мы не можем быть в этом уверены. Мы выясним это. И для этого мы должны быть как можно ближе к гостям и к Ларите. Мы должны переодеться в официантов.

– Слушай, Мантос, я только вот в одно не врубаюсь, – вмешался Зомби. – Кто тебе сказал, что во время охоты мы застанем ее одну? Кругом же будет куча народу.

На этот раз предводитель не был пойман врасплох.

– Молодец. Ты молодец! И знаешь почему, Зомби? Потому что ты, именно ты, – он показал на него пальцем, – сделаешь так, чтобы нас не поймали.

– Я? И как же?

– Ты же электрик, так?

Зомби почесал в затылке.

– Ну да.

– Вот и отлично. На закате ты отправишься на подстанцию, которую мы видели, как только вошли на виллу. Незаметно проникнешь туда и отключишь в парке электричество. Тут-то вступим мы. Под покровом темноты мы похитим мерзавку. Нам поможет вот это. – Из того же рюкзачка он достал флакончик с прозрачной жидкостью. – Это сильнодействующий анестетик, применяется в ветеринарии. Его дают лошадям. Две капли – и ты готов. А вот это я нашел у нас в мастерских. – Мантос показал трубку из жесткой пластмассы. Вырвав из атласа листок, он обернул его конусом вокруг трубки, затем вынул из куртки булавку и воткнул ее в кончик кулька. – Господа, перед вами духовая трубка. Аборигены Амазонии с этим смертоносным оружием ходят на охоту. В школе я был асом по стрельбе из трубки, меня звали Индейцем. Я усыплю Лариту и затем… – Он показал на карте высоты Форта Антенны. – Мы отнесем ее сюда. К развалинам древнеримского святилища. И здесь совершится жертвоприношение Сатане. – Он посмотрел каждому в глаза. – Хорошо. Полагаю, я все ясно объяснил. Есть вопросы?

Зомби поднял руку:

– Как мне провода перерезать, зубами, что ли?

– Спокойно, и на это есть решение. В коробке с кухонной утварью я видел громадные серебряные ножницы для разделки птицы. Возьмешь их. Еще вопросы?

Мердер робко поднял указательный палец.

– Говори.

Ученик глубоко вдохнул и решился.

– Я вот что… Хотел узнать, не передумал ли ты, случайно, насчет коллективного самоубийства.

– В каком смысле?

– Ну, в общем… Оно правда обязательно?

Мантос сжал кулаки, чтобы не взорваться.

– Значит, мы не поняли друг друга? Ты хочешь остаток жизни гнить в тюрьме? Я – нет. Мы им покажем кукиш. Они не смогут нас арестовать. Мы должны принести в жертву свои жизни, чтобы спастись и обессмертить себя. Хотите вы стать легендой или нет?

– Пожалуй… – признал Мердер.

Остальные молча кивнули.

– Прекрасно. Тогда мы можем переходить к пункту номер один нашего плана: Сильвиетта и Мердер отправляются добывать официантскую форму, ты, Зомби, иди искать ножницы, я…

– О! Вы, четверо, чем заняты? – Один из людей Антонио вырос у него за спиной. – Мне нужна помощь. Ты. – Он показал на Мантоса. – Отнеси на виллу ящик “Мерло ди Априлиа”, живо.

Мантос поднялся и шепнул, уходя:

– Встречаемся здесь через пятнадцать минут.

30

Перебрав мысленно тысячу вариантов, как эффектнее обставить свой выход, Фабрицио Чиба решил в конце концов сделать ставку на Симону Сомаини.

В центре итальянского сада открывалась круглая терраса с большим каменным фонтаном шестиугольной формы. На поверхности воды плавали розовые лепестки. По бокам стояли традиционные сицилийские повозки, расписанные снизу доверху узорами и полные всевозможными угощениями. Ледяные скульптуры ангелочков и фавнов таяли под теплыми лучами вечернего римского солнца. В углу были накрыты столы. Между гостей гуляли павлины, фазаны и прирученные индейки. Музыканты на ходулях исполняли барочные арии.

Уже было полно гостей. Представители шоу-мира, политики и в полном составе команда “Рома”, рьяным болельщиком которой был Кьятти.

Фабрицио шел под руку с Симоной, гости расступались, пропуская их. Он чувствовал на себе их завистливые взгляды. Сегодня он решил надеть ту же маску, что и на презентации на вилле Малапарте. Мечтатель, потерянный и скучающий, по необъяснимым ему самому причинам оказавшийся среди этих столь чуждых ему людей. Он завидел тележку с крепкими напитками.

– Будешь что-нибудь, Симона?

Актриса с содроганием взглянула на бутылки со спиртным.

– Стакан холодной воды.

Фабрицио махнул два скотча подряд. Алкоголь расслабил его. Закурив сигарету, он принялся рассматривать гостей, словно рыбок в аквариуме. Все глядели друг на друга, узнавали, оценивали, приветствовали друг друга легким кивком головы и самодовольно улыбались, осознавая, что входят в число избранных мира сего. Фабрицио только не мог понять, нервирует или радует их тот факт, что на сей раз здесь нет аплодирующей публики.

Немного погодя он заметил, что в сторонке за столиком, в полном одиночестве, сидит старик.

“Нет! Не может быть! И он тоже…”

Умберто Кручани, великий автор “Великой западной стены” и “Хлеба и гвоздей”, шедевров итальянской литературы семидесятых годов.

– Это же?.. – хотел он спросить у Симоны, но спохватился и удержался.

Что делает здесь Кручани? Он уже двадцать лет живет затворником на ферме к северу от По!

Маэстро смотрел вдаль в сторону холмов, суровый взгляд из-под густых бровей. Казалось, он совсем не здесь, словно стеклянный колокол одиночества отделял его от происходящего.

– Как тебе праздник? По-моему, просто шик. Кьятти уже побил все рекорды.

Фабрицио обернулся.

Бокки стоял с бокалом мохито в руке. Он был уже вспотевший, лицо пунцовое, глаза горели от возбуждения.

– Да, ничего, – сухо обрезал писатель.

– И все тут! Знаешь, сколько народу говорило, что не придут, даже если им приплатят? Что это дешевая показуха? Пришли как миленькие.

Фабрицио показал на старого писателя:

– Даже Умберто Кручани тут.

– Это еще что за хрен с горы?

– Ничего себе – “хрен с горы!” Это же классик. Наравне с Моравиа, Кальвино, Табурни. Прикинь, прошло сорок лет, а его книги все еще в топ-листе. Если бы “Львиный ров” продавался вполовину того, как продается “Хлеб и гвозди”… Я бы тогда успокоился, тоже бросил бы писать…

– А он что, бросил?

– С семьдесят шестого больше ничего не публиковал. Но моя агентша сказала мне, что он уже двадцать лет работает над романом, который хочет опубликовать посмертно.

– Кажется, долго ждать не придется.

– Кручани из того поколения художников, которого больше нет. Серьезные люди, привязанные к родным корням, к деревенской жизни, к ритму полей. Посмотри, как он сосредоточен, возможно, он как раз сейчас обдумывает ударную концовку своей книги.

Хирург потянул коктейль через трубочку.

– Он срет.

– В смысле???

– Ни фига он не обдумывает. Он срет. Видишь у него в ногах сумку Vuitton? Это калоприемник.

Фабрицио стало не по себе.

– Бедняга. И все же странный он тип. Подумай только, что никто не прочел и строчки из его нового романа. Даже издатели.

Бокки прикрыл рот рукой, чтобы скрыть отрыжку.

– После смерти выяснится, что он ни хрена не написал, спорим?

– Написал… Написал… Будь уверен. Все, что пишет, он перегоняет на флешку и удаляет с компьютера. Он параноик, панически боится потерять написанное. Видишь у него на шее золотой медальон? Это флешка от “булгари” на 40 гигабайт, он с ней не расстается.

Симона тем временем вернулась с тарелкой, на которой лежал одинокий шарик моцареллы.

– Не представляете, сколько там вкуснятины. На одной тележке жарят артишоки, моцареллу и цветы тыквы. Мадонна, как мне нравится жаренное во фритюре. Все бы съела. Жаль, что нельзя…

Бокки выудил из коктейля кубик льда и провел им по шее, словно уже настал жаркий август.

– Почему?

– Ты еще спрашиваешь! Я прибавила триста граммов. Не видишь, какие жиры? – Актриса предъявила хирургу плоский, без намека на жир живот. – Можно записаться на липо?

– Да ради бога, Симона. Только, по-моему, единственные жировые клетки, которые у тебя остались, – там. – Он показал на череп. И серьезным голосом предложил: – Могу записать тебя на липосакцию мозга.

Актриса хихикнула:

– Грубиян.

Хирург встал и потянулся.

– Пойду, что ли, пройдусь. Еще увидимся.

Фабрицио обнял Симону за узкую талию.

– Давай тоже прогуляемся? Что скажешь?

Она положила голову ему на плечо.

– Давай.

Они пошли туда, куда нес их поток гостей. Фабрицио чувствовал, как от волос актрисы идет приятный запах шампуня, алкоголь сделал мысли легкими и поправил настроение. Их то и дело останавливали встречные, здоровались и делали им кучу комплиментов. Никто не мог удержаться от того, чтобы сказать, какая они прекрасная пара.

“Возможно, они и правы, Симона подошла бы мне в подружки”.

У актрисы из Субиако было немало козырей. Во-первых, она была полнейшей идиоткой, а Фабрицио обожал идиоток, они жадно приникали к нему, как лошадь-ломовик к поилке. Достаточно было одного: не слушать их, когда они начинают вещать о вопросах мироздания. Один из главных недостатков идиоток – врожденная склонность к абстракциям, к рассуждениям о чувствах, характере, смысле жизни, гороскопах. И как правило, они совершенно лишены здравого смысла и самоиронии. Так что они не начинают пилить вас из-за каждого вашего промаха. В повседневной жизни с ними вполне можно управляться. К тому же Мариано Сантилли, кинопродюсер, проживший с Сомаини целый год, рассказал, что в домашней обстановке Симона идеально вписывается в интерьер. Совершенно не раздражает, едва переступив порог, переходит в режим standby. Дай ей только пульт от телевизора и беговую дорожку – и она будет бегать часами. Не ест, работает как зверь, а когда не работает – занимается в тренажерном зале. И Симона – самая сексуальная женщина Италии, это не последний аргумент в ее пользу. Ее календари висят повсюду. Миллионы мужчин мастурбируют на нее до изнеможения и будут клацать зубами, как гиены, узнав, что он – тот счастливчик, который спит с нею.

“И это мне нравится”.

Если уж на то пошло, Артур Миллер тоже был женат на Мэрилин Монро.

– Слушай, Симона. Почему бы тебе не стать моей девушкой? По-моему, мы стали бы идеальной парой.

– Ты думаешь? – Актриса, казалось, была польщена и в то же время растеряна. – Правда? Ой, какой ты лапочка. Правда, не знаю, поладим ли мы… Мы же противоположные знаки зодиака… И потом, ты гений, пишешь книги, а я простая девчонка, мне нечего сказать. Что тебе делать с такой, как я?

– Открою тебе секрет, Симона. Даже писатели, кажущиеся такими далекими, по сути не что иное, как современная версия сказителей… Люди, рассказывающие сказки, чтобы не работать. – Фабрицио привлек ее к себе. – Ты бывала на Майорке? – Тут он краем глаза заметил, как на террасу входит Маттео Сапорелли.

– Я…

Продолжение ответа Сомаини потерялось, словно турбина выпустила воздух ему в уши. Он отпрянул и потрогал себе лоб.

– Кажется, у меня жар, – озабоченно пробормотал он. – Извини… Минутку. – Фабрицио неверной походкой двинулся в сторону тележки с крепкими напитками.

“Надо же было явиться на этот проклятый праздник”.

Реакция Чибы окажется более понятна, если знать, кто такой Маттео Сапорелли, а главное, сколько ему лет. Мэту, как его звали друзья, было двадцать два. Вдвое меньше, чем Фабрицио. Он был настоящим юным дарованием итальянской литературы. Появился из ниоткуда со своим романом “Злоключения человека вкуса”, про повара, который в один прекрасный день просыпается и обнаруживает, что утратил способность воспринимать вкус, но продолжает готовить, скрывая это ото всех. Книга стремительно, как шаттл в ионосферу, взметнулась на верхние позиции рейтингов и так там и застряла. В один год дебютант сумел взять “Большой шлем” национальных литературных премий: “Стрегу”, “Кампьелло” и “Виареджо”.

Нельзя было открыть газету, переключить канал, чтобы не наткнуться на ненавистную физиономию этого молокососа. Везде, где требовалось ответить на вопрос, высказаться, – Сапорелли был тут как тут. Проблема кастрации бездомных котов в Трастевере? Расширение трассы Салерно – Реджо-Калабрия? Применение кортизонов в лечении анальных трещин? У него на все был готов ответ. Но больше всего бесило Чибу то, что женщины от него были без ума, говорили, что он похож на Руперта Эверетта в молодости. В довершение всего Сапорелли публиковался в том же самом издательстве, “Мартинелли”. И в последние годы переплюнул его по части продаж.

Кто-то рассказал, что его редакторша (та же, кстати, что и у Фабрицио) по случаю присуждения “Стреги” сделала ему минет в уборной “купальни нимф” на вилле Джулиа.

“Вот свинья. Мне она ни разу не предлагала. Даже когда я получил французскую “Медичи”. А она во сто крат важнее”.

Фабрицио смерил его взглядом. Растянутые джинсы, мокасины, белая рубашка, перевязанный на плечах свитерок, руки в карманах – он хотел сойти за хорошего парня, скромного и без претензий. Который не зазнается.

Какое лицемерие! От этой двоедушной личности его тошнило.

“Меня не проведешь. Подождем твоего следующего романа”.

Фабрицио был так сосредоточен на своем презрении к нему, что не сразу заметил, что Сапорелли беседует с Федерико Джанни. Управляющий директор “Мартинелли” хлопнул юнца по плечу и покатился со смеху.

“Водой не разольешь”.

Фабрицио пришли на память слова, которые произнес этот лицемер Джанни на презентации индийца. Тем временем к тем двоим присоединился старый зануда Тремальи с женой – троллем в юбке. Разумеется, критик рассыпался в похвалах роману Сапорелли. “Итальянская литература вновь набирает высоту на крыльях Сапорелли”, – у него хватило наглости написать такое.

Фабрицио опрокинул еще один скотч.

Настала пора объясниться с Джанни. Фабрицио начал разогреваться, думая о великом Мохаммеде Али. Он отступил на два шага, но тут же резко остановился. Он что, с ума сошел?!

Правило номер один: никогда не показывай, что кусаешь локти.

Гораздо лучше ретироваться, забрав с собой самую обольстительную красотку. Чиба подошел к Симоне Сомаини, во круг которой собрались актеры из сериала “Преступления на трассе”.

– Извините. Я украду ее у вас на минутку, – сказал он им, улыбаясь сквозь зубы, затем взял актрису за локоть и, наклонившись к ее уху, вполголоса произнес: – Нам надо поговорить. Это важно.

– Что такое, Фабрицио? – Голос у нее был несколько недовольный.

– Слушай, давай уедем отсюда. Скоро вылетает самолет на Балеарские острова…

– Какие-какие острова?

– Ах, ну да. Короче… Это такие острова рядом с Испанией. Майорка – это один из них. У меня домик в горах. Любовное гнездышко. Поедем прямо сейчас. Если не мешкать, успеем на самолет.

Актриса растерянно посмотрела на него:

– Но мы же на празднике. Зачем уезжать? Тут так шикарно. Все пришли.

Он взял ее под локоть и понизил голос, словно желая поведать тайну:

– Именно поэтому, Симона! Нас не должно быть там, где все. Мы с тобой особенные. Мы – ИДЕАЛЬНАЯ ПАРА. Мы не должны смешиваться с толпой. Мы обратим на себя в тысячу крат больше внимания, если уедем.

Симону его слова, казалось, не слишком убеждают.

– Ты думаешь?

– Послушай. Нетрудно пон… – Но слова замерли у него на языке.

Симона Сомаини буквально преображалась у него на глазах. Волосы стали более пышными, блестящими и воздушными, как в рекламе бальзама-ополаскивателя. Груди поползли вверх по грудной клетке, вылезая из-под платья, тщетно пытающегося их прикрыть. Она глядела прямо перед собой, словно там был Мессия, шагавший по водам фонтана. Затем она перевела взгляд на Фабрицио и шмыгнула носом. Она была взволнована. – Не может быть! Это же… Это Маттео Сапорелли… О боже… Скажи, что знаешь его, умоляю. Ну конечно ты его знаешь, вы оба писатели. Я его боготворю и сейчас же должна пойти поговорить с ним, немедленно. Морин снимает фильм по его роману.

Фабрицио в ужасе отпрянул от нее, как от бесноватой. Если бы у него была под рукой святая вода, он бы облил ею Симону с головой.

– Чудовище! Не желаю тебя больше видеть. – Стремительными шагами он пересек площадь и итальянский сад и почти бегом долетел до остановки.

Поезда не было.

Он подошел к сотруднице:

– Где он? Когда будет?

Девушка посмотрела на часы:

– Примерно через пятнадцать минут.

– Так долго? Есть ли другой способ выйти отсюда?

– Пешком. Но я не советую вам этого делать, здесь полно диких животных.

К нему подбежал запыхавшийся официант. Прежде чем заговорить, он отдышался:

– Синьор Чиба! Синьор Чиба! Извините, доктор Кьятти хотел бы с вами поговорить. Не изволите ли пройти со мной?

31

Зомби огляделся кругом и приблизился к деревянным ящикам со столовым серебром. Начал вчитываться в этикетки на крышках. “Вил… Вил… Ножи… Ножи… Лож…

– Тут только приборы. – Он направился к другой стороне контейнеров. Открыв одну из коробок, отыскал ножницы для птицы, завернутые в синий бархат. Они были такие громадные, что казалось, предназначены для разделки страусов. Взяв их, он, весь сияющий, направился к сараю. Тут он заметил Мердера и Сильвиетту, которые, спрятавшись за туалетной кабинкой, переодевались в официантов. – Вот, нашел… – сказал было он, но замолк.

Надевая официантскую форму, они о чем-то спорили, даже как будто ссорились. Они были так поглощены спором, что даже не заметили Зомби. Он тихонько, незаметно подошел и притаился за “лендровером”.

– Ну что же ты! Опять ему ничего не сказал, – упрекала Сильвиетта.

– Знаю… Вообще-то я начал, только потом меня заклинило. Знаешь, не так-то это просто в подобной ситуации, – оправдывался Мердер.

– Вот именно, ты должен был еще утром ему сказать, в Ориоло. Потом сказал, что поговоришь в машине… А теперь что делать?

Мердер вспылил:

– Извини, почему бы тебе самой не поговорить с ним? Не понимаю, почему обязательно мне.

– Ты рехнулся? Сам же сказал, что будет лучше, если ты. Что ты давно знаком с Саверио и знаешь, с какой стороны к нему подойти.

Он смягчил голос:

– Не так-то это просто, крошка. Это ж деликатный вопрос, сама понимаешь.

Мердер услышал, как Сильвиетта фыркнула:

– Да что тут такого? Иди к нему и скажи: слушай, извини, мы с Сильвиеттой решили пожениться, так что не можем участвовать в самоубийстве. Точка. Неужели так трудно?

Ножницы выпали у Зомби из рук.

* * *

Мантос с ящиком вина в руках зашел через черный вход в бывшую королевскую резиденцию и оказался в гостиной. Он разинул рот от удивления. Это вам не фуфло от мебельной фабрики “Тирольские судовые плотники”. Классика и современность были смешаны в идеальных пропорциях, создающих ощущение утонченного вкуса. Именно это он имел в виду, когда на коллективных обсуждениях пытался внедрить в голову старого Мастродоменико хоть какие-то современные понятия и приблизить его к идеям Interior Decoration. Затем он миновал приемную и вошел в кабинет, уставленный высоченными книжными шкафами. Все книги были обернуты в однотонную бумагу с написанными красивым почерком на корешках названиями. От этого вся комната приобрела коричневатые тона. В центре стоял громадный блок из массива дерева, не иначе как баобаб или секвойя. Сверху виднелся черный телефонный аппарат.

Мантос покосился на него.

“Не делай этого”.

Он поставил ящик на пол и взял трубку.

“Я пожалею об этом”.

Не важно, перед началом этой операции со смертельным финалом он должен еще раз услышать голос жены.

Затаив дыхание, он набрал номер сотового Серены.

– Дорогая… Это я…

В ответ раздалось:

– Где тебя носит?

– Любимая, подожди… Дай объяснить…

– Что ты хочешь мне объяснить? Что ты жалкий тупица? – напустилась на него Серена.

“Чего, интересно, я ждал? Что она переменится?”

Никто не меняется. И Серена была такой с тех пор, как появилась на свет. Питая иллюзию, что со временем ее характер смягчится, он попал в ловушку и женился на ведьме. Этот порочный механизм удерживал их вместе. И она этим пользовалась, заставляя Саверио чувствовать себя безвольным идиотом.

С комком в горле он отодвинул трубку от уха, но оттуда все неслась брань:

– Ты мозги свои пропил? Я уже несколько часов не могу дозвониться тебе на сотовый, он все время выключен. Папа рвет и мечет. Он хочет тебя уволить. Сегодня начинается неделя детской мебели. Тут две тысячи орущих детей. А ты где? С этими тремя придурками. Клянусь богом, в этот раз ты дорого заплатишь…

Саверио посмотрел в окно. Зарянка чистила перышки на ветке черешни. Выступившие на глазах слезы размыли ее силуэт.

Чтобы заставить себя уважать, он должен насиловать эту женщину каждую ночь. Колотить ее ногами как псину – но не таковы его представления о любви.

“Теперь я, по крайней мере, уверен в том, что сделал правильный выбор”.

Странная безмятежность снизошла на Саверио. Он был спокоен. Он больше не сомневался.

Саверио поднес трубку к губам.

– Серена, выслушай меня как следует. Я тебя всегда любил. Я все испробовал, чтобы сделать тебя счастливой, но ты скверный человек и оскверняешь собой все, что тебя окружает.

Серена хрипло рычала в трубку, как одержимая:

– Как ты смеешь! Скажи мне, где ты! Я приеду и разукрашу тебе физиономию. Клянусь головой отца, я сделаю это, Саверио.

Предводитель Зверей Абаддона наполнил воздухом грудную клетку и твердым голосом сказал:

– Я не Саверио, я Мантос. – И повесил трубку.

* * *

– Какого дьявола ты здесь делаешь? Кто позволил тебе взять ножницы для птицы?

Не успел Зомби обернуться и понять, в чем дело, как его схватили за ухо и вытащили на середину площадки. Он заорал, пытаясь высвободиться. Краем глаза он сумел разглядеть Антонио, который вцепился в его ушную раковину.

Вены на шее у бригадира официантов вздулись, глаза налились кровью, и, брызгая слюной, он орал на Мердера и Сильвиетту:

– Эй! Эй! Вы двое, почему в форме официантов?

Зомби наконец вырвался и схватился за свое пылающее ухо.

– Вы, верно, ума лишились. Решили небось, что тут у нас деревенская пирушка. Ну, я вам вправлю мозги. – Антонио грубо ткнул в грудь Мердера: – Почему вы одеты официантами?

– Мы хотели помочь. Здесь особо нечего делать… – не слишком убежденно пролепетал Мердер.

Антонио придвинулся к нему нос к носу. Изо рта несло ментолом.

– Помочь? Думаете, мы тут играем? И в какую игру? “Тише едешь – дальше будешь – стоп”? “Чай-чай-выручай”? Вы такие молодцы, решили, что будете официантами? Вам бы только подурачиться, а я место потеряю. Не поняли еще, где мы находимся? Там официанты из Harry’s Bar, из Hotel de Russie, люди, кончавшие школу гостиничного дела, я отказал персоналу Caffè Greco. – Антонио весь посинел, ему пришлось прерваться, чтобы перевести дыхание. – Знаете что? Сейчас вы разденетесь и уйдете отсюда. Я не дам вам ни лиры, и этот засранец Саверио тоже уберется вместе с вами! Никогда не полагайся на родственников. Кстати, где этот су… – Тут Антонио потянулся рукой к шее, словно его укусил овод, вытащил что-то из кожи выше воротника и поднес к лицу.

На ладони лежал бумажный конус с булавкой на наконечнике.

– Какого… – только и успел сказать он, после чего глазные яблоки закатились, уступив место белой склере, рот застыл в кривой гримасе. Он отступил на шаг и как подкошенный рухнул наземь.

Звери в изумлении глядели на него, затем из-за куста показался Мантос с духовой трубкой в руках.

– Достал, а? А как он в школе меня доставал…

Мердер пожал шефу руку.

– Ты его сделал! Этот седарон просто бомба.

– Я же вам говорил. Молодец, Зомби, нашел ножницы.

– А этот? – Сильвиетта склонилась над телом Антонио. – Что с ним делать?

– Свяжем и заткнем ему рот. И спрячем где-нибудь.

32

Следуя за официантом в направлении Королевской виллы, Фабрицио Чиба ругал сам себя. Ему нельзя было терять время, надо было спешить на самолет, и от необходимости идти на разговор с Саса Кьятти он разнервничался. Какой абсурд, он общался с Сарваром Соуни, нобелевским лауреатом, не испытывая особых эмоций, а теперь по пути к какому-то жалкому Кьятти у него колотится сердце? Что делать, богатые и наделенные властью люди вселяли в него неуверенность.

Фабрицио вошел в здание и опешил. Он ожидал всего, что угодно, но только не минималистского дизайна. В большой гостиной – голые бетонные полы. В сложенном из необработанного камня камине потрескивает толстое бревно. Рядом четыре кресла семидесятых годов и стальной стол длиной с десяток метров, над которым висит старинный светильник. Две тоненькие фигурки Джакометти. В углу, словно позабытые там, тоскуют четыре яйца от Фонтаны, а на побеленных известкой стенах ползут трещинами квадраты Бурри[19].

– Сюда… – Официант указал на длинный коридор. Из коридора они вошли в кухню, облицованную майоликой в марокканском стиле. Из колонок Bang & Olufsen звучали романтические пассажи “Пианино” Майкла Наймана.

Внушительных размеров матрона с каре оттенка махагон орудовала у огня. В центре комнаты, вокруг стола из грубой древесины сидели, Сальваторе Кьятти, белокожая сильфида, дряхлый старик в изъеденной молью колониальной форме, монах и певица Ларита.

То, что было у них в тарелках, весьма походило на ригатони по-аматричански, щедро посыпанные тертым пекорино.

Фабрицио, поборов смущение, произнес:

– Мое почтение.

На Кьятти была куртка из бежевого велюра с заплатами на локтях и рубашка в шотландскую клетку. Вокруг шеи или того, что от нее оставалось, был повязан красный платок. Кьятти вытер губы и распростер навстречу Фабрицио объятия, словно они знакомы тысячу лет.

– Вот и великий писатель! Как приятно видеть вас здесь. Присядьте с нами. Мы тут закусываем по-простецки. Надеюсь, вы не ели на фуршете. Это пускай кушают наши вип-гости, правда, мама? – Он обернулся к толстухе у плиты. Женщина, смутившись, обтерла руки о передник и кивком приветствовала вновь пришедшего. – Мы люди простые. На обед у нас макароны. Возьмите стул. Чего вы ждете?

При первом знакомстве Кьятти показался Фабрицио человеком приветливым, с широкой жизнерадостной улыбкой, но вместе с тем чувствовалось, что он не говорит, а приказывает и не любит, когда ему не подчиняются.

Писатель взял один из стоящих вдоль стены стульев и сел в уголок между стариком и монахом, которые подвинулись, чтобы ему хватило места.

– Мама, положи-ка еды синьору Чибе, да от души, а то у него какой-то обессиленный вид.

Мгновение спустя перед Фабрицио стояла гигантская порция дымящихся ригатони.

Кьятти ухватил бутыль вина и наполнил ему бокал.

– Давайте разделаемся с представлениями. Это… – он указал на высохшего старичка, – великий белый охотник Корман Салливан. Вы знаете, что этот человек был знаком с писателем… Как его звали?

– Хемингуэй… – сказал Салливан и тяжело закашлялся. Кашель сотрясал его, и от одежды поднимались клубы пыли. Придя в себя, он легонько пожал Фабрицио руку. Пальцы у него были длинные, покрытые старческими пятнами.

Чибе белый охотник кого-то напоминал. Ну конечно! Он как две капли воды походил на Эци, симилаунского человека – охотника бронзового века, замороженную мумию которого нашли в альпийском леднике.

Кьятти указал на сильфиду:

– Это моя невеста Екатерина. – Девушка склонила голову в знак приветствия. Она напоминала Снежную королеву из северных саг. Настолько белая, что казалось, она умерла три дня назад. Сквозь кожу просвечивали темные вены. Вокруг плоского лица горела огнем копна ярко-рыжих волос. Бровей у нее вовсе не было, а шея была тонкой, как у гончей. Весила она, должно быть, не больше двадцати килограммов.

Услыхав имя, Фабрицио вспомнил ее. Знаменитая модель-альбинос Екатерина Даниэлссон. Каждый второй месяц ее фотографии заполоняют страницы модных журналов всего мира. Это создание по внешнему облику было полной противоположностью Кьятти.

– А его… – показывая на монаха, – вы, наверное, знаете. Это Золтан Патрович!

Конечно, Фабрицио его знал. Кто ж не знает непредсказуемого болгарского шеф-повара, владельца ресторана “Регионы”? Но вблизи он его никогда не видел.

А он кого напоминает? А, Мефисто, заклятого врага Текса Виллера[20].

Фабрицио пришлось опустить глаза. Взгляд повара, казалось, проникал ему в голову и читал мысли.

– Ну и наша Ларита, которая сегодня вечером удостоит нас своим пением.

Наконец-то перед Фабрицио стояло нормальное человеческое существо.

“Славная”, – подумал он, пожимая ей руку.

Кьятти теперь показывал на Чибу:

– А кто он, вы знаете?

Фабрицио собирался было сказать, что он никто, но Ларита улыбнулась, обнажив резцы с узенькой щелочкой между ними, и сказала:

– Он самый великий писатель. Автор “Львиного рва”. Чудесная книга. Но моя любимая – “Сон Нестора”. Я перечла ее три раза. И все три раза плакала как дитя.

Тут словно дротик угодил Фабрицио Чибе прямо в грудь. На мгновение ноги перестали держать его, и он чуть не повалился симилаунскому человеку на плечо.

Наконец хоть кто-то его понимает. Это его лучшая книга, чтобы написать ее, он выжал себя как лимон. Каждое слово, каждая запятая дались с немалым трудом. Думая о “Сне Нестора”, он всегда представлял себе такой образ: самолет взорвался в полете, и остатки летательного аппарата разлетелись на тысячи километров по плоской безжизненной пустыне. А он должен собрать все фрагменты и воссоздать фюзеляж. Полная противоположность “Львиному рву”, который родился у него без мук, словно написался сам собой. И все же Фабрицио был уверен, что “Сон Нестора” – его самое зрелое и полное произведение. Однако публика приняла роман, мягко говоря, прохладно, а критики и вовсе разгромили его. Так что, услышав из уст певицы эти слова, писатель не мог не испытать чувства глубокой благодарности.

– Ты так добра. Я рад. Спасибо, – несколько потерявшись, сказал он ей.

Встретив Лариту на улице, вы вряд ли обратили бы на нее внимание, но, приглядевшись, нельзя было не признать, что она очень мила. Все части ее тела были пропорциональны. Шея, плечи – не слишком широкие и не слишком узкие, тонкие запястья, худые изящные кисти рук. Лоб закрывает каре черных волос. Нежный овал лица. Маленький носик и несколько крупноватые губы выражают робкую и искреннюю симпатию к собеседнику. В особенности же хороши большие, орехового цвета, с золотыми искрами глаза, которые в этот момент блуждают где-то далеко.

Странно, на бесконечных приемах, презентациях, концертах, салонах Чиба перезнакомился практически со всеми, однако певица не встречалась ему ни разу. Впрочем, он где-то прочел, что она особа замкнутая и не лезет в чужие дела. Работать на публику – не для нее.

“Примерно как я”.

И потом, Фабрицио понравилась эта история с обращением в религию. Он тоже в последнее время ощущал настоятельный зов веры. Ларита была тысячу раз выше всей жалкой итальянской эстрады. Живет себе в горах где-то между Тосканой и Эмилией и творит…

“Как раз то, что и мне нужно”.

В голове материализовалось привычное видение: они вдвоем в горной хижине. Она музицирует, он пишет. Вдали от всех. Может быть, сынишка. Несомненно, собака.

Ларита тряхнула челкой.

– Не за что меня благодарить. Если вещь стоящая, она стоящая, и точка.

“Я с ума сошел. Собирался уйти, упустив женщину своей жизни”.

Кьятти весело захлопал в ладоши.

– Хорошо. Видали, Чиба, какую красивую поклонницу я вам отыскал? Теперь в качестве благодарности вы должны оказать мне услугу. Есть у вас стихи?

Фабрицио сдвинул брови.

– В каком смысле?

– Стихи, прочесть перед моей речью. Мне бы хотелось, чтобы ее предваряло какое-нибудь ваше стихотворение.

Ларита пришла ему на помощь:

– Он не пишет стихов, насколько я знаю.

Фабрицио улыбнулся ей, затем серьезно обратился к Кьятти:

– Совершенно верно. Я в жизни не написал ни одного стихотворения.

– А не могли бы сейчас написать, пусть самое коротенькое? – Предприниматель взглянул на свой “ролекс”. – Минут за двадцать набросаете? Пары строчек хватит.

– Была бы как нельзя к месту небольшая поэма об охотниках. Помню, как Карен Бликсен[21]… – вмешался Корман Салливан, но не закончил фразу, настигнутый приступом кашля.

– Нет. Извините. Я не пишу стихов.

Кьятти раздул ноздри и сжал кулаки, но голос продолжал быть любезным.

– Тогда у меня идея. Вы могли бы прочесть стихи какого-нибудь другого автора. Думаю, у меня дома есть томик Пабло Неруды. Это вас устроит?

– С чего я должен читать стихотворение другого автора? Здесь на вилле сотни актеров, которые перережут друг другу горло за право сделать это. Позовите кого-нибудь из них. – Фабрицио начинал заводиться.

Внезапно Золтан Патрович звякнул ножом по стакану.

Фабрицио обернулся и был тотчас пленен его магнетическим взглядом. Удивительный эффект – казалось, глаза у кулинара выросли и заняли все лицо. Под черным капюшоном как будто только и было что два огромных глазных яблока, пристально смотревшие на него. Фабрицио попробовал отвести взгляд, но не смог. Тогда он попытался закрыть глаза, чтобы рассеять чары, но тоже безуспешно.

Золтан положил ладонь на лоб писателю.

Внезапно, словно кто-то потянул за веревочку, всплыл давно забытый эпизод из детства. Родители летом плавали на яхте, а его с кузиной Анной оставляли в хижине в Бад-Санкт-Леонард в Каринтии на попечение семьи австрийских крестьян. Сказочные места, с поросшими сосной горами и зелеными лугами, на которых блаженно паслись пятнистые коровы. Он носил традиционные для этой области кожаные штанишки на бретелях и ботинки с красными шнурками. Однажды они с Анной ушли в лес по грибы и заблудились. Никак не могли найти обратную дорогу. Они все кружили и кружили по лесу, взявшись за руки, деревья были все одинаковые, и по мере того, как ночь протягивала сквозь ветви свои щупальца, им становилось все страшнее. К счастью, в какой-то момент они оказались перед небольшим шале, спрятавшимся среди сосен. Окна светились, и из трубы поднимался дымок. Они постучали, и женщина с собранными в пучок соломенными волосами усадила их за стол рядом со своими тремя детьми и накормила кнедлями, большими шариками из хлеба и мяса в ароматном бульоне. Мамочки, какие они были мягкие и вкусные!

Фабрицио почувствовал, что ничего на свете не желает так сильно, как пару кнедлей в бульоне. В конечном счете что ему стоит сказать Кьятти “да”, а потом отправиться в хороший австрийский ресторанчик.

– Хорошо, прочитаю. Не вопрос. Извините, не знаете, где тут поблизости ресторан австрийской кухни?

33

На каждой ступеньке голова Антонио подпрыгивала, и каждый стук отдавался гулким звуком о сводчатый потолок спуска, теряющегося где-то в недрах земли. Мердер и Зомби тащили бригадира за лодыжки.

Предводитель Зверей, во главе колонны, освещал путь фонариком, бросая свет на свод прорытого в туфе туннеля. Повсюду виднелась зеленоватая плесень и паутина. Воздух был влажный и отдавал мокрой землей.

Мантос не имел ни малейшего представления о том, куда ведет эта лестница. Он отворил первую попавшуюся старую дверь и юркнул туда, чтобы их не заметили.

Сильвиетта озабоченно посмотрела на Антонио.

– Народ, а ему не повредит, что он так бьется башкой?

Саверио обернулся.

– Голова у него дубовая. Мы почти пришли. Кажется, там конец.

Мердер устало вздохнул:

– Слава богу. Мы уже целый час спускаемся. Шахта тут, что ли?

Наконец они спустились в какую-то пещеру. Зомби зажег два фонаря на стенах. Стало возможно что-то различить.

Это была не пещера, а длинное помещение с низкими потолками, рядами гнилых бочек и кучками пыльных бутылок. С каждой из четырех сторон помещения имелся неведомо куда идущий узкий ход, перекрытый ржавой решеткой.

– Идеальное место для сатанистского ритуала. – Мердер поднял бутылку и смахнул пыль с этикетки, на которой значилось: “Амароне 1943 год”.

– Наверное, это королевский винный погреб, – предположила Сильвиетта.

– Сатанистские ритуалы не совершаются в погребах. Предпочтительнее в заброшенных церквях или под открытым небом. И непременно при свете луны. – Мантос показал на угол под фонарями. – Оставляем здесь моего кузена и идем, нам нельзя терять время.

Зомби отошел к решетке и рассматривал ее. К нему подошла Сильвиетта.

– Как странно! Четыре одинаковых хода. – Она просунула руку через решетку. – Оттуда идет теплый воздух. Откуда, интересно?

Зомби пожал плечами:

– Какая разница?

– Думаешь, не рискованно оставлять его здесь? А вдруг он придет в себя?

– Не знаю… Не очень-то это меня колышет. – Зомби отвернулся, явно не желая разговаривать.

Сильвиетта оторопело посмотрела на него:

– Да что с тобой? Мандраж взял?

Не ответив, Зомби стал подниматься по лестнице.

Мантос последовал его примеру.

– Пора двигаться.

Звери прошли сотню ступенек, когда снизу донеслись приглушенные звуки.

Мердер остановился.

– Что это было?

– Наверное, Антонио очнулся, – сказала Сильвиетта.

Мантос покачал головой:

– Не думаю. Еще пару часов он точно проспит. Седарон – мощная штука.

И они продолжили подъем.

Но вернись они обратно, то обнаружили бы, что тело Антонио Дзаули исчезло.

34

Выступление Сальваторе Кьятти

Фабрицио Чиба с томиком стихов Неруды в кармане ходил кругами позади платформы, которая по случаю была оборудована под сцену. Ему вручили микрофон и предупредили, что через пару минут ему надо будет подняться и прочесть стихи. Он не мог поверить в то, что согласился. Он, который всем говорит “нет”. Самым нахрапистым пресс-службам. Лидерам политических партий. Рекламщикам, сулившим ему вагоны денег.

Что на него нашло? Словно кто-то заставил его сказать “да”. К тому же Пабло Неруду он не переваривает.

– Готов?

Фабрицио обернулся.

Ларита подошла к нему с чашечкой кофе в руке. У нее была такая улыбка, что хотелось расцеловать ее.

– Нет. Совсем не готов, – сумрачно улыбнулся он.

Принявшись ковырять ложечкой остатки сахара на дне чашки, она, опустив глаза, призналась:

– Знаешь, что один раз я приезжала в Рим, когда ты читал отрывки из “Львиного рва” в базилике Максенция?

Такого Фабрицио не ожидал.

– Да ну! Что же ты не подошла?

– Мы не были знакомы. Я застенчивая, и потом, там была длиннющая очередь за автографами.

– И очень плохо сделала. Так нельзя.

Ларита рассмеялась, доверительно приблизившись к нему.

– Хочешь знать одну вещь? Такие праздники не по мне. Я бы не согласилась, если бы Кьятти не предложил мне такой высокий гонорар. Знаешь, – продолжила певица, – на эти деньги мне бы хотелось основать заповедник китообразных в Маккарезе.

Ошарашенный ее словами, Фабрицио сделал слабый выпад:

– Ты бы плохо сделала, если бы не пришла, мы бы тогда не встретились.

Она вертела в пальцах кофейную чашку.

– Это правда.

– Слушай, ты когда-нибудь бывала на Майорке?

Ларита опешила.

– Я? Ты еще спрашиваешь! Знаешь Эскорку, на севере острова?

– Это рядом с моим домом.

– Я туда еду на полгода записывать новый диск.

Фабрицио изумленно ахнул, прикрыв рот рукой.

– У меня деревенский домик в Капдепере!..

Как нарочно, именно в этот момент подошел тип, давший ему микрофон.

– Доктор Чиба, вам пора на сцену. Ваша очередь.

– Секунду, – сказа л ему Фабрицио, жестом остановив его, затем положил руку Ларите на плечо. – Пообещай мне одну вещь.

– Какую?

Он посмотрел ей прямо в глаза.

– На этих вечеринках все наигранное, люди общаются очень поверхностно. У нас с тобой не так. Сначала ты сказала, что тебе понравился “Сон Нестора”. Теперь говоришь, что едешь на Майорку именно туда, куда и я поеду писать и отдыхать от суеты. Ты должна пообещать, что мы еще увидимся.

– Простите, доктор Чиба, но вы должны идти.

Фабрицио метнул на типа гневный взгляд и вновь обратился к Ларите:

– Обещаешь?

Ларита кивнула:

– Хорошо. Обещаю.

– Подожди меня здесь… Выйду, минута позора – и я здесь. – Фабрицио в приподнятом настроении стал подниматься, не оборачиваясь, по ступенькам, ведущим на платформу. Поднявшись, он оказался на небольшой сцене, на центральной площадке итальянского садика перед ним гудела толпа приглашенных.

Чиба махнул рукой в публику, взъерошил волосы, скривил губы в легкой улыбке, достал томик стихов и уже собирался начать читать, когда заметил Лариту, она пробиралась через толпу ближе к сцене. Во рту пересохло. Он будто вернулся во времена школьных спектаклей. Сунув книжку обратно в карман, он в замешательстве произнес:

– Я приготовил для вас стихи великого Пабло Неруды, но теперь решил, что прочту свое собственное стихотворение. – Пауза. – Посвящаю его принцессе, которая верна своим обещаниям. – И начал декламировать:

Чрево мое будет сейфом,

в котором я спрячу тебя от мира.

Я накачаю свои вены

твоей красотой.

Из своих ребер я сделаю клетку

для твоих огорчений.

Я буду тебя любить, как рыба-клоун

любит актинию.

Я воспою твое имя здесь и сейчас.

Я буду кричать про твою красоту

среди глухих

и рисовать твою красоту среди слепых.

Последовала минутная тишина, затем грянули оглушительные аплодисменты. Слышались крики:

– Браво, Чиба!

– Ты настоящий поэт.

– Ты лучше Унгаретти!

Ларита хлопала в ладоши и улыбалась ему.

Фабрицио опустил голову с видом робкого и скромного человека и знаками просил остановиться, между тем как за его спиной на платформу поднимался хозяин и, подняв руки, призывал к аплодисментам. Партер послушно принялся отбивать себе руки. Еще немного, и они бы заорали, как болельщики на трибунах.

– Спасибо, Фабри. Великолепное вступление. – Кьятти обнял его, словно они старые друзья, и подтолкнул к лестнице.

Писатель слез с машины с громко бьющимся сердцем, в уверенности, что свалял полного дурака.

“С поэзией я хватил лишку. Ларите наверняка было тошно слушать. “Я буду тебя любить, как рыба-клоун любит актинию”. Слепые… Глухие… Жуть какая!”

И потом, если говорить начистоту, эти стихи не были полностью его творением. Он на свой манер, “огрубив”, переиначил стихотворение ливанского поэта Халиля Джибрана, которое выучил наизусть в шестнадцать лет, на зимних каникулах, чтобы завоевать официантку из паба на горнолыжном курорте.

“Я все испортил”.

Он видел, как она аплодировала, но что из того, похлопать можно всякому.

“А завтра этот ублюдок Тремальи в “Мессаджеро” обвинит меня в плагиате. Они сопоставят стихотворение Джебрана с моим”.

Прежде чем возвращаться к Ларите, необходимо было что-то выпить и успокоиться. Фабрицио подошел к тележке с крепкими напитками и попросил себе двойной “Джим Бим”.

На сцене Саса Кьятти разливался соловьем, рассказывая о капиталах, которые потратил на то, чтобы привести в порядок виллу Ада. Толпа каждые две минуты отвечала ему аплодисментами.

– Фабрицио… Фабрицио…

Он обернулся, уверенный, что это Ларита, но вместо того обнаружил у себя перед носом Кристину Лотто.

* * *

Тридцатишестилетняя Кристина Лотто была замужем за Этторе Джелати, владельцем концерна по производству минеральной воды и нескольких фармацевтических компаний, разбросанных по разным уголкам земного шара. У них было двое детей-подростков, Самуэль и Ифиджения, обучавшиеся в колледже в Швейцарии.

Кристина вела передачу по рукоделию на одном из спутниковых каналов. Она учила делать из собранных на пляже палочек оригинальные подставки под горячее и вязать крючком разноцветные чехлы на сиденье унитаза.

Она была ширококостная блондинка с длинными стройными ногами и упругими мячиками веснушчатых грудей. Лицо девушки из хорошей семьи, воспитанной в монастырском пансионе. Высокие, усыпанные веснушками скулы, голубые глаза и прямые как пакля золотистые волосы. Тонкие, почти отсутствующие губы и острый подбородок.

Хорошо сложенная, Кристина, несомненно, была привлекательной женщиной. Одетая в неизменную юбку и свитерок из ангоры, с ниткой жемчуга на шее, она говорила жалобным голоском, совершенно лишенным чувственности. Она была аппетитна, как лист латука без приправы. Это не мешало Чибе спать с нею пару раз в месяц. Эта история тянулась уже два года. Причины? Они были неясны и ему самому. Несомненно, играл роль тот факт, что она жена человека, который считает себя властелином мира. Инфантильную мысль о том, что, пока предприниматель разбивается в лепешку, чтобы стать самым богатым человеком в Италии, он трахает его жену, Фабрицио находил одновременно пикантной и забавной. Ему нравилось, когда Кристина после совокупления клала голову ему на грудь и рассказывала о том, какой надутый гусь синьор Джелати с его увлечением планерным спортом и претензиями на аристократизм. Или когда Кристина не без иронии принималась рассказывать о полном обид и разочарований существовании в тени бесчувственного себялюбца. Он узнавал от нее самые отвратительные подробности, которые превращали этого властелина мира в жалкое ничтожество.

Был еще один аспект, который не следовало недооценивать. Свою квартиру на виа Меченате Фабрицио содержал в полнейшем беспорядке, питаясь исключительно в ресторанах. Семья Джелати же владела аттиком над пьяцца Навона площадью пятьсот квадратных метров с беломраморной уборной, больше походившей на Алтарь Мира, и гигантским холодильным шкафом, битком набитым свежайшими устрицами, иберийским хамоном и прочими деликатесами со всех концов света. Кристина вечно скучала в одиночестве, и Фабрицио отправлялся к ней, когда хотел немного расслабиться. Он погружался в бассейн с подогревом, смотрел футбол на экране домашнего кинотеатра и наслаждался кулинарными изысками любовницы.

* * *

– Кристина? – удивленно поднял брови Чиба. До сих пор она ни разу не заговаривала с ним на людях.

Она старательно избегала этого, страшась одной мысли о том, что кто-то их заметит вместе. Гнев властелина мира, узнай он об их связи, мог быть неистов и разрушителен, как гнев вавилонского бога.

По случаю приема Кристина была в черном платье-футляре с глубоким, до ягодиц, вырезом на спине и в шляпке с вуалью. У нее был смятенный вид.

– Фабрицио! Нам надо поговорить…

Тошнота подкатила к горлу писателя.

– Что такое?

– Это очень серьезно…

35

Пианист наигрывал мелодию из фильма “Из Африки”. Саса Кьятти со сцены попросил у публики минуту внимания.

– Прошу вас, аплодисменты Корману Салливану…

Две чернокожие фотомодели поднялись на сцену, поддерживая под локти старого охотника.

Сильвиетта отставила поднос с тартинками с красной рыбой и захлопала в ладоши вместе с гостями.

“Может быть, это далай-лама”.

Весталка секты Зверей была взволнована. Ни за что в жизни она не могла бы вообразить, что доведется присутствовать на таком эксклюзивном приеме. Можно поручиться, что даже в Голливуде не бывает так круто. Куда ни кинешь взгляд – всюду знаменитости. Не то чтобы она была особенно падка на знаменитостей, но все же видеть их вот так, вблизи, – это вам не шутка. А тут еще Фабрицио Чиба прочел стихи о любви, такие нежные, что она растрогалась… Какой удивительный человек! Такой застенчивый и отрешенный. Может, получится попросить у него автограф. Его стихи прекрасно смотрелись бы на свадебном приглашении. Можно попробовать попросить его об этом. Кажется, несмотря на успех, он не зазнается.

Сильвиетта сказала себе, что надо будет взять на заметку оригинальные идеи для их свадебного обеда. Эти ледяные скульптуры, например, вряд ли так уж сложно сделать. Отличная идея с павлинами и индюками, прохаживающимися среди гостей. И тележки с угощениями. Но больше всего она запала на старенькую “пчелку”[22], оборудованную под киоск с мороженым и фруктовым льдом.

“На все эти штуки нам денег никогда не хватит”.

Мердер попросил в банке ссуду на свадьбу. Двадцать тысяч евро, которых только-только хватит на аренду “Старого погребка” в Ветралле, оплату фуршета и цветочных украшений в церковь.

“Будет, конечно, попроще, но все равно неплохо”.

Она заметила Зомби, блуждающего как привидение среди гостей с тарелкой мини-сэндвичей в руке. Он даже не пытался изображать официанта.

“Жалко, что его уже не будет в живых, когда мы поженимся”.

Мысль о том, что его не будет на свадьбе, сильно огорчала ее. Он ее лучший друг, ее Пирожок, Сильвиетта надеялась, что он будет свидетелем на ее свадьбе. Она оглядела его. Вид у Зомби был жалкий, как будто его переехал трамвай. Может, он тоже не хочет кончать с собой? Тогда надо бы с ним поговорить.

Она оставила поднос с тартинками и подскочила к Зомби, который тем временем взял себе бокал просекко и сел за столик.

– Пирожок, что происходит?

От поднял на нее отсутствующий взгляд.

Сильвиетта опустилась на корточки рядом с другом и взяла его за руку.

– Эй, что с тобой? У тебя странный вид.

Зомби не выдержал:

– Я слышал вас.

Живот свело судорогой, и она дрожащим голосом пролепетала:

– Что? Ты о чем?

– Я слышал вас. Вы женитесь. А мне ты ничего не сказала.

– Я хотела тебе сказать, но… – Сильвиетта была не в силах продолжать и только низко опустила голову.

– Ну-ну. И давно вы уже начали приготовления? Почему нам не говорили, чего откладывали? Ты внесла нас в список приглашенных? Вычеркни, потому что нас не будет.

– Слушай, давай просто все дадим отбой?

Зомби взял еще один бокал.

– Дадим отбой? Ты с ума сошла? Вы, наверное, думаете, что мы тут шутки шутим, пришли на праздник поиграть в сатанистов. Ты ошибаешься. Мы идем до конца. Я никогда не брошу Мантоса. Он дал смысл нашим жизням, показал, насколько лицемерно это дерьмовое общество. Он указал нам Путь Зла. Научил давать целенаправленный выход нашей ненависти. Мантос отказался от жены, от детей, от фабрики и решил принести себя в жертву, чтобы мы стали сектой номер один в Италии. А вы его вот так предаете? – Он поднялся и залпом допил вино. – Делай как знаешь, но имей в виду, что моя последняя предсмертная мысль будет о вас. О самых низких подлецах, которые встречались мне в жизни. – С этими словами Зомби развернулся и ушел.

Сильвиетта безвольно опустилась на землю и разрыдалась.

36

– Что стряслось, ты можешь мне сказать? – Фабицио Чиба следовал в толпе за Кристиной Лотто, время от времени оглядываясь вокруг в поисках Лариты, но в этом бардаке трудно было ее отыскать.

– Ничего не говори. Просто иди за мной. Нас может увидеть мой муж, – ответила женщина, уткнув взгляд в землю, словно опасаясь слежки. – Пойдем в дом.

Они пробрались между тележками с едой и вошли на виллу.

Кристина озабоченно озиралась. Гости заполонили все и здесь.

– Где тут туалет?

У писателя мелькнула мысль, что все это лишь повод, чтобы быстро перепихнуться в уборной. Но нет, она слишком взволнована. К тому же Кристина хоть и была закоренелой нимфоманкой, все же их любовные встречи она всегда тщательно планировала. Именно поэтому Фабрицио поддерживал с ней отношения. С ней неприятности были исключены, она очень дорожила семьей, и, если бы их связь раскрыли, она пострадала бы больше, чем он.

– Слушай, завтра мы не можем поговорить? Сейчас я немного занят.

– Нет. – Кристина открыла дверь. – Вот он.

Уборная представляла собой огромную залу площадью не меньше семидесяти квадратных метров. Дубовые полы, потолок с деревянными балками – как будто попал в альпийское шале где-нибудь в Кортине. Здесь тоже было полным-полно гостей. Мужчины при парадных галстуках и с пунцовыми лицами весело балагурили. Женщины у зеркала освежали макияж. Между колоннами петляла очередь в туалет, где несомненно гости заряжались всевозможными порошками. Царила атмосфера возбуждения, совершенно не свойственная римским вечеринкам.

Два типа в смокингах беседовали, стараясь перекричать шум голосов.

– Я купил трулло[23] в Пьемонте.

– Не знал, что они есть и в Пьемонте.

– Как видишь, есть. И притом настоящие. Их разбирают по кирпичику, привозят из Апулии и собирают один в один под Алессандрией. Там даже есть жилой поселок, целиком состоящий из трулло.

– И дорого они стоят?

– Представь себе, совсем недорого.

Кристина шепнула Фабрицио на ухо:

– Здесь не получится. Следуй за мной.

Они нашли маленькую, просто обставленную комнатку. Это могла быть комната прислуги. Кристина заперла дверь изнутри и опустилась на кровать.

Фабрицио закурил.

– Теперь-то ты мне скажешь, что произошло?

Она сняла шляпку.

– Нас видел Самуэль.

– Какой еще Самуэль?

– Мой сын. Он нас видел.

Фабрицио не понимал:

– В каком смысле?

– Он видел нас… – Кристина перевела дух, словно ей трудно было говорить, – когда мы занимались любовью на кухне.

– Черт! – Фабрицио тоже опустился на кровать.

Что, если парень расскажет Джелати? Фабрицио был готов дать руку на отсечение, что этот сквалыга замнет дело, чтобы не прослыть рогоносцем. В каком-то смысле так даже лучше. С этой историей давно следовало покончить. А так не придется даже ничего придумывать, чтобы свернуть отношения. К тому же сейчас его голова работала как радиоуправляемая ракета с одной-единственной заданной целью – Ларита и их переезд на Майорку.

Фабрицио запустил пальцы в волосы, стараясь выглядеть убитым.

– Черт побери… Мне очень жаль… Бедняжка, какая душевная рана!

Кристина криво усмехнулась:

– Рана? У него? Он требует кучу денег, не то выложит нас в интернет.

Фабрицио, очевидно, что-то недослышал:

– Как ты сказала?

– Он заснял нас на сотовый.

– Прости, но… Как там его, черт возьми, звать… Твой сын разве не в швейцарском колледже?

– Обычно да. Но в те выходные он был в Риме. Сказал мне, что поедет к другу на море. Видимо, он вернулся оттуда и…

– Ты видела ролик?

– Он послал мне его по почте.

– И что там видно?

– Ты и я во всей красе. Как в порнофильме. Конец вообще ужасный, ты меня трахаешь, пока я заправляю перышки под соусом “четыре сыра”.

– Он и это снял?

– Да.

Фабрицио вдруг почувствовал, как вспотело под мышками, а в комнате кончился кислород. Он открыл окно и стал глубоко дышать, стараясь успокоиться.

– Скверная история. – Нельзя было поддаваться панике. – Ладно тебе, он хороший мальчик, не будет такого делать.

– Еще как будет. – Кристина не сомневалась.

– По-моему, он просто сердится на тебя за то, что ты не уделяешь ему внимания. Классическая выходка подростка, ищущего материнской любви.

Кристина покачала головой.

– Сколько он хочет?

– Сто тысяч евро.

Чиба от удивления вытаращил глаза:

– Не понял. Ты сказала – сто тысяч? Он что, совсем рехнулся?

– Пятьдесят от меня и пятьдесят от тебя. Мы должны перевести деньги на его счет в швейцарском банке. Он дал мне номер счета.

– От меня? Почему от меня?

– “Будешь знать, как трахать мою мать”, так он сказал. И еще сказал, что и так идет нам навстречу. Если продаст материал в газету, выручит гораздо больше. Ты первая звезда литературы, заснятая в порноролике. Самуэль считает, что ты запросто сможешь соперничать с Пэрис Хилтон и Памелой Андерсон.

– Да он просто сукин сын!

Кристина пожала плечами.

– Именно так.

– Сторговаться не получится? Уговорить его снизить ставку? Скажем, пятьдесят с обоих. Как думаешь?

– Вряд ли. Он очень хорошо знает, чего хочет, копия отца. Знаешь, Самуэль хочет стать режиссером… В ролике есть даже заглавные титры с нашими именами и саундтрек из “Гладиатора”.

Фабрицио принялся кружить по комнате.

– Все это ужасно. Твой сын – самое настоящее дерьмо. К тому же кто гарантирует, что он не оставит себе копию, чтобы продолжать нас шантажировать?

– Нет! Такого он никогда не сделает. Самуэль хороший мальчик. Он честный, я верю его слову.

– Честный? Да это акула под личиной подростка… Если запись окажется в интернете, дело труба. Я погиб навсегда. А может, наслать на него кого-нибудь?

– Я думала об этом. Шурин моего механика за умеренную плату намнет ему бока. Только я уверена, что он еще сильнее на меня обозлится. Только не говори, что проблема в деньгах. Это совсем не похоже на тебя. Это так пошло.

Чиба терпеть не мог, когда его подозревали в скупердяйстве.

– Нет-нет! Просто отдавать деньги за такое… А скажи мне одну вещь, как я, ничего?

Кристина непонимающе взглянула на него.

– В каком смысле?

– Ну… Я имею в виду… – Он не мог подобрать слов. – Ну, я хотя бы неплохо выгляжу? Живот видно? Какое общее впечатление?

– Вполне ничего…

– Ну хоть это, и то хорошо. – Фабрицио взялся за дверную ручку. – Пришли мне номер счета, и будем надеяться на лучшее. Что тут еще скажешь.

– А мы с тобой?

– Думаю, с нас хватит того, что было. – И он вышел, закрыв за собой дверь.

37

Мантос, как заправский официант, кружил среди приглашенных с бокалами шампанского на подносе, разыскивая Лариту. Ему казалось, что он очутился на вручении премии “Телегатти”[24]. Тут было полтелевидения, вся высшая лига футбола. А главное, такое количество красоток на квадратный метр, что это становилось даже неинтересно.

В детстве сахар Мантосу не нравился. Мороженое, семифреддо, аффогато – это было не для него. Саверио сладкому предпочитал соленое, в том числе и на завтрак. И тут лидерство держал треугольный трамедзино, оставляя далеко позади пиццу, бутерброд и тост. Ему нравились любые начинки, но первые позиции оспаривали между собой куриная и креветки с руколой. В “Бар Интернационале” его родного Фьяно-Романо[25] выбор был скуден, и к тому же они вечно были черствые. Да еще их зачем-то разогревали в мини-печке, а не в тостере. Хотя, если уж на то пошло, лишь присутствие окорока или таких молочных продуктов, как моцарелла и мягкие сыры, оправдывает термическую обработку трамедзино.

Все ему рассказывали, что в Риме трамедзино – совсем другая штука. Всегда свежайшие и прямо тают во рту. Их накрывают влажными салфетками, чтобы они не заветривались. Саверио представлял себе столицу как город, где дома имеют треугольную форму, а на улицах повсюду стоят широкие витрины с трамедзино.

На день рождения Саверио попросил отца свозить его в Рим, чтобы отведать этих деликатесов. И на этот раз отец выполнил его желание. Даже больше. По совету дяди Альдо, служившего в Министерстве образования, отец отвез Саверио в “Дом трамедзино” на углу площади Мастаи и бульвара Трастевере.

Переступив порог этого храма чревоугодия, малыш Саверио Монета замер от восторга. Перед ним за стеклом витрин высились пирамиды из трамедзино. Тут было все. От привычного трамедзино с окороком и моцареллой до вариаций с колбаской, майонезом и бельгийским эндивием. Окунь, рукола и страккино. Карпаччо из ягнятины, розовый соус и морские гребешки. Один, два, три слоя. Вплоть до “Клуб-Сэндвич-Амбассадор-Гранд-Ройаль”. Махины в двенадцать этажей, начиненной шестьюдесятью пятью ингредиентами.

– В твоем распоряжении три тысячи лир. Трать их с умом. Хорошенько подумай, что выбрать, – сказал ему отец.

Мальчик, как шальной, метался перед витринами, не в силах сделать выбор. Ладони стали потные, желудок свело. В конце концов он вышел на улицу с неизрасходованными купюрами.

Вот и теперь, при виде этих головокружительных бедер, этих пухлых, как фаршированные кальмары, губ, этих сферических, как купола Брунеллески, грудей, Мантос попятился назад с тошнотой в горле и вдруг заметил темноволосую девушку, с несколько отчужденным видом блуждающую среди супергероев.

“Лари т а…”

Одетая в клетчатую юбочку, черную куртку и белую блузку, она скорее походила на студентку.

Мантос стал пробираться к ней, в то время как Саса Кьятти продолжал выступать со сцены:

– …Мы не считались с расходами, чтобы удивить вас… Охот будет три. На лису, на тигра и на льва. Для участия в лисьей охоте, однако, необходимо умение хорошо держаться в седле. Она пройдет согласно старинным правилам герцога Бофора. Свора из тридцати биглей ждет на псарне. Для этой охоты строго предписан костюм: красный или черный жакет из твида или “гусиной лапки”, белый галстук, белые перчатки, светлые брюки и, разумеется, сапоги и кепи.

От публики поднялось недовольное гудение. Гости переглядывались, качая головой:

– Как же нам быть?

– Это безумие.

– У нас нет одежды.

Король недвижимости всех успокоил:

– Не дергайтесь, пацаны! Все схвачено, не кипятитесь. Стилист Ральф Лорен великодушно обеспечил нас экипировкой для охоты. С той стороны здания разбит полевой лагерь, где уважаемые дамы и господа найдут все необходимое. Красные палатки – для лисьей охоты, оранжевые – для охоты на тигра, а бежевые – для охоты на льва. После, если желаете, можете забрать вашу одежду с собой.

– Кьятти, это по-королевски! – выкрикнул кто-то.

– Ральф, ты сила! – прокричал другой.

Мантос был уже в нескольких метрах от певицы. Скрестив на груди руки, Ларита хмуро смотрела на сцену. Она была невысокого роста, но ладно сложенная. И резко диссонировала со всем окружающим.

Долговязый бородач в темных очках, потертой кожаной куртке, ковбойских сапогах, рваных джинсах и фланелевой рубашке в клетку прилип к ней, над чем-то посмеиваясь и по-свойски пихая ее локтем. Однако, не похоже было, что ей так же весело.

Мантос был уверен, что ковбой – какая-нибудь знаменитость. Здесь на этом празднике варианта было всего два: или ты звезда, или – официант. У того по всем статьям был вид рок-музыканта.

Музыкальные предпочтения предводителя Зверей Абаддона охватывали различные жанры: от “Кармины Бураны” Орфа до Вагнера, от Popol Vuh до Dead Can Dance, не последним шел и Билли Джоэл. Итальянскую музыку он на дух не выносил.

Когда ковбой снял шляпу, чтобы помахать Кьятти, Мантос увидел бандану с семицветным “флагом мира”.

Такую бандану носил Кашмир, солист рок-группы из Анконы Animal Death. Кумиров Мердера и Зомби.

Кашмир подозвал Мантоса:

– Эй! Официант, иди-ка сюда.

Мантосу пришлось обернуться.

– Вы мне?

– Да, тебе. Иди сюда.

Предводитель Зверей подошел, низко опустив голову. Выставил перед ними поднос с последним бокалом шампанского.

– А пивка не найдется?

– К сожалению, нет.

– Будь другом, сходи за кружечкой, а? А еще лучше тащи сюда сразу ящик!

Мантос кивнул.

Ларита хлопнула певца по плечу.

– Пойду пройдусь. Еще увидимся.

Предводителя Зверей поразил голос Лариты. Глубокий и хриплый. На затылке под ежиком волос виднелись два маленьких вытатуированных крыла ангела.

“Вот сюда и падет Дюрандаль”.

– Давай, – ответил ковбой. – Ты на какую охоту идешь? Я все не выберу.

– Ни на какую. Ненавижу эти вещи. – И Ларита ушла прочь, в нескольких метрах позади нее плелся Саверио, извергая про себя проклятия.

Мерзавка не идет на охоту. Только этого не хватало. Невезение продолжало преследовать его.

Певица неожиданно обратилась к нему:

– Извините, вы не видели Чибу… Фабрицио Чибу?

“Что еще за Чиба?”

Поскольку язык у Мантоса отнялся, он лишь пожал плечами.

Ларита, казалось, была обескуражена его невежеством.

– Писателя! Не знаете его? Он только что читал со сцены стихи.

– Извините, нет.

– Не важно. Спасибо. – Ларита смешалась с толпой.

Сильвиетта была права, эта мерзавка – защитница животных. И как прикажете ее похищать?

Мантос осушил последний бокал шампанского.

38

Фабрицио Чиба тоже принимал очередную порцию двойного скотча, усевшись за столик в сторонке. Было страшно подумать, что порноролик может оказаться в интернете.

– Братэлло! – Паоло Бокки направлялся к столику с еще одним стаканом мохито в руке. Судя по походке, он уже порядком набрался. Глаза налились кровью, он весь вспотел, словно только что отыграл баскетбольный матч. Под мышками на пиджаке обозначились темные разводы. Он ослабил галстук и расстегнул рубашку, из-под нее виднелся край шерстяной майки. Ширинка на брюках была расстегнута.

Хирург обнял Фабрицио за шею.

– Ты чего тут делаешь, один-одинешенек?

У писателя даже не было сил отреагировать по-настоящему:

– Ничего.

– Мне сказали, что ты прочитал грандиозные стихи. Жаль, я был в сортире, пропустил.

Чиба опустил голову на стол.

– Унылый ты какой-то. Что случилось?

– Моя репутация висит на волоске.

Бокки опустился на соседний стул и, закурив, глубоко затянулся.

Какое-то время оба молчали. Наконец хирург поднял голову к небу и выпустил облако дыма.

– Сколько можно, Фабрицио. Опять ты за свое?

– Ты о чем?

– О репутации. Скажи, мы с тобой давно друг друга знаем?

– Даже слишком.

Бокки пропустил колкость мимо ушей.

– С лицейских пор ты ни на йоту не изменился. Вечно озабочен репутацией. Словно кто-то постоянно следит за твоими поступками. Мне ли тебе объяснять? Ты же писатель, до определенных вещей своим умом должен доходить.

Фабрицио, потеряв терпение, обернулся к старому однокашнику:

– Что? О чем ты вообще?

Бокки зевнул. Потом взял его за руку.

– Значит, ты не понял. Эпоха репутаций закончилась, умерла, канула в Лету. Ушла навсегда вместе с прошлым тысячелетием. Не существует больше пятен на репутации. Перевелись, как светляки. Никто не совершает больше позорных поступков, кроме тебя, в своем воображении. Посмотри только на них. – Он кивнул в сторону массы, рукоплещущей Кьятти. – Мы катаемся в дерьме, счастливые, как свиньи в хлеву. Возьми меня, например. – Бокки, шатаясь, поднялся на ноги и развел руки, словно выставляя себя на всеобщее обозрение, но у него поплыло перед глазами, и ему пришлось опуститься на стул. – Я учился в Лионе у профессора Ролана Шато-Бобуа, у меня кафедра в Урбино, я заведую отделением. И что же, посмотри, на кого я похож. По старым меркам я ходячее позорище, человек, с которым невозможно общаться, набитый деньгами мужлан, наркоман, презренный тип, наживающийся на слабостях старых кошелок, – но ведь это не так. Меня любят и уважают. Меня приглашают даже в Квиринальский дворец на официальное празднование Дня Республики и наперебой зовут участвовать в медицинских передачах. Извини, но если уж говорить начистоту… Твоя передача на телевидении – разве не отстой?

Чиба попробовал было защищаться:

– По правде говоря…

– Да ладно тебе, самый что ни на есть отстой.

Фабрицио сдался и кивнул.

– А история с той девицей, дочкой… Не помню кого, но это ж тоже позор.

Чиба поморщился:

– Ну, хватит уже.

– И что с тобой сталось? Ровным счетом ничего. Сколько твоих книжек разошлось благодаря этим так называемым пятнам позора? Немало. И все твердят, что ты гений. Вот видишь? То, что ты зовешь пятном позора, – всего лишь отблики шоу-мира, придающие персонажу блеск и великолепие и делающие твою фигуру ближе к людям и симпатичнее. Если этических и эстетических норм больше нет, то само собой отмирает и понятие репутации. – Бокки наклонился к Чибе и душевно обнял его. – И вообще, знаешь, кто единственный не совершал в жизни позорных поступков? Ни одного?

Писатель покачал головой.

– Иисус Христос. За тридцать три года жизни он ни разу не облажался. Этим все сказано. А теперь сделай мне одолжение. Возьми-ка эту карамельку. – Бокки вытащил из кармана овальную таблетку фиолетового цвета.

Фабрицио недоверчиво на нее взглянул.

– Что это?

Бокки выкатил глаза так, что глазные яблоки выступили из орбит, как у болотной жабы, и загадочным тоном старого торговца редкими пряностями объяснил:

– Фенолгидрохлорид бенджорекс. Не абы какой галлюциноген, по обычным каналам не добудешь. – Он хлопнул себя в грудь. – Особенная штука. Этот товар есть только у дяди. Представляешь себе всякие волшебные грибы, мескалин, экстази и прочие МДМА? В сравнении с этой таблеточкой все они все равно что гутталакс. Это средство внесено Human Rights Watch в категорию химического оружия. Его использовали в нейропсихиатрических экспериментах в русских тюрьмах, чтобы вернуть в детство чеченских террористов, и в русском центре космических исследований при изучении психотропных эффектов в условиях невесомости. Сейчас мы с тобой примем по одной – увидишь, как этот балаган разом превратится в страну Оз, и мы с тобой оттянемся по полной. – Бокки сунул таблетку в карман Чибе, но тот в ужасе отшатнулся и как ужаленный вскочил из-за стола.

– Бокки, твои дела совсем плохи. Ты не только наркоман, ты еще и псих. Хочешь со мной разделаться, признайся. Ты ненавидишь меня. Чеченцы… невесомость… конец эпохи репутаций… Сделай одолжение. Умоляю тебя. Оставь меня в покое. Между нами никогда не было никакой близости. Даже в лицее. Мы никогда не были ни друзьями, ни братьями, никем, черт возьми. У нас нет ничего общего, так что будь так любезен, оставь меня в покое, а если встретишь меня на дороге, сверни.

Бокки улыбнулся.

– О’кей. – Достав другую таблетку, он сунул ее в рот и допил мохито.

39

Саса Кьятти тем временем перешел к охоте на тигра.

– Как учит нас викторианская традиция, охота на тигра ведется верхом на слонах. Я нашел четыре великолепных экземпляра в Краковском цирке и установил на их спинах корзины, сплетенные вручную в Торре-Аннунциата и вмещающие до четверых охотников. Каждое животное ведет индийский махаут, который знает своего слона как самого себя. Тигра зовут Кира, ей пять лет. Я купил ее после долгих переговоров в Братиславском зоопарке. Эта красавица-альбиноска, как моя вторая половина, с которой пришлось еще больше потрудиться, чтобы уговорить ее стать моей спутницей. Охота продлится три часа и завершится ужином в плавучих домах. Там вас ждет фуршет с блюдами индийской кухни.

* * *

В нескольких десятках метров, укрывшись за кухонными павильонами, Звери Абаддона собрались на экстренное совещание.

– Мы по уши в дерьме! – начал Мантос.

Мердер, жуя тост с осетриной, промычал:

– Что такое?

– Ларита не идет на охоту.

– Я же вам говорила. Она “зеленая”, – удовлетворенно хмыкнула Сильвиетта.

Мантос начинал выходить из себя, но постарался сохранять спокойствие.

– Молодец! Ты знала это! И что теперь? Теперь мне придется вводить в действие план “Б”.

Зомби, до сих пор сидевший в сторонке с мрачной физиономией, вскочил на ноги. Он аж дрожал, глаза были воспалены.

– Довольно! Хватит с меня, – взорвался он. – У тебя, значит, и план “Б” имеется? Как будто существовал план “А”! Тут-то и видно: никогда тебе, дорогой Мантос, не быть Куртцем Минетти или Чарльзом Мэнсоном. Ты… ты действуешь наудачу. Это не сатанистская секта, это секта неудачников. Эти двое, которые… – Он махнул в сторону Мердера и Сильвиетты. – Лучше я промолчу. Вы дилетанты, вот в чем все дело. Этой дерьмовой истории надо было положить конец тогда в пиццерии. Надо же мне было связаться с вами. Ты, Мантос, тоже разочаровал меня. Привозишь нас сюда и объясняешь план действий на клочке из атласа!.. Тебе самому не смешно? Дюрандаль… Похищение в лесу… Самоубийство… Станем сектой номер один в Италии. Уложим ее духовым ружьем! Знаешь, что я вам скажу? Идите вы все в задницу! – И он зашагал в сторону дороги.

Саверио перевел недоуменный взгляд на двух других учеников:

– Он ополоумел? Что это с ним?

– Я знаю, что с ним, – сказала Сильвиетта и побежала за Зомби.

Мердер с остатком тоста в руке поглядел на учителя.

– Что происходит?

– Откуда я знаю? Это твоя подружка. Чего стоишь, давай за ней.

Мердер фыркнул и бросился вдогонку за Сильвиеттой.

Предводитель Зверей опустился на стул, закрыв ладонями лицо.

Разве он не прав? Никакого плана “Б” не существует. Да и план “А” трещит по всем швам.

“Почему я не принял предложение Куртца Минетти? У меня нет и никогда не будет лидерских способностей. Что мне теперь делать?”

Саверио сжег все мосты и уже не мог вернуться обратно. Когда Антонио придет в себя, он задаст перцу.

Так что единственным выходом была операция камикадзе. Броситься к Ларите и, читая на ходу Скрижали Зла, вонзить Дюрандаль ей прямо в сердце.

* * *

– Сильвиетта! Сильвиетта, милая, постой. У меня селезенка болит, – задыхался Мердер, схватившись за живот и безуспешно пытаясь догнать подругу в лесу. – Куда ты? Здесь полно диких зверей… Это опасно.

Весталка сделала еще несколько шагов, а затем, словно сели батарейки, она остановилась и рухнула на землю под раскидистой дикой смоковницей, склонившей к земле тяжелые ветви.

Мердер подошел к ней, опустился на колени и робко протянул руку, не решаясь коснуться ее.

– Что такое, крошка? Что с тобой?

Она ответила, не отнимая рук от лица:

– Зомби слышал нас.

– Что?

Сильвиетта обернулась. По ее щекам струились слезы.

– Свадьба. Он узнал о ней. Он вне себя.

– Что он тебе сказал?

– Что мы подлые предатели. Что мы бросили их. И он прав.

Мердер сжал кулаки и поднялся на ноги.

– Ну уж нет, не будем преувеличивать… Согласен, мы не слишком красиво себя повели, но подлые предатели – это уже слишком.

Она коснулась его ноги и подняла на него глаза, ее лицо наполовину освещалось лучом солнца, проникшим сквозь листву.

– Послушай, я вот что подумала. Мы не можем бросить их. У меня не хватит духу, да и нечестно это. Мы ведь заключили сатанистский альянс. В Сутрийском лесу мы поклялись сражаться с силами Добра плечо к плечу. Помнишь?

Мердер скрепя сердце кивнул.

– Значит, мы должны покончить с собой.

Он посмотрел ей в глаза:

– Уверена?

– Иди сюда.

Он присел на корточки. Сильвиетта указательным пальцем поправила прядь волос, упавшую на лоб.

– Да, уверена.

Мердер стал раскачивать головой и недовольно буркнул:

– Меня все это начинает доставать! Как нам теперь быть? – Он хотел подняться, но она его удержала. – Я уже отдал залог в “Старый погребок”, и свадебное путешествие в Прагу забронировал… Знал бы – не брал бы ссуду. Предки уже вовсю готовятся.

Сильвиетта улыбнулась. Глаза ее блестели, но в них сквозило умиротворение:

– Мердер, какая разница… Нас-то уже тут не будет.

– Ты права… Но ведь ты меня знаешь. Терпеть не могу бросать дело на полпути.

– Черт с ней, со свадьбой. Мы с тобой любим друг друга и вместе умрем. Друг рядом с другом. Соединимся навечно. Как Ромео и Джульетта.

Здоровый детина прижал свою хрупкую возлюбленную к груди, чуть не душа в объятиях, и положил ей голову на плечо.

– Но я боюсь… Не хочу…

Сильвиетта коснулась губами его шеи.

– Не бойся, любимый. Я с тобой. Мы возьмемся за руки. Вот увидишь, это будет чудесно.

Раздался долгий пронзительный крик незнакомой птицы.

Сильвиетта подняла голову.

– Ты слышал? Похоже на попугая.

– Попугая, говоришь?

Она шепнула ему на ухо:

– Я люблю тебя.

Мердер ответил поцелуем.

40

Формирование охотничьих команд

Облачение в охотничьи костюмы и выдача оружия

После речи Кьятти приглашенные толпой повалили от фуршетных столиков к зоне подготовки к охоте. В воздухе витало возбуждение и пары алкоголя. Спирт в желудке и наркотики в голове сделали всех веселыми и жизнерадостными. Как и обещал король недвижимости, их ждали палатки для переодевания. В углу расположился арсенал. На козлах стояли десятки ружей. Сотрудницы записывали желающих участвовать в различных сафари и давали подписать заявление о снятии ответственности. За травмы или последствия неудачных выстрелов Саса Кьятти не отвечает.

Фабрицио Чиба бродил по лагерю, размышляя о том, что сказал Бокки. Старый греховодник не так уж и не прав. Порноролик в конечном счете может послужить отличной рекламой, и, возможно, его книги снова начнут хорошо расходиться. Не говоря о том, что он может стать секс-идолом, а это никому не помешает.

В этот момент управляющий директор “Мартинелли” вместе с Маттео Сапорелли и критиком Тремальи вышли из палатки, переодетые в колониальную форму. Брюки до колен, рубашка цвета хаки и пробковый шлем следопыта. В руках они сжимали ружья с толстыми стволами и глядели на них, как на инопланетные артефакты.

“Охота на льва исключается”.

Симона Сомаини вышла из другой палатки, готовая к лисьей охоте. Узкие брюки облегали ее ноги и зад как вторая кожа, красная жакетка была расстегнута ровно настолько, чтобы демонстрировать рвущийся на волю бюст. Следом за ней шел мордоворот с бородкой и хвостом на затылке, одетый в военный камуфляж, с помповым ружьем под мышкой.

Фабрицио уже где-то видел эту физиономию. Кажется, какой-то спортсмен.

Писатель сделал пару шагов и столкнулся с Ларитой. Ему захотелось обнять ее, но он удержался.

Певица, судя по всему, тоже была рада его видеть.

– Я тебя везде искала. Куда ты пропал?

Чиба сделал то, что получалось у него естественнее всего – соврал.

– Я искал тебя. Слушай, как же нам быть? Не говори мне, что хочешь участвовать в этом фарсе.

– Я? Ты с ума сошел? Я против истязаний животных.

– Правильно! – Чиба воспрянул духом. – Давай тогда сбежим.

Она изумленно поглядела на него.

– Я не могу уйти, мне надо выступать… Меня сюда для этого позвали.

Фабрицио попытался скрыть разочарование.

– Ты права. Я об этом не подумал… – Он не закончил фразу, потому что перед ним возник, вздыбившись, белый липизанский жеребец. Верхом на скакуне восседал Саса Кьятти, пытавшийся, натянув поводья, удержать на месте коня, бросающегося то в одну, то в другую сторону.

– Что вы здесь делаете? Почему еще не переоделись? У меня слон полупустой уходит.

Ларита жестом показала, что отказывается.

– Я против охоты. Никогда в жизни не выстрелю в тигра.

Король недвижимости наклонился к гладкой шее скакуна, чтобы его не услышали другие гости:

– Да кто тут стреляет? Все понарошку. К тому же у тигра рак толстой кишки. Ему жить осталось самое большее месяц. Вы ему только одолжение сделаете. Воспринимайте это как прогулку. Когда еще вам представится такая возможность? Ну же… – Кьятти повернулся назад и свистнул, как заправский овчар.

В итальянском садике раздался трубный глас. С ветвей каменных дубов снялись, захлопав крыльями, попугаи и вороны. Из-за деревьев, стреляя вокруг себя лучами ослепительного света, показался слон. Его раскрасили в оранжевый и лазурный цвета и надели на него попону, расшитую тысячами зеркальных бляшек. Длинным хоботом он срывал ветки с деревьев и отправлял их себе в рот. На спину ему пристегнули корзину из ивовых прутьев. В ней сидел старичок в очках, шинели из зеленого сукна и старомодной фетровой шляпе. В руках он сжимал ружье. Рядом с ним – подросток с падающей на глаза темной челкой. Они держались за борта корзины, на каждом шаге слона взмывающей вверх как на гребне волны. Сидевший на холке слона маленький филиппинец в набедренной повязке и тюрбане правил животным, стегая его прутом.

– Вот ваш слон. – Кьятти дал знак рукой, и филиппинец остановил толстокожего гиганта, после чего Кьятти обратился к человеку в корзине: – Доктор Чинелли, прошу вас, спустите лестницу. Тут еще два пассажира.

Старик водил ружьем в сторону леса, высматривая тигра.

– Дедушка! Дедушка! Ты слышал? Тот синьор сказал спустить лестницу. Уф, ладно, проехали. – Паренек наклонился, взял веревочную лестницу и скинул ее вниз: – Извините, он глуховат.

Ларита в нерешительности посмотрела на Фабрицио:

– Что будем делать?

Фабрицио пожал плечами:

– Решай ты.

Ларита шепнула:

– Похоже, придется соглашаться. Как-то невежливо оставаться здесь. Только стрелять не будем.

– Стрелять никто не собирается.

41

Мердер присел рядом с вожаком, уронившим голову на колени, и обнял его за плечи.

– Еще не все потеряно, учитель.

– Не волнуйся, Мантос, мы справимся, – поддакнула Сильвиетта.

Саверио растроганно поглядел на них.

– Я обманул ваши ожидания. Мне очень жаль. Нет во мне харизмы.

Сильвиетта взяла его за руку.

– Нет, Мантос, в тебе есть харизма, и еще какая, и ты не обманул наших ожиданий. Ты дал смысл нашей жизни. И мы никогда тебя не предадим, мы останемся рядом с тобой.

Мердер встал на колени.

– Кто наш духовный отец?

Мантос горько покачал головой:

– Нет… Не надо.

Тогда Мердер поднялся.

– Кто написал Скрижали Зла?

– Ты! – Сильвиетта указала на предводителя.

– Кто преподал нам Литургию? Ты?

Мантос вздохнул и сказал:

– Я.

* * *

Зомби бежал между палаток.

Тут царил полный хаос. Гости, скрежеща зубами, пытались натянуть жокейские сапоги. Какая-то старушка, завернутая в фиолетовое шелковое сари, как розовая форель – в пищевую пленку, явно испытывала кислородное голодание. Вице-председатель правительства области Лацио в колониальных ботинках, явно на три размера меньших, двигался как робот, держа наперевес огромное ружье. Комик Сарторетти, каждую пятницу вечером приковывающий внимание страны к экрану телевизора, воевал с брюками-гольф, которые никак не сходились у него на животе, и орал на сотрудницу:

– Это сорок шестой! А у меня пятьдесят второй!

Зверь чуть не споткнулся о Паоло Бокки: бледный и весь в испарине, он лежал на земле, глядя в небо так, словно узрел там Бога, и твердил как мантру:

– Прошу тебя… Прошу тебя… Прошу тебя…

Не сбавляя ходу, Зомби бежал до самого итальянского садика.

Сильвиетта и Мердер сидели за столиком и ели пиццу по-деревенски с рикоттой и шпинатом.

Сатанист остановился, сгибаясь пополам от долгого бега.

– Вы… еще здесь?

Сильвиетта поднялась со стула:

– Мы передумали жениться. Будем участвовать в операции вместе с вами.

Мердер тоже встал.

– Прости. Мы все поняли.

Зомби задыхался.

– С вами… я… не хочу… разговаривать. Где Мантос?

– Пошел взять еды на фуршете.

Сильвиетта взяла Зомби за руки.

– Ты не понял? Мы не оставим вас. Мы тоже покончим с собой.

– Бросьте… Я не верю.

Сильвиетта прижала ладонь к груди.

– Клянусь. Ты был прав, мы повели себя подло. Но твои слова заставили меня одуматься.

В этот момент появился Мантос с горой равиоли с омарами на тарелке.

– Зомби! Ты вернулся?

Ученик спешил что-то сказать, но все еще не мог отдышаться.

– Ларита… Ларита…

– Что? – спросил предводитель Зверей. – Что Ларита?

– Она поехала… на охоту… на тигра!

42

Начало сафари

Пока суд да дело, охота началась с опозданием на два часа.

Солнце садилось за верхушками деревьев на высотах форта Антенны, унося с собой краски дня, но благодаря виртуозному искусству корейского кинооператора Ким Ду Су парк превратился в заколдованный лес. Спрятанные в зелени прожекторы мощностью десять киловатт выхватывали из темноты, заливая искусственным светом, поросшие лишайником стволы деревьев, грибы и покрытые зеленым мхом валуны. Низкий густой туман, создаваемый генераторами дыма, стелился по подлеску и лугам, где паслись стада антилоп гну, горных козлов и лосей. Тысячи светодиодов, рассеянные по полянам, мерцали в сумерках как рои светляков. Двенадцать гигантских вентиляторов, спрятанных на холмах, создавали легкий бриз, колыхавший траву на открытой поляне, где между увитыми плющом качелями и горками отдыхала семья апеннинских бурых медведей и старый слепой носорог.

Собаки и конные участники охоты на лис уже скрылись за восточными холмами.

Африканские загонщики в авангарде группы пеших охотников прочесывали луг в поисках льва.

Слоны покидали виллу. Травоядные гиганты шли гуськом, сплетаясь хоботами и хвостами, и медленно, но неодолимо продвигались в сторону болот на северо-востоке, где, как говорили, скрывалась Кира, тигрица-альбиноска.

Саса Кьятти на балконе Королевской виллы рассматривал в бинокль группы людей, продвигавшихся в глубь его необозримых владений.

Все вокруг принадлежало ему. От вековых пиний до дикого плюща и до последнего муравья.

Как его только не оскорбляли и не высмеивали, называли и психом с манией величия, и неотесанным толстосумом, и вором, но он все пропускал мимо ушей. И в конце концов он победил. Все явились к нему на поклон.

Екатерина Даниэлссон вышла на балкон. Она переоделась, и теперь на ней был коричневый кожаный корсет, охватывающий узкую талию. На плечи накинута шкура чернобурки. Ноги обтянуты сапогами. В руках она держала два хрустальных бокала.

Фотомодель подала вино другу:

– Будешь?

Саса прикрыл веки и поднес бокал к носу. Тонкий, приятный, воздушный аромат был именно такой, как надо. Он смочил губы. Сухое, жаркое и слегка таниновое. Кьятти удовлетворенно улыбнулся. Оно самое, “Мерло-ди-Априлиа”. Он залпом опрокинул бокал.

Екатерина со спины обвила его руками.

– Как ты себя чувствуешь?

Он допил вино и бросил бокал за плечо.

– Как восьмой царь Рима.

43

Мантос, Мердер, Зомби и Сильвиетта, одетые официантами, шли по топкой песчаной почве, то и дело хлюпая по лужам со стоячей водой. Тут кишели комары, мошки, червяки, мухи, стрекозы, множество противной живности копошилось в камышах, в зарослях папируса и среди цветков лотоса.

Мантос растерянно озирался вокруг.

– Не припомню я что-то этого болота… А вы?

– Я тоже нет, – ответил Мердер, глядя на заляпанные грязью ботинки.

– Я был тут несколько раз в детстве. Меня водил сюда отец по воскресеньям после того, как мы ходили слушать папу. Карусели помню, а болото – нет.

– Мы идем в нужном направлении? – спросила Сильвиетта. На самом деле ее это не так уж интересовало. Главное было помириться с Зомби. Она шла замыкающей, понурив голову.

– Думаю, да. Я видел, что они ушли к северу. – Мантос обогнал Мердера и встал в голове колонны. Дюрандаль он привязал к рюкзаку. – Что это за деревья? Странные какие.

Деревья с изогнутыми стволами уходили в песок сотнями длинных темных щупальцев. С веток на них глядели стайки мартышек.

Мердер отмахнулся от мухи с металлическим блеском.

– Нууу… Оливы, наверное.

– Ты что! Это мангры, – фыркнула Сильвиетта. – Никогда не видел их в телепередачах?

Мантос начинал задыхаться. – Погодите… Мангры что же, растут в континентальном климате?

Мердер рассмеялся:

– Не знаешь, не говори. У нас не континентальный климат, а умеренный.

Мантос иронично махнул рукой.

– Вы его только послушайте, нашего профессора. Ты только что принял мангры за оливы.

– Может, хватит вам спорить? Идемте скорее, а то меня комары съедят живьем, – вмешалась Сильвиетта и пошла догонять Зомби. Поравнявшись с ним, она заговорила: – Пирожок, знаю, ты страшно сердишься, но не можешь же ты дуться на меня до самого самоубийства. Это наши последние часы, мы собираемся совершить самое важное дело нашей жизни, нам нужно быть сплоченными и искренними. Я прошу у тебя прощения, но ты должен мне хотя бы улыбнуться. Я же твоя лучшая подруга, да или нет?

Он буркнул что-то, что с равным успехом могло быть как “да”, так и “нет”.

– Ну пожалуйста. Ты же знаешь, как я тебя люблю.

Он вырвал из трясины палку тростника.

– Ты сделала мне больно.

– Я попросила у тебя прощения.

– Почему ты не сказала, что вы женитесь?

– Потому что я идиотка. Я хотела тебе сказать, но мне было стыдно. Если бы не эта операция, я бы тебя позвала в свидетели.

– Я бы не согласился.

Она засмеялась:

– Знаю… Пожалуйста, не говори Мантосу, что мы хотели пожениться, он этого не перенесет.

– Ладно.

– Теперь улыбнешься мне? Один разок, а?

Зомби на секунду обернулся к Сильвиетте, и по губам скользнула быстрая, как взмах крыла, улыбка, тотчас заслоненная волосами.

44

Охота

Фабрицио Чиба в молодости был неплохим яхтсменом. Он пересек Адриатику на парусном катамаране, а на двухмачтовой яхте доплывал до Понцы. Во время этих круизов он пережил шквалы и штормы, и никогда, ни единого разу, с ним не случалось морской болезни. А теперь пожалуйста, в этой дурацкой корзине на спине у слона на него накатила зверская тошнота. Он держался за борта и чувствовал, как плещутся в “Джиме Биме” тартинки с мраморным крабом и ригатони.

Только не это. Именно сейчас, когда рядом Ларита, так скверно себя чувствовать.

Певица внимательно посмотрела на него:

– Что-то ты бледный. С тобой все в порядке?

Писатель сглотнул кислую отрыжку.

– Да, да, только голова немно… – Он не договорил, потому что ему по затылку заехал стволом ружья доктор Чинелли.

Чиба развернулся:

– Довольно! Вы уже третий раз попали мне по голове. Будьте внимательнее.

По причине полной глухоты старик и ухом не повел и продолжил размахивать оружием направо и налево, целясь в сторону надвигавшихся на караван зарослей.

“Мы сваляли дурака, пойдя на поводу у Кьятти”.

Мало того что они теснились вчетвером на одном квадратном метре с этим безмозглым старикашкой, но еще и их слон шел во главе каравана, поэтому приходилось увертываться от низких веток. Но писатель терзался и более изощренными муками. Ему казалось, что с него стерся лоск, и теперь он не такой блистательный, как обычно. Не исключено, что Ларита дала обещание о встрече из одной лишь вежливости – как согласилась участвовать в охоте, чтобы не обидеть Кьятти. Невероятно, но он снова чувствовал себя неловким подростком лицейских времен. Тогда в нем не было и в помине нынешней предприимчивости и нахальства, он не был старым пройдохой и волокитой, а лишь неуклюжим очкариком с копной всклокоченных волос, вечно ходившим в растянутых до колен свитерах и нестираных штанах. Все его попытки подцепить девушку заканчивались фиаско. Он строил изощренные планы того, как “нечаянно” познакомиться с объектом интереса. Юный Фабрицио терпеть не мог показывать свои чувства, поэтому хотел, чтобы девушка сама сделала первый шаг. Он устраивал засаду у подъезда жертвы и делал вид, что оказался там случайно. Он нарочно игнорировал девушку или хамил ей, чтобы та обратила на него внимание. Прокручивал в голове блистательные диалоги а-ля Вуди Аллен, в которых он бы выглядел обаятельным нескладехой.

Теперь, стоя напротив Лариты, он чувствовал себя неуклюжим и неловким, как в годы юности.

– Пригнись! – крикнула певица.

Чиба наклонил голову и едва успел уклониться от ветки, торчавшей прямо у них на пути. Она с размаху хлестнула по лицу Чинелли, сбив его с ног. Очки слетели, а ружье воткнулось Чибе под мышку.

– Ай, черт… Кончайте шутить с этой штукой! – Писатель вырвал ружье у того из рук. – Оно к тому же заряжено. Если случайно спустите курок, вы меня убьете!

Мальчик стал защищать дедушку:

– Кем вы себя вообразили? Тоже мне, герой! Нападать на пожилого человека!

Ларита дала внуку носовой платок. Мальчик стал промокать царапины на лице у деда, тот стоически терпел.

Сзади кто-то крикнул:

– Эй! Поживее вы там! Что за похоронная процессия!

Чиба обернулся к идущему следом слону. В корзине находились Пако Хименес де ла Фронтера и Миша Серов со своими половинами.

Фабрицио жестом сделал знак не кипятиться.

– Мы, что ли, виноваты? Слоном управляет индиец.

– Индиец, филиппинец! Скажи ему, чтобы прибавил шагу, – сказала подружка русского вратаря Мариапия Мороцци, бывшая теледива.

Ларита тоже обернулась.

– Это же слон, понятно? Если хотелось скачек, надо было выбирать охоту на лис.

– Yo te quiero , señorita! ¡Por la virgen de Guadalupe! Movete quel culone![26] – заорал аргентинец. У него был остекленевший взгляд и приклеенная улыбочка конченого кокаиниста.

– Эй, красавчик! – вступился за девушку Чиба. – Потише. Не хами!

– Desculpe es un gioco[27]… – Пако Хименес с нервным смешком поцеловал свою подружку, Тайю Тестари.

– Простите! – раздался голос с третьего слона. – У кого-нибудь есть бонин? – Это взывал Фабиано Пизу, знаменитый актер из телесериалов. Зеленый, как стручок фасоли, глаза навыкате. Вместе с ним в корзине были его друг, магрибский стилист Халед Хассан, директор редакции телесериалов группы каналов РАИ Уго Мария Рисполи и киноагент Елена Палеолог Росси Строцци. – Так что? Есть у кого-нибудь бонин или что-нибудь еще от укачивания?

– Нет… Могу дать “марс”, – отозвался Миша.

В корзине четвертого слона должны были ехать Кашмир и его Animal Death – металлисты из Анконы, прогремевшие на фестивале в Кастрокаро. Но корзина казалась пустой. Из нее высовывался только армейский ботинок. Все четверо отлеживались на нижней палубе, накачавшись алкоголем и таблетками.

“Я вас всех ненавижу”, – сказал себе Фабрицио Чиба.

Он чувствовал себя беззащитным и растерянным, как иностранец в иммиграционной службе комиссариата полиции. Верхом на слоне он был как в клетке. Его секрет состоял в том, чтобы скользить на близком расстоянии от жизни, чтобы иметь возможность с сарказмом наблюдать человеческое убожество, – не позволяя, однако, вовлечь себя в ее поток. Вместо того он оказался посреди дикого балагана и не ощущал большой разницы между собой и этими шутами. И все это на виду у Лариты. Лучше погрузиться в отрешенное молчание, как пристало писателю.

Он с задумчивым видом уставился в затылок филиппинцу, продолжавшему хлестать по шее животное. Тропа становилась все уже и темнее, следов тигра не наблюдалось. Последние лучи солнца скользили по траве. Слышались странные выкрики, то ли птиц, то ли обезьян.

С третьего слона донесся жалобный стон. Лицо Пизу окрасилось в цвет желтой охры.

– Пожалуйста, дайте мне… таблетку… пластырь… банан… умираю.

– Баста! – не выдержала подружка русского футболиста. – Ты же крепкий орешек, терпи. Нет у нас ничего.

– Вы смеетесь, а я… – Несчастный не сумел докончить фразу, потому что изо рта хлынула фонтаном желтая рвота, забрызгав шею погонщика слона.

Филиппинец обернулся.

– Чтоб ты сдох! – Он стряхнул с тюрбана салат из кальмаров и спизулы. – Какая гадость! – И хлестнул телезвезду кнутом по лицу.

– Аааа! – взвыл Фабиано, вывалившись из корзины и летя в огромную лужу прямо под ноги слону.

– Hombre in mare![28] – закричал Пако Хименес де ла Фронтера.

Если не считать Халеда Хассана, в отчаянии протягивающего руки к совершившему жесткую посадку другу, никого особенно не беспокоила участь бедняги Пизу. Слоны тем временем, повинуясь древней мудрости, продолжили неспешный марш, бросая на произвол диких обитателей парка исполнителя главной роли в сериале “Маркиза Кассинская”.

45

Лидер Зверей Абаддона был полон энергии, он шел навстречу смерти, и бок о бок с ним шагали его верные Звери. Он обернулся сказать им, чтобы они завели гимн Сатане, и увидел Мердера и Сильвиетту: они двигались спокойные, рука в руке, словно на загородной прогулке.

“Счастливчик”, – сказал себе Мантос.

* * *

Саверио Монету за все сорок лет жизни никто так не любил. До Серены у предводителя Зверей была только пара романчиков в смутное время школы бухучета. Ничего серьезного, историйки на пару недель, когда сходишься с девчонкой только затем, чтобы не так жалко выглядеть в глазах товарищей.

Не столько романы, сколько союзы взаимопомощи.

А вот Серену Мастродоменико он сразу приметил, как только поступил на мебельную фабрику. Такая смуглая и худенькая, она до боли напоминала Лауру Гемзер, знаменитую “Черную Эммануэль”. Бессменный объект мастурбаций его юности.

Саверио с ума сходил от Серены, но было дико рассчитывать завоевать ее сердце. Он последний бухгалтер, а она дочка хозяина. Как богиня, она дефилировала в мини-юбке по коридорам фабрики, а Саверио только и оставалось что мечтать, как он говорит с нею и приглашает поужинать на озере Браччано. Однако она не удостаивала его и взглядом. Каждый день Серена проходила мимо, даже не замечая его. И это было правильно. Почему рафинированная светская дама должна интересоваться таким ничтожеством, как он? У которого даже не было машины, чтобы добраться домой с работы. Который испортил зрение, сидя над томами о тайнах тамплиеров и Бермудском треугольнике.

Как-то вечером Саверио задержался на работе, чтобы сотый раз проверить полугодовой баланс. Его коллеги разошлись по домам, он остался в здании один. Прикупил себе кусок пиццы с грибами и креветками и время от времени откусывал от него, стараясь не запачкать папки. В наушниках грохотал “Полет валькирий”.

В какой-то момент он поднял глаза от бумаг. Дверь кабинета Эджисто Мастродоменико в другом конце коридора была открыта, там горел свет.

Старик не мог быть здесь. Он уехал на выставку “Мебель-кантри” в Верчелли.

Сюда незаметно пробрался вор? Саверио уже собирался вызывать охрану, когда из кабинета вышла Серена с кучей пакетов с покупками в руке. Сердце Саверио Монеты взорвалось. Дрожа, он снял наушники и робко помахал ей кончиками пальцев, но она не ответила. Однако, подумав, она вернулась назад, и, склонив набок голову, оценивающе поглядела на него.

– Совсем один?

– Ну… да… – выдавил из себя Саверио, стараясь не упасть со стула.

Серена вошла в бухгалтерию и огляделась, словно желая удостовериться, что действительно больше никого нет. Саверио никогда еще не видел ее такой соблазнительной. От уложенных волос пахло парикмахерской, стройную фигурку обтягивал розовый спортивный костюм, молния была расстегнута, являя роскошное декольте, на ногах – длинные, до колен сапоги из белой кожи. В ушах качались золотые кольца размером с компакт-диск.

– Скучаешь?

– Нет, – выпалил Саверио, потом он подумал, что никто в здравом уме не сочтет проверку полугодовых балансов приятным занятием, и поправился: – Немного… Но я уже почти закончил.

Она встряхнула рукой волосы и спросила:

– Хочешь, отсосу?

Саверио показалось, что она спросила, не хочет ли он дать ей в рот. Но он явно ослышался. Наверное, Серена предложила принести ему кофе.

– Кофейный аппарат сломался… На неделе должны починить.

– Я спросила: хочешь, отсосу?

Саверио не верил своим ушам. Грибы на пицце, что ли, галлюциногенные?

Он продолжал как идиот глядеть на нее, разинув рот.

– Так что? – Жуя резинку, она повторила “отсосу” с таким невинным видом, словно действительно сказала “принесу”.

– Как?

– Хочешь или нет? – Серене это начинало надоедать.

– Как? – У Саверио в мозгах случилось короткое замыкание.

– Не знаешь, что ли? Отсос – это когда я беру себе в рот твой член и сосу его.

За что она с ним так? Что он ей сделал плохого?

Все ясно. Это ловушка, чтобы потом обвинить его в сексуальных посягательствах, как в американских фильмах.

– Ладно, я поняла. – Серена обошла вокруг рабочего стола, опустилась на корточки, поправила волосы, вынула изо рта жевательную резинку и подала ему. – Подержи, пожалуйста.

Саверио сжал в ладони резинку в то время, как дочка его начальника с холодной ловкостью медицинской сестры, раздевающей раненого, расстегивала ему ремень и пуговицы на ширинке.

– Увидишь, тебе понравится. – Она спустила ему трусы и поглядела на член, не делая комментариев. Потом взяла его в правую руку, взвесила и стиснула, как коровье вымя. Левой рукой она, в свою очередь, ухватила мошонку и начала вращать в ладони яички, как китайские массажные шарики.

Саверио, разведя ноги, вцепился в подлокотники, на лице застыло выражение ужаса. Было невероятно то, что вытворяла с его репродуктивным аппаратом эта женщина.

Но это было еще не все. Серена широко раскрыла рот, маленьким острым язычком облизала губы и потом заглотнула его мужское достоинство целиком, по самые яйца. Саверио пребывал в таком смятении, что даже не испытывал удовольствия, но потом, осознав, что вот, сама Серена Мастродоменико держит во рту весь его член, он разразился бурным оргазмом, одновременно покраснев до кончиков ушей.

Она вытерла тыльной стороной ладони рот, посмотрела Саверио в глаза и довольным голоском спросила:

– Слушай, не съездишь со мной завтра в ИКЕА?

Он ответил односложным “да”.

Это было первое “да”. Первое в бесконечной веренице.

Саверио Монета с того дня из безвестного счетовода превратился в шерпу на время налетов Серены на торговые центры, в ее личного водителя, носильщика, курьера, сантехника, починщика параболических антенн, мужа и отца ее детей.

Ах да: минет в тот вечер был первым и единственным за все десять лет совместной жизни. Мантос окинул взглядом Мердера и Сильвиетту.

Он высокий и крупный, она такая миниатюрная. Она в шутку подгоняла его, пихая в спину кулаками. Он смеялся и нарочно застывал как вкопанный.

Саверио поискал в воспоминаниях прогулку с Сереной. Ни одной. Разве что по ИКЕА. Он толкает тележку, она идет впереди него и болтает по телефону.

А тут достаточно было одного взгляда, чтобы понять, что у этих двоих есть общий секрет. Они не расставались с тех самых пор, как познакомились в поезде, разговорившись на почве общей любви к тяжелому року и “Лацио”. Если он читал книгу, она тоже должна была ее прочесть. Как они друг к другу прикасаются. Они знают, что могут друг на друга положиться.

Словно ему сорвали с глаз повязку, Саверио увидел весь ужас происходящего. Из-за своих личных проблем он отправляет на смерть этих влюбленных.

“Ты не веришь в любовь, а они – да. Ты ненавидишь, а они – нет”.

Острый клык вонзился ему в горло и опустился к сердцу. Мантос замедлил шаг. Снял с плеч рюкзак, который показался вдруг набитым камнями.

– Ты их видел? – Зомби поравнялся с ним.

Мантос не мог произнести и слова. В горле застрял комок. Он только раскрыл рот и обескураженно посмотрел на ученика.

– Отпусти их. Они не такие, как мы. Они живут в свете, мы во тьме.

Мантос сглотнул, но комок никуда не делся. Он растерянно огляделся. Было нечем дышать. Клык раздирал ему легкие.

– Еще не поздно. Отпусти их.

Саверио схватился за Зомби, словно не мог удержаться на ногах. Он зажмурился, открыл влажные глаза и посмотрел на ученика.

– Спасибо.

Набрав в легкие остатки воздуха, Мантос позвал их:

– Вы двое, идите сюда.

Мердер с Сильвиеттой подошли.

– Что такое? Тебе нехорошо?

Саверио сунул руки в карманы, попытался придумать разумный аргумент, но он был слишком на взводе, поэтому просто сказал:

– Отправляйтесь домой, живо.

Мердер непонимающе вытянул шею:

– Что?

– Отправляйтесь домой. Без лишних разговоров.

– Почему?

“Будь жестким. Ты же Сын Сатаны”.

– Вы двое недостойны носить имя Зверей Абаддона.

Мердер побледнел:

– Что мы такого сделали?

Предводитель секты сжал кулаки в карманах.

– Вы отвратительны. Вы любите друг друга. Питаете нежные чувства. Вы должны гореть ненавистью, а вместо этого из вас прет любовь. Меня тошнит от вас.

Сильвиетта покачала головой и посмотрела на Зомби.

– Ты сказал ему про свадьбу… Зачем? Я же просила не говорить.

Мантос вопрошающе посмотрел на Зомби. О чем она говорит? Он хотел потребовать объяснений, но ученик опередил его:

– Да, я сказал ему, что вы хотели пожениться. Я не мог это скрывать.

“О боже, они собирались пожениться. Почему они мне ничего не сказали?”

Мердер поднял виноватый взгляд:

– Я пытался тебе сказать…

“У них не хватило духу”.

– …но… мы передумали, клянусь тебе. Мы больше не хотим жениться. Глупая была затея. Мы хотим остаться с вами до конца.

Мантосу хотелось обнять и расцеловать их.

– Вы нарушили сатанистский пакт. Поэтому я, предводитель Зверей Абаддона, изгоняю вас из секты. – Он сказал это со всей злостью, на какую был способен, но сердце у него разрывалось на части.

– Ты не можешь так поступить. Это нечестно. – Сильвиетта разрыдалась и хотела взять его за руку.

Мантос отступил на несколько шагов, и девушка рухнула на колени.

– Что честно и что – нет, решаю я. Приказываю вам уйти. – Он обернулся к Зомби: – Идем, живо.

Мердер обнял Сильвиетту.

– Не плачь, душа моя.

Последние два Зверя Абаддона не оглядываясь двинулись в сторону леса.

46

– Даже на Невском проспекте в восемь вечера и то живее двигаются, – сказал Миша Серов Пако Хименесу.

– Tienes ragione hombre. Ora te mostro… – Центральный нападающий перегнулся через край корзины к погонщику. – Oh… niño…[29]

Филиппинец обернулся и посмотрел вверх.

– Э?

– Descansate![30] – Центральный нападающий пихнул беднягу в бок, так что тот потерял равновесие и без единого звука свалился в ежевичный куст. Со своим знаменитым проворством Пако вскочил на холку слону и начал колотить его по голове. Слон повернул глаз – огромный, как сковородка, и смерил взглядом футболиста, но тот не унимался. Тогда он поднял хобот и, издав оглушительный вой, пустился в галоп.

Пако, Миша и их подружки возбужденно визжали.

Чиба увидел, как слон несется на них сзади, как локомотив, у которого отказали тормоза, и потом животные стали толкать друг друга плечами. Корзины угрожающе закачались.

– Какого черта вы творите? – заорал писатель, едва не свалившись не землю.

– С дороги, черепахи! – Миша Серов веселился от души.

– Пропустите! – крикнула Тайя Тестари, но тут сук столетнего дуба хлестнул ее по носовой перегородке, и платье Мариапии Мороцци обагрилось брызгами крови. – Ай! Больно! – заверещала модель, падая на дно корзины.

– Одна готова! – воскликнул Чиба, успевший растерять свой интеллигентский апломб и начавший входить в раж.

Пако тоже впал в исступление. Ничто не могло его остановить.

– Ándale! Ándale con juicio![31] – Он обгонял их, когда в десятке метров впереди них быстрая, как “Красная стрела”[32], перерезала дорогу лисица, неизвестно каким образом сумевшая уйти от преследователей.

Увидев ее, все заорали:

– Лиса! Лиса!

– Это охота на тигра. Что здесь делает лиса? – недоумевала Ларита.

Старик Чинелли вышел из комы, поднял ружье со дна корзины и с криком “Лиса! Лиса!” принялся вслепую палить по деревьям.

Пули свистели со всех сторон.

Певица пригнулась, зажав ладонями уши, а Чиба схватился за ствол ружья, пытаясь вырвать его из рук ополоумевшего старикана, продолжавшего безостановочно жать на крючок. Одна из пуль попала в металлическую пряжку на корзине последнего слона. Крепежный ремень расстегнулся, и анконская рок-группа кубарем полетела вниз. Музыканты приземлились в заросли крапивы.

Наконец у Чинелли кончились патроны.

– Я попал? Попал? – вертел головой старик.

Слоны продолжали бег, круша все на своем пути, ломая ветви, валя деревья и кустарники.

Откуда-то слева донесся воинственный клич. Мгновение спустя из леса верхом на племенном жеребце выскочил Паоло Бокки, размахивая шашкой, как гусар в битве при Маренго. Он проскакал рядом со слонами и с криком “Савойя или смерть!”[33] обогнал их. На нем были только кавалерийские штаны. Обнаженная грудь была исцарапана ветками и колючками. При виде скакуна два слона еще больше разгорячились и ускорили бег. Хирург, стремительный как ветер, перемахнул через живую изгородь и скрылся из виду. Мгновение спустя свора заливающихся лаем собак, преследующих Бокки и лису, выскочила прямо под ноги слонам. Тот, которым правил Пако Хименес, от испуга застыл как вкопанный. Центрального нападающего “Ромы” вместе с пассажирами и корзиной с размаху швырнуло вперед, они пролетели над головой животного и исчезли среди растительности.

Из чащи донесся звук английского охотничьего рожка. Все ближе застучали копыта. Мгновение – и на тропе материализовались тридцать восемь жаждущих лисьей крови всадников в красных жакетах. Они слишком поздно заметили перегораживающих дорогу слонов… В конных рядах возникли заметные бреши: причем у многих при падении ноги застряли в стременах, и лошади долго еще волокли по земле своих седоков. Мало кто обошелся без увечий.

Слон с киноагентом Еленой Палеолог Строцци, магрибским стилистом и директором редакции телесериалов перевернулся, как А112 Abarth[34] на вираже Монте-Марио.

Фабрицио Чиба, пока державшийся верхом на слоне, вдруг заметил, что погонщик-филиппинец испарился. Он попробовал сам остановить слона, ткнув его прикладом ружья, но тот лишь свернул в сторону, взяв курс на лесную чащу. Старик Чинелли перекувырнулся, отлетел назад, спружинил на слоновьем бедре и повис на хвосте. Его внук сделал геройскую и вместе с тем обреченную попытку его выручить. Он вылез из корзины и, одной рукой держась за ее край, другой попытался ухватить деда. Старик вцепился в протянутую руку.

– Тяни! Тяни!

Они сорвались на землю и плюхнулись в заросли иглицы.

Чиба и Ларита остались одни верхом на обезумевшем животном.

47

Облегчение и боль наполняли истерзанную душу Мантоса, когда он пробирался сквозь заросли тростника, росшего по краю болота. Зомби в молчании следовал за ним.

С тех пор как они отослали Мердера и Сильвиетту, оба не проронили ни слова.

У Мантоса перед глазами продолжали стоять две обнявшиеся фигуры, смотрящие им вслед.

Ему вспомнились пророческие слова Куртца Минетти: “Роль Зверей Абаддона в мире сатанизма ничтожная. Вам конец”. Он не ошибался, ситуация была отчаянная. Они остались без двух важнейших членов команды, план умерщвления Лариты трещал по всем швам. И еще одна вещь не укладывалась у него в голове. Почему Зомби хочет покончить с собой? Почему не ушел вместе с приятелями? Разве они не неразлучная троица? Он как змея подкрался к нему и подговорил избавиться от тех двоих.

А что, если симпатяга Зомби тихой сапой взял да и переметнулся к Куртцу Минетти?

Жрец Сынов Апокалипсиса, возможно, поручил ему саботировать убийство Лариты, чтобы опозорить Мантоса в глазах сатанистов, отомстив ему тем самым за отказ. Еще эта странная сцена, которую Зомби устроил вначале.

Мантос остановился, делая вид, что ему надо отдышаться.

– Все в порядке?

Зомби, обессиленный, упер руки в бедра и кивнул. Лицо было землянистее обычного.

Предводитель Зверей посмотрел ему в глаза.

– Слушай, может, все бросим? – Он нарочно задал этот вопрос, чтобы понять, не является ли его ученик подлым предателем. – Может, нам тоже следует выйти из игры… Мы совершаем глупость. Что, если в конце у нас не хватит духу покончить с собой? Мы только рискуем попасть за решетку. Если сейчас развернемся и разойдемся по домам, все обойдется.

Зомби снова двинулся вперед, низко опустив голову.

– Ты бросай, если хочешь. Я не брошу.

– Но почему? Не понимаю, откуда эта решимость. Обычно тебе все не так. Можешь мне объяснить, почему ты любой ценой хочешь расстаться с жизнью?

– Не хочу об этом говорить.

Мантос взял Зомби за руку и грозно посмотрел на него.

– Нет, ты скажешь.

– Оставь меня. – Ученик попытался выдернуть руку.

– Скажи мне. Я твой учитель. Я приказываю тебе.

Зомби сглотнул и заговорил отстраненным голосом:

– Несколько дней назад я вдруг проснулся среди ночи, как будто кто-то тряс меня за плечо. Я подумал, что это отец будит меня, чтобы сказать, что маме плохо. Но все спали. Я, как обычно, уснул при включенном телевизоре. Шел какой-то спектакль, черно-белый, какое-то старье. Ну, такое, что крутят по третьему каналу в четыре часа утра. Я взял пульт и собирался выключить телевизор, когда актер, старик с глазами навыкате и челкой на лбу, произнес одну вещь. Я в жизни своей ничего подобного не слышал, и с той ночи все изменилось, все потеряло для меня смысл.

Мантос ошеломленно слушал.

– Что же он сказал?

Зомби, казалось, не знал, отвечать или нет.

– Правда хочешь услышать?

– Да. Конечно.

– Я выучил эти слова наизусть. Купил книгу. Но до тебя никому этого не читал.

– Давай, читай.

– Хорошо. – Зомби шире расставил ноги, словно о его тело бились волны боли. Закрыл глаза, вновь открыл их, возвел их к небу и заговорил хриплым, срывающимся голосом: – “С недавних пор, – почему, я сам не знаю, – я потерял всю свою веселость, бросил привычные занятия; и мне так тяжело, что это прекрасное строение, Земля, кажется мне бесплодным мысом; этот превосходнейший балдахин, воздух, – взгляните, эта великолепная, висящая над нами твердь, этот величественный свод, выложенный золотым огнем, – кажется мне лишь скоплением гнусных и зловредных паров. Какое мастерское произведение – человек! Как благороден разумом! Как бесконечен способностями! По образу своему и движениям как выразителен и достоин восхищения! Как похож действиями на ангела! Как похож разумением на Бога! Красота мира! Образец всего живущего! Однако что для меня это существо, квинтэссенцией которого является прах? Человек не радует меня, ни мужчины, ни женщины”.

Помолчав, Мантос спросил:

– Кто это написал?

Зомби шмыгнул носом.

– Уильям Шекспир. Это слова Гамлета[35]. Мне хуже, чем ему. Настолько хуже, что я мог бы даже сделать что-нибудь доброе… Я думал об этом… Но это тысячу крат труднее, чем сделать что-то злое. И честно говоря, я не чувствую в себе порыва помогать, не знаю… голодающим детям Африки. Они у меня так же сидят в печенках, как и остальное человечество, так что предпочитаю покончить со всем этим, и пусть меня вспоминают как психованного ублюдка, который зарезал Лариту. И не забывай, что ты первый это сказал. Все очень просто и… – он перевел дух, – и грустно. Впрочем, если ты хочешь выйти из игры, не проблема, я сам покончу с певицей. Только прошу тебя, решай поскорее, пока комары не высосали из меня всю кровь.

Мантосу стало стыдно за то, что он мог заподозрить в Зомби предателя. Выглядел он прескверно, видно, бросил пить антидепрессанты.

– Зомби, выслушай меня. Между нами больше не будет различий. Нет больше ни предводителя, ни ученика. Мы равны. Звери – это ты и я. Дуэт. Как Саймон и Гарфанкель.

Глаза Зомби заблестели.

– Я и ты. Вместе и на равных. До конца.

– Вместе и на равных. До конца, – повторил Мантос.

Зомби поднял глаза на небо.

– Уже ночь. Пойду займусь электростанцией.

– Хорошо. А я найду Лариту. Встречаемся в святилище Форта Антенны. Этой ночью луна как раз такая, чтобы сводить счеты с жизнью.

48

С оглушительным треском рухнула в лесу огромная столетняя пиния. Под тяжестью дерева захрустели каменные дубы и лавровые кусты, подняв с земли облако пыли и сухой листвы, из которого, как в кошмарном сне первобытного человека, возник огромный слон. Под подошвами скачущего галопом животного дрожала земля. Ничто не могло его остановить. В его мозгу звучал лишь один сигнал: бежать. Его знаменитая память стерлась, он низвергся с эволюционной лестницы в бездны, где сардины спасаются от преследующих их тунцов.

Он больше не помнил детства, проведенного в передвижной клетке. Не помнил номеров на арене цирка. Не помнил поклонов, клоунов, которых обдавал холодным душем, не помнил даже кнут и картошку. Он не помнил больше ничего, страх перекрыл все. Что это за мрачное, дикое место? Что за палки торчат из земли? Откуда эти запахи? Отсюда надо бежать, и ни терновник, ни поваленные стволы деревьев, ни заросли кустарников, ни бурьян – ничто не могло остановить его. Время от времени он поднимал длинный хобот и, издав душераздирающий рев, вырывал из земли ствол и с силой швырял его в сторону. Цветная попона превратилась в лохмотья, с одного боку она была разодрана совершенно и вся пропиталась кровью. Из правого плеча как гарпун торчала ветка. Слон мотал головой из стороны в сторону, один его глаз заплыл, и он ошалело вращал единственным видящим зрачком, прокладывая себе дорогу сквозь густую растительность.

Корзина, наполовину развалившаяся, все еще держалась на спине, но съехала набок. Внутри, вцепившись в ремни, вопили, перепуганные не меньше слона, Фабрицио и Ларита.

Обогнув дуб, животное запнулось о корень толщиной с анаконду, но удержалось и снова пустилось вскачь, на этот раз прямо в заросли ежевики. Слон перемахнул через канаву, сделал шаг, еще один и внезапно почувствовал, что земля ушла из-под ног. Он прекратил вращать шальным глазом, разинул рот от удивления и, болтая ногами и хоботом, безмолвно рухнул с обрыва, скрытого под зеленью растений. Пролетев метров двадцать, он ударился головой о скалистый выступ, отлетел, перевернулся и застрял между стволами двух деревьев, торчащих над пропастью наподобие вилки.

Животное барахталось в воздухе вниз головой, с переломленным позвоночником, то и дело отчаянно взвывая от боли, но звук его голоса постепенно слабел.

Фабрицио выбросило из корзины, и он тоже кубарем полетел вниз, отскакивая как мячик от ветвей деревьев, лиан и стеблей плюща, пока наконец не впечатался в изогнутые корни дуба, прилепившегося к каменной стене.

Мгновение спустя Ларита шлепнулась на него и соскользнула в бездну.

Писатель протянул руку и успел схватить ее за полу куртки. Однако ее вес потянул его вниз, и от жгучей боли, пронзившей трехглавую мышцу, у него перехватило дыхание.

Ларита барахталась в воздухе и, в ужасе смотря вниз, кричала:

– Спасите! Спасите!

– Не двигайся! Не двигайся! – умолял Чиба. – А то я тебя не удержу.

– Помоги! Прошу тебя, помоги. Не отпускай меня.

Чиба закрыл глаза, стараясь перевести дух. Мышцы дрожали от напряжения.

– Я больше не могу. Схватись за что-нибудь.

Ларита протянула руку к пучку плюща, что вился среди камней.

– Не выходит! Я не достаю, черт возьми!

– Ты должна дотянуться, я больше не могу… – Лицо Чибы побагровело, кровь стучала в висках. Нельзя было смотреть вниз, там было по меньшей мере тридцать метров свободного падения.

“Я не человек. Я швартовный конец. Я ничего не чувствую. Мне не больно”, – стал он повторять про себя. Но мышцы на руках дрожали. С ужасом Фабрицио почувствовал, что вцепившиеся в ткань куртки пальцы разжимаются. От безысходности он прикусил зубами корень и закричал:

– Я удержу тебя. Удержу!

Но не удержал.

Словно парализованный, он застыл, уткнувшись лбом в лиану. Слишком потрясенный, чтобы думать, плакать, смотреть вниз.

Вдруг раздался слабый голосок:

– Фабрицио… Я здесь, внизу.

Писатель вытянул шею и в лунном свете увидел Лариту, она была метрах в двух под ним, уцепившаяся в плющ, ковром покрывший отвесную стену.

Некоторое время они молчали, приходя в себя. Когда Фабрицио нашел в себе силы говорить, он спросил:

– Как ты там?.. В порядке?

Ларита обвилась вокруг растения.

– Да. У меня получилось. Получилось.

– Не смотри вниз, Ларита. – Устроившись поудобнее на корнях, Фабрицио стал массировать онемевшую правую руку.

По лбу ударил мелкий камешек. Потом еще. Потом камни посыпали градом вперемежку с сухими сучьями и землей. Чиба посмотрел вверх. Диск луны выкатился на середину неба. Он склонил набок голову, и на фоне спутника нарисовался, как в китайском театре теней, черный силуэт застрявшего в ветвях дуба слона.

Слон был прямо над ним.

В тот самый момент, когда Фабрицио подносил ладонь к глазам, чтобы в них не попадала земля, он услышал хруст ломающихся веток. Дерево закачалось.

– О Мадонна! – пробормотал он.

– Что там происходит? – спросила Ларита.

– Слон! Он сейчас упа…

Ствол не выдержал и с оглушительным треском переломился. Слон издал последний отчаянный крик и полетел вниз вместе с дубом и посыпавшимися камнями.

Чиба инстинктивно вжал голову в плечи. Зажмурился. Язык прилип к гортани.

Теперь он летел в темноте. Тьма окутывала его, как милосердная мать, не позволяя видеть под собой стремительно приближающуюся землю. Сколько раз он задавался вопросом, успевают ли что-то осознать перед тем, как разбиться о землю, самоубийцы, бросающиеся с крыш или с мостов. Или же мозг, щадя хозяина, перед лицом столь чудовищной смерти вырубается и притупляет чувства.

Теперь он знал ответ. Мозг продолжал безотказно работать и кричал: “Сейчас ты умрешь!”

49

Луна, круглым шаром повисшая посредине неба, серебрила своим светом траву, но Эдо Самбреддеро по прозвищу Зомби шел по саванне, понурив голову и не удостаивая светило взглядом. В руках он сжимал ножницы для птицы.

Легкий ветерок, достаточно прохладный, чтобы вызвать дрожь, проникал под куртку. Сатанист потер себе руки, чтобы стряхнуть с себя этот холодок, который пробрался в него и не желал уходить.

Впереди пронеслось стадо газелей, за ними проскакали несколько кенгуру. Даже это зрелище не привлекло его внимания.

Как говорил Гамлет? “Это прекрасное строение, Земля, кажется мне бесплодным мысом; этот превосходнейший балдахин, воздух, – взгляните, эта великолепная, висящая над нами твердь, этот величественный свод, выложенный золотым огнем, – кажется мне лишь скоплением гнусных и зловредных паров”.

Да, Земля – действительно гнусное место.

“Только в таком гнусном месте Сильвиетта может выйти замуж за такого, как Мердер”.

Услышав, как влюбленные голубки говорят о свадьбе, вначале он подумал, что они шутят. “Это не может быть правдой”, – продолжал он повторять про себя, слушая, как они говорят о церкви, фуршете и прочих паскудствах. Но, увидав, как Сильвиетта плачет от волнения, он понял, что все это правда, и тогда что-то в нем пересохло.

Когда он был ребенком, дедушка брал его с собой в огород, маленький участок под эстакадой Ориоло, и давал ему склянку с ядом для сорняков. “Одной капли достаточно”, – напоминал дед, и Эдо выпускал из пипетки на верхушку растения черную, как нефть, каплю – и то за каких-то полчаса теряло краски и соки и превращалось в сухую палку.

“То же самое случилось со мной”. Сильвиетта навсегда обескровила его сердце.

Сколько раз она жаловалась ему на Мердера, что он грубый и невнимательный, что он каждый месяц забывает о дне их знакомства?

“Не могу я с ним говорить, как с тобой. Ты не такой. Ты меня понимаешь…”

Сколько ночей они провели на проводе, смотря “Друзей” по телевизору и вместе ужасаясь этим бесталанным уродцам, которые только и делали, что ссорились, или болтая о музыке – о Motörhead и об эпохальном значении альбома Denim and Leather британских Saxon? Сколько раз субботними вечерами они проходили весь Корсо туда и обратно, теряя счет времени, не замечая распродаж, прохожих, пропуская последний автобус до дома?

Положим, они не были парочкой. Она встречалась с Мердером. Но что она находила такого в этом толстяке с перхотью в волосах?

Ну хорошо, Зомби страдает врожденным спазмом пищевода, но он прочел в интернете, что существует радикальный метод борьбы с ним с помощью стволовых клеток. В Италии он запрещен, но, как только умрет мать, он получит в наследство золотые монеты папы Лучани[36] и сможет поехать лечиться в Америку.

Как-то Мердер ездил навестить тетю в Фол лоник у, и Зомби с Сильвиет той вдвоем отправились в пиццерию “Джерри-2”. Это был неповторимый вечер, между ними возникла особая задушевность. Она рассказала ему о своих детских страхах, о мечте стать королевой “дет-метала”.

Потом он проводил ее до дома и на прощание, как обычно, скромно поцеловал в щеку, но она губами коснулась краешка его рта. Одно лишь мгновение, и все же на том месте, куда поцеловала его Сильвиетта, остался горящий след, как бывает, когда обожжешься раскаленной вилкой.

Сколько месяцев потом у него не выходил из головы этот поцелуй. Если бы он, как идиот, не отстранился, возможно, они поцеловались бы в губы.

Он прикоснулся пальцем к обожженному месту. Дрожь прошла по телу, и Зомби стиснул зубы, чтобы не заплакать. Он снова вспомнил о жертвоприношении в Сутрийском лесу. Остальные просто поимели Сильвиетту, залив спермой ее живот, как стая распаленных псов. Он – нет, для него было все иначе, он действовал с любовью, и когда наконец кончил, то склонился на маленькие белые груди со слезами на глазах, сгорая от желания взять ее и увезти с собой.

И когда они похоронили ее, он тайком разгреб землю, чтобы Сильвиетта могла выбраться из могилы. Когда три дня спустя он увидел ее на лавочке перед кинотеатром, то понял, что эта потрясная девчонка и есть женщина его жизни.

И теперь он узнает, что эти двое решили пожениться.

“Пирожок…”

Что тут сказать кроме того, что жить больше не имело смысла.

50

Удача не оставила Фабрицио Чибу и на этот раз. Он приземлился на мягкое брюхо с лона, лежавшего на боку в ручейке, что протекал среди камней и папоротника. Ларита, опутанная по рукам и ногам плющом, упала рядом с ним секундой позже. Какое-то время они так и лежали, не шевелясь, ободранные, побитые, лишившиеся дара речи, не смея поверить в то, что еще живы.

Потом Фабрицио поднялся, помог Ларите слезть со слона и огляделся вокруг. Они находились на дне ущелья, сплошь покрытого растительностью. Посередине вилась гравийная дорожка, тут и там отмеченная светящимися шарами фонарей. Все остальное по сторонам и над их головами было окутано тьмой.

Мозг отказывался думать о том, что только что произошло. Если бы слон не смягчил падение, сейчас он наверняка был бы мертв.

“Устраивать сафари на вилле Ада! Только такому маньяку, как Кьятти, могла прийти в голову эта невиданная по идиотизму идея”.

Но если он чуть было не простился с жизнью, виноват был в этом не Кьятти.

“Я. Я сам виноват, что явился на этот праздник. Не должен был я сюда приходить. Какого черта я тут делаю? Какого черта позволил себя уговорить взобраться на это животное? В окружении этих уродов? Я же писатель, черт возьми… Я… Я должен писать свой роман…”

Он ощупал руку. Она с трудом сгибалась.

“Если я вывихнул плечо, то никогда не смогу больше писать…”

Это было слишком для Фабрицио Чибы. В желудке начала закипать и подниматься вверх по пищеводу жгучая, как уксус, злость. Чем больше он думал о том, что с ним произошло, тем больше выходил из себя. Он был так наполнен злостью, что мог лопнуть, как мяч. Он закачал головой вперед-назад, как воробей, который клюет крупу, и, стиснув зубы и жестикулируя, заговорил сам с собой:

– В задницу! Я всем им покажу. Достанется каждому. Выстрою в ряд и всыплю всем по очереди. – Ноздри раздувались от гнева. – И первым примусь за этого шута Кьятти… Напишу статью, растопчу его. Этот набитый дерьмом чванливый болван больше не будет строить из себя царька. Он, похоже, не понял, с кем имеет дело…

Чиба обернулся к Ларите, ища у нее поддержки.

– Ты мне можешь объяснить, какого черта там делали охотники на лисиц… – но запнулся, увидев, что она неподвижно застыла рядом с мертвым животным.

Это напоминало финальную сцену “Кинг-Конга”. Когда девушка сидит над телом упавшей с небоскреба гориллы.

Ларита казалась совсем крошечной рядом со слоном. Мертвый, он казался еще крупнее, чем при жизни. Хобот змеей протянулся между камней в ручье. Ноги прижаты к брюху, один бивень сломан. В выпученном глазе отражался свет фонаря. Изо рта стекал ручеек крови и растворялся в водах ручья.

Внезапно Ларита, словно расколдованная, сделала лихорадочный вдох, но что-то, возможно ком в горле, мешало ей дышать. Тогда она медленно протянула руку к слону и положила ее на его морщинистый лоб. И тут, словно кто-то перерезал нити, державшие ее на ногах, она рухнула на круп животного и разрыдалась.

Фабрицио прижал ладонь к губам. Как он мог забыть о Ларите? Во всем этом дерьме она одна что-то значит. Ангел, который его спасет. Он и она не такие, как все. Он и она совершенно чужие на этом празднике. И он должен позаботиться об этом создании и увести ее в безопасное место.

Фабрицио бросился к Ларите и крепко прижал к себе ее сотрясаемое рыданиями хрупкое тело. Она была такая маленькая. Такая беззащитная.

С мокрыми от слез глазами, раскрасневшимся лицом, глотая воздух, Ларита пыталась сказать ему:

– Бе… бе… бедняжка…

“О ком она?”

– Это… несправедливо… он не сделал ничего пло… хого. – И она снова зашлась в плаче.

“О слоне, идиот”.

Он охватил руками ее голову и опустил себе на плечо.

– Не плачь. Прошу тебя… Не плачь, – шептал он ей в ухо, гладя по волосам. Но она не успокаивалась. Как только ритм затихал, она переводила дух и снова заходилась в рыданиях.

Фабрицио попытался утешить ее словами. Малоосмысленным бормотанием.

– Нет… Он не очень сильно мучился… Он сломал позвоночник, ничего не почувствовал… Для него это избавление… от жизни в неволе.

Бесполезно, она продолжала плакать, как будто подключенная к аккумулятору. В отчаянии, не зная, как еще успокоить ее, он обхватил ее за шею, убрал волосы с лица и с естественностью, какой до сих пор за собой не знал, раскрыл губы и поцеловал ее.

51

Зомби добрался до электростанции усталый, но все еще полный решимости.

Галогеновые фонари создавали приглушенный ореол вокруг здания, светившегося в темноте, как на дне моря. Электростанцию огораживала трехметровая металлическая сетка. На калитке висела желтая табличка с черепом и предупредительной надписью: ВЫСОКОЕ НАПРЯЖЕНИЕ. ОПАСНО ДЛЯ ЖИЗНИ. На площадке вокруг кирпичной будки в два ряда стояли большие металлические трансформаторы, гудевшие как ульи. Уходили в землю накрученные на керамические электроды бесчисленные провода.

Зомби за свою недолгую карьеру помощника электрика сталкивался самое большее с электросетью виллы Джорджини в Капранике: 9 киловатт-час, три фазы, домашнее потребление с дифференциальным выключателем и счетчиком.

Теперь же перед ним была настоящая мини-электростанция. Он что-то читал по теме во время заочного обучения в радиошколе “Электра”. Бывают теплоэлектростанции, гидроэлектростанции и еще ядерные. За отсутствием рек или плотин это не могла быть гидроэлектростанция. Ядерную он исключал. Видимо, это тепловая станция, или как там ее, какая разница, ему всего лишь надо ее вырубить.

К счастью, сооружение никто не охранял. На калитке висел простой замок на цепочке.

Зомби поместил звено цепи между серебряными лезвиями и нажал. Металл не поддавался. Скрежеща зубами, он поднажал еще. Лицо побагровело от натуги. Кольцо стало медленно сминаться. Он еще усилил давление, и тут одним махом отскочила и цепочка, и ножницы. В руках остались лишь ручки инструмента. Швырнув их, Зомби вошел внутрь.

Он подошел к будке. Металлическая дверца, разумеется, была заперта на ключ. Он пнул ее ногой, и она распахнулась, открыв взору комнатку, стены которой были целиком покрыты распределительными щитами. Амперметры, выключатели, скользящие контакты, светодиоды, рычаги. Зомби озадаченно рассматривал аппаратуру. Было ощущение, что находишься в кабине самолета. Он попробовал понажимать на кнопки, повернуть пару рычагов, но ничего существенного не произошло. Если поковыряться, возможно, удастся выключить станцию, но ведь ее всегда могут опять включить. Нет, он должен совсем вывести ее из строя, чтобы парк погрузился во тьму.

В стеклянном шкафчике Зомби увидел большой топор с красной ручкой. Разбив стекло, он взял в руки инструмент. Он обратил внимание, что среди всей этой аппаратуры на одной из стен привинчена большая металлическая пластина. Три кабеля, толстые как швартовные концы парома, входили внутрь огромного стального выключателя. По центру был расположен рычаг и блокирующий его замок. Вот где было сердце станции.

Ему нужно перерезать один из проводов и…

“Какое тут, интересно, напряжение?”

Он не имел понятия. Но явно достаточное, чтобы поджарить его.

Он умрет и таким образом выполнит свою миссию. Хотя теперь, по правде говоря, ему было глубоко наплевать и на миссию, и на дьявола, и на Мантоса, и на сатанистские глупости.

Им владела смертельная тоска, но в то же время у него было странное ощущение, что за его последними действиями следят зрители. Он был проклятым героем своего собственного фильма с трагическим финалом.

На столе лежал блокнот. Он оторвал листочек и без долгих размышлений набросал пару строк, затем сложил его и написал сверху: “Для Сильвиетты”.

52

Мантос, обнаженный, стоял на скале и рассматривал луну и ее кратеры. Ветер ласкал его кожу.

Ноги слегка согнуты. В вытянутых руках – Дюрандаль острием вперед. Сделав дыхательные упражнения, он избавился от ненужных мыслей. Серена исчезла, исчез старый хрыч, исчезли Сильвиетта с Мердером, и Мантос сосредоточил внимание на том чуде координации, которое являло его тело. С каждым движением он все яснее ощущал энергию, текущую по его мышечным тканям, ощущал заключенную в Дюрандале смертоносную силу.

Он почувствовал, как подступила боль от расставания с земной жизнью. Он принял ее, позволил войти в себя. Опустив Дюрандаль, он прижал рукоять к животу и приподнял левую ногу. Он чувствовал каждое сухожилие, каждую мышцу и наслаждался этим ощущением. В паху от холода пробежали мурашки.

Наконец-то Мантосу было хорошо. Он мог слышать все. Шелест ветра в листве деревьев, гортанное хрюканье бородавочников близ болота, крики сиамских летучих мышей, гроздьями свисающих с ветвей пиний, движение машин на магистрали Олимпика, звуки включенных в гостиных телевизоров, весь этот больной мир.

Вдруг он вздрогнул. Трахея сжалась, и дрожь пробежала по позвоночнику. Ощущение, что кто-то следит за ним, притаившись в темноте.

Не животное. Но и не человек. Что же это?

Он вытянул перед собой меч и начал кружить вокруг себя, но никого не увидел. Тогда предводитель Зверей Абаддона спрыгнул со скалы и, продолжая держать меч наперевес, вытащил из рюкзачка фонарик и включил его. Пучок света упал на лавровые кусты, на заросли ежевики, на стволы деревьев, на ржавую урну.

Никого. Может, чувства его подвели. И все же ощущение, что кто-то наблюдает за ним, его не покидало. Чьи-то горящие ненавистью глаза.

Мантос торопливо натянул штаны, туфли и черную тунику, надел на плечи рюкзак и бегом пустился прочь.

53

Зомби коснулся средним пальцем уголка рта, куда его поцеловала Сильвиетта, прикрепил письмо к панели, поплевал на руки, взял топор и, широко расставив ноги, приготовился рубить кабель.

Настал момент показать храбрость, которую он ото всех скрывал.

– Человек не радует меня, ни мужчины, ни женщины. – Он поднял топорище и со всей силой, которую отчаяние вселило в его слабое тело, рубанул по кабелю.

В этой жиле тек ток напряжением двадцать тысяч вольт, примерно в десять раз больше, чем напряжение, подаваемое на электрический стул. Поток электронов прошел через клинок и топорище, которое хоть и было из дерева, мгновенно обуглилось. То же произошло и с руками до плеч. Тело загорелось, вспыхнув, как облитое бензином.

Этот живой факел стал метаться и биться о стены кабины, затем остановился, развел руки, как падший ангел, который собирается спикировать в полете, и рухнул на землю и остался там догорать, пока от Эдо Самбреддеро по кличке Зомби не осталась лишь обугленная головешка.

* * *

Турбины электростанции остановились. Жужжание проводов смолкло. Свет в парке и на вилле погас. Компьютеры, управлявшие водопадами, циркуляцией воды в водоемах, кормушками для животных и всем остальным, тоже выключились.

Заработал резервный генератор. Он зажег аварийное освещение в доме и запустил пневматические насосы стальных ворот на выходах, те закрылись, изолировав погруженную в потемки виллу Ада от города.

54

Прибытие на бивуаки и ужин

Фабрицио Чиба и Ларита целовались рядом с тушей слона, когда погасли фонари на дорожке. Писатель открыл глаза и обнаружил, что кругом кромешная тьма.

– Свет! Погас свет!

– О боже. – Ларита испуганно обняла Фабрицио. – Что же теперь делать?

Писатель не сразу понял тяжесть ситуации. Этот страстный поцелуй оглушил его. Злость выкипела, ее сменило обезволивающее ощущение блаженства. Теперь, когда он наконец обрел любовь, все остальное казалось ему малозначимым. Он желал лишь умыть ее, обогреть, обработать ей раны и заняться с ней любовью. Скачка на слоне по лесу, падение, уверенность в неминуемой смерти и неожиданное спасение – эта гремучая смесь из страха, ярости и смерти порядком его возбудила.

– Что нам теперь делать? – Ларита прильнула к нему.

Прижимая ее к себе, Фабрицио чувствовал, как за тугой грудью часто бьется ее сердце.

– Не знаю… Послушай… Мы не можем остаться здесь? Что нам до того? – Он наслаждался давно забытым ощущением прикосновения к живой, не переделанной женской груди.

– Ты с ума сошел?

– Почему? Дождемся рассвета. Спрячемся где-нибудь в зарослях, и, как первобытные существа, не ведающие правил… – Будь это не реальная жизнь, а его роман, герой сейчас взял бы Лариту, и без лишней болтовни раздел ее, и потом овладел ею прямо на слоновьих костях, и кровь, сперма и слезы смешались бы в архаической оргии. Да, в новый роман он введет мощную сцену секса в таком духе. На Сардинии, где-нибудь в окрестностях Ористано.

Ларита прервала ход его мыслей:

– Парк наводнен хищными зверями. Тигр… Львы…

Фабрицио и думать забыл о диких животных. Он сжал ей руку.

– Да, ты права, нам нельзя здесь оставаться. Только ничего не видно. Надеюсь, свет скоро включат.

– Нам надо идти по дорожке.

– Но в какую сторону вилла? Вправо или влево?

– Влево, думаю. Надеюсь…

– Хорошо. Пойдем по дорожке. Она была в нескольких метрах от нас. – Фабрицио придал голосу решительности. Несмотря на страх перед хищниками, тот факт, что рядом с ним женщина, нуждающаяся в защите, делал его сильным и бесстрашным. Он поднялся и помог встать Ларите. – Держись за мой пояс и ступай следом за мной. – Он выставил вперед руки, как сомнамбула, и, спотыкаясь о камни, сделал несколько неуверенных шагов в темноте. – Так, однако, недолго и пораниться. Лучше на карачках.

Они опустились на землю и двигались на четвереньках, пока не почувствовали под ладонями гравий.

Там, в центре каньона, где не было деревьев, небо отражало огни города и можно было увидеть изгородь, идущую вдоль разделяющего дорожку рва.

– Ага! – Фабрицио встал на ноги. – Будем держаться за ограду. Но сначала мне кое-что нужно, а то я не знаю, смогу ли идти дальше.

– Что?

– Поцелуй.

Он раскрыл губы и почувствовал, как ее язык скользит по его языку и лижет небо и миндалины. Он обнял ее и прижал к себе, но удержался от того, чтобы дать ей почувствовать его эрекцию.

Да, они действительно чудесная пара.

“Решено, женюсь…”

Какая удача, что он повстречал ее. И как ни крути, благодарить надо этого комедианта Сальваторе Кьятти и его дерьмовый праздник.

“Так и быть, Саса, я тебя пожалею. Не буду писать разгромную статью”.

55

– Так его! Зомби, ты герой! – заорал предводитель Зверей Абаддона, воздев кулаки к небу, когда на виллу Ада спустилась тьма.

Наконец что-то пошло как надо, давно пора. Теперь нужно найти певичку.

Мантос посветил фонариком вокруг себя, чтобы понять, где находится. Дорога, по которой он шел, уходила в глубь расщелины, разделявшей лес надвое. Он достал из рюкзака карту виллы Ада и внимательно ее изучил.

– Прекрасно! – Он идет в правильном направлении, надо только пересечь кань он, и он выйдет прямехонько к озеру, где организован привал для участников охоты на тигра. Там, среди напуганных гостей, он и найдет певицу. В общей суматохе под покровом тьмы отключить ее и похитить будет проще простого.

На радостях он пустился бегом, держа Дюрандаль в левой, фонарик в правой руке и чувствуя, как адреналин заполняет артерии. Как удивительно, теперь, когда он вот-вот должен был умереть, он чувствовал себя как никогда живым и способным на любой подвиг. Он – вольный загонщик, анархистский дух, гончая хаоса. А Зомби – его брат в Сатане. Который, как и он, не боится смерти и проявляет свои лучшие качества там, где царит хаос.

“Погляди, с кем имеешь дело, дорогой мой Куртц Минетти”.

Мантос перепрыгивал через лужу, когда слабый свет у него за спиной осветил дорожку. Предводитель Зверей погасил фонарик, отскочил в сторону и спрятался за дубом.

Приближалась машина. Мантос видел, как фары становятся ближе, но не различал шума мотора. Видимо, это был один из тех электромобилей, на которых работники перемещались по территории виллы.

Он замер в ожидании, когда машина проедет. Пассажиров в ней не было, только водитель.

“Не взять ли машину? Я мог бы погрузить на нее Лариту и привезти ее на место ритуала”.

Без долгих раздумий он, опустив голову, бросился вслед за электромобилем.

56

Фабрицио Чиба упивался мыслью, что через несколько дней он со своей милой будет на Майорке, в своем домике в Капдепере. Но потом вспомнил сырость, скукоженных пауков в ванне, сдохшие батареи. И стол со ждущим его романом. Ему надо переделать всю фабулу, обрезать даж…

Мозг писателя на секунду замкнуло, после чего он перезапустился, стерев последнюю сгенерированную мысль.

“Как назывался тот пятизвездочный отель со спа?”

Они должны устроить себе отпуск по всем правилам, уехать куда-нибудь на край света, отрешиться от проблем и отдаться любви. Он положил руку на плечо Ларите, словно они закадычные друзья.

– Слушай, как насчет небольших каникул, чтобы прийти в себя? Скажем, на Мальдивах? Представляешь, бунгало на пляже, жаркие ночи под звездным куполом, кровати с москитным пологом.

– Я бы, пожалуй, не отказалась. – Ларита немного помолчала. – Послушай, Фабрицио…

– Что?

Она как-то уж слишком долго медлила с вопросом.

– У тебя есть девушка?

– У меня? Смеешься? – поторопился ответить Чиба.

– Тебе претит эта мысль?

– Нет, отнюдь. Просто я писатель… Ведь ты и сама творческий человек, ты должна меня понять. Я немного боюсь чувств, если они слишком сильные, боюсь, как бы они не высосали из меня соки. Знаю, это иррациональный страх, но у меня ощущение, что, если я позволю любви войти в свою жизнь, мне нечего будет дать своим персонажам. – Он открывал ей то, что никогда никому не рассказывал. – Однако я не хочу сказать, что не готов попробовать. А ты? – Он хотел бы посмотреть ей в глаза, но в темноте угадывался лишь ее силуэт.

– У меня была непростая история с типом, который себя не любил. Другими словами, мерзавцем. И я вместе с ним чуть не отдала концы. Меня спасла община дона Тониоло и вера.

Пока Ларита говорила, Фабрицио вспомнил: он где-то читал, что она была с каким-то певцом-наркоманом и что они чуть не умерли от передоза.

– А потом, вернувшись к жизни, я не могла решиться на новые отношения. Боюсь опять напороться на мерзавца. Хотя временами в одиночку бывает немного тоскливо.

Фабрицио привлек ее к себе и обвил руками талию.

– Мы могли бы стать неплохой парой. Я чувствую это.

Ларита рассмеялась:

– Не знаю почему, но я была уверена, что у тебя есть подружка. После обеда на вилле я пыталась разыскать своего агента, чтобы выяснить это, но у него был отключен сотовый. Скажи, ты веришь в судьбу?

– Я верю в факты. А факты говорят, что мы с тобой – двое оставшихся в живых. И что мы должны попробовать. – Он с силой сжал ее в объятьях, словно она могла ускользнуть, и поцеловал. Какая досада, что нет света, хотелось взглянуть ей в глаза.

Она внезапно сменила тему:

– А может, нам отправиться в Найроби?

– Хочешь поехать в Кению? Я был там однажды. В Малинди. Море сносное, но разве можно сравнить с Мальдивами?

Они снова двинулись в путь.

– Нет… нет… Ты не о том подумал! В трущобы Найроби, делать детишкам прививки. Я каждый год езжу. Это важная вещь. Если бы приехал еще и ты, известный писатель, это был бы для них большой подарок. Ты помог бы миссионерам пролить свет на тамошние бедствия.

Фабрицио закатил глаза. Черт побери, он мечтает о недельке спокойного отдыха, а она предлагает ему вместо этого миссионерский кошмар.

– Ну да… Конечно… Можно… Только… – промямлил он.

– Только – что?

Фабрицио не смог лукавить:

– Я в общем-то… об отдыхе думал. Пять звезд. Завтрак в постель. Ну и тому подобное.

Она ласково погладила его шею.

– Вот увидишь, будет в тысячу раз лучше… Я уверена, что этот опыт тебе и писать поможет. Не представляешь, сколько идей приходит в голову, когда видишь перед собой все эти страдания.

Писатель задумался. Если он хочет серьезных отношений с женщиной, пора учиться принимать в расчет ее желания и доверять ей. А Ларита – женщина особенная, в ней таится сила, которую он и представить не мог, она как тайфун, сметающий все на своем пути, и в то же время в ней есть что-то беззащитное и наивное, полностью тебя обезоруживающее.

– Да, – сказал Фабрицио. – Хорошо, я поеду. Возьму с собой компьютер и по вечерам, после прививок, буду работать.

Ларита горячо сжала его руку и ответила взволнованным голосом:

– Вперед, прочь отсюда. Нас ждет настоящий мир.

57

К счастью, этот драндулет ехал тихо.

Мантос, не в силах больше бежать, протянул руку, ухватился за заднюю дверцу и, неуклюже подпрыгнув, забрался в машину. Водитель ничего не заметил.

Кузов был битком набит огромными кастрюлями, от которых сильно пахло карри.

Теперь надо было вывести из игры шофера. Мантос надел капюшон, приготовился к прыжку, как кот, и, издав вопль а-ля Сандокан – король тигров[37], бросился на водителя, который, услышав звериный рык и думая, что это тигр, инстинктивно выжал тормоза до упора.

Машина встала, а предводитель Зверей Абаддона с мечом в руках продолжил полет, спланировал над капотом и приземлился на живот посреди дороги. Дюрандаль отлетел в сторону. Бампер машины остановился в двадцати сантиметрах от его пяток.

Мбума Бованда, уроженец Буркина-Фасо, где он много лет был пастухом, увидал, как странное существо парит над его головой, обгоняет его и исчезает за носом машины.

В его родной деревушке близ Уагадугу, столицы Буркина-Фасо, бытовало старинное верование, что в полнолуние по ночам из речного ила рождаются черные как смоль крылатые демоны, которые воруют овец и коров. Их называли Бонинда. Он не верил в эти деревенские сказки, однако пролетевшее над ним существо было точь-в-точь как те чудовища, о которых рассказывала ему в детстве перед сном бабушка.

Дрожа, он поднялся с сиденья. Демон все еще лежал перед машиной. Он казался мертвым.

“Сейчас я по нему проеду…”

Но Мбума Бованда не сделал этого. Во-первых, он не был уверен в том, что с демонами можно разделаться таким образом, во-вторых, колеса электромобиля были слишком малы, чтобы проехаться по телу.

Он включил заднюю передачу, когда черный демон поднялся с земли, опустив лоб, положил руки на капот и издал леденящий крик.

Мбуме рассказывали, что от страха люди мочатся в штаны, но ему это казалось преувеличением. Теперь ему пришлось в это поверить. Он обмочился.

Как ошпаренный он выскочил из кабины и стреканул в сторону виллы.

* * *

Несмотря на содранные о щебенку локти и ладони, предводитель Зверей Абаддона испытал подобие оргазма при виде этого улепетывающего бедолаги.

Вопль а-ля Сандокан – король тигров не на шутку наводил страх. Мантос обнаружил в себе талант к страшным воплям. Знать бы это, можно было хорошенько припугнуть Серену прошлой ночью, когда он появился перед ней голый и с мечом в руках.

Прихрамывая, он подобрал отлетевший на газон Дюрандаль и сел за руль. Он заводил машину, когда услышал, как кто-то кричит ему, прося подождать. Он не мог разглядеть лиц зовущих, но они были недалеко.

“Испугались, а?”

Мантос от души посмеялся, а потом решил съездить за Зомби. Вдвоем им явно будет сподручнее похищать Лариту, да и не придется Зомби топать пешком до форта Антенны.

58

Возвращение на Королевскую виллу

Когда мигнули фары, Фабрицио Чиба и Ларита принялись кричать и махать руками. Но машина остановилась в сотне метров от них и несколько минут спустя развернулась и поехала обратно.

Писатель покачал головой:

– Ты только погляди…

Ларита встала перед ним:

– Ладно, не важно, мы почти пришли. Кажется, я вижу свет.

Фабрицио тоже заметил красноватое свечение в глубине каньона.

– Верно! Лагерь недалеко. Пойдем.

Они ускорили шаг, гравий скрипел у них под ногами. Свечение в глубине каньона стало таким ярким, что окрашивало дорогу в красный цвет. Алое облако дыма поднималось над озером, касаясь верхушек деревьев.

– Что там происходит? – недоумевала Ларита.

– Наверное, развели костры, чтобы жарить мясо. – Фабрицио прибавил шагу. – Что-то я проголодался.

– Я вегетарианка. Но сегодня, пожалуй, не откажусь от бифштекса…

Еще через пятьдесят метров от удушающего запаха горелой древесины защипало в горле. Посреди облака дыма теперь виднелись длинные языки пламени, отражавшиеся в черных водах пруда.

– Не слишком ли много дыма для барбекю? – сказала Ларита, прикрывая ладонью рот.

Наконец каньон вывел их на широкую ровную местность с искусственным озером. В самой середине водоема они увидели охваченный пламенем плавучий дом. Корма уже ушла под воду, а горящий нос поднимался вверх, как погребальный костер.

Ларита взяла Фабрицио за локоть.

– Что происходит?

– Не знаю. Какое-нибудь представление. Кьятти готов убить родную мать, лишь бы удивить гостей.

Они прошли еще немного. Ларита показала рукой на перевернутый, влепившийся носом в сосну электромобиль. Стальные кастрюли валялись на земле, все кругом было усыпано рисом басмати. Они молча переглянулись, затем Фабрицио взял ее за руку.

– Не отходи от меня.

Они пошли вдоль берега пруда по направлению к другим понтонным домикам, пришвартованным у защищенного длинным навесом причала. В воде, куда не доходили отсветы от костра, угадывалось странное движение и плеск плавников, словно какие-то громадные рыбины дрались за еду.

По пути к причалу они обнаружили опрокинутые обогреватели-“зонтики” и столы с угощениями. Расколотые бутылки. Обгоревшие бумажные фонарики. И посреди этого безобразия копались в остатках индийского ужина стадо бородавочников и стая стервятников. Казалось, тут только что побывала орда варваров.

Голос разума тихонько подсказывал Фабрицио, что лучше сматывать отсюда как можно скорее.

“Может, на лагерь напали львы”.

И все же казалось, здесь потрудились не звери, а люди. Палатки все были сорваны и скомканы.

Ларита растерянно озиралась:

– Где все?

Официанты, повара, прислуга – все исчезли.

Девушка направилась к пристани. Фабрицио волей-неволей последовал за нею.

На пришвартованных лодках – та же ситуация. Разоренные столы фуршета. Остатки индийского ужина, раскиданные среди цветов, расколотых статуй индийских божеств, покинутая сцена со сломанным ситаром. На одном из столов сидел черный ворон и доклевывал цыпленка тандури.

Фабрицио подошел к Ларите:

– Давай-ка поскорее уйдем отсюда. Что-то не нравится мне все это.

Ларита подняла с пола серебряную туфельку.

– Не понимаю…

– Оставь… Пойдем отсюда.

Позади них вдруг раздался женский голос:

– Мой муж…

В дверях стояла женщина с невменяемым взглядом. Руки безвольно висели вдоль тела, она с трудом держалась на ногах. Разодранное сари свисало клочьями. Лямка лифчика была порвана, на груди виднелись длинные кровавые царапины. На одной ноге не было туфли. Светлые волосы, прежде уложенные в элегантный пучок, были всклокочены и перемазаны кровью. Рядом с ухом шла дорожка засохшей крови.

Вначале Фабрицио ее не узнал, но, разглядев получше, вспомнил. Мария Бальоне Монтуори, жена миланского владельца галереи современного искусства. Он знал ее, потому что она руководила одним модным журналом и как-то раз, много лет назад, брала у него интервью. Теперь перед ним стоял кошмарный призрак той элегантной надменной дамы, с которой он встречался в кафе “Розати”[38] на пьяцца дель-Пополо. У нее было отчужденное и болезненное выражение, какое бывает у только что изнасилованных женщин. Словно что-то или кто-то пронзило ее мозг.

Фабрицио приблизился к ней и почувствовал, что от нее дурно пахнет. В нос шибанул резкий запах пота.

– Мара, что с вами произошло? Где остальные? – Фабрицио почувствовал, как кишки гадко поджались к желудку.

Женщина, словно не видя его, медленно поглядела вокруг:

– Мой муж…

Ларита подняла перевернутый стул и усадила женщину.

– Где он?

Мара Бальоне Монтуори сняла вторую туфлю и прижала ее к груди, словно желая приласкать.

– Мой муж…

Певица пошла обходить лодку в поисках мужа.

Фабрицио тем временем взял Мару за запястья, пытаясь поймать ее взгляд.

– Послушайте, вы помните меня? Я Фабрицио Чиба, мы с вами знакомы.

Женщина посмотрела на него и улыбнулась, словно в голову пришла приятная мысль.

– Во вторник мы едем в Портофино на свадьбу Аньезе.

Фабрицио и так никогда не мог похвастать терпением в общении с потерпевшими или больными, а уж теперь и тем более.

– Я понимаю, вы потрясены, искренне сожалею… Но объясните же наконец, что, черт возьми, здесь произошло!

Но эта особа была где-то в другом месте. Возможно, в Портофино.

– Мой муж ненавидит мужа Аньезе, не понимаю отчего. Хороший мальчик. Еще пробьется… Пьеро в его годы не то что…

Фабрицио стал трясти ее за плечи.

– Где сейчас твой муж? Он был с тобой?

Женщина нахмурилась, словно он ей досаждал, и отвернулась от него. На полу лежал серебряный поднос, она увидела в нем свое отражение.

– О боже, что у меня за вид… Макияж… Прическа… Смотреть страшно. – Она взяла со стола вилку. – В детстве мы с сестрами в Пунта-Ала причесывали ими кукол. – И она принялась чесать ею вымазанные в запекшейся крови волосы.

Чиба в отчаянии схватился за голову.

– Бесполезно. У нее снесло крышу.

– Боже, жуть какая… Сюда! Скорее. – Ларита стояла у окна и смотрела на что-то, зажав ладонью рот.

Фабрицио подошел к ней, собрался с духом и тоже выглянул из окна.

Чиба всегда любил спутниковый канал Animal Planet с его документальными фильмами о дикой природе. Случалось, что, сидя над романом, он оставлял телевизор включенным на этом канале. Когда показывали съемки того, как хищник, влекомый голодом и черпающий из него брутальную силу, в стремительном прыжке бросается на жертву, Фабрицио как зачарованный поднимался и садился на диван перед телевизором. Ему нравился расширенный от ужаса глаз антилопы, взмах льва лапой, облако пыли, которое поднимали хищник и травоядное, вскинутая в последний раз голова жертвы.

В этих схватках он видел демонстрацию безжалостности дикой природы. Безжалостности, которая правит и человеческим миром.

Однако теперь, наблюдая вживую, с каких-то двух метров, подобную сцену, он не находил ее столь возбуждающей. Он перевел взгляд на бурлящую воду, чтобы видеть происходящее лишь краем глаза, но трюк не сработал. Он не мог отвести взгляд. А начав смотреть, было трудно остановиться.

Изуродованное тело Пьеро Бальоне Монтуори качалось на воде, за него дрались между собой три огромных крокодила. Ряды острых зубов отрывали куски подкожного жира от туловища знаменитого миланского галерейщика, прославившегося тем, что он открыл миру ямайского скульптора Эндрю Дога. Когда им не удавалось оторвать кусок, рептилии начинали остервенело извиваться, поднимая фонтаны кровавых брызг. Голова несчастного с глухим звуком кокосового ореха билась о стенки судна.

59

Предводитель Зверей Абаддона, скрипя шинами, затормозил перед электростанцией.

Зомби по дороге он не встретил, зато то и дело попадались блуждающие горстки приглашенных. Завидев машину, они начинали кричать и махать руками. Некоторые из них даже пытались встать у него на пути. Но Мантос даже не сбавлял скорость, несмотря на проклятия, которые сыпались ему вслед. Все шло именно так, как он предсказывал. Как только наступила темнота, жалкие создания света впали в панику, и вилла превратилась в парк ужасов. Он же сын Тьмы, и мрак только придал ему решительности и ярости. С Дюрандалем в руке он слез с машины, включил фонарик и огляделся.

Куда запропастился Зомби?

“Должно быть, он решил срезать полем и лесом, наплевав на диких зверей”.

Он сам Зверь Абаддона, ему ли кого-то бояться.

Перед тем как уйти, Мантос на всякий случай решил заглянуть на станцию.

По приближении к кабине он заметил странный запах.

“Пахнет, как жареным мясом”.

Калитка была настежь распахнута. На земле валялась цепь с замком и сломанные ножницы для птицы.

Мантос улыбнулся и направил луч фонарика на кабину. Стена вокруг дверного проема и сама деревянная дверь почернели, словно после пожара. Этот безумец Зомби устроил здесь поджог.

Предводитель Зверей Абаддона направил фонарь на землю:

– Отлично сработано, мой герой. – Пучок света лег на пол и осветил что-то черное посреди кабины. Мантос подошел на пару шагов, чтобы получше разглядеть, что это такое.

“Обгорелый кусок покрышки? Нет… Ботинок”.

Он сделал еще один шаг. Да, это был именно ботинок. Обугленный ботинок. На подошве можно было различить расплавленные шипы.

Мантос сглотнул несколько раз подряд. Затаив дыхание, он еще шагнул вперед, не решаясь направить фонарь дальше. Наконец он поднял его.

Из ботинка торчала нога, а за ней – обугленные останки человеческого тела. Одежда, очевидно, сгорела полностью, и черная высохшая кожа прилипла к костям как деготь. От туловища оставалась лишь бесформенная масса, из которой ощерилась ребрами грудная клетка. Руки были подняты, пальцы на руках скрутило жаром. Огонь буквально сожрал голову. От нее оставалась только лишенная лица черная сфера с рядом торчащих из нее длинных белых зубов.

В таком виде его не узнала бы родная мать. Но Мантос знал, кто перед ним. Форма лба, рост, ботинки, зубы.

“Господи Иисусе…”

Зомби сгорел как спичка.

Дюрандаль выпал у Мантоса из рук. В животе засосало. Он закрыл рот ладонью и усилием воли сдержал позыв к рвоте. Ноги подкосились, и он, обмякнув, опустился на пол у двери, не в силах поверить в увиденное.

“Он сгорел, пытаясь вырубить ток”.

Саверио протянул к нему руку:

– Зомби, что с тобой сталось… Как… Друг мой. – Ярость переполняла его, он обхватил голову руками, скривив рот в немом вопле.

Почему? Почему так? Не так все должно было быть. Они должны были покончить с собой вместе, плечо к плечу, принеся певицу в жертву Сатане. Таков был уговор.

“Почему ты нарушил уговор?”

Боль накрыла Мантоса, обрушившись на него с силой штормового вала. Его ослепила безжалостным светом истина.

“Он умер по моей вине. Что я натворил?”

“Если бы не ты… – Ему почудилось, что обугленный манекен поднимается с земли и тычет в него искореженным пальцем. – Если бы не ты… Я бы сейчас был в Ориоло-Романо. С матерью. С Мердером и Сильвиеттой. И всей жизнью впереди. Кем ты себя вообразил, что обрек меня на такую смерть?”

Мантос, свернувшийся клубком у двери, поглядел на себя. На черную тунику, которую сшил из старого списанного занавеса кинотеатра “Фламинго”. На Дюрандаль, купленный на eBay. Что за нелепый пафос.

– Что же я делаю? – прошептал он, надеясь, что обугленный манекен ответит ему.

Комок боли разорвался гранатой в горле. Он часто заморгал глазами, слезы затуманили взгляд. Жалкий игрушечный театр, в котором Саверио Монета, работник фабрики “Тирольские судовые плотники”, вообразил себя злым и коварным, как Чарльз Мэнсон, рухнул у него на глазах. Сатана, великий Мантос, Звери Абаддона, убийство Лариты – все это был бред, выдуманный жалким человечишкой с большими претензиями, отправившим на тот свет парня в состоянии тяжелой депрессии.

На четвереньках, рыдая как дитя, он подполз к останкам ученика.

– Прости меня, Эдо… – Саверио взял его за руку, которая просыпалась пеплом между пальцами. – Что мне делать? Скажите, что мне делать.

Но никто не мог ему этого сказать. Он был один. Один-одинешенек в своем горе. Зомби нет в живых. Серена и старый хрыч мечтают о его смерти. Мердера и Сильвиетту он потерял.

Он сел и отер лицо, продолжая шмыгать носом.

Он должен забрать останки Зомби и похоронить их. Или бросить их в воды озера Браччано.

Саверио вытер слезы.

– Я тебя здесь не брошу… Не бойся. Я отвезу тебя домой. В Ориоло. Пока покончить с этими глупостями.

Он поднялся и посветил фонариком вокруг. Необходимо было найти большую коробку. Идеально бы подошла синяя сумка из ИКЕА.

Саверио заметил, что на панели прикреплен сложенный вчетверо листок. Он подошел поближе и увидел, что на нем написано: “Для Сильвиетты”. Он снял записку и собирался ее развернуть, когда у него за спиной кто-то весело воскликнул:

– Народ! Чуете, какой вкусный запашок! Жареное мясо! Ура! Мы нашли его! Какой, однако, облом этот праздничек. Кьятти нищеброд, даже за свет не заплатил.

60

Полуночная паста

Фабрицио отвел Лариту в сторону и сказал ей вполголоса:

– Сейчас мы с тобой спокойно развернемся и уйдем из этого места. Вернее, убежим. У меня дурное предчувствие.

– А эта несчастная? – Певица кивнула в сторону Мары Бальоне Монтуори, продолжавшей распутывать волосы вилкой. – Как с ней быть?

– Мы не можем взять ее с собой, с ней далеко не уйдешь. Как только найдем кого-нибудь, отправим сюда за ней.

Ларита колебалась:

– Не знаю… Оставлять ее здесь одну мне кажется нехорошо.

– Хорошо, поверь мне. – Фабрицио взял Лариту за руку и повел за собой на причал. – Если я правильно помню, рядом с прудом есть вход на виллу. – Он вытащил из земли длинный бамбуковый шест с горящей керосиновой лампой. – Пойдем.

И они пошли по длинной платановой аллее, оставив позади пруд.

Рой вопросов кружил в голове у писателя. Перед глазами стояли крокодилы, отдирающие шматы мяса от истерзанного тела галерейщика.

Ларита молча шла рядом, понурив голову.

Он собирался поторопить ее, когда заметил, или ему так показалось, какое-то движение в темноте. Он знаком остановил Лариту и прислушался. Ничего. Только слышался вдалеке шум машин на Салариа.

“Видно, почудилось”.

Фабрицио посмотрел на Лариту. Глаза у нее блестели, сама она дрожала.

Фабрицио почувствовал, как сердце разрывается на кусочки. Он взял ее за руку:

– Мы почти пришли.

Они снова двинулись в путь.

– Что там? – взвизгнула Ларита, отскочив назад.

Фабрицио замер.

– Где?

– На том дереве.

Фабрицио, чувствуя, как ноги становятся ватными, поднял лампу в сторону, куда показывала Ларита. Ничего не были видно. Он шагнул вперед, водя перед собой лампой. Ветви деревьев свисали над дорожкой. Ничего там не было, но вот черт, по спине бежали мурашки. На лбу выступил холодный пот… это еще что?

Темный силуэт на ветке дерева.

“Обезьяна?”

Это не могла быть обезьяна. Слишком большой.

“Горилла”.

Слишком толстый. Мелькнула мысль, что это статуя, подвешенный манекен.

Он отпрянул, и слабый свет лампы выхватил из темноты всю крону дерева. Там висели еще два…

“…Человека.

На ветках качаются два толстяка”.

Он развернулся к Ларите и закричал:

– Беги! Быстрее!

Он услышал за спиной приглушенный звук и хрипение. Видимо, один из монстров спрыгнул на землю.

Фабрицио пустился бежать что было сил. Лампа погасла, остался лишь дальний свет огней лагеря.

Он несся без оглядки, как еще ни разу в жизни, чувствуя, как щебенка скрипит под подошвами и воздух кружит вихрем в горле.

Он надеялся, что Ларита где-то рядом.

А если она отстала?

“Обернись! Остановись! Позови ее!” – кричал в уши внутренний голос.

Он хотел бы остановиться, но мог только бежать и молиться, что она делает то же самое.

Но через несколько десятков метров он услышал ее крик.

“Они схватили ее! Проклятие, они ее схватили!”

Не останавливая бег, он обернулся. Все было погружено во мрак, и из этого мрака доносились ее крики и гортанные звуки монстров.

– Фабрицио! Помоги мне! Фабрицио!

Он остановился, сгибаясь пополам от боли в селезенке, и вздохнул:

– Староват я для такого дерьма. – Потом с неожиданной храбростью крикнул: – Отпустите ее, ублюдки! – И пошел назад, зажмурившись и отчаянно молотя руками, словно надеясь напугать, прогнать, уничтожить их.

Но споткнулся, упал, ударившись челюстью о щебенку. Несмотря на боль, он встал, сплевывая кровь, и в тот самый момент, как он поднимался, кулак или дубинка, что-то тяжелое, опустилось с невероятной силой ему на правое плечо, и он снова оказался на земле; с криком, от которого разрывались виски, он снова попытался подняться, но другой кулак заехал ему прямо в живот.

Фабрицио сник, как порванный футбольный мяч, в глазах взорвались тысячи оранжевых искорок. Из него вышел весь воздух, который был в легких, дыхание остановилось, и, агонизируя, он почувствовал, как чьи-то громадные руки берут и поднимают его с той же легкостью, с какой человек поднимает пакет с покупками.

Гигант взвалил его на плечо и понес куда-то. Фабрицио открыл глаза. Розовеющее небо было над ним, он мог коснуться его рукой и слышал хриплый шум в своих скукожившихся легких, которые, как вакуумная упаковка, втягивали в себя воздух.

И, говоря себе, что он сможет восстановить дыхание и не умрет, он осознал, что темнота была чем-то большим, нежели просто отсутствие света. Она была стихией, которая поглотит его.

Тупой удар в затылок вышиб из него эту последнюю мысль.

61

– Что ты тут хомячишь? Поделись с нами. Не жлобствуй.

Саверио Монета увидел в дверях три физиономии. Самого высокого с длинной челкой и в очках без оправы он точно видел по телевизору, вероятно, это был телеведущий. Второй, низколобый коротышка, больше смахивал на политика. Третий, хм… Его лицо было ему незнакомо.

Одетые в охотничьи костюмы от Ральфа Лорена, с блестящими от геля волосами, с бутылками шампанского в руках, они мнили себя сильными мира сего, но на самом деле были лишь тройкой пьяных говнюков.

Саверио в говнюках разбирался. Он рано познакомился с этим сортом людей, еще в школьные годы. Обычно они сбивались в шайки, чтобы чувствовать себя всесильными. Если ты попадался им на мушку и они понимали, что ты хочешь, чтобы от тебя отстали, они начинали кружить вокруг тебя, как голодные гиены.

В лучшем случае они поджидали тебя после школы и, придравшись к любой мелочи, затевали ссору, колотили, и этим дело заканчивалось. В других же случаях они строили из себя друзей, были славными и компанейскими, заставляя поверить, что ты можешь быть одним из них, – и когда ты, как идиот, ослаблял защиту, они разбивали тебе сердце, опустив тебя и втоптав в грязь, а потешившись, выкидывали, как сломанную игрушку. В воскресенье, однако, они шли на мессу с родными и принимали причастие. По окончании средней школы они на папенькины денежки отправлялись учиться за границу. Там они “брались за ум” и возвращались в Ориоло уже адвокатами, финансовыми консультантами, стоматологами. Внешне приличные люди, в душе они по-прежнему оставались говнюками. Нередко такие шли в политику и разглагольствовали с трибуны о Боге, семейных ценностях и родине. Вот они, новые рыцари католической культуры.

Саверио быстро сунул в карман записку Зомби. Он прищурил глаза, а губы вытянулись в сардоническую ухмылку.

– Хочешь знать, что я ем?

Тип с бородкой возликовал:

– Мы с тобой понимаем друг друга, брат мой. Покажи свои сокровища.

Политик добавил:

– Поделись ими с друзьями.

Саверио повернулся и поднял с земли тело Зомби. Удивительно, как мало он весил.

– Что предпочитаете, бедро или руку? – И, сделав страшные глаза, развернулся к ним с обугленными останками в руках.

Троица вначале не поняла, что это. Бородатый шагнул вперед, потом шарахнулся назад, выписав неуклюжую тарантеллу.

– О боже…

– Что это за чертовщина? – Политик схватил за локоть телеведущего.

– Похоже на обуглившийся труп. Глянь только, какая гадость, – заключил третий, уронив бутылку шампанского, разлетевшуюся на тысячу осколков.

Саверио положил на землю Зомби и, взявшись за Дюрандаль обеими руками, поднял его над головой.

– Так что вам отрезать? Руку или бедро?

Трое несчастных, как были, развернулись и бросились, расталкивая друг друга, к калитке. Политик, заорав истошным голосом, провалился по грудь в землю, которая разверзлась как зев, чтобы проглотить его. Бедняжка замолотил руками, но что-то снизу тянуло его внутрь. Он расставил руки, пытаясь сопротивляться, но мгновение спустя исчез в черной дыре.

Двое других, остолбенев, стояли у края, не зная, что предпринять. Телеведущий, набравшись храбрости, заглянул на секунду в дыру, но этой секунды оказалось достаточно, чтобы оттуда выскочила огромная рука и схватила его за бородку. Рука затащила его в дыру головой вперед, и он тоже сгинул во мраке.

Третий собирался удирать, когда из-под земли показалась рука и схватила за лодыжку, чтобы и его затащить внутрь. Человек упал наземь и задрыгал ногой, пытаясь высвободиться. Свободной ногой он колотил обвившую его ступню гигантскую руку. Но ей было все нипочем. Толстые, как сигары, пальцы с почернелыми ногтями были нечувствительны к боли. Он сопротивлялся, упершись руками в землю, и умолял:

– Помогите! Кто-нибудь! Помогите! – Ему удалось ухватиться за опору калитки. Но тут его свободную ногу поймала вторая рука, и сопротивлению пришел конец, он тоже исчез в дыре.

Саверио Монета, окаменев, застыл в дверях. Он видел всю сцену. Все случилось за какие-нибудь три минуты.

“Черт… Черт… Черт…” Только это слово и мог произвести его мозг, пока он наблюдал, как из дыры медленно, но без особых усилий, появляются две большущих, как окорока, руки, за ними маленькая лысая голова, посаженная между двух покатых лопаток, и все здоровенное туловище. Одет он был, кажется, в зеленый спортивный костюм от Серджо Таккини.

“В нем не меньше двух сотен кило будет”.

Саверио прочитал не один трактат о применении холодного оружия в феодальной Японии и знал, что существует легендарный смертельный удар, который мастер боевых искусств Хироюки Утанане, живший в шестнадцатом веке, назвал “Ветер, пляшущий в цветках лотоса”. Он требовал полного сосредоточения, но, правильно выполненный, сносил голову с плеч противника.

Саверио с воплем приподнял ногу, оттолкнулся и в прыжке повернулся на сто восемьдесят градусов, держа Дюрандаль наперевес.

Меч резанул воздух, в то время как чудище с быстротой и грацией тучной балерины отступило на шаг, протянуло руку и схватило клинок.

Саверио сила отдачи отшвырнула назад, и он шмякнулся о стену кабины. В руках он все еще сжимал рукоять. Клинок же остался в кулаке у чудища, которое бросило его наземь, как бесполезный лом.

“Вот оно, барахло с eBay… – Саверио выкинул то, что оставалось от его ритуального меча. – Боюсь, я уже не смогу оставить негативный фидбэк этим жуликам из Казерты”.

Зверюга приблизился на полметра. Он нависал над ним своей громадой.

Предводитель Зверей Абаддона поднял голову, чтобы посмотреть на него. Тусклый свет луны отражался в лишенных выражения красных глазках монстра. Он качнул головой и улыбнулся, обнажив кривые, изъеденные кариесом зубы. Саверио почувствовал, как его берут под руки и поднимают в воздух. Он закрыл глаза, стараясь вобрать в легкие всю боль.

Он чувствовал зловонное дыхание монстра. Хотелось плюнуть ему в лицо, но во рту совсем пересохло.

“Не важно”. Он готов к смерти и не будет молить о пощаде. Он умрет как Мантос, этрусский бог смерти.

Монстр с силой швырнул его об дерево, и последнее, что увидел Мантос перед тем, как удариться головой о ствол, была луна, огромная круглая луна, сумевшая найти просвет в млечной пелене облаков.

Она была так близка.

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ

КАТАКОМБА

But I’m a creep,

I’m weirdo.

What the hell am I doing here?

I’dont belong here.

RADIOHEAD, Creep{Но я неудачник,

Я извращенец

Какого черта я здесь делаю?

Мне здесь не место…

Radiohead, “Неудачник” (англ.)}

Барон Пьер де Кубертен, родившийся в Париже в 1863 году, памятен тем, что пустил по свету навязшую в зубах фразу “Главное – не победа, главное – участие” (авторство которой к тому же принадлежит не ему, а некоему пенсильванскому епископу). Помимо того, де Кубертен известен тем, что реформировал французскую систему образования и вернул к жизни древнегреческие олимпийские игры. Горячий поборник спорта и физической культуры в деле воспитания юношества, барон получил от французского правительства задание сформировать международную спортивную федерацию. После консультаций с представителями четырнадцати стран он основал Международный олимпийский комитет, в 1896 году организовавший первые в истории современности Олимпийские игрыв Афинах. Они имели громадный успех, повторенный четыре года спустя в Париже. Третья Олимпиада состоялась в 1904 году в Сент-Луисе (США). Четвертые игры барон мечтал провести в Риме, желая воссоздать легендарное соперничество между Римом и Афинами, двумя великими столицами античного мира. Но Италия в тот период, вообразите, переживала экономические трудности и отклонила предложение.

16 июня 1955 года мечта барона де Кубертена наконец стала реальностью: Рим, после впечатляющего марафона ноздря в ноздрю, выиграл у Лозанны право принимать у себя игры XVII Олимпиады, намеченной на 1960 год.

Итальянское правительство вложило около ста миллиардов лир в то, чтобы показать всему миру, что Италия тоже является членом избранного Клуба богатых стран.

Готовясь к этому событию, Вечный город превратился в одну большую стройку. Были построены новые дороги, а между виллой Глори и Тибром выросла Олимпийская деревня, в которой должны были поселиться спортсмены со всего мира. Обширный комплекс современных многоэтажных корпусов, утонувших в зелени и всего в нескольких километрах от исторического центра города. Были возведены два дворца спорта. Олимпийский стадион после реконструкции стал способен вместить шестьдесят пять тысяч зрителей. И еще новые бассейны, велодромы, хоккейные поля. Наконец, впервые в истории Олимпийских игр, репортажи с состязаний транслировались на всю Европу телерадиокомпанией Rai.

Мир восхитился красотой площадок для состязаний: в термах Каракаллы выступали гимнасты, в базилике Максенция – борцы, марафон стартовал на Капитолии, шел по старой Аппиевой дороге и завершался под аркой Константина. Именно марафонский бег ознаменовался из ряда вон выходящим событием. Абебе Бикила, маленький спортсмен из эфиопской Императорской гвардии, выиграл состязание, пробежав дистанцию босиком. Он пересек финишную черту, установив новый мировой рекорд.

Заработав целых 36 медалей, Италия заняла третье место в общем зачете, после сборных СССР и США.

Все это известные факты. Но совсем мало кому известно, что случилось с небольшой группой советских спортсменов в ночь закрытия игр.

Советский Союз всего третий раз участвовал в Олимпийских играх. Советские спортсмены впервые появились на Олимпиаде в Хельсинки в 1952 году. До этого партийное руководствосчитало игры “инструментом отвлечения трудящихся от классовой борьбы и подготовки их к новым империалистическим войнам”. В действительности за подозрительным отношением Кремля скрывалось намерение выйти на олимпийскую арену лишь тогда, когда Советский Союз получит возможность показать триумфальные результаты. С 1952 года две супердержавы, находящиеся в состоянии холодной войны, превратили Олимпиаду в поле политических баталий. С одной стороны – Советский Союз, с железной полувоенной организацией, в которой на службу спорту была поставлена наука, что вызывало подозрения и инсинуации на счет использования медицинских препаратов для улучшения спортивных показателей. С другой – Соединенные Штаты, залогом неизменного успеха которых на всех Олимпиадах начиная с 1896 года была возможность выбирать лучших из тысяч спортсменов в сборных колледжей и университетов.

Уступившая на Олимпиаде в Хельсинки и с небольшим отрывом победившая в Мельбурне, советская команда прибыла в Рим с намерением продемонстрировать превосходство коммунистического режима.

Советская делегация была изолирована от остальных и жила в отдельных корпусах. Спортсмены не должны были никоим образом контактировать со спортсменами стран, являвшихся символом загнивающего капитализма. Их держали под неусыпным контролем партийные работники.

В число атлетов входили Аркадий и Людмила Брусиловы. Он – копьеметатель, она – художественная гимнастка. Они поженились в 1958 году в подмосковном городе Катуково. Оба лелеяли мечту – уехать из СССР и перебраться жить на Запад. Они ненавидели авторитарный советский режим и хотели, чтобы их дети появились на свет в свободном мире. Но это была лишь мечта, никто не мог просто так уехать из страны. Тем более спортсмены, считавшиеся официальными представителями победоносной советской идеологии во всем мире.

Во время соревнований пара начала разрабатывать план побега и получения убежища на Западе. На следующий день после завоевания серебряной медали Людмила поделилась планами побега с Ириной Калиной, прыгуньей с шестом, делившей с ней комнату. Ирина взмолилась взять ее с собой. Ей объяснили, что это опасно и что этот выбор определит все ее дальнейшее существование. КГБ не оставит их в покое. Им придется скрываться, полностью уйдя в подполье.

– Не важно… Я готова на все, – ответила Ирина, чей дедушка погиб в сибирских лагерях.

Секрет потихоньку начал распространяться среди спортсменов. В итоге к побегу стали готовиться двадцать два человека.

По тому, как проходили соревнования, было очевидно, что пальма первенства снова достанется советской сборной. И после закрытия игр, несомненно, будут подняты бокалы за то, что советские спортсмены уже второй раз подряд столь убедительно заткнули за пояс американских империалистов.

Так оно и произошло. Руководство организовало ужин для всей делегации с горами “русского салата”{Так в Европе называют салат оливье.}, отварным карпом, печеной картошкой и луком. Все это было обильно сдобрено водочными возлияними, и уже в девять вечера организаторы, тренеры, спортсмены и партийные работники были пьяны. Кто пел, кто читал старые стихи, кто играл романсы на фортепьяно. За внешне праздничной атмосферой скрывалась пронзительная ностальгия.

Двадцать два диссидента заменили в своих бутылках водку на воду. По условленному знаку Аркадия вся группа собралась в саду у корпуса. Охрана храпела на лавке. Под покровом римской ночи спортсмены без труда перемахнули через ограду и сбежали.

Они двинулись вдоль Тибра, добежали до спортивных площадок Аква-Ачетоза, оттуда не останавливаясь поднялись в сторону Париоли и оказались перед большим поросшим лесом холмом. Это был Форт Антенны, крайняя оконечность огромного парка виллы Ада.

Они взошли на холм, и больше их никто не видел.

Разумеется, советские власти отрицали случившееся. Они не могли публично признать, что самые блестящие из спортсменов бежали, отрекшись от коммунизма и от собственной родины. Они пустили по следу беглецов секретные службы, чтобы отыскать и покарать их. Долгие годы агенты искали их по всему свету. Ничего. Все впустую. Казалось, они растаяли, словно бы какое-то западное государство помогло им замести следы.

* * *

Как мы уже сказали, под виллой Ада находятся древние катакомбы Присциллы. Четырнадцать с лишком километров высеченных в туфе и уходящих под землю на три уровня ходов с нишами, до отказа набитыми костями ранних христиан. Название некрополя связано с именем римлянки Присциллы, родившейся во второй половине II века нашей эры. Считается, что эта женщина подарила участок христианам, которые устроили здесь свое кладбище.

Тут и укрылись Аркадий и его товарищи-диссиденты. Прочесав некрополь сверху вниз, они устроили жилища на самом нижнем уровне, на глубине более пятидесяти метров. Эта часть катакомб, прохладная летом и теплая зимой, в свое время была исследована, картографирована и, наконец, закрыта для посещения и забыта. Доступ туристам был открыт только на часть первого этажа, в зону перед женским бенедиктинским монастырем.

По ночам, когда парк был закрыт, русские вверх по коридорам выбирались наружу в поисках пропитания. Их еда состояла в основном из того, что римляне оставляли в парке в течение дня: недоеденные бутерброды, омлеты, остатки картофеля фри и чипсов, булочек, сухариков, недопитая кока-кола в жестяных банках. Их экономика главным образом основывалась на сборе мусора. В чем-то она походила на собирательскую цивилизацию времен палеолита. Одевались они в спортивные костюмы, которые посетители парка по рассеянности оставляли на лужайках или теряли во время тренировок. Этологи могли бы уподобить отношения, установившиеся между советскими спортсменами и римлянами, симбиозу гиппопотамов и цапель. Эти величественные птицы живут на спине у водных млекопитающих, питаясь их кожными паразитами. Таким же образом римляне получали чистый парк, а русские – пищу и еду.

В коридорах катакомб маленькая община начала естественное воспроизводство и постепенно умножилась. Естественно, при небольшой численности общины были неизбежны близкородственные браки, вызывавшие неконтролируемые и стремительные генетические мутации. Подземное существование в лишенном света пространстве и богатое углеводами и жирами питание тоже внесли свою лепту в морфологические изменения. Новые поколения имели бледную кожу, избыточный вес и серьезные проблемы с зубами. Зато их зрение было приспособлено к темноте и, будучи прямыми потомками лучших спортсменов советской страны, они были весьма ловкими и сильными.

Кажется невероятным, но за неполных пятьдесят лет никто не заметил их присутствия. Только среди уборщиков и работников технической службы парка ходила легенда о людях-кротах. Рассказывали, что они по ночам выбираются из вентиляционных люков катакомб и очищают парк от всего мусора, выполняя за них большую часть работы. Кто-то клялся, что видел, как они прыгают по деревьям, демонстрируя чудеса акробатики. Но казалось, что это лишь еще одна городская легенда.

С переходом виллы Ада в руки Кьятти хрупкое равновесие между парком и его жильцами нарушилось.

Русские вдруг перестали находить урны, обыкновенно доверху наполненные объедками. Сам же парк стал мало-помалу заселяться хищниками. Будучи собирателями, а не охотниками, в силу мутации обменных процессов постоянно испытывающими потребность в глюкозе и холестерине, обитатели катакомб начали слабеть и заболевать, вынужденные питаться мышами, насекомыми и другой мелкой живностью.

Нарушив старинный, строго соблюдавшийся закон, который установили беглецы, когда поселились в подземелье, – закон, запрещавший выходить наружу при свете дня, старый царь Аркадий направил наверх на разведку небольшой отряд во главе со своим сыном Костолаем. Разведчикам были выданы темные очки, и им предстояло выяснить – что за чертовщина творится на вилле.

Когда разведчики вернулись, они рассказали, что вход в парк перекрыт, а сам он превратился в подобие частного зоопарка какого-то очень могущественного человека, который готовит здесь грандиозный праздник.

Был немедленно созван совет атлетов-старейшин, на котором председательствовал старый царь, к этому времени совсем ослепший и обезображенный псориазом. Он знал, что происходит. То, чего он так боялся все эти пятьдесят лет подземной жизни. Советская империя в итоге одержала верх, ее войска захватили Италию, и теперь коммунизм безраздельно господствовал на всей планете.

Парк, вне всякого сомнения, стал резиденцией какого-нибудь номенклатурного работника, партийной шишки, и праздник был организован в ознаменование победы коммунизма.

– Что мы должны сделать, отец? – спросил Костолай.

Отец задумался на несколько минут:

– В ночь праздника мы выйдем наверх, нападем на советских захватчиков и заберем себе то, что нам нужно для жизни.

62

Концерт Лариты Live на вилле Ада

Саса Кьятти в атласном халате, полосатых трусах-боксерах и инфракрасных очках ночного видения стоял посреди террасы Королевской виллы. В правой руке он сжимал позолоченный автомат TAR-21 с усыпанным бриллиантами “Сваровски” прикладом, в левой – гранатомет М79 с алебастровым прикладом и посеребренным стволом. Между зубами торчала сигара Cohiba Behike, скрученная ловкими пальцами кубинской крутильщицы Нормы Фернандес.

Он подошел к широкой лестнице, спускавшейся в парк, и широко развел руки:

– Добро пожаловать на вечеринку.

Он и в страшном сне не мог представить, что они осмелятся появиться в день его триумфа. Как наивно было этого не предусмотреть! Ну разумеется. Они задумали раздавить его у всех на виду. Урок на будущее всем тем, кто хочет жить своей головой.

Он спустился на пару ступенек, пальнул по столику с крепкими напитками и разнес его.

– Я тут! Что, поджилки трясутся? – заорал он во тьму ночи, зеленеющую сквозь прибор ночного видения.

Ему хотелось смеяться. Они хотят расправиться с ним за то, что он осмелился возвыситься над массой, за то, что доказал всем: даже бедный парень, сын скромного кузовщика из Мондрагоне, благодаря своей предприимчивости может стать одним из богатейших людей Европы. За то, что он дал работу безработным и надежду всем сирым и убогим. За то, что он снова вдохнул жизнь в экономику этой чертовой страны.

Мама, святая женщина, никакого образования, но в жизни разбирается, что к чему, – она ведь его предупреждала. “Сальвато’, рано или поздно они найдут способ скрутить тебя. Обложат тебя со всех сторон и утопят в дерьме”.

Уже много лет как Саса Кьятти лишился сна, ожидая этого момента. Он содержал армию адвокатов, финансовых консультантов, экономистов. Окружил виллу стеной, вырыл себе подземный бункер, нанял израильских телохранителей и бронировал свои автомобили.

И это ни черта не помогло. Они все равно добрались до него. Вывели из строя его электростанцию, изгадили праздник и теперь хотят прикончить его самого.

В прибор ночного видения он увидел двоих из них, пару горилл, бегущих среди столов с остатками фуршета с полными еды пакетами.

– Нищеброды. Хотите, скажу вам одну вещь? Я даже рад, покончим с этой историей. – Он взвел гранатомет. – Хотите, скажу вам еще одну вещь? Праздник, гости, вип-персоны – всех в задницу, можете убить их всех. И на эту дерьмовую виллу мне тоже наплевать. Можете уничтожить ее. Хотите войны? Будет вам война. – Он взорвал большой фонтан. Осколки мрамора, вода и ошметки кувшинок разлетелись на десятки метров.

Он спустился еще на три ступеньки.

– Хотите понять, что я за хрен? Хотите знать, какого черта хмырь из Мондрагоне позволил себе виллу Ада? Сейчас я вам объясню. Я вам покажу, кто такой Саса Кьятти, когда его выводят из себя. – Он принялся решетить из автомата столы с закусками. Блюда тартин с трюфелем, подносы с куриными крокетами и графины с “Беллини” превращались в ничто под пулями. Изрешеченные столы падали на землю.

Приятное было ощущение. Автомат накалился и обжигал руку. Доставая из кармана халата новую обойму, он вспомнил прочитанную когда-то книгу о греческих героях.

Был один, которым он особенно восхищался, – Агамемнон. В фильме “Троя” его играл замечательный актер, имя которого сейчас не приходило в голову. Греческий герой победил троянцев и в качестве военного трофея взял себе красотку Хрисеиду. Один бог, из особо приближенных, помощник Зевса, предложил ему взамен девицы кучу денег, но Агамемнон отказался. Агамемнон богов не боялся. И боги отомстили и напустили на его лагерь ужасную чуму.

– Это ваша месть… – Он поднял глаза на зеленеющее небо. – Только греческие боги были великие и могущественные. А итальянские – жалкие и ничтожные. Вы послали за моей головой этих толстопузов. – Он взял на мушку типа, похожего на огромного молосса и тащившего набитую бутылками сумку, и выстрелом повалил его на землю.

Кьятти спустился до последней ступеньки лестницы.

– Разве не это цель демократии? Дать каждому шанс! – Кьятти одним движением руки взвел гранатомет. – Получайте ваш шанс отправиться ко всем чертям. – И он взорвал толстяка с жареным поросенком на плечах.

– Вшивые голодранцы… Да здравствует Италия. – Он выплюнул сигару и принялся бегать и очертя голову стрелять, сбивая с ног жирных головорезов. – “Братья Италии, Италия пробудилась… – пел он, сыпля во все стороны гильзами от TAR-21. – …Водрузила на голову шлем Сципиона{Начальные строки национального гимна Италии.}…” – Он попал в одного, разломив как спелый арбуз его черепную коробку.

– Дурачье, вы даже не вооружились! Кем, черт подери, вы себя возомнили, чтобы являться сюда с пустыми руками? Вы не бессмертные. Скажите тем, кто вас послал, что не так-то просто разделаться с Саса Кьятти. – Он остановился, тяжело дыша, затем расхохотался. – Боюсь, вы ничего не сможете им сказать, я вас прикончу всех до единого. – Он вставил еще одну гранату и выстрелил в трехколесный грузовичок с мороженым. Взрыв был такой силы, что на мгновение осветились как днем итальянский сад, самшитовый лабиринт, справочный киоск и охотничьи палатки. Переднее колесо выскочило из огненного шара, пролетело над столиками с аперитивами, над руинами фонтана, над клумбами с гортензиями и ударила короля недвижимости по лбу.

Саса Кьятти с его девяноста килограммами веса покачнулся и совсем было устоял, но потом, как небоскреб, у которого взорвали фундамент, рухнул наземь. Мир вокруг него стал заваливаться, но он успел указательным пальцем спустить крючок автомата, снеся начисто носок домашней туфли из синего бархата с вышитыми золотом его инициалами, а вместе с ним четыре пальца и порядочную часть ступни.

Падая, Кьятти ударился головой об угол стеклянного столика. Длинный треугольный осколок впился ему прямо над затылком, проник в черепную коробку, прорезал одну за другой твердую, паутинную, среднюю оболочки мозга и легко, как наточенный нож в ванильный пудинг, вошел в мягкое вещество мозга.

– Аааах… Аааах… Как больно… Вы убили меня, – сумел он промычать перед тем, как выплеснуть себе на грудь полупереваренные остатки ригатони по-аматричански и котлет с орешками пинии и изюмом.

В покореженный прибор ночного видения он оглядел то, что оставалось от его левой нижней конечности. Рваная культя с торчавшими наружу острыми осколками костей, из нее, как из свернутого крана, фонтаном била темно-зеленая жидкость. Он протянул руку к опрокинутому столику, стянул с него скатерть и кое-как обмотал рану. Потом схватил бутылку “Аверны”{Марка горького аперитива.} и осушил четвертую ее часть.

– Ублюдки. Думаете, мне больно? Ошибаетесь. Давайте же покажите, на что еще вы способны. Вот он я.

Он поманил пальцами воображаемых врагов, потом взял автомат и принялся строчить из него, пока вокруг все не превратилось в груду развалин. Он прекратил стрельбу и только тогда заметил, что шея и плечи все в крови. Пощупал затылок. Из волос торчал кусок стекла. Взявшись за него двумя пальцами, Саса попытался было вытащить его, но тот скользил меж пальцев. Тяжело дыша, он повторил попытку, и, как только шевельнул осколок, розовая вспышка ослепила его левый глаз.

Он решил оставить осколок как есть, бухнулся на землю рядом с полурастаявшим ледяным ангелом и из последних сил приложил к губам бутылку, чувствуя, как сладковато-горький вкус “Аверны” смешивается с солоноватым привкусом крови.

– Ни черта вы мне не сделали… Ни черта… Сраные заговорщики. – С головы и подтаявших крыльев ангела на него лился ледяной дождь, стекал струями по гладкому черепу, по очкам ночного видения, по толстым щекам, капал на круглый живот, на халат, разбавляя кровавую лужу, темным пятном растекавшуюся вокруг него.

Смерть была холодна. Ледяной спрут обвивал своими щупальцами позвоночник.

Саса подумал о матери. Он хотел бы сказать ей, что ее постреленок любит ее и что он был молодцом. Но в легких больше не было воздуха. Слава богу, он спрятал мать в надежном бункере.

– Черт побери… – сказал он, растянув губы в слабой улыбке. Он красиво умирает. Как герой. Как греческий герой на поле битвы. Как великий Агамемнон, царь греков.

Вдруг навалилась усталость и сон. Странно, нога больше не болела. И голова тоже стала вдруг легкой и перестала пульсировать. Ему показалось, он покинул тело и видит себя.

Лежащего там внизу рядом с тающим ангелом.

Голова упала на грудь. Бутылка выскользнула из рук. Он посмотрел на свои ладони. Разжал и вновь сжал пальцы.

“Мои руки. Это мои руки”.

Они все же победили.

“Но кто они?”

Сальваторе Кьятти уснул, унеся с собой на тот свет этот вопрос.

63

Фабрицио очнулся, словно вынырнув из бездонного колодца. Он лежал, свернувшись как младенец. Не открывая глаз, он широко раскрыл рот, губы стали жадно хватать воздух. Он вспомнил темноту и гроздья толстяков, свисающие с деревьев.

“Меня похитили”.

Он продолжал лежать в неподвижности, пока сердце не начало биться ровнее. Все тело, от пальцев на ногах до кончиков волос, жестоко ныло. Стоило ему шевельнуться, как снизу вверх по плечам его прорезала жгучая боль…

“Там, куда меня ударили. (Не думай об этом.)”.

…и, проникая через шейные мышцы, как электрический разряд растекалась за ушами до самых висков. Язык так распух, что с трудом помещался во рту.

“Они упали с деревьев. (Не думай об этом.)”

Точно, не надо об этом думать. Нужно просто лежать и не шевелиться, пока не пройдет боль.

“Я должен подумать о чем-нибудь приятном”.

Ага, вот он в Найроби, лежит в постели. Льняные занавески колышет жаркий ветер. Рядом с ним Ларита в чем мать родила, прививает кенийских малышей.

“Где Ларита? (Не думай об этом.)”

Скоро он встанет, выпьет таблетку аулина и приготовит себе стакан свежевыжатого грейпфрутового сока.

“Не действует”.

Пол под ним был слишком жесткий и холодный, чтобы предаваться фантазиям.

Он приложил ладонь к полу. Он был влажный и, похоже, глинобитный.

“Не открывай глаза”.

Все равно рано или поздно придется их открыть и увидеть, куда затащил его монстр. Пока что лучше было этого не делать, ему и так дерьмово, не хватало еще новых неприятных сюрпризов. Лучше он полежит и помечтает об Африке.

“Я под землей. Их на том дереве было не меньше пяти. Они меня похитили. Это был заговор с целью моего похищения”.

Группа разжиревших террористов устроила засаду на деревьях и похитила его.

Вначале медленно, затем все быстрее, его мозг принялся выхаживать эту несуразицу, она росла на глазах как шарик дрожжевого теста. И вот уже он готов был дать руку на отсечение, что похищение было подстроено этим сукиным сыном Кьятти, этим повязанным с властями мафиози. Праздник, сафари – лишь прикрытие для коварного плана избавиться от неудобного интеллектуала, обличающего моральную деградацию общества.

“Ну разумеется, они решили свести со мной счеты”.

Не раз на протяжении своей писательской карьеры Фабрицио, не думая о последствиях, выступал против теневых сил. Он считал это своим писательским долгом. Он написал возмущенную статью против лобби финских лесозаготовителей, вырубавших вековые леса. Похитившие его громилы запросто могут быть финской экстремистской группировкой.

В другой раз он открыто заявил в “Коррьере делла сера”, что китайская кухня – дерьмо. А ведь известно, что китайцы – это целая мафия и не оставляют безнаказанными тех, кто их публично задевает.

Правда, эти колоссы были слегка жирноваты для китайцев…

А может, они скооперировались с финскими лесозаготовителями?

Ему пришел на ум великий Салман Рушди и исламская фетва.

“Теперь они меня казнят”.

Что ж, если таков финал, по крайней мере он умрет, зная о том, что останется в памяти потомков как борец за правду.

“Как Джордано Бруно”.

Запутавшись в собственных размышлениях, Чиба заметил, что не один, лишь когда услышал голос:

– Чиба? Ты слышишь меня? Ты жив?

Голос был тихий, почти шепот. У него за спиной. Знакомый голос с неприятным картавым “р”. Голос, засевший в печенках.

Фабрицио открыл глаза и выругался.

На него глядел ненавистный Маттео Сапорелли.

64

В тот день, когда Кьятти пригласил к себе непредсказуемого болгарского шеф-повара Золтана Патровича, чтобы заказать ему ресторанное обслуживание праздника, тот положил глаз на написанную маслом картину Джорджо Моранди, изображающую стол с парой бутылок.

Это творение болонского художника добавило бы шика залу “Эмилия-Романья” в его ресторане “Регионы”.

Заведение, расположившееся на углу виа Казилина и виа Торре Гайя, уже много лет подряд не сходило с верхних позиций европейских гастрономических путеводителей. Задуманное как Италия в миниатюре, оно было спроектировано японским архитектором Хиро Итоки. Если смотреть на него сверху, длинное здание имело форму и пропорции италийского полуострова, включая основные острова. Ресторан был разделен на двадцать залов, соответствовавших по форме и меню итальянским регионам. Столики носили название столиц отдельных провинций.

Натюрморт Моранди будет идеально смотреться над винным шкафом с “Ламбруско”.

Болгарин решил, что после праздника он уговорит Сальваторе Кьятти подарить ему картину. А если – что не исключено – король недвижимости станет упрямиться, Золтан убедит его сделать подарок, слегка вмешавшись в его мысли.

Теперь, когда вечеринка пошла прахом, гости разбрелись по парку, а безжизненное тело короля недвижимости лежало в луже крови, он мог просто пойти и забрать в уплату за свой труд это произведение искусства.

В темноте, держа в руках свечу, он, как черный кот, стал бесшумно подниматься по парадной лестнице, ведущей на второй этаж виллы, покинутой официантами и обслугой.

Ступени были завалены обломками мебели, посуды, скульптур, клочьями одежды.

Толстяки предали резиденцию Кьятти огню и мечу. Шеф-повара не интересовало, кто они и чего хотят. Он испытывал к ним уважение. Они оценили его кухню. Он видел, как они набросились на угощения с какой-то первобытной жадностью. В их бесцветных глазах он прочел экстаз голодного дикаря.

С некоторых пор он возвращался домой из ресторана усталым и разочарованным. У него вызывала отвращение манера этих людей лениво ковырять вилкой в тарелке, перемежать еду болтовней, устраивать деловые обеды с легкомысленными закусками в меню. Чтобы восстановить душевное равновесие, он принужден был крутить документальные фильмы о голоде в странах третьего мира.

Да, непредсказуемый болгарский шеф-повар преклонялся перед голодом и ненавидел аппетит. Аппетит есть выражение сытого довольного мира, готового расстаться со свободой. Народ, который смакует, вместо того чтобы есть, и закусывает, вместо того чтобы утолять голод, уже мертв, только не знает об этом. Голод – синоним жизни. Без голода есть лишь видимость человека, и как следствие тот начинает скучать и философствовать. А Золтан Патрович философию ненавидел. Особенно когда начинают разводить философию вокруг еды. Войну бы им сейчас, или голод, или нищету. Он собирался бросить все и перебраться в Эфиопию.

Непредсказуемый болгарский шеф-повар поднялся на верхний этаж. В воздухе стоял густой дым, и, куда бы ни падал колеблющийся свет свечи, повсюду царил разгром. Из спальни слышался глухой говор и вспыхивали отблески пламени.

Его не касалось то, что происходило там внутри, он шел в кабинет, но любопытство взяло верх. Золтан Патрович притушил свечу и подошел к двери. Огромный гобелен и парчовые шторы горели в костре, освещая пламенем комнату. На кровати под балдахином лежала совершенно обнаженная Екатерина Даниэлльсон. Волосы рыжим облаком обрамляли скуластое лицо. Вокруг женщины склонилось на коленях с десяток толстяков, бормотавших странные молитвы и протягивавших к ней руки, чтобы коснуться ее маленьких белых грудей с сосками цвета спелой сливы, плоского живота с вогнутым пупком, лобка, покрытого полоской шерсти морковного цвета, и фантастически длинных ног.

Фотомодель, выгнув спину как кошка, лениво водила головой, в экстазе опустив ресницы и приоткрыв крупные влажные губы. Она прерывисто дышала, положив ладони на головы толстяков, простершихся вокруг кровати как рабы перед языческой богиней.

Золтан отошел, зажег свечу и по узкому коридору прошел в кабинет Кьятти. Посветил свечой над головой. Его картина была на месте. Никто ее не тронул.

Нечто напоминающее улыбку скользнуло по губам шеф-повара.

– Я не желаю ее, но она должна быть моей. – Он шагнул к натюрморту, но услышал звуки в темноте комнаты. Он отступил к книжному шкафу, вжавшись в него спиной.

Это были не столько звуки, сколько мерзкое нечленораздельное мычание.

Золтан посветил перед собой и увидел в углу, между двумя шкафами, человека на коленях. Худой, кожа да кости, он склонился над чем-то стоящим на полу, маленькую лысую голову заслоняли острые лопатки, и видны были лишь вздымавшиеся как горная гряда позвонки. Кожа, тонкая, как веленевая бумага, была покрыта сеткой морщин и складками свисала с худых как палки рук. Он что-то отрывал и, утробно чавкая, отправлял себе в рот.

Зрелище было любопытное, повар сделал шаг вперед. Паркет скрипнул у него под ногами.

Сидящий на земле человек резко обернулся и заскрежетал немногими оставшимися во рту зубами. Маленькие глазки блестели, как у лемура. Иссохшее лицо было перепачкано темной маслянистой жидкостью. Рыча, он попятился назад и уперся спиной в стену. У ног его стояла большая сковорода с остатками пармиджаны{Традиционное южноитальянское блюдо из баклажанов, запеченных с томатным соусом, моцареллой и пармезаном.}.

Шеф-повар улыбнулся:

– Вкусно, правда? Это я ее приготовил. Там внутри пюре из помидоров. А баклажаны я жарил на низкокалорийном масле. – Он подошел к картине.

Старик вытянул шею, не выпуская его из поля зрения.

– Кушай, кушай. Я возьму эту вещь и уйду, – сказал шеф-повар низким умиротворенным голосом, но тот, заорав как кот, схватил поднос и кинулся на него. Золтан вытянул правую руку и охватил пальцами черепную крышку незнакомца.

Алексей Юсупов, знаменитый атлет-марафонец, моментально застыл. Глаза его потухли, а руки упали вдоль тела. Со сковороды стекли на землю остатки пармиджаны.

* * *

Как странно, он вдруг перестал бояться этого черного человека, наоборот, почувствовал к нему симпатию. Он напоминал старого монаха из их деревни. От лежащей у него на лбу руки по всему старому, изуродованному артритом телу распространялось благодатное тепло. Ему казалось, что он чувствует, как целебная энергия окутывает кости и размягчает отвердевшие от времени и от жизни в сыром подземелье суставы. Он чувствовал себя сильным и здоровым, как в детстве.

Сколько лет уже он не вспоминал о тех далеких годах.

Не зная усталости, он бегал километры и километры вдоль ледяного берега озера Байкал. Отец, закутавшись в пальто, проверял время. Если Алексей улучшал свой результат, они отмечали это рыбалкой с длинного моста, откуда виднелись снежные отроги Баргузинского хребта. Зимой было еще веселее, они прорубали во льду прорубь и закидывали в воду крючки. И нередко вытаскивали из проруби крупных коричневых сазанов. Сильных, могучих рыб, гордо сражавшихся перед тем, как сдаться.

Как вкусна была эта жирная рыба, сваренная с картошкой, капустой и хреном. Что бы он отдал за то, чтобы снова ощутить эти тающие во рту кусочки и хрен, от которого свербило в носу.

Алексей увидел себя в рыбацком домике, освещаемом лишь светом керосиновой лампы и отсветами из-за заслонки дровяной печи. Папа давал ему выпить стакан водки со словами, что это бензин для тела бегуна, и они шли спать, зарывшись под пахнущие камфарой грубые одеяла. Бок о бок. И потом папа с силой привлекал его к себе и, дыша в ухо перегаром, шептал ему, что он молодец, бегает быстрее ветра и не должен бояться… Что это их секрет. В котором нет ничего плохого, наоборот…

“Нет. Не надо. Пожалуйста… Папа, не делай этого”.

* * *

Что-то оборвалось в памяти Алексея Юсупова.

Приятное тепло рассеялось, вместо него ужас окатил его ледяным душем. Он вытер с глаз слезы и увидел перед собой переодетого монахом отца.

– Пошел вон! Я тебя ненавижу! – крикнул Алексей и со всей силы огрел родителя стальной сковородой с двойным дном.

Непредсказуемый болгарский шеф-повар, не веря происходящему, рухнул на землю, и русский атлет добил его сковородой.

65

Пиротехническое шоу Си Дзяо Мина и Magic Flying Chinese Orchestra

Экс-предводитель Зверей Абаддона очнулся в кромешной тьме, болтаясь туда-сюда как мешок с картошкой.

Минута – и он сообразил, что лежит на плече у монстра, треснувшего его о дерево. Он попробовал брыкнуться, но рука только покрепче сдавила его, как бы давая понять, что лучше не рыпаться, если он не хочет умереть от удушья. Толстяк шагал бодрым шагом и, судя по всему, прекрасно видел в темноте, шустро поворачивая то направо, то налево, словно родился и вырос в этом лабиринте. Время от времени через отверстия над сводом просачивался слабый блик луны, и тогда из мрака выступали маленькие скелеты, лежащие в нишах вдоль длинного подземного туннеля.

“Я в катакомбах”.

Экс-предводитель Зверей знал катакомбы Присциллы. В средней школе они ходили сюда с классом на экскурсию. В ту пору он был влюблен в Раффаэллу Де Анджелис. Худенькую, как сардина, девушку с длинными темными волосами и серебряной коронкой на зубах. Она нравилась ему, потому что у ее отца была синяя “ланча дель та” с сиденьями из искусственной замши цвета небесной лазури.

Пока они шли по катакомбам, Саверио шутки ради тихонько подкрался к ней сзади и ущипнул за ногу, шепнув в ухо: “Этруски продолжают убивать”. Раффаэлла завизжала как резаная, принявшись в панике отмахиваться руками. Она заехала Саверио локтем по носу, и он потерял сознание.

Он помнил, словно это было вчера, свое пробуждение в кубикуле “Женщины под покрывалом”{Фамильный склеп в катакомбах Св. Присциллы с портретом женщины под покрывалом.}. Лица ск лонившихся над ним одноклассников, качавшая головой учительница, пожилая монашка, осенявшая себя крестом, и Раффаэлла, говорившая ему, что он кретин. Несмотря на саднящий нос, он тогда первый раз в жизни оказался в центре внимания. И понял: чтобы на тебя обратили внимание, надо сделать что-то необычное (не обязательно умное).

Отец Раффаэллы отвез его домой на своей “ланча дельта”, приятно пахнувшей новизной.

Интересно, что сталось с той славной девчонкой?

Если бы он не выкинул эти идиотскую шуточку, если бы был с ней приветлив, если бы был более уверенным в себе, если… возможно…

ЕСЛИ БЫ и МОЖЕТ БЫТЬ – вот какие слова следовало бы выбить на его надгробии.

Саверио Монета откинул голову на плечо похитителя и закрыл глаза.

66

Фабрицио Чиба рассматривал свод пещеры, освещаемой красноватыми всполохами огня. Потолок имел неровные геометрические очертания. Как высеченная в скале крипта. От прикрепленного к стене факела валил густой черный дым, уходивший наружу через служившие дымоходами отверстия. В стенах были высечены десятки небольших ниш, и в них кучками сложены кости.

Маттео Сапорелли продолжал доставать его:

– Ну… Как ты? Встать можешь?

Проигнорировав обращенные к нему слова, Фабрицио продолжил изучение обстановки.

По периметру вдоль стен рядами лежали люди. Вглядевшись в темные силуэты, Чиба увидел, что это гости, официанты и несколько человек из охраны. Он узнал лица нескольких актеров, комика Сарторетти, замминистра по культурному достоянию, телеведущую. Самое странное, царило гробовое молчание, словно им кто-то запретил говорить.

Маттео Сапорелли продолжал шепотом пытать его:

– Ну? Что скажешь?

Устав от бесконечных вопросов, Фабрицио обернулся и увидел молодого коллегу. Выглядел тот неважно. С распухшим глазом и раной на лбу он казался дурной копией Руперта Эверетта, которому заехал по физиономии какой-то мордоровот.

Фабрицио Чиба помял ноющую шею.

– Что с тобой случилось?

– Меня схватили брюханы.

– Тебя тоже?

Сапорелли пощупал подбитый глаз.

– Мне врезали, когда я попытался сбежать.

– Мне тоже. Все болит.

Сапорелли понурил голову, словно собираясь сознаться в ужасной вине:

– Послушай… Я не хотел… Мне очень жаль…

– Ты о чем?

– Об этом кошмаре. Это все из-за меня.

Фабрицио привстал, чтобы посмотреть ему в лицо.

– В каком смысле? Не понимаю.

– Ровно год назад я написал очерк о коррупции власти в Албании для небольшого издательства в Апулии. И теперь албанская мафия хочет со мной расквитаться. – Сапорелли коснулся раны кончиками пальцев. – Но я готов к смерти. Я буду умолять их сохранить вам жизнь, потому что нечестно отыгрываться на вас. Вы тут ни при чем.

– Извини, но должен сказать, что ты ошибаешься. – Фабрицио ударил себя в грудь. – Это все моя вина. Нас похитила экстремистская группировка финских лесозаготовителей. Я рассказал миру, как они уничтожают девственные леса Северной Европы.

Сапорелли расхохотался:

– Да брось… Я слышал их, они говорят по-албански.

Фабрицио с сомнением поглядел на него:

– Ты еще скажи, что знаешь албанский.

– Нет, не знаю. Но очень похоже именно на албанский. В их речи слышны согласные, типичные для балканских языков. – Он продолжал ощупывать фингал под глазом. – Скажи мне правду, как я выгляжу, а? У меня совсем безобразный вид?

Фабрицио окинул его взглядом. Все было не так уж страшно, но он с тяжелым вздохом кивнул головой.

– Но со временем-то пройдет?

Чиба скрепя сердце огорчил коллегу:

– Не думаю. Удар-то нешуточный… Надеюсь, хотя бы глаз не поврежден.

Сапорелли бессильно откинулся на землю.

– Голова раскалывается. У тебя нет, случайно, саридона? Или “момента”?

Чиба хотел ответить “нет”, но вспомнил о волшебной таблетке, которую ему дал Бокки.

– Тебе, как всегда, везет. Держи таблетку. Сразу полегчает.

Писатель здоровым глазом уставился на таблетку.

– Что это?

– Не думай. Глотай.

Лауреат премии “Стрега” после секундного колебания проглотил пилюлю.

В этот момент из темноты подземного коридора донеслись размеренные глухие звуки. Они походили на биение сердца.

– Боже мой, они идут. Мы все умрем! – заорал Алигьеро Поллини, замминистра по культурному достоянию, и кинулся в объятия к Магу Даниэлю, знаменитому фокуснику с 26-го канала. Телеведущая запричитала, но никто не стал ее утешать. Звуки становились все громче, отдаваясь эхом в крипте.

Фабрицио, у которого со страху помутнело в глазах и заныли даже пломбы в зубах, сказал:

– Сапорелли, я… я… Я ценю тебя.

– А я тебя считаю своим литературным отцом. Образцом для подражания, – ответил молодой писатель в порыве искренности.

Они обнялись и повернули головы к выходу из галереи. Тьма была такой густой, что казалось, ее можно пощупать. Словно миллионы литров чернил с минуты на минуту должны были хлынуть в крипту.

Доносившиеся из мрака звуки напоминали ритуальное шествие, словно неведомые первобытные охотники били в гонги и барабаны, отбивая ритм ладонями.

Медленно, словно вырываясь из державшей их в плену тьмы, стали появляться фигуры.

Тут же все прекратили ныть и стонать и в молчании стали наблюдать за процессией.

Эти люди были непомерных габаритов. Белые как мел, с маленькими, вросшими в покатые плечи головами. Талию скрывали складки жира, руки казались окороками. Некоторые из них держали под мышкой бонги, другие в такт били себя ладонями по груди. Были среди них и женщины, ниже ростом, с плоской грудью и широкими, как у груши, боками, и дети, тоже толстые, испуганно сжимавшие материнские руки.

Наконец, оробело и смущенно, вошла в крипту вся процессия. Одеты они были в рваные спортивные костюмы, растянутые кофты, старые комбинезоны уборщиков. На ногах у них были сношенные кроссовки, кое-как заштопанные грубой ниткой и проволокой. На жирные бицепсах – собачьи ошейники. У некоторых в ушах были сломанные наушники, к которым они подвесили медальоны с именами и номерами телефонов, бутылочные крышки и прочую дребедень. Другие опоясали грудь велосипедными покрышками.

Кожа их была лишена пигмента, и казалось, свет раздражает их выпученные красные глазки. В бесцветные волосы были вплетены обрывки красно-белой пластиковой ленты, которую используют при ведении строительных работ.

Внезапно музыка прекратилась, и пришедшие в молчании застыли перед пленниками. Потом они расступились в стороны, кого-то пропуская.

Вперед вышло несколько стариков столь рахитичного вида, что казалось, будто они вышли из концлагеря. Они были белые как снег, но не альбиносы. Волосы у некоторых были темные.

Толстяки опустились на колени. Затем в центр помещения на белых пластмассовых стульях вынесли мужчину и женщину.

Голову старика украшало затейливое сооружение, отдаленно напоминающее уборы из перьев у американских индейцев – только сделанное не из перьев, а из одноразовых шариковых ручек, бутылочек от “кампари сода” и цветных пластмассовых совочков. Солнечные очки Vogue с большими стеклами закрывали почти все лицо. Грудь защищали латы из разноцветных летающих тарелок.

Голову женщины венчало синее ведерко, из-под которого спускались седые косы с вплетенными в них полосками от автомобильных камер и голубиными перьями. Она была закутана в засаленный пуховик “North Face”, из-под которого торчали две сухонькие ножки, все в варикозных узлах.

“Король с королевой”, – сказал себе Фабрицио.

67

“Эти двое – король с королевой”, – сказал себе Саверио, находившийся на другом конце большой крипты.

Толстяк сбросил его здесь, рядом с другими приглашенными. По соседству сидели две женщины, одетые всадницами. Они молчали и синхронно, как китайские болванчики, качали головами. В углу он увидел Лариту, она лежала на земле и, кажется, чувствовала себя скверно. Она как одержимая терла себе лицо и шею, словно смахивая невидимых насекомых.

Странным образом Саверио был спокоен. На него накатила ужасная усталость. После того как он поднял с земли обугленные останки Зомби, его перестало что-либо трогать. Он, как Будда, сидел неподвижно, с умиротворенным лицом, рядом с искаженными страхом, мокрыми от слез лицами других пленников.

“Может, это и есть дух самурая, о котором говорит Мисима”.

Было одно существенное различие между ним и этими людьми. В отличие от них, он больше не цеплялся за жизнь. И в определенном смысле чувствовал себя ближе к этим монстрам, вылезшим как в страшном сне из чрева земли. С той разницей, что они сумели сделать то, что не удалось ему с его Зверями. Превратить праздник в кошмар.

Толстяк, державший велосипедное колесо как щит, ударил палкой о землю и сказал на незнакомом языке:

– Тише!

Старый царь со своего пластмассового трона оглядел пленников и затем слабым голосом спросил:

– Вы советские?

Саверио хотел быть одним из них, он вынес бы любое испытание, дал бы подвесить себя на крючьях, чтобы доказать им, что он стоящий человек, что он воин. Свой среди людей тьмы.

Пленники переглядывались в надежде, что кто-то знает этот чудной язык.

Чубастый тип с подбитым глазом и кровавым порезом на лбу поднялся и попросил тишины.

– Друзья, не бойтесь, это албанцы. У них на меня зуб. Я добьюсь, чтобы вас всех освободили. Есть ли среди вас кто-нибудь, знающий албанский, чтобы быть мне переводчиком?

Ему никто не ответил, потом Миша Серов, вратарь “Ромы”, сказал:

– Я русский.{Эти три реплики приведены в оригинальном тексте по-русски.}

Старик знаком велел ему подняться.

Футболист подчинился, и между ними при всеобщем изумлении началась беседа. Наконец, Серов обратился к пленникам:

– Они русские.

– Чего они от нас хотят?

– Что мы им сделали плохого?

– Почему они нас здесь держат?

– Ты сказал ему, кто мы? – наперебой посыпались на русского вратаря вопросы.

Серов, на своем хромающем итальянском, объяснил, что это русские спортсмены-диссиденты, сбежавшие во время Римской олимпиады и живущие в катакомбах из страха, чтобы их не уничтожили советские спецслужбы.

– А мы тут при чем?

Футболист хихикнул:

– Они думали… Эээ… Думали, что мы коммунисты.

Оглушительный хохот потряс залу.

– Ха-ха-ха. Кто, мы? Мы что, похожи на коммунистов? Мы их сами ненавидим, – воскликнул Риккардо Форте, новоявленный магнат алюминиевой промышленности. – Ты объяснил ему, что коммунизм давно в могиле? Что сейчас реже встретишь коммуниста, чем… – Он даже не знал, с чем можно сравнение.

– Металлиста, – подсказала Федерика Сантуччи, диджей “Радио-9”.

– Конечно, сказал и еще рассказал, что советского режима больше нет и русские теперь гораздо богаче итальянцев. Я сказал ему, что я тоже русский, что я футболист и живу, как мне нравится, потому что зарабатываю кучу денег.

Атмосфера разом стала легкой и оживленной. Довольные и радостные, все хлопали друг друга по плечу.

Старый царь снова обратился к футболисту, и тот перевел:

– Этот старик сказал, что отпустит нас, если пообещаем никому про них не рассказывать. Они не готовы покинуть катакомбы.

– Нам что, делать нечего? Да и кому рассказывать-то? – сказал один.

– В чем проблема? Я уже о них забыл, – подхватил второй.

Девушка с длинными рыжими волосами озиралась по сторонам.

– Вот чудеса! Я их уже и не вижу.

Поднялся на ноги Микеле Морин, режиссер телесериала “Доктор Кри”.

– Друзья. Прошу вас! Давайте серьезно! Минуту внимания. Дадим им честное слово? Пусть им будет спокойно. Они этого заслуживают.

– Пару фотографий, признаться, не помешало бы сделать. Они такие самобытные. Я работаю в Vanity Fair.

– Да, занимательная история. Не терпится рассказать обо всем Филиппо…

Гости повставали с пола и ходили по крипте, с любопытством разглядывая подземный народ. Наконец-то дело начало принимать забавный оборот. Не то что устроенная Кьятти охота. Вот где был настоящий сюрприз.

– Славные толстячки.

– Посмотрите на детей. Какие они сладкие.

68

В бытность виллы Ада в ведении городских властей старый затвор, контролировавший приток воды в главный парковый водоем, доставил немало головной боли ремонтным рабочим. За последние десять лет он ломался по меньшей мере шесть раз, и всякий раз его удавалось починить. Проходило время, и большой ржавый клапан снова начинал пропускать воду. Пруд высыхал, оставляя после себя темную тошнотворную жижу.

Когда виллу Ада приобрел Саса Кьятти, водные сооружения были заменены на более современные. Для разработки сложной системы водоснабжения, которая должна была обеспечивать водой ручьи и речки, два пруда, поилки для животных, фонтаны и ландшафтные бассейны, из Остина прилетел молодой гений гидроинженерии техасец Ник Роуч, прославившийся тем, что курировал строительство плотины Стенли в Альбукерке и аквапарка в Таосе.

Инженер напичкал водоемы виллы Ада сенсорными устройствами, которые должны были непрерывно передавать на компьютеры центра управления информацию об уровне, температуре, жесткости и кислотности воды. Разработанная Роучем совместно с софтверной компанией “Douphine Inc” программа через систему насосов контролировала все водотоки, воссоздавая природные условия озера Виктория, бассейна Ориноко и дельты Меконга.

Лично курировавший работы инженер в один прекрасный день наткнулся на старый затвор большого южного пруда. Это был огромный, поросший мхом клапан с чугунной задвижкой – находка для индустриальных археологов. С лицевой стороны была вытеснена фабричная марка: “Литейные заводы Треббьяни. Пескара. 1846”. Роуч не веря своим глазам несколько раз перечитал надпись, а потом упал на колени и разрыдался.

Его мать звали Дженнифер Треббьяни, и она была родом из Абруццо.

За несколько дней до смерти, когда рак уже практически уничтожил ее кишечник, женщина рассказала сыну, что его прадед уехал в Америку из Пескары, оставив брату семейное литейное предприятие.

Значит, по законам логики этот затвор вышел из литейного цеха его предков.

В приступе ностальгии Ник Роуч решил оставить старый затвор, где он стоял. Он знал, что как инженер поступает некорректно и что в случае аварии на затвор обрушится давление, с которым тот не в силах будет справиться, но все равно это сделал в память о матери и о пескарских предках.

Когда в ночь праздника внезапно произошло отключение электроэнергии, все компьютеры, контролировавшие систему поддержания постоянного уровня воды в водоеме, разом вырубились, и пруд начал наполняться, подвергая трубопроводы и затворы неимоверному давлению.

* * *

В четыре двадцать семь изо всех соединительных швов трубопровода, как из леек, брызгала вода, но старый клапан пока выдерживал нагрузку. Затем раздался зловещий звук, металлический скрежет, и чугунная задвижка взлетела в воздух как пробка от шампанского. Трубопровод разорвало, и два миллиона литров воды, которые вмещал водоем, устремились в сток по центру пруда, образовав за считаные минуты Мальстрем, затянувший в воронку крокодилов, водных черепах, осетров, кувшинки и лотосы.

Эта масса воды стала давить на земную толщу, пробила туфовый свод коридора катакомбы, проходившего как раз под дном водоема, и стала растекаться по нему его как по громадному трубопроводу. За каких-то три минуты вода за лила верхний уровень древнего христианского кладбища и, унося за собой все, что встречала на своем пути – кости и камни, пауков и мышей, пустилась с клекотом и плеском вниз по крутым лесенкам, высеченным в камне допотопными зубилами христиан. Узкий диаметр лестничных ходов, казалось, замедлил ток воды, но вскоре под напором волны рассыпался как замок из песка огромный выступ туфовой породы, открыв воде новый путь, и она с неудержимой яростью хлынула вниз, затопляя все кругом. Древнейшая фреска, изображавшая двух влюбленных голубков, уже две тысячи лет украшавшая стену гробницы богатого торговца тканями, исчезла в вихре воды.

Тогда-то грозный фронт волны, гудя как реактор, устремился во тьме к большой крипте, где находились участники праздника и обитатели подземелья.

69

Танцы new and revival с диджеем Сандро

Вип-гости болтали, обменивались мнениями, обсуждали собравшихся в крипте русских, словно на вернисаже. Федерико Джанни, управляющий директор издательства “Мартинелли”, в изодранной форме охотника на льва беседовал с Чибой.

– Послушай, это же невероятная история… советские спортсмены, пятьдесят лет прожившие в подземельях Рима. Из этого выйдет потрясающий роман. Масштаба “Имени розы”, не меньше.

Фабрицио отвечал со скепсисом. Не следовало забывать, что этот тип – бессовестный лицемер.

– Думаешь? А мне кажется, ничего особенного. Такие вещи случаются довольно часто.

– Смеешься? Из этого выйдет великая книга. Если все правильно обставить, эта история станет сенсацией.

Писатель погладил подбородок.

– Ну не знаю… Что-то мне так не думается.

– И написать ее должен ты. Вне всякого сомнения.

Фабрицио не удержался:

– Почему ты не поручишь ее Сапорелли?

– Сапорелли слишком молод. Здесь нужно перо зрелого мастера, твоего калибра.

Эти панегирики начинали пробивать брешь в броне автора “Львиного рва”.

Действительно, старый пройдоха прав, эта история во сто крат лучше большой сардинской саги, но не может же он так сразу сдаться.

– Надо будет подумать…

Зануда не унимался. У него горели глаза.

– Ты единственный способен на такое. Мы могли бы выпустить роман с приложением на дивиди.

Идея начинала звучать заманчиво.

– Дивиди? Думаешь, сработает?

– Еще бы. Разные дополнительные материалы. Ну не знаю, история катакомб… И куча всего другого. Сам решишь, что и как. Даю тебе карт-бланш. – Джанни положил ему руку на плечо. – Послушай, Фабрицио. В последнее время мы с тобой как-то мало видимся. За издательскими делами и поговорить с человеком некогда. Давай устроим на днях деловой ужин? Ты заслуживаешь большего. – Он выдержал паузу. – Во всех отношениях.

Ужасный груз спал с сердца, сжатая диафрагма разом расширилась, и Фабрицио заметил, что с самой презентации индийца он пребывал в какой-то горячке. Он улыбнулся:

– Идет, Федерико. Завтра созвонимся и договоримся.

– Отлично, Фабри.

Когда последний раз директор его называл “Фабри”? Это дружеское обращение пролилось бальзамом на сердце писателя.

– Слушай, я видел тебя с этой певичкой… Как ее звать?

“Черт, Ларита!” Он о ней совершенно забыл.

Глаза Джанни подобрели при мысли о девушке.

– Куколка. Ты ее трахнул?

Фабрицио обернулся в поисках Лариты, и в этот момент в стенах древнего некрополя раздался оглушительный грохот.

Вначале писатель решил, что наверху прогремел взрыв, но грохот не утихал, напротив, становился все громче, даже земля задрожала под ногами.

– Что еще теперь? Сколько можно… – с досадой вздохнул Маг Даниэль.

– Наверное, фейерверк… Побежали… И так уже пропустили полуночную пасту, но на завтрак с круассанами я непременно должен попасть… – в возбуждении ответил ему бойфренд, театральный актер Роберто Де Веридис.

“Нет. Это не фейерверк”, – сказал себе Фабрицио. Больше походило на землетрясение.

Безошибочный животный инстинкт, который обычно подсказывал ему, стоит или нет отправляться на вечеринку, брать или не брать интервью, указывал ему подходящий момент для появления и ухода со сцены, на этот раз сообщил ему, что необходимо как можно скорее покинуть это место.

– Извини, мне нужно отойти… – сказал он Джанни и принялся искать Лариту, но нигде ее не видел. Зато в углу крипты обнаружил Сапорелли: тот разделся донага и посыпал тело землей, напевая “Livin’ la vita loca”.

Фабрицио подошел к собрату по перу:

– Сапорелли. Пойдем. Быстро. Уходим отсюда. – И протянул ему руку.

Молодой писатель поглядел на него вытаращенными глазами с сузившимися до точек зрачками и принялся натирать себе землей под мышками.

– Нет, спасибо, дружище… Думаю, это волшебное место. И еще я думаю, что нам, наверное, следовало бы стараться больше любить друг друга. Вот в чем сегодняшняя беда. Мы забыли, что эта планета – наш дом и будет принимать наших потомков еще тысячи лет. Что мы хотим оставить им? Кукиш с маслом?

Чиба сокрушенно посмотрел на него. Таблетка подействовала. Слава богу, хоть на измену не сел.

– Ты прав. Давай-ка вылезем наружу, там ты мне все это наглядно объяснишь.

Сапорелли взволнованно обнял его.

– Ты лучше всех, Чиба. Я бы пошел с тобой, да не могу. На этом месте я воздвигну храм памяти для будущего, когда прилетят инопланетяне и увидят древние останки этой обреченной цивилизации. И помни, что Земля – ничья. Никто не имеет права говорить: это мое, а это твое… Земля принадлежит людям, и все.

– Как знаешь, Сапорелли. Удачи. – Чиба стал пробираться через толпу. Люди прекратили болтовню и в молчании вслушивались в шум, становившийся все более оглушительным.

“Куда запропастилась Ларита? Может, они не стали нести ее сюда”.

Порыв горячего влажного воздуха, как при приближении поезда метро, встрепал ему волосы. Фабрицио обернулся: дальний вход выплюнул черное летучее облако, рассеявшееся по пещере.

Не успел он сообразить, что это было, как огромная, размером с перчатку летучая мышь шлепнулась ему в лицо. Он почувствовал, как губ его коснулась грязная шкура животного. Завопив от отвращения, он смахнул мерзкое рукокрылое и пригнулся, закрыв руками голову.

Визжа, гости прыгали, как укушенные тарантулом, отшатываясь от шныряющих у них под ногами крыс, и размахивали руками, разгоняя летучих мышей.

“Почему бегут мыши? Потому что покидают тонущий корабль”.

Фабрицио заметил, что русские в спешке уходят по коридору, противоположному тому, откуда доносился рев. Мужчины взяли детей на руки, короля с королевой тоже подняли на плечи двое толстяков. Надо было следовать за ними.

Пробираясь через толпу, он увидел Лариту. Она лежала на земле, сотни грызунов семенили по ее телу. Пол содрогался все сильнее. Из ниш начали вываливаться берцовые кости, черепа, ребра.

Фабрицио остановился.

– Лар…

Старик-сенатор с криком: “Это конец!” – наскочил на него; женщина, сражавшаяся с летучими мышами берцовой костью, с размаху попала писателю по носовой перегородке. Чиба схватился за нос.

– Аааах… Мать твою! – Фабрицио обернулся к Ларите. Она все еще была там, на земле. Неподвижная. Словно без чувств.

Пещеру трясло не на шутку. Было трудно устоять на ногах.

“Сейчас здесь все рухнет”.

Он не мог умереть. Такая смерть не для него!

Он взглянул на Лариту. Потом на коридор.

И выбрал коридор.

70

Хотя сатанисты почитают летучих мышей как священный символ тьмы, у Саверио Монеты они вызывали отвращение. Слава богу, капюшон туники защищал голову. С потолка сыпались камни, земля дрожала. Гости праздника, казалось, обезумели, мечась между мышами земными и мышами летучими. Однако никто не решался сунуть нос в темные галереи. Они лишь визжали, как стая запертых в клетке обезьян.

Русские тем временем без лишних слов ретировались.

Он должен пойти за ними и найти выход. Но он застрял в этом содоме. Наконец ему удалось выбраться из самой гущи, и он стал двигаться вдоль каменной стены.

– Учитель! Какая радость! – Молодой парень, голый и измазанный землей, бросился к нему и схватил за край туники. – Учитель, ты пришел! Слава богу. Я строю храм памяти для будущего.

– Что? – Саверио не понимал. Парень опустился перед ним на колени. Крики людей, вибрации кладбища и дальний гул оглушали его. – Что ты сказал? – Он нагнулся к нему, чтобы лучше слышать.

– Вот оно. Кошмар наступил.

От потолка отделился громадный камень и упал в гущу толпы. Все заволокло облаком. Люди спотыкались друг на друга, как тени в пыли.

Экс-предводитель Зверей посмотрел парню в глаза и понял, что тот не в себе.

– Извини, мне надо идти.

– Парень повис на нем.

– Ужас! Ужас! Земля ничья.

Мантос попытался высвободиться.

– Оставь меня. Пусти, пожалуйста.

– Как же ты не понимаешь. Брат убивает брата. Таков наш мир.

Обвал засыпал женщину, из-под камней торчала ее нога. По худой голени вился длинный вытатуированный плющ и исчезал под обломками.

Саверио, отчаявшись избавиться от помешанного, потащил его за собой. Тот не унимался:

– Ты должен указать мне путь, а вместо этого хочешь бросить нас.

Мантос пнул его ногой и наконец стряхнул с себя.

– Чего тебе от меня надо?

Помешанный, стоя на коленях, посмотрел ему в глаза:

– Ты знаешь, что делать.

Мантос в ужасе отшатнулся. На мгновение ему показалось, что это Зомби.

– Что за черт? – пробормотал экс-предводитель Зверей и, пригнув шею, побежал к галерее.

Вдруг в углу он увидел Лариту.

Саверио застыл как вкопанный.

Девушка свернулась клубком на земле, люди топтали ее ногами.

“Ты должен выполнить миссию! Должен принести ее в жертву. Хотя бы моя смерть будет не напрасной”, – казалось, шептал ему Зомби.

Саверио взвыл и пустился против течения, руками и ногами расчищая себе дорогу.

Наконец он добрался до певицы. Щеки ее горели, она лихорадочно глотала воздух, словно в приступе астмы.

Саверио своим телом заслонил ее. Он вытащит Лариту из этого подземелья и отнесет ее к Форту Антенны. Там он принесет ее в жертву в память о Зомби.

Ларита рыдала.

– У меня был приступ паники. Я не могла дышать. А они все шли по мне.

– Я с тобой. – Мантос крепко прижал ее к себе.

Девушка постепенно успокоилась и задышала ровно. Вытерев слезы, она первый раз подняла на него глаза – и увидела черную тунику.

– Ты кто?

Саверио помедлил с ответом. Ему хотелось сказать ей правду. Прошептать в ухо: “Я тот, кто лишит тебя жизни”. Но он ответил:

– Мы не знакомы.

– Ты так добр.

– Послушай, здесь нельзя оставаться. Вставай. Идти сможешь?

– Думаю, да.

– Тогда давай, попробуем. – Он обхватил ее за талию и поставил на ноги.

Она взяла его за руку.

– Спасибо.

Он заглянул в ее глаза орехового цвета.

Кто знает, возможно, Саверио Монета по кличке Мантос сказал бы ей, что его не за что благодарить. Возможно, первый раз в жизни у него хватило бы духу сказать… Как там говорил тот голый тип?

Кошмар! Да, кошмар неправильно прожитой жизни.

Бог знает что еще он сказал бы ей, если бы волна вспененной темной воды не захлестнула их и не унесла с собой.

71

Фабрицио Чиба шел по галерее, освещая себе дорогу зажигалкой. Все равно ни черта не было видно, и каждые десять шагов он спотыкался о кочковатый пол.

Жаль, что пришлось оставить Лариту. С ней ему точно не выбраться отсюда.

Выживают сильнейшие. Если им не приходится тащить за собой балласт.

Шум у него за плечами стал оглушительным.

Фабрицио резко обернулся и в свете огонька увидел, что на него с бешеной скоростью надвигается черная стена воды.

– Что та… – успел он произнести перед тем, как вода перекувырнула его, как белье в барабане стиральной машины, и, как балласт, потянула за собой.

72

Семидесятидвухлетний Пьеро Ристори проживал на виа Ди-Тразоне в двух шагах от виллы Ада. Десять лет назад он вышел на пенсию. И с тех пор как перестал работать, начал страдать бессонницей. В два часа ночи он просыпался и лежал в постели, ожидая, когда взойдет солнце. Маясь в постели рядом со спокойно спящей женой, он предавался воспоминаниям. В тишине, нарушаемой лишь тиканьем будильника, всплывали, как клецки в кипящей воде, образы детства, проведенного в Тренто. Он вспоминал юность, колледж, каникулы в Лигурии. С ностальгией он снова видел свою жену – юную, головокружительно красивую в своем купальнике, качающуюся в катамаране на море в Чезенатико. Первый раз они занимались любовью, еще даже не поженившись. И потом Рим. Редакция. Тысячи статей, написанных в горячке и суматохе. Стрекот пишущих машинок. Набитая окурками пепельница. Обеды с коллегами в таверне “Ла Гадзелла”. И конечно же командировки. Олимпиада в Хельсинки. Чемпионаты по легкой атлетике в Осло. Чемпионат мира по плаванию в Соединенных Штатах. Португалка с челкой и веснушками, имени которой он уже не помнил.

В темноте спальни мучительная ностальгия охватывала Пьеро Ристори и сжимала сердце. От целой жизни ему остались лишь ненужные разрозненные воспоминания. Ощущения, запахи и желание вернуться назад.

Какая фантастическая была у него жизнь. По крайней мере, до ухода на пенсию.

С того момента все поменялось. Он стал стариком, и его уделом было чистилище на земле. Временами он сокрушался о том, что не выжил из ума (как большая часть его друзей), – тогда бы он не сознавал безнадежности ситуации. Увы, он с горечью отмечал, что и характер у него поменялся. Теперь он бесился от любой мелочи, не выносил молодых с их шумной суетой, тех, кто останется жить, когда он станет пищей для червей. В нем собрались все пороки старости – и ни одной добродетели.

Единственный момент в течение дня, который приносил ему радость, бывал ранним утром, когда сквозь ставни начинал просачиваться свет и принимались петь птицы. Тогда он с чувством облегчения вскакивал с постели и выходил из склепа, оставляя в одиночестве бесчувственное тело жены. Одевшись, он выводил на прогулку Макса, маленького джек-рассел-терьера. Город лежал в спокойном безмолвии. Пьеро Ристори покупал на рынке молоко и свежий хлеб, затем шел за газетами. Потом садился на скамейку в парке Неморензе (раньше – на вилле Ада, он все никак не мог поверить, что город ее продал) и листал газеты, выпуская Макса немного побегать.

В тот день он дошел до газетного киоска на виа Салариа с опозданием на десять минут относительно обычного графика. Накануне вечером он принял снотворное, чтобы не слушать шум шабаша, устроенного Сальваторе Кьятти. Весь день по милости этого мафиози жизнь квартала была парализована.

Пьеро Ристори купил “Мессаджеро”, “Гадзетта делло спорт” и “Сеттимана энигмистика”. Эудженио, владелец киоска, заканчивал распаковывать пачки свежепривезенных газет.

– Доброе утро, доктор. Вы слышали вчера стычки между полицией и манифестантами?

Макс, по неведомо каким причинам, обожал делать свои дела перед киоском. Пьеро Ристори потянул проводок, но пес уже был в процессе.

– Слышал. Еще бы не слышал. Всех их стрелять надо.

Эудженио распрямил ноющую спину.

– Пишут, что там были Пако Хименес де ла Фронтера, Миша Серов и “джаллоросси” в полном составе.

Старик вытащил из кармана полиэтиленовый пакет, чтобы собрать дерьмо Макса.

– Какая разница. Спорт, знаешь ли, меня больше не интересует.

Эудженио хотел возразить, спросив, почему тогда он каждый день покупает спортивную газету, но ему не хотелось препираться со старым ворчуном. Как жаль. Замечательный спортивный журналист, славный человек, но с тех пор как ушел на пенсию, стал брюзгой и мизантропом.

“Когда я уйду на пенсию, со мной такого не произойдет, – сказал себе продавец газет. – Я наконец смогу уехать с удочкой на озеро Больсена. Надо потерпеть еще двадцать два года”.

Пьеро Ристори кинул взгляд на первую страницу “Гадзетты”. Писали о миллионном контракте с французским футболистом.

– Вот видишь? Теперь это всего лишь вопрос денег. Настоящий спорт…

Он хотел закончить фразу, сказав то, что каждый день твердил жене. Настоящий спорт, спорт былых Олимпиад, мертв.

Но внезапный грохот прервал его речь. Он обернулся в сторону виа Салариа, но ничего не увидел. Шум, однако, не стихал.

Он прижал руку ко лбу… Этот звук что-то ему напоминал. Гул, стоявший в ушах, когда идешь по плотине Ридраколи в Эмилии-Романье, где они каждое лето отдыхали с детьми. Этот звук, походивший на шум турбины самолета, ни с чем нельзя было спутать.

Старый журналист, с дерьмом Макса в одной руке и газетами под мышкой, щуря глаза за стеклами очков, продолжал озираться.

Эудженио тоже озадаченно смотрел по сторонам и хмурил брови. Макс же как будто обезумел, срывался с поводка и скулил, словно завидев кошку.

– Тише… Господи Иис…

Его снова прервал шум. На сей раз он больше походил на пронзительный свист.

Эудженио смотрел вверх. Пьеро Ристори тоже поднял глаза и в ясном небе над зданиями, прямо над дорогой, увидел черный вращающийся диск. Пока он сообразил, что это крышка канализационного люка, диск со свистом полетел вниз и вклинился в крышу “пассата-вариант”. Стекла треснули, колеса сплющились, и ошалело загудела сигнализация.

Краем глаза старый журналист увидел, что из-под тротуара напротив поднимается, как кобра, столб белой пены. Струя воды поднималась выше ограды виллы Ада.

Потом ему показалось, что люк извергнул нечто черное.

– Что за чертовщ…?! – воскликнул Эудженио.

В десятке метров над их головами размахивал руками и ногами человек. Мгновение спустя он полетел вниз, как ныряльщик, прыгнувший со скалы, и рухнул на асфальт.

Пьеро Ристори закрыл глаза. Когда мгновение спустя он их снова открыл, то увидел, что человек стоит на осевой линии виа Салариа. Ноги у него дрожали, но сам он чудесным образом был цел и невредим.

Не обращая внимания на то, что вода заливает асфальт, журналист сделал навстречу ему два шага.

Он с удивлением обнаружил, что это старик, худой и одетый в черные лохмотья, когда-то бывшие спортивным костюмом. Мокрые волосы облепили лицо. С подбородка спускалась длинная седая борода. Он стоял, не сдвигаясь с места, словно ноги его были приклеены к асфальту.

Журналист сделал еще три шага, обогнув припаркованные у тротуара машины.

“Нет, не может быть…”

Несмотря на то что прошло полвека, несмотря на атеросклероз, сужающий его кровеносные сосуды, несмотря на длинную бороду, закрывавшую нижнюю часть лица человека, старые височные доли Пьеро Ристори при виде холодных, как сибирские равнины, глаз и крупного носа сработали безошибочно.

Он перенесся назад во времени, в лето 1960 года. Рим. Олимпиада.

Этот человек был Сергей Пелевин, великий прыгун с шестом, взявший золото. Он тогда исчез вместе с группой русских спортсменов, и никто о нем так ничего и не узнал. Пьеро Ристори после награждения брал у него интервью для “Коррьере делла сера”.

Но что он делает полвека спустя посреди виа Салариа?

Руки дрожали. Журналист, ведя за собой на поводке пса, приблизился к спортсмену, который все стоял как статуя посреди дороги.

– Сергей… Сергей… – запинаясь, пробормотал Пьеро Ристори. – Куда ты подевался? Где был? Почему тогда пропал?

Спортсмен обернулся и в первый момент как будто бы не увидел журналиста.

Потом он моргнул, словно солнце на горизонте слепило его, и с сияющим взглядом, шамкая беззубым ртом, произнес:

– Свободу… я выбрал…

Сергей Пелевин не закончил фразу, потому что несшийся со стороны Олимпика на скорости больше ста двадцати километров в час “смарт”, не успев затормозить, врезался в него.

73

Саверио Монета крепко сжимал ее руку все то время, что поток швырял и кружил их, волоча за собой по черным галереям подземного некрополя. Они литрами наглотались воды и оставались без кислорода бесконечно долгое время, но потом бог весть как вынырнули под сводом галереи, где оставалось немного воздуха.

Саверио, уткнувшись носом в потолок, лихорадочно глотал воздух и кашлял. Ларита рядом с ним тоже непрерывно откашливалась.

– Держишься? – тяжело дыша, прошептала певица.

Саверио получше уперся руками и ногами в стены погребальных ниш. Стоит ему на секунду расслабиться, и мощное течение унесет его прочь.

– Да. Держусь.

Ларита ухватилась за каменный выступ.

– Все в порядке?

– Да. – И для убедительности он прибавил: – В порядке.

Это была неправда. Он, кажется, сломал себе правую ногу. Когда их несло течением, его с размаха шибануло о каменную стену.

Он отнял от камня правую руку и потрогал саднящее место. Он нащупал…

“О боже”.

…вонзившийся в кожу длинный острый осколок.

“Мне в бедро воткнулся какой-то кол…”

Потом до него дошло, и он чуть не разжал пальцы.

Из ноги как нож торчала его собственная бедренная кость. Закружилась голова. Уши горели. Пищевод сжался, и к горлу подступила едкая кислота.

“Я теряю сознание”.

Он не мог этого допустить. Если он лишится чувств, его засосет в водоворот. Он крепче вцепился в камень, дожидаясь, когда пройдет головокружение.

– Что будем делать? – далеким эхом донесся голос Лариты.

Саверио стошнило, и он прикрыл глаза.

– Останемся здесь? Будем дожидаться помощи?

Он с огромным усилием разжал губы:

– Не знаю.

“Я теряю кровь”.

Вода мешала ему увидеть рану. И это было хорошо.

– Я тоже не знаю, – немного погодя ответила Ларита. – Но здесь мы не можем оставаться.

“Пожалуйста, помоги мне, я умираю” – вот что просилось у него с языка. Но он не мог. Он должен был вести себя по-мужски.

“Какой абсурд…” Два дня назад он был бесцветным работником мебельной фабрики, жалким подкаблучником, а теперь он в затопленных катакомбах бок о бок с самой известной итальянской певицей и вот-вот умрет от потери крови.

Судьба-насмешница решила дать ему шанс. Эта девушка, которая ничего не знает ни о нем, ни о его пожизненной невезучести, будет судить о нем по тому, каким он себя покажет.

Хотя бы кто-то хотя бы раз в жизни увидит в нем героя. Человека с бесстрашным сердцем. Самурая.

Как говорил Ямамото Цунэтомо в “Хагакурэ”{Ямамото Цунэтомо (1659–1719) – японский самурай, впоследствии монах-буддист, на основе бесед с ним было составлено руководство воина-самурая “Хакагурэ” (“Сокрытое в листве”).}? “Путь самурая обретается в смерти”.

Он почувствовал, что, несмотря на боль, способен собрать волю в кулак.

“Покажи ей, кто таков Саверио Монета”.

Он открыл глаза. Было темно, но он видел, как покачиваются на воде кости покойников. Значит, немного света откуда-то просачивалось.

Ларита с трудом боролась с течением.

– Похоже, вода прибывает.

Саверио попытался сосредоточиться, не думая о боли.

– Послушай… Воздух скоро кончится. И кто знает, когда еще приедут спасатели. Нам надо выбираться самим.

– Как? – ответила вопросом Ларита.

– Мне кажется, я вижу слабый свет в той стороне. Ты тоже видишь?

– Да… Едва-едва.

– Хорошо. Идем туда.

– Если я отпущу стену, меня унесет вниз.

– Я тебе помогу. – Мантос двинулся на голос певицы, погружая пальцы в крошащийся туф. – Погоди… Возьмись мне за плечи.

Боль затуманивала взгляд. Чтобы не закричать, он выудил из воды кость и сжал ее в зубах. Затем придвинулся к девушке, она обхватила его за плечи, скрестив ноги вокруг его бедер.

74

Маттео Сапорелли был рыбой.

Точнее, желтоперым тунцом. Нет, дельфином. Великолепным самцом-дельфином, плавающим среди загадочных руин Атлантиды. Прижав руки к телу, он двигал головой вверх-вниз синхронно с ногами, сросшимися в рыбий хвост.

“Я морское млекопитающее”.

Он изучал остатки великой цивилизации, похороненной в морских пучинах. Сейчас он находился в длинных коридорах, ведущих в королевские покои. Своим зорким глазом он видел золото, драгоценные камни, старинные ожерелья, поросшие водорослями и кораллами. Видел крабов и лангустов, ползающих по горам золота.

Ему было хорошо. Потребовались долгие миллионы лет обратной эволюции, чтобы вернуть млекопитающих в море, но игра воистину стоила свеч.

“Жизнь в воде на порядок совершеннее”.

Состояние волшебной благодати нарушала лишь одна проблема.

Воздух. Чтобы быть дельфином, ему немного не хватало воздуха. Обидно. Он помнил, что китообразные могут подолгу находиться под водой, ему же отчаянно требовался воздух.

Он попробовал отключиться. Тут слишком много диковинных чудес, чтобы тратить время на дыхание.

Кроме драгоценностей и малиновых полипов тут были удивительные кораллы, он мог бы их рассматривать часами.

“Ладно, знаешь, что я сделаю? Наберу немного воздуха и вернусь назад”.

Он стал подниматься на поверхность, волнообразно изгибая тело, как житель Атлантиды, и вынырнул в небольшом воздушном мешке под потолком катакомб.

75

Саверио с Ларитой на закорках с трудом продвигался в ту сторону, откуда исходил свет. Вдруг меньше чем в метре от них показалась из воды голова мужчины.

Предводитель Зверей Абаддона после секундного замешательства выплюнул кость и заорал:

– На помощь!

Ларита тоже завопила:

– На помощь! Сюда!

Человек надул и сдул щеки, взглянул на них, затем издал странный гортанный крик, по частоте ближе к ультразвуковому, и снова ушел под воду.

Саверио не верил своим глазам.

– Ты тоже его видела?

– Да.

– Помешанный. Там в пещере он мне такого наговорил. Что это за тип?

Ларита ответила не сразу.

– Мне показалось, это Маттео Сапорелли.

– И кто это?

– Писатель. Получил премию “Стрега”. – Внезапно ее голос повысился на октаву. – Смотри! Вон там!

Из отверстия в потолке галереи падал пучок света, тающий в илистых водах.

Саверио, борясь с течением, увлекавшим их в противоположном направлении, сумел подобраться к просвету.

Это был глубокий круглый колодец. Стенки его обросли корнями и паутиной. Наверху они увидели качаемую ветром крону смоковницы, а над ней – тронутое бледной зарей римское небо.

Ларита отпустила Саверио и схватилась за стену.

– У нас получится… – Она протянула руку, но было слишком высоко. Тогда она попробовала подплыть наверх, помогая себе ногами, – но все впустую. – Если бы у меня были плавники…

“Ничего у нее не получится”, – сказал себе Саверио, наблюдая, как она в очередной раз пытается дотянуться до края колодца. Он был сантиметрах в семидесяти над водой, и в туфе, гладком, как мраморная плита, было не за что зацепиться. Бултыхая ногами, она никогда не доберется до верха.

Ларита запыхалась.

– Попробуй ты. У меня не выходит.

Саверио попробовал вратарским толчком взметнуться наверх, но, едва шевельнув ногой, отчаянно взвыл. Боль скальпелем полоснула по тканям поврежденной ноги. Обессилев, он упал, глотая ртом воздух, и снова нахлебался воды.

Ларита схватила его за капюшон туники прежде, чем его смыло течением, и притянула к себе.

– Что такое? Что с тобой?

Саверио сжал веки. Ему с трудом удавалось держаться на плаву. Слабеющим голосом он прошептал:

– Похоже, у меня сломана нога. Я потерял много крови.

Она обняла его, прижалась лбом к его затылку и разрыдалась.

– Не-е-ет! Что же нам теперь делать?

Саверио чувствовал, что и у него комок подбирается к горлу. Но он поклялся быть мужчиной. Сделав три глубоких вдоха, он сказал:

– Подожди… Не плачь… Кажется, я знаю, что делать.

– Что?

– Если я упрусь в стенки ниши, ты поднимешься мне на плечи и оттуда ухватишься за края колодца. Там уже все просто.

– А как же твоя нога?

– Я буду опираться на левую.

– Уверен?

– Уверен.

Саверио приник к стене. Каждый шаг стоил ему неимоверных усилий, движения были замедленными из-за усталости, какую он никогда в жизни еще не ощущал. Каждая клетка, каждое сухожилие, каждый нейрон его тела исчерпал свой запас энергии. С кровью его покидали последние силы.

“Умоляю, не сдавайся”, – сказал он себе, чувствуя на глазах слезы.

Здоровой ногой он стал ощупывать стену, пока не нашел подходящее углубление. Протянув руку, он уцепился за небольшой выступ.

– Живо! Лезь на меня.

Ларита полезла по нему как по лестнице, встала ему на плечи и потом поставила ногу на макушку.

Чтобы не упасть, Саверио пришлось опереться и на вторую ногу.

“Давай… Давай…Быстрее… Я больше не могу!” – орал он в воде.

И вот он почувствовал, что держать вдруг стало легче. Он поднял голову. Ларита добралась до колодца и упиралась ногами в его нижние края, а рукой держалась за торчащий из стены корень.

– Получилось. – Ларита тяжело дышала. – Теперь ты протяни мне руку, и я подниму тебя.

– Нельзя…

– Как это нельзя?

– Корень не выдержит… Ты снова упадешь в воду.

– Нет. Он крепкий. Не волнуйся. Давай руку.

– Давай ты сама. Позовешь на помощь. Я буду ждать тебя здесь. Иди, вперед. Не думай обо мне.

– Нет. Я тебя тут не оставлю. Если я уйду, ты не выдержишь и тебя унесет течением.

– Прошу тебя, Ларита… Иди… Я умираю… Я уже не чувствую ног. Ничего не поделаешь.

Ларита разрыдалась.

– Не хочу… Так нечестно… Я тебя не оставлю. Ты… как тебя зовут? Я даже имени твоего не знаю…

У Саверио оставались над водой лишь нос и губы.

– Мантос. Меня зовут Мантос.

– Мантос, ты спас мне жизнь, а я оставлю тебя умирать? Прошу тебя, давай хоть попробуем.

– Но если не получится, поклянись, что уйдешь.

Ларита вытерла слезы и кивнула головой.

Мантос закрыл глаза и собрав оставшиеся силы оттолкнулся и протянул руку к руке Лариты. Он лишь коснулся ее и упал вниз, широко разведя руки, словно ему выстрелили в грудь. Его тело ушло под воду, всплыло на несколько мгновений, а потом течение утащило его вниз. Он не сопротивлялся. Его понесло ко дну.

Вначале его тело не хотело сдаваться, боролось за себя. Затем, побежденное, успокоилось, и Саверио лишь слышал гул воды в ушах. Было прекрасно отдаться потоку, несущему его вниз, в темноту. Вода, убивавшая его, гасила в нем последние проблески жизни.

“Наконец-то свободен”, – было его последней мыслью перед тем, как тьма поглотила его.

76

Фабрицио Чиба открыл глаза и увидел солнце, невидимой ниточкой привязанное к горизонту.

Он увидел над собой позолоченную лист ву, облачка мошек и бабочек. Вокруг щебетали птицы. Вода мягко струилась и капала ласковым душем. Он вдохнул запах влажной земли. Плечи, затылок и насквозь мокрую, изодранную вконец одежду согревали теплые лучи утреннего солнца.

Он продолжал лежать, ни о чем не думая. Потом постепенно воспоминания о пережитой ночи, о катакомбах, о волне, поглотившей его, слепились в одну мысль. Очень позитивную мысль.

“Я жив”.

Эта мысль оказывала умиротворяющее действие, и ему подумалось: вот и все, жуткому кошмару конец. Со временем события этой ночи утратят драматизм, и уже через несколько месяцев он будет вспоминать о них со смесью удовольствия и ностальгии. И так и должно быть.

“Так уж устроен человеческий разум”.

Он подивился собственной мудрости.

Настало время выяснить, где он находится. Фабрицио приподнялся на локтях и увидел, что лежит на илистом берегу ручейка, текущего в ложбине между двумя пригорками. Повсюду было навалено костей, виднелись туфли, жокейское кепи и большой крокодил животом кверху со вздутым белым брюхом. Над ним уже кружились мухи.

Фабрицио поднялся на ноги и потянулся, радуясь тому, что обошелся без увечий и чувствует себя немного помятым, но вполне в форме. И еще – зверски голодным.

“Хороший знак. Знак жизни”.

Он пошел навстречу солнцу. Зевая, миновал рощу, но вдруг застыл как вкопанный перед захватывающим дух зрелищем.

В этом месте между деревьями открывался просвет. Вдалеке виднелась трасса Олимпика, как всегда по утрам забитая машинами, пустынные поля для регби спортивного комплекса Аква-Ачетоза, неподвижная серая излучина Тибра. Еще дальше поблескивала крышами автомобилей эстакада проспекта Франции и зеленел холм Флеминга.

“Рим”.

Его город. Самый прекрасный и древний в мире. Он никогда не любил его с такой силой, как в этот момент.

Фабрицио принялся вызывать в памяти бар, римский бар, не важно какой. С барменом в пиджаке и галстуке, проворно двигающимся в тесном проходе за усыпанной сахарной крошкой стойкой бара. Круассаны с кремом. Фаготтини с яблоками. Трамезини. Дребезжание отправляемых в раковину блюдечек и чашек. Звяканье ложечек. Свежий номер “Коррьере делло спорт”.

Фабрицио почти вприпрыжку спустился с пригорка. Если память ему не изменяла, выход был в этом направлении. Он нашел дорожку и, перескакивая через две ступеньки, стал спускаться по лесенке, ведущей через лес к пруду.

На полпути лестницу перегораживал какой-то странный предмет. Фабрицио замедлил шаг. С виду он был из металла и имел колесики. Подойдя немного, он понял, что это.

Инвалидное кресло.

Оно завалилось набок. Ниже на ступенях лежало тело. Фабрицио, не дыша, подошел ближе.

Вначале он его не признал, но потом увидел лысую голову, оттопыренные уши. Калосборник от “Vuitton”.

Фабрицио схватился за голову. “О боже, это Умберто Кручани”.

Старый мастер, распростертый на земле и без своего кресла, казался раком-отшельником, которого вытряхнули из раковины.

Фабрицио не было нужды прикасаться к нему, чтобы понять, что он мертв. Под густыми темными бровями таращились в пустоту глаза. Беззубый рот разинут. Руки окоченели.

Судя по всему, он упал с лестницы.

Фабрицио склонился над трупом великого писателя и прикрыл ему веки.

Ушел еще один мастер. Автор “Западной стены” и “Хлеба и гвоздей”, шедевров итальянской литературы семидесятых, покинул эту землю, и с его уходом мир понес невосполнимую утрату.

Фабрицио Чиба всхлипнул, потом еще и еще. Он не пролил ни слезы во время этой дикой ночи, а теперь разрыдался как ребенок.

Плакал он не от горя, а от радости.

Высушив слезы, он погладил пергаментное лицо мертвеца и решительным движением сорвал 40-гигабайтную флеш-карту с его шеи.

Шмыгнув носом, Чиба улыбнулся:

– Спасибо, маэстро. Ты спас меня.

И поцеловал его в губы.

77

Ларите удалось вылезти из колодца. Корни помогли ей добраться до верха.

Теперь она, низко опустив голову, шла по лугу, на котором мирно паслись антилопы гну, буйволы и кенгуру.

У нее перед глазами стояла та же картинка: рука Мантоса касается ее руки, отдает ей записку и исчезает в черной пучине.

Она вытащила из кармана насквозь промокший листок. Сверху было что-то написано, буквы расплылись, но их еще можно было прочесть.

“Сильвиетте”.

Кто такая Сильвиетта? А главное, кем был Мантос?

Герой, появившийся из ниоткуда и пожертвовавший собой ради ее спасения.

Может быть, Сильвиетта – его возлюбленная.

Певица собиралась развернуть записку, когда услышала полицейские сирены.

С клочком бумаги в руках она бросилась бежать навстречу им.

78

Завтрак с круассанами

Пожарники после нескольких часов работы сумели пробить брешь в окружающей виллу стене. Это оказалось проще, чем взламывать стальные ворота. Место, вокруг которого помимо полицейских машин и десятков автомобилей “скорой помощи” собрались зеваки, журналисты, фотографы, оцепили. Гости выходили мелкими партиями. Многие с трудом держались на ногах, бригады санитаров тут же укладывали их на носилки. Кормана Салливана запихнули в надувную барокамеру. Антонио, кузен Саверио, с тюрбаном из бинтов на голове согревался горячим чаем. Пако Хименес де ла Фронтера и Миша Серов говорили по сотовому. Кристина Лотто обнимала мужа. Маг Даниэль в одних трусах о чем-то спорил со стариком Чинелли и одетым как акробат китайцем.

Ларита пробралась сквозь толпу. От волнения у нее сильно билось сердце и дрожали руки.

Молодая медсестра подошла к ней с одеялом в руках:

– Идемте со мной.

Певица жестом отклонила помощь:

– Минутку… Одну минутку.

Где же он? “А если…” Она не стала додумывать эту слишком горькую мысль.

Его нигде не было. Потом она заметила журналистов, обступивших кого-то кружком. В центре его Фабрицио отвечал на вопросы репортеров. Хотя он был закутан в серое одеяло, казалось, был в прекрасной форме.

Груз упал с сердца Лариты. Она подошла поближе, чтобы на него полюбоваться.

“Мамочки, как же он мне нравится”.

К счастью, он ее не видел. Она сделает ему сюрприз, когда он закончит с журналистами.

79

– Итак, расскажите нам… Что же произошло? – спросила Рита Баудо с 4-го канала.

Фабрицио Чиба решил не говорить с прессой, быть, как всегда, хмурым и неприступным, но, увидев, как журналисты толпой бросились навстречу ему, позабыв о других вип-гостях, не удержался от того, чтобы польстить своему самолюбию. И потом рука, которую он держал в кармане, сжимала флешку Кручани, вселявшую в него 40 гигабайт силы и отваги. Свободной рукой Фабрицио потеребил мочку уха и придал взгляду выражение выжившего в катастрофе.

– Что тут скажешь. Мы оказались в западне у одержимого манией величия психопата. Таков печальный эпилог высокомерного гордеца, возомнившего себя Цезарем. В определенном смысле персонаж трагический, фигура из иных времен… – Он мог бы витийствовать до вечера, но решил закруглиться. – В самое ближайшее время я напишу хронику этой ужасной ночи. – Когда фотограф направил на него объектив, он тряхнул челкой, спадавшей ему на горящие глаза.

Но Рита Баудо не унималась:

– Как же так? Вы больше ничего не хотите рассказать?

Фабрицио поднял руку, словно говоря: несмотря на пережитый эмоциональный шок, он оказал прессе милость и сказал пару слов, но теперь нуждается в покое.

– Простите меня, я очень устал.

В этот момент с деликатностью форварда регби в круг репортеров ворвалась Симона Сомаини.

Светловолосая актриса была закутана в крохотное одеяло Красного Креста, намеренно обнажавшее умопомрачительные груди с выпуклыми как два наперстка сосками под разодранным бюстгальтером, плоский живот и заляпанные грязью узенькие стринги. Пережитое в катакомбах придало ей несколько изможденный вид, что делало ее более человечной и одновременно еще более сексуальной.

– Фабри! Вот ты где! Я боялась… – воскликнула она и чмокнула его в губы.

Зеленый глаз Чибы широко раскрылся, на десятую долю секунды выразив сомнение, потом веко опустилось, и они сплелись в объятиях под щелканье вспышек.

В этот момент с Симоны, как занавес, свалилось одеяло, демонстрируя ее безупречные 100–60–90.

Когда у них закончился кислород, она прижалась волосами цвета саванны к его шее и вытерла блестящие от вспышек глаза.

– В эту ужасную ночь, несмотря ни на что, мы поняли… – Она обратилась к Фабрицио. – Ты сам им скажешь?

Фабрицио недоуменно выгнул бровь.

– Что, Симона?

Актриса замялась, потом пришла в себя, склонила вбок голову и смущенно зашептала:

– Давай им скажем. Хоть раз в жизни не будем прятаться. Мы же тоже люди… Особенно в такой день. После этой ужасной ночи.

– Нельзя ли поконкретнее? – попросила ее журналистка из “Рандеву”.

– Ну, не знаю, могу ли я об этом говорить.

Корреспондент с “Феста итальяна”{Популярное телешоу.} сунула микрофон ей в лицо.

– Прошу тебя, Симона, расскажи.

Фабрицио понял, что Сомаини – гений, так бы и расцеловал ее. Вот роскошный финал, достойное завершение, которое сделает его главным героем праздника, вызывающим всеобщую зависть. Он сжал в кармане флеш-карту, набрал воздуха и сказал:

– Мы поняли, что созданы друг для друга.

Новость вызвала бурю аплодисментов со стороны журналистов, работников Красного Креста и зрителей за ограждением.

Симона, как кошка, потерлась носом о его шею:

– Я буду твоей Мэрилин.

Фабрицио попросил минуту внимания.

– И еще, чтобы отметить такое событие, я хочу вам первым сообщить важную новость. Я наконец закончил свой роман. – И добавил: – И публиковать его буду не в “Мартинелли”.

Сомаини крепко обняла его, отведя назад изящную ножку.

– Милый, какая чудная новость! Мне не терпится его почитать. Это будет шедевр.

Громко гудя, показался большой черный “порше-кайен”. Из окошка высунулась круглая физиономия Паоло Бокки. На его лице еще читались следы перепоя. На правом сиденье храпел Маттео Сапорелли.

– Шикарная вечеринка! Лучшая за последнее десятилетие! Ребята, вас подвезти?

Фабрицио взял Симону за руку.

– Да, в аэропорт.

– Без проблем! – ответил пластический хирург.

– Куда ты меня везешь, милый? – заворковала Симона.

– На Майорку.

80

Ларита наблюдала всю сцену вплоть до поцелуя.

Потом надела спортивную кофту, натянула на глаза капюшон и покинула этот кромешный ад прежде, чем кто-то ее узнал.

Она держалась молодцом, не разревелась.

С ее невезучестью этой ночью она очередной раз напоролась на подлеца. Хорошо еще, что он выбыл из ее жизни, не успев нанести вред.

В руке она держала записку, которую дал ей Мантос. Осторожно, стараясь не порвать, Ларита развернула ее. В ней было пять размытых строчек:

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ЧЕТЫРЕ ГОДА СПУСТЯ

Кто-то побеждает в Мерано,

Кто-то ищет нефть,

Кто-то пишет маслом,

…Кто-то носит очки

…Кто-то, в общем и целом…

Рино Гаэтано. Небо все голубей.

После страшной ночи гала-представления и смерти Саса Кьятти вилла Ада вернулась во владение города. Римляне снова стали здесь бывать, словно эпохи Кьятти никогда и не бывало.

О тех событиях и в самом деле мало что напоминало. Мемориальная доска с именами погибших вип-гостей у входа со стороны виа Панама. Колеса вагончика, уже успевшие обрасти плющом.

Несколько бородавочников и Джино с Нунцией – пара жирных, как индюки, грифов, роющихся в урнах с мусором. Остальных животных развезли по биопаркам страны.

В остальном же вилла Ада осталась такой, какой была всегда. Громадным, запутанным, грязным, колючим пыльным приютом нелегальных иммигрантов, бездомных собак и крыс. Столетние пинии, прогнившие до самой сердцевины, продолжали валиться на прохожих. Лужайки снова заросли колючими кустарниками. Пруды опять стали мутными и зловонными рассадниками тигровых комаров, обиталищем нутрий и водных черепах. В парке вновь появились собаки без намордников, полицейские, флиртующие с девушками-бебиситтерами, велосипедисты с ног до головы в светоотражающей экипировке, кубинские барабанщики, марихуанщики и старички на скамейках.

29 апреля, ровно через четыре года после злополучной ночи, в солнечный, но еще прохладный день римской весны в парк наведались и Мердер с Сильвиеттой.

Расстелив плед, они выложили на него яичницу с макаронами, рисовые крокеты и пиццу с грибами.

Три года назад они решили посвящать этот день памяти Мантоса и Зомби.

Не то чтобы они устраивали что-то помпезное, но все-таки. Они брали себе выходной (Мердер и Сильвиетта открыли в Ориоло семейную фирму по уходу за терракотовыми полами), садились в свой “форд ка” и ехали в Рим. Если выдавался погожий денек, как сегодня, – устраивали пикник, читали, иногда им даже случалось вздремнуть на свежем воздухе.

Так они поминали своих друзей.

Этот раз был особенный. Они взяли с собой Брюса, их двухлетнего сынишку, который уже ходил и, если не присматривать за ним, пускался в путь и бог весть куда мог забрести на своих маленьких ножках.

Сильвиетта подняла глаза от книги.

– Сходи, что ли, за ним… – попросила он мужа.

Мердер, зевая, поднялся с земли.

– Вижу, нравится тебе книга, а?

– “Свет в тумане” просто потрясающий. Я не могу оторваться. По-моему, даже лучше “Львиного рва”. Чиба стал настоящим писателем. И потом, все эти истории крестьян Паданской долины такие трогательные.

Мердер откусил пиццы.

– Как у него получается вжиться в этот мир? Сам-то он всю жизнь прожил в Риме.

– Он гений. Чистый талант. Помню, когда он на празднике читал стихи. Какой необыкновенный человек. – Сильвиетта огляделась. – Давай-ка, папочка. Сходи за Брюсом.

Мердер потянулся.

– Хорошо, моя королева, я приведу к тебе твое чадо. – Он чмокнул жену и отправился к каруселям, куда утóпал малыш.

Сильвиетта проводила взглядом удалявшегося мужа. Надо обязательно подшить ему замахрившиеся по низу джинсы. Потом она снова окунулась в роман. Ей оставалось меньше пятидесяти страниц. Но через каких-то три минуты до нее донесся голос Мердера:

– Дорогая… Дорогая… Скорее иди к нам.

Сильвиетта закрыла книгу и оставила ее на пледе. Мужа и сына она нашла рядом с щенком немецкой овчарки. Мальчуган протягивал к животному ладошку, а щенок, виляя хвостом, прыгал вокруг него.

Брюс не боялся. Наоборот, он задорно смеялся и старался поймать его.

Сильвиетта подошла к сыну.

– Милый песик, правда?

Мердер приласкал щенка, и тот тотчас перевернулся лапами вверх, чтобы ему почесали живот.

– Может, нам стоило бы завести собаку. Смотри, как Брюс веселится.

– А кто будет с ней гулять?

Мердер пожал плечами.

– Я. Что за вопрос?

– Не верю, – хмыкнула Сильвиетта и шутливо ткнула мужа кулачком в плечо.

Мердер взял на руки Брюса, тот захныкал.

– Давай-ка пойдем перекусим, а то все остынет.

Но, вернувшись, они обнаружили, что на их пикник кто-то покусился – исчез пакет с крокетами и яичница.

Мердер нахмурил брови и уперся руками в бока.

– Ты только погляди, что творится! Уже на минуту и отойти нельзя…

Сильвиетта подняла с земли сумку.

– Деньги, правда, не взяли.

Мердер показал пальцем на раскрошенный крокет под лавровым кустом.

Супруги тихонько подкрались к кусту. Вначале они ничего не увидели, потом заметили, что под ветками укрылся человек в ветхом спортивном костюме и странном головном уборе из голубиных перьев и бутылок от кока-колы. Он доедал их пикник.

– Эй! Ты! Вор! – рявкнул Мердер. – Отдай мою яичницу!

Человек, застигнутый врасплох, от испуга вздрогнул. На мгновение он обернулся и посмотрел на них, потом подобрал с земли яичницу и, прихрамывая, скрылся в листве.

Супруги застыли в немом изумлении.

Сильвиетта прикрыла ладонью рот.

– Только не говори, что это…

Мердер продолжал вглядываться в кусты, потом сглотнул и посмотрел на жену:

– Нет. Не буду тебе этого говорить.

А теперь к благодарностям.

Прежде всего я хочу отблагодарить Антонио Мандзини. Спасибо, друг мой, без твоего вдохновенного праздношатания, без твоих фантазий и подсказок эта история не появилась бы на свет. Затем благодарю Лоренцу, смотрящую вперед дальше моего, и свою чудесную семью. Особая благодарность Верено, Марино, Массимо и Сауро за то, что они соорудили мне лучшее в мире убежище, и Марко, дирижеру этого веселого безумства. Спасибо Северино Чезари и Паоло Репетти, Антонио Франкини, Кайли Дуст и Франческе Инфашелли за то, что под держивали меня, пока я греб против течения.

Ах да, как я могу забыть Ннн… ннн… ннн… нтвинки и Никаредду, моих молчаливых и внимательных спутниц. Разумеется, этот роман – плод моей фантазии и беспокойных снов. Если вы усмотрели в нем параллели с действительностью, это меня не касается. По части истории виллы Ада и Олимпийских игр мне пришлось порастрясти Википедию и другие сайты. И еще одну вещь мне необходимо сказать. Вилла Ада находится в крайне плачевном состоянии. Одно из последних зеленых легких мегаполиса, задыхающегося от смога и оглушаемого шумом транспорта, умирает. Если власти в самом ближайшем времени не попытаются вылечить вековые пинии (“лечить” не значит “спиливать”!), не займутся очисткой прудов и ремонтом разрушающихся построек, мы потеряем еще один уголок этого старого усталого города, имя которому Рим.

До встречи.

Во время работы над романом не подверглось жестокому обращению и не было покалечено ни одно животное.

Над кем смеетесь? Над собой смеетесь!

От издателей

Обширные послесловия в изданиях современной переводной прозы, подписанные докторами и кандидатами филологических наук, канули в лету вместе с Главлитом, и слава богу. “Простому читателю” (а на самом деле – цензору) не нужно больше объяснять, что, вводя откровенную эротическую сцену, автор на самом деле разоблачает фальшивую буржуазную мораль, а психов-леваков, бредящих мировой революцией, высмеивает исключительно в силу своей классовой ограниченности.

Но книги, подобные этой, в послесловии все-таки нуждаются. Потому что для неитальянского читателя, даже если он своими ногами исходил упомянутые римские улицы и парки, останутся по большей части непонятными прозрачные намеки, разбросанные Амманити по страницам своего четвертого романа. Самый колкий из них – это, конечно, Сальваторе “Сасá” Кьятти – нахрапистый “новый итальянец”, нувориш, возомнивший себя “восьмым царем Рима” и действительно не лишенный своеобразного величия. Для итальянца в этой гротескной фигуре мгновенно проступает совершенно реальный Сильвио Берлускони, Кавалер, как называют его поклонники. Хотя автор, конечно, позаботился о том, чтобы избежать судебных исков: Берлускони родился не в бедной южной семье, а в семье миланского банковского служащего, не находился под следствием и уж точно никогда не принимал участия в угоне скота – обычной практике мелких мафиозных ячеек на юге Италии. На это особенно напирают его горячие приверженцы: “его обвиняют во всех преступлениях, не хватает только скотокрадства”, пишут они. Но сам тип личности и мышления, хорошо передаваемый небезызвестной русской песней “Я куплю тебе новую жизнь”, – безошибочно указывают на Кавалера, обожаемого мелкими и крупными бизнесменами и ненавидимого интеллектуалами.

Не менее красноречива и фигура Маттео Сапорелли – молодого автора супербестселлера “Злоключения человека вкуса” и явственного конкурента Чибы в амплуа “властителя дум” и “рассерженного молодого человека”. Любой итальянец мгновенно узнает в нем реального Паоло Джордано, автора единственного пока что меланхолического романа с не менее странным названием “Одиночество простых чисел”, мгновенно разлетевшегося в миллионе экземпляров, переведенного на множество языков (включая русский), экранизированного и принесшего 26-летнему автору в 2008 году премию “Стрега”, – сразу после того, как ее получил в 2007 году 41-летний Амманити…

Значит, раз Сапорелли – это в точности Джордано, то Франческо Чиба – это в точности сам Амманити? А “зуб” героя на издательство “Мартинелли”, жадные топ-менеджеры которого гордятся тем, что торгуют книжками как ботинками, – это реальная обида автора на реальное “Фельтринелли”? Все несколько тоньше: из “большой тройки” итальянских издательств именно с “Фельтринелли” Амманити дела никогда не имел, а вся его писательская карьера разворачивается между “Мондадори” и “Эйнауди”, объединенным ныне в один холдинг (но сохраняющим самостоятельность на уровне редакции – чем Амманити и пользуется). Да и вообще – достаточно посмотреть на недавние фотографии Амманити, чтобы убедиться: про него, в отличие от его героя, никак не скажешь, что ему “нельзя было дать больше тридцати пяти” и что он “худой и подтянутый без всяких спортзалов”.

выдал желаемое за действительное, как плоский живот. Такой ярлык действительно прилип к Амманити в 1996 году – после одновременного выхода сборника коротких чернушных рассказов “Грязь”{Русское издание – “Симпозиум”, 2005.} и антологии “Молодые каннибалы” (или “Юные людоеды”, Gioventù Cannibali). Именно тогда о выросших на палп-фикшне и компьютерных стрелялках городских “каннибалах” заговорили как о цельном явлении, взорвавшем благостные, но несколько застоявшиеся воды самой древней литературы Европы.

После “Грязи” последовали два очень удачных романа – “Я заберу тебя с собой”{Русское издание – “Иностранка”, 2011.} (1999) и “Я не боюсь” (2001){Русское издание – “Иностранка”, 2010.}. К обоим, особенно ко второму, как нельзя лучше подходят слова, отнесенные к выдуманному “Львиному рву”: “коротенький, легко читающийся роман”. И к нему же вполне относятся восторги, расточаемые героями “… праздника”. А еще, как можно убедиться, заглянув в русское издание, выходящее одновременно с настоящей книгой, – названия “Я не боюсь” и “Львиный ров” не так уж далеки друг от друга.

В 2006 году Амманити выпускает большой серьезный роман “Как велит Бог”{Русское издание – “Иностранка”, 2009.}, к которому тоже вполне применимы слова, отнесенные в “…празднике” к “Сну Нестора”, – “нужная книга, роман зрелого автора”… которая, однако, расходилась куда хуже, несмотря даже на “Стрегу” и немедленную экранизацию, сделанную тем же Габриэле Сальваторесом, что экранизировал “Я не боюсь”. Кстати, Амманити указан в обоих фильмах как автор сценария, так что жалобы его двойника на то, что киношники “даже не пожелали с ним встретиться” и “отвалили ему кучу денег при условии, что он не будет путаться под ногами”, – по меньшей мере преувеличены.

Но не преувеличением является то, что от Амманити действительно давно ждут “большого романа”, “настоящего романа”. А такие ожидания могут довести до белого каления и куда более устойчивого человека, чем писатель, сделавший своим фирменным знаком душевный надрыв и “изнанку жизни”. Так что язвительный и беспощадный ко всем, включая самого себя, “Да будет праздник” – это не просто злая сатира на берлускониевскую Италию и на выродившуюся в банальные корпоративы римскую “сладкую жизнь”, но и свидетельство: с самоиронией и трезвым отношением к себе любимому у Амманити, в общем и целом, все в порядке, несмотря ни на что. Значит, надежда на “большой роман” не угасла. Будет ли это история сардинских рыбаков или паданских крестьян? Посмотрим. Но с чужой флешки эта история выкрадена не будет, это уж точно.

Примечания

1

Самоубийство безболезненно

Оно многое меняет…

В игру жизни трудно играть

Я все равно продую

Когда-нибудь я положу проигрышную карту

Собственно, это все, что я хотел сказать.

Саундтрек к фильму “Военно-полевой госпиталь” (пер. с англ.)

2

Чезаре Павезе – классик итальянской литературы, покончил с собой в 1950 году. (Здесь и далее прим. пер.)

3

Dungeons & Dragons (“Подземелья и драконы”) – настольная ролевая игра в стилистике фэнтези, первая (существует с 1974 г.) и до сих пор самая популярная игра такого рода в мире.

4

Популярное реалити-шоу, аналог “Последнего героя”.

5

Клаудио Бальони (р. 1951) – известный итальянский музыкант и исполнитель.

6

Миланский аэропорт.

7

100 км от Рима.

8

“Леопард ” (известен также по-русски как “Гепард”, 1958) Джузеппе Томази ди Лампедузы и “Вице-короли ” Федерико Ди Роберто (1894) – крупнейшие итальянские романы-эпопеи.

9

Джеффри Дамер (1960–1994), известный как “милуокский каннибал” – серийный убийца, гомосексуалист и некрофил, убитый своим сокамерником на втором году пожизненного тюремного заключения на почве расовой неприязни (он был чернокожим, как и подавляющее большинство жертв Дамера).

10

Типичная мафиозная деятельность на юге Италии.

11

Luiss (La Libera Università Internazionale degli Studi Sociali) – престижный частный университет в Риме, специализирующийся на гуманитарных науках.

12

О фортуна, словно луна, ты изменчива, то растешь, то убываешь. (лат.).

13

Отвратительная жизнь сейчас трудна, а потом легка (лат.).

14

Известные социальные центры правозащитной направленности в Милане и Риме соответственно.

15

То есть в 13–14 лет.

16

Римская тюрьма.

17

“Улыбки и песни” – популярный еженедельник с телепрограммой и новостями шоу-бизнеса.

18

Парк развлечений на озере Гарда, под Миланом.

19

Альберто Джакометти (1901–1966), Лучо Фонтана (1899–1968), Альберто Бурри (1915–1995) – знаменитые абстракционисты, чьи работы высоко ценятся на аукционах.

20

Герой популярных вестерн-комиксов.

21

Карен Бликсен (1885–1962) – датская писательница, писала преимущественно по-английски. В 1914–1931 годах жила в Кении среди охотников и планаторов. Позднее дружила с Хемингуэем и другими американскими писателями.

22

“Пчелка ” (Apecar) – трехколесный мотофургон.

23

Традиционный тип сельского жилища в Апулии (юг Италии).

24

Престижный конкурс телепрограмм в Италии.

25

Городок в 50 км от Рима.

26

Прошу тебя, сеньорита! Ради Гвадалупской Девы! Расшевелите эту задницу! (макароническая смесь испанского и итальянского)

27

Да ладно, я шучу (то же).

28

Человек за бортом! (ит. – исп.).

29

Ты прав, чувак. Сейчас я тебе покажу… Эй, малыш… (ит.-исп.)

30

Отдохни!

31

Давай! Давай!

32

Фирменный скоростной поезд в Италии.

33

Боевой клич времен объединения Италии.

34

Легендарный спортивный автомобиль марки FIAT.

35

Перевод М.М. Морозова.

36

Иоанн Павел I (Альбино Лучани) занимал папский престол всего 33 дня (в 1978 году), но успел снискать популярность.

37

Герой приключенческих романов Эмилио Сальгари, по мотивам которых в 1970–1990-х годах были сняты теле– и мультсериалы.

38

Известное место встреч римской богемы.

Content

Никколо Амманити
Да будет праздник

ЧАСТЬ ПЕРВАЯ ГЕНЕЗИС

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

ЧАСТЬ ВТОРАЯ ПРАЗДНИК

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

37

38

39

40

41

42

43

44

45

46

47

48

49

50

51

52

53

54

55

56

57

58

59

60

61

ЧАСТЬ ТРЕТЬЯ КАТАКОМБА

62

63

64

65

66

67

68

69

70

71

72

73

74

75

76

77

78

79

80

ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ ЧЕТЫРЕ ГОДА СПУСТЯ

Над кем смеетесь? Над собой смеетесь! От издателей

Примечания